# Завет с адом

Присцилла Роял

Присцилла Роял


Завет с адом


1.


Он стоял в тени, наблюдая, как люди входят и выходят из гостиницы. Это было респектабельное место, которое он хорошо знал, рядом со святынями Уолсингема, но многообещающее тепло очага и шумные голоса людей не радовали его сердце. Прислонившись спиной к шершавой стене какого-то купеческого дома, он зажмурил глаза от света трактира, обрушившегося на него с грубой настойчивостью.


Как часто он клялся, что прекратит эту работу и полностью вернется к своему призванию? Но он знал, что этого не сделает, и издевался над собой за то, что так долго держится за такое заблуждение.


Награды были высоки, и он брал их достаточно охотно, но лишняя монета мало что для него значила. Большую часть он положил в поврежденный горшок и закопал в саду возле уборной. Этот выбор тайника был преднамеренным. Каждый раз, добавляя к кладу, он копался в зловонии собственных экскрементов. Это было маленькое покаяние, очень маленькое за то, что он сделал.


Поэтому он не принимал эти предприятия за монету, драгоценность или даже похвалу. Его хозяева были благодарны, когда он добился успеха, как они молились, чтобы он это сделал, но его усилия никогда не будут оценены всеми людьми. Одни будут хвалить его, а другие осуждать. Он решил отложить такие дебаты. В день своей смерти он будет заботиться о тонких определениях добра и зла, потому что вечность имеет значение. До того часа он считал, что эти серьезные вопросы лучше оставить святым и папе.


По правде говоря, его причины были из ряда вон выходящими. Он взял на себя эти задачи, потому что некоторое время мог жить в тени. Другие тосковали по солнцу, тянулись к теплу и восхваляли светлые часы, как принадлежащие Богу. Для него день был временем лжи, когда его речь становилась образцом обмана, его тело — храмом обмана, а все, что он делал, — отработанной ложью. Только в темноте он мог быть честным, даже если эта правда была злой вещью. Только в бархатных объятиях тьмы он мог найти утешение и покой.


Мимо прошел мужчина, затем помедлил и повернулся, чтобы посмотреть на него.


Он покачал головой.


Мужчина пошел своей дорогой.


Он смотрел, пока фигура не исчезла в черной пасти узких улиц.


Еще не пришло время позволить себе эту снисходительность, грех, в котором он исповедуется, когда Бог протянет руку к его душе, но не раньше, проступок, который большинство сочтет худшим, чем тот, который он совершил за деньги.


Священник всегда прощал ему все преступления, необходимые для удовлетворения воли его господ, но этот священник был избран для этого. Таким образом, его покаяние было легким, а отпущение грехов даровалось с улыбкой. Возможно, Бог не был так добр, когда предстал перед окончательным судом над преступлениями, о которых сожалел только из-за страха.


С усилием он заставил себя отойти от стены.


Настал момент встретить свет.


Стиснув зубы, он направился к гостинице.


Глава вторая


Стараясь не ерзать, сестра Ройсия прижалась спиной к острой каменной стене зала для аудиенций. Нетерпение не покидало ее, несмотря на то, что камень пронзил ее одежду. Эта встреча длилась с полудня. Неужели настоятельница Урселл никогда не положит этому конец?


Снаружи пепельный дневной свет ранней весны быстро отступал перед решительным наступлением ночи. Это был Великий пост, и мрачность была уместна. Это пробудило покаянный пыл в сердцах тех, кто вскоре прибудет в большом количестве, чтобы посетить святыни Уолсингема во время излюбленного сезона паломничества Пасхальной недели. Настало время заказать значки, которые толпы жаждут купить, что делает необходимым это длительное обсуждение.


Хотя сестра Ройсия знала об этом, ей хотелось, чтобы все было иначе. Обычно она не возражала стоять здесь долгие часы. Как избранная настоятельницей служанка, она слышала многое, что забавляло, время от времени приводило в восторг, а иногда оказывалось ей полезным. В тот момент, когда она сложила руки и опустила бледные глаза, она растворилась в серых стенах, и посетители забыли о присутствии сверхъестественно худой монахини с бледным лицом. Они начнут доверять настоятельнице монастыря Райхилл Урселлу обо всех прегрешениях, которые привели их в это святое место, о последних новостях или о других вещах, скрытых в их сердцах, некоторые из которых могли заставить даже Дьявола на мгновение задуматься.


Итак, если бы это был любой другой день, сестра Ройсия не сожалела бы о времени, потраченном на молитву или другие обязанности. Но это обсуждение было чисто деловым. Переговоры между ее настоятельницей и мастером Ларчером, мастером паломнических значков, всегда были утомительными. Сегодняшнее стало бесконечным.


Реликвии, которыми славилось это место паломничества, находились в ведении августинских каноников монастыря Уолсингем, но монахиням монастыря Райхилл была предоставлена привилегия продавать значки, чтобы прокормить себя и отца Винсента, назначенного им священника. Этой торговлей руководила настоятельница Урселл, задача, для которой она хорошо подходила.


«Возможно, слишком хорошо подходит», — подумала сестра Ройсия, не сводя глаз с каменного пола, чтобы никто не мог прочитать ее мысли. Ее настоятельница имела репутацию твердой в своих принципах как внутри, так и за пределами этого монастыря. Когда дело дошло до добычи монет, ее решимость превратилась в несокрушимую.


Столь же остроумная, как и остроумная, настоятельница могла посоревноваться в остроумии с любым торговцем. Немногие мужчины были столь же решительны, как она, когда дело доходило до того, чтобы платить как можно меньше за значки самого высокого качества и другие знаки отличия, которые страстно искали кающиеся.


Все предметы, продаваемые монастырем, поступали из местного магазина мастера Ларчера, человека, искусного в их дизайне, но особенно в количестве продукции. Поскольку он также был единственным столь талантливым мастером в Уолсингеме, монастырю Райхилл посчастливилось нанять его. Качество значков из Кентербери могло быть и лучше, но даже этот популярный сайт не мог сравниться с объемом или разнообразием, сделанным Ларчером из Уолсингема.


Каждый раз, когда торговец и настоятельница встречались, чтобы договориться о покупках, приходил ремесленник, полный решимости заключить более выгодную сделку. Неизбежно настоятельница Урселл перемолола его в грубую крошку, как семена пестиком. Их споры были жестокими. Если бы этот монастырь не был посвящен Богу, сестра Ройсия могла бы прийти к выводу, что переговоры происходили в самом аду.


Среди собравшейся группы раздался громкий шорох. Со сдержанной надеждой монахиня взглянула сквозь ресницы.


Мужчины поднимались.


Настоятельница Урселл осталась сидеть в своем дубовом кресле.


Рядом с ней стоял отец Винсент, костлявый священник с желтоватой кожей и блестящими голубыми глазами. Большинство людей не признали бы в этом подергивании его губ улыбку, но сестра Ройсия узнала.


У нее не было ничего общего с ним, человеком, которого она не любила, но она подозревала, что они разделяли облегчение от того, что эти переговоры наконец завершились. Священнику не терпелось вернуться к своему алтарю, где он мог возобновить молитву перед обретенной им реликвией и одержимо подсчитывать число присоединившихся к нему паломников. По его настоянию реликвия была приобретена для главной часовни монастыря, но мало кто пришел поклониться любимому приобретению отца Винсента.


Величайшая причина благодарности сестры Ройсии отличалась от его, но столь же убедительной. Становясь все более нервной и нетерпеливой, она начала потеть. Она должна поговорить с мастером Ларчером, но боялась этого. В прошлом она могла планировать их случайные встречи. На этот раз она не смогла. Но, учитывая то, что она должна ему сказать, возможно, это не имело значения. Ей не придется видеть его снова.


Мастер Ларчер поклонился настоятельнице Урселл. Круглый мужчина с румяным лицом, ремесленник пользовался большим уважением в городе за свое мастерство. Он был также хорошо известен своей любовью к красному вину, прекрасным кускам красного мяса и рыжим локонам своего любимого лемана. К счастью, его хитрые деловые уловки позволяли его светловолосой жене довольствоваться красивыми нарядами и редкими драгоценностями. Только с этой настоятельницей он проиграл сделку.


Многие скажут ему, что его душа стала богаче от поражения, думала сестра Ройсия, но мирская прибыль от объема проданных значков была вполне удовлетворительной. Он мало что потерял, кроме гордости, когда настоятельница Урселл превзошла его, однако сегодня выражение его лица казалось необычайно мрачным. Это обеспокоило сестру Ройсию. Что-то, кроме этой сделки, должно быть, испортилось для него.


«Я доставлю запрошенные значки в требуемом количестве, в срок и в требуемом качестве», — сказал торговец, должным образом подтверждая то, что было согласовано.


«Дизайн будет включать в себя четкое изображение Богородицы, отделенное от архангела Гавриила лилией в горшке, и все это должно быть установлено на верхнем этаже Святого дома». Голос настоятельницы был сильным, несмотря на многочасовые обсуждения.


— Я поклялся в этом раньше и обещаю еще раз, — ответил Ларчер с явной усталостью в голосе.


«А также обещаем не забывать маленькие значки с прядью волос, изображающие пряди с головы Богородицы, которые мы храним в нашей собственной часовне». Голос отца Винсента был хриплым, но между осенью и весной он всегда страдал простудными заболеваниями.


Эти значки были новым дополнением к обычному порядку. Сестра Ройсия подозревала, что священник просил за них милостыню, надеясь, что продажа принесет больше дохода бедствующему монастырю в Райхилле.


Ларчер бросил на него раздраженный взгляд и хмыкнул.


Лицо настоятельницы Урселл расплылось в непривычной улыбке. - Мы договорились и о цене.


Мастер Ларчер кивнул со сдержанным вздохом.


Настоятельница Ursell подозвал отца Винсента, который изогнут вниз, чтобы она могла больше говорить в частном порядке с ним.


Мастер посмотрел на сестру Ройсию и вопросительно поднял бровь.


Уловив его сигнал, она подняла голову, резко кивнула и опустила взгляд до того, как настоятельница или священник заметили обмен репликами.


Лицо Ларчера побледнело, на лбу выступили капельки пота. Дрожа от беспокойства по поводу причины, монахиня задавалась вопросом, догадался ли он, что она должна ему сказать, и испугался ли он этого. Мужество было добродетелью, которой, как она давно подозревала, ему не хватало. Вопреки здравому смыслу, она еще раз взглянула на него, молясь, чтобы она ободрила его.


Настоятельница Урселл поймала ее взгляд и встала, ее глаза сверкали от ярости.


С пепельным лицом мастер Ларчер теперь столкнулся с лидером приората Райхилл. Его губы заметно дрожали.


«Мы закончили здесь, но я ожидаю быстрой доставки», — отрезала настоятельница Урселл. «Своевременность имеет важное значение в связи с ожидаемым прибытием короля. Многие другие посетят Уолсингем, желая поддержать его в его усилиях против варварских валлийцев и надеясь подражать его замечательному благочестию. Приобретение значка у нас будет иметь еще большую ценность для наших нетерпеливых паломников. Они могут желать более одного. Вы должны немедленно вернуться в свою мастерскую, мастер Ларчер.


Мастер Ларчер пробормотал что-то невнятное.


Отец Винсент посмотрел на него, а затем наклонился, чтобы что-то прошептать настоятельнице.


Урселл кивнул и снова сосредоточился на мастере. «Кроме того, очень важно, чтобы вы как можно скорее закончили эту оловянную медаль вашего лучшего качества для настоятельницы Тиндаля». Рот Урселл скривился, как будто она только что попробовала что-то отвратительное. «Я обещал ей подарок. Без него она может отсрочить выполнение своего паломнического обета.


Мастер кивнул и вытер блестящий лоб.


Возможно, его реакция не имеет ко мне никакого отношения, подумала сестра Ройсия. Она не слушала дискуссию по поводу значков. Настоятельница Урселл могла сказать что-то, что его обеспокоило.


«Король Эдуард считает ее брата одним из своих фаворитов. Если бы король вошел в город, пока настоятельница Элеонора все еще была здесь, — продолжала настоятельница, — ее присутствие, несомненно, отвлекло бы его, и у него осталось бы меньше времени, чтобы оценить славу нашей собственной святыни и новой реликвии. Ее рот скривился в насмешливой улыбке. «Ваша доля прибыли от продаж была увеличена, исходя из предположения, что наш земной король будет одаривать нас подарками так же, как и Уолсингемский монастырь. Пусть это вдохновит вас быстро изготовить украшение для настоятельницы Тиндаля».


Отец Винсент с энтузиазмом кивнул.


Хотя это обсуждение избавления Райхилла от назойливого гостя, казалось, успокоило гнев настоятельницы Урселл, сестра Ройзия все больше беспокоилась об уходе священника и мастера Ларчера. Купец был так бледен, что она испугалась, что он болен.


Настоятельница Урселл разрушила размышления монахини резким приказом.


Бросившись к двери комнаты, как было приказано, сестра Ройсия открыла ее и скромно отошла в сторону.


Отец Винсент ушел первым. По своему обыкновению, он плотнее закутался в мантию, чтобы избежать любого контакта с монахиней, когда проходил мимо.


Когда торговец приблизился, он остановился и одарил ее слабой улыбкой. «Вчера к повечерию колокола не звонили», — сказал он, закусив нижнюю губу.


Сестра Ройсия глубоко вздохнула, а затем ответила запланированным ответом. — Я так и думал, мастер Ларчер, но я непременно прослежу, чтобы им позвонили сегодня вечером.


«Возможно, я проспал их». Он снова поклонился настоятельнице и вышел. — Я внимательно их выслушаю, — пробормотал он, проходя мимо монахини. Слова звучали эхом, пока он мчался по длинному коридору.


Дрожа от облегчения после того, как она передала свое послание, сестра Ройсия послушно закрыла дверь и повернулась, чтобы спросить настоятельницу, какие еще задачи у нее могут быть для нее.


Настоятельница Урселл уставилась на нее с раскаленной добела яростью.


Отшатнувшись, словно получив пощечину, сестра Ройсия прижала руку к горлу и подавила крик страха.


— Я заметил, что произошло между вами и торговцем. Острый взгляд настоятельницы Урселл был ужален, как острие кинжала. — Если бы его беспокоило то, что колокола не звонят, ему следовало бы обратиться со своей проблемой к отцу Винсенту или ко мне. У него вообще не было причин с вами разговаривать.


Инстинктивно монахиня обхватила себя руками.


— Или его слова несли в себе особый смысл, значимый только для вас обоих?


— Абсолютно нет, моя госпожа!


«Он не в первый раз общается с вами. Я не дурак, сестра.


— Я не улавливаю твоего смысла. Монахиня покачала головой, надеясь показать полную невиновность. — Я не помню ничего неподобающего, сказанное или сделанное мастером Ларчером в прошлом. Что касается сегодняшнего дня, меня удивила его бледность. Разве вы не видели, как плохо он выглядел? Если я неадекватно реагировал на то, что он сказал, мой ответ исходил от облегчения, что он выглядел здоровым и у него не было лихорадки». Она бормотала и пыталась успокоиться. «Его юмор, должно быть, был…» Увидев неприкрытое презрение на лице настоятельницы, она поняла, что обмануть не удалось.


«Не говорите больше, сестра, ибо ваши уста только изрыгают сатанинскую ложь. Ты бесстыдна, как вавилонская блудница». Глаза настоятельницы Урселл сузились, как у кошки, готовой наброситься на грызуна. «Оставь мои покои и забери с собой зловоние зла, но не думай, что это происшествие будет забыто». Палач, столкнувшийся с предателем на эшафоте, не мог выглядеть мрачнее. «Наказание за грех, который ты совершил, будет суровым».


Сестра Ройсия выбежала из комнаты.


В третьей главе


Весна в Восточной Англии была тревожным временем, особенно для бедняков, которые едва пережили темное время года. Дневные часы обещали согревание земли, но долгие ночи сохраняли ледяную зимнюю стужу. Для девушки на пороге женственности, без родителей и родственников, выживание до сих пор считалось чудом. Верить, что у нее есть хоть какая-то надежда прожить намного дольше, было выше всяких оснований.


Грация сжалась в маленьком пространстве между двумя домами, спасаясь от ветра. Как настороженное животное, она вглядывалась в темную дорогу, ведущую к главным святыням. Ее глаза были полузакрыты от пронизывающего ветра, она не торопилась, прежде чем сделать вывод, что она в безопасности.


Ей хотелось, чтобы поесть.


Ранее сегодня ей повезло. Ее обнаружил рыжеволосый монах, идущий к часовне. Когда он узнал, что она голодна, он выпросил у ближайшей гостиницы порцию хлеба и даже кусок рыбы и сыра. Если бы не паломники, она бы умерла с голоду. Поскольку они были чужими, многие жители Уолсингема не доверяли тем, кто приходил посмотреть на святыни, но она выжила благодаря милости этих кающихся, их души были нежны от боли греха и боялись, как сильно они оскорбили Бога.


Ей также повезло, что монах дал ей еду до того, как отец Винсент поймал ее возле часовни. Если бы священник увидел ее, он бы прогнал ее, швыряя камни и крича, что она тварь сатаны, оскверняющая святыни божьи.


Не так давно он поймал ее в своей часовне, когда ее обманывал купец. Мужчина поклялся, что она заколдовала его, и когда он пообещал пожертвование на святилище священника, глаза священника ослепли, осознав тот факт, что худощавое дитя мало защищено от мужчины, который в три раза превышает ее вес. Отец Винсент отрицал бы, что подарок повлиял на его суждения, но Грасия знала лучше. Когда ее родители умерли, она потеряла привилегию невиновности.


Поразмыслив, она поняла, что была бы мудрее, если бы проглотила свой гнев и заявила о демонической одержимости, когда он обвинил ее в том, что она является орудием Дьявола. Делать врагом человека, у которого были средства на благотворительность, было опрометчиво, и у нее было мало способов выжить. Если бы она была мальчиком без родственников, она могла бы присоединиться к другим, которые сбивались в стаи, как собаки, воруя то, что они могли использовать или продать. Девочки, независимо от их возраста, были оставлены шлюхами.


Грасия была полна решимости поступить иначе. После смерти родителей она научилась быть такой же эффективной, как дикая кошка. Обладая острым чутьем и острым умом, необычными для такой юной особы, она выжила.


Ей тоже повезло.


Снова оглядевшись, девушка по-прежнему не видела угрозы и пришла к выводу, что может позволить себе отвлечься на еду. Она опустила голову и стала осторожно и медленно грызть подарок монаха. Голод требовал, чтобы она наелась. Ее остроумие посоветовало ей сохранить немного на завтра. Одна еда никогда не была обещанием другой.


Хлеб был свежее, чем она обычно ела, без плесени и жуков, и все же достаточно мягкий для ее шатающихся зубов и нежных десен. Сыр был бледным, но острым. Рыба была наполнена костями. Последний она разорвала на мелкие кусочки и высосала их, выплевывая острые осколки, прежде чем проглотить.


Это был королевский пир.


Грасия снова остановилась, чтобы оглядеться, ее глаза искали любой намек на опасность на узкой улице, увенчанной нависающими зданиями. Ничто ее не встревожило, поэтому она вернулась к еде, размышляя над рассказом, который подслушала.


Если это правда, что король Эдуард приезжает сюда, чтобы поклониться реликвиям в Уолсингемском монастыре, разве она не может надеяться насладиться крошечной частью королевской щедрости?


Будучи невысокой и худой, она могла скользить вокруг взрослых или между их ног. Они будут отвлекаться, аплодируя въезду короля в Уолсингем. Если она подкралась достаточно близко, когда его миньоны бросали монеты, она могла схватить одну или даже две.


Это была мечта, а фантазия была роскошью, которую могли позволить себе только сытые животы, но она решила, что не будет глупо рассчитывать на какую-то выгоду.


Как только распространится весть о визите короля Эдуарда, к этому известному религиозному месту отправятся дополнительные паломники. Святилища привлекали тех, кто жаждал милости Божией, но короли манили людей, которые надеялись на благосклонность земного владыки. Между толпами, пришедшими за Богом, и теми, кто пришел за королем, будет больше людей, которые будут бросать ее объедки, кусочки слишком мелкие, чтобы заинтересовать собаку, но, возможно, достаточные, чтобы продержать ее в живых еще какое-то время. Дополнительная монета может помочь ей пережить еще одну зиму…


Она замерла.


В тенях вниз по дороге было какое-то движение.


Натянув на голову лохмотья капюшона, чтобы бледность лица не выдавала ее в более темных тенях, она прижала еду к груди и прислушалась.


Шаги эхом отдавались в тишине улиц.


Они подошли ближе, замедлились и остановились.


Слишком близко, подумала Грасия и вздрогнула от ужаса. Она была дурой, позволив голоду возобладать над осторожностью и поесть, не найдя сначала лучшего места, чтобы спрятаться. Вой ужаса наполнил ее горло, но она проглотила его. Любой ее звук может привести к избиению, еще одному изнасилованию или даже к летальному исходу.


Она закусила губу. Если бы Бог был добр, она осталась бы незамеченной во мраке. Если бы это было не так, изнасилование, несомненно, было бы более вероятным, чем смерть. Она напомнила себе, что однажды пережила жестокое обращение. Она могла выдержать это снова. Это были смелые слова, но ее дрожь противоречила ее вере в них.


Снова послышались шаги, медленнее, но все более отдаленные.


Девушка выглянула через дырку в капюшоне.


Эта тень принадлежала мужчине, решила она, но не он заставил ее истекать кровью. Она никогда не забудет его тучности. Эта фигура обладала более худощавой формой.


Затаив дыхание, она подождала, пока тень мужчины не проскользнула мимо гостиницы и не растворилась в кромешной тьме.


Затем она поднялась из-за угла, посмотрела на дорогу в обоих направлениях и убежала в сторону монастыря августинцев.


Ветер заглушил все звуки ее полета.


Глава четвертая


Томас лежал на спине и смотрел на нечеткие очертания двух темных балок, подпирающих потолок его маленькой комнаты.


Он перевернулся на бок.


Каменный пол был твердым, а тонкий соломенный матрас царапал ему лицо. Хотя он мог не обращать внимания на эти неприятности, насмешки сна он не мог. На этот раз не привычный приступ меланхолии не давал ему уснуть. Неуравновешенный юмор, от которого он сегодня страдал, был холер.


Со вздохом он сдался тщетности попыток уснуть и сел. Протерев песок с ноющих глаз, он оглянулся и увидел, что узкая кровать, на которой должен был спать отец Винсент, была свободна. Над кроватью священника на стене висел большой деревянный крест, расплывчатые очертания которого были яснее в слабом свете свечи, пробивавшейся сквозь приоткрытую дверь. Священник, должно быть, ушел в часовню помолиться, подумал он.


— Как и должно быть, — пробормотал он тихим голосом, выдававшим неприязнь к хозяину. Но гнев Томаса вызвало не явное недовольство священника тем, что ему пришлось делить с ним крошечную комнату. Это было отсутствие сострадания у человека.


Ранее в тот же день Томас заметил на улице ребенка-скелета, сидящего у стены, испачканной мочой. Хотя он и видел других детей-нищих, эта девочка привлекла его особое внимание.


В ее одежде было больше дыр, чем в ткани, и от нее воняло грязью, в которой она спала. Когда она открыла рот, ее дыхание было зловонным из-за гнилых зубов. Но что-то в ее глазах привлекало его к ней. С одного ракурса они были льдисто-голубыми, с другого — тепло-серыми. В любом случае, они выявили интеллект, редко встречающийся в таком молодом и измученном голодом человеке.


"Ты поел?" — спросил он. Ответ был очевиден, но он хотел услышать ее голос и надеялся завоевать ее доверие.


Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него, а затем пробормотала ответ. В ее выражении не было лукавства, только прямое стремление к хлебу.


И поэтому он пошел в гостиницу, чтобы попросить объедки, не упомянув, какой именно рот нужно кормить. Если трактирщик думал, что еда предназначена для монаха, мужчина мог выбрать большую милостыню. Приняв подношение, Фома поклонился и ушел, чтобы передать еще теплую пищу ребенку.


Как он и опасался, она схватила еду и сбежала. Чего он не предвидел, так это того, что она прошептала слова благодарности, когда она пробежала мимо, вежливость, необычная для маленьких нищих, которые редко жили так долго, как она.


Словно колючка, тревожный образ этой девушки засел в его сердце, и Томас решил упомянуть о ней отцу Винсенту, священнику монастыря Райхилл и хранителю малой реликвии, расположенной недалеко от монастыря Уолсингем. Конечно, сказал монах, несчастному ребенку можно предоставить теплый уголок для сна и обычную еду с кухни монахинь.


Лицо отца Винсента исказилось при одном упоминании о крошечном нищем. — Чертенок из ада, — крикнул он, указывая дрожащим пальцем себе под ноги. — Ты накормил сатанинскую шлюху, которая осмеливается использовать имя Грация! Разве это не богохульство, если демон называет себя Грейс?»


-- Нет, отец, ребенок, а не женщина. Это маленькая девочка».


— Я поймал ее несколько недель назад с торговцем. Она затащила его в эту часовню, чтобы утолить свою неестественную похоть. Отец Винсент дрожал, как последний лист, цепляющийся за бесплодное дерево. «В это священное место! Она осмелилась…


«Недели назад? Вы смущены нищим, я имею в виду. На этом нет следов женского тела. Она не может быть той шлюхой, о которой ты говоришь.


Ноздри отца Винсента раздулись от презрения. «Ты, к сожалению, не подозреваешь о хитрости Зла, брат. После того, как я обнаружил, что они сцепились, как собаки, купец зарыдал в раскаянии и признался, что темная рука Дьявола закрыла ему глаза и ослепила его. Он клялся, что не знал, что делает, пока я не пробудил его от страшных чар. Этот человек щедр к святыне и пользуется здесь уважением. У меня есть веские основания полагать, что он был заколдован бесом в образе Евы.


Фома был в ужасе, но священник еще не договорил.


«Она, с другой стороны, утверждала, что не совершала умышленного греха и невиновна ни в чем. Когда позже я поймал ее на улице, она не выказала никакого раскаяния в совершенном святотатстве. Вместо этого она поклялась, что это хороший торговец навязался ей. И с тех пор она не приходила ко мне для исповеди и покаяния».


— А почему ты ей не поверил? Она маленькая и голодает. Купец, говоришь, человек взрослый и наверняка сытый. Что с большей вероятностью заставит другого согрешить?»


Вытянув руки, словно это были весы, отец Винсент кивнул на свою правую руку. «Здесь у нас есть человек проверенного милосердия, который скорбит о своем преступлении». Потом указал налево. «Вот у нас есть шлюха, которая винит в своих пороках другую». Подняв левую руку, чтобы предложить правильный ответ, он уставился на Томаса, как мастер с тупым зрачком. «Ее наглый отказ признать свою вину в нечестии доказывает, что она порождение сатаны. Как утверждал купец, она его околдовала.


Томас зажмурил глаза. — Возможно, она говорила правду, — ответил он сквозь стиснутые зубы. В тюрьме он не чувствовал вины, когда надзиратель изнасиловал его, а ведь он был уже взрослым мужчиной. Конечно, ребенок не должен нести никакой вины.


Отец Винсент недоверчиво уставился на монаха. «Честный христианин исповедуется в своих преступлениях. Служанка дьявола отрицает всякий грех. Наверняка вы видите разницу».


В этот момент Томас мог видеть только слепую ярость. Он не понимал, как этот священник мог небрежно отмахнуться от ужаса, который, должно быть, испытывала эта девушка, но не видел смысла спорить дальше. Прежде чем он забыл о своем призвании и ударил священника, он заставил себя коротко кивнуть и выбежал на улицу.


Оказавшись там, он искал ребенка, но она исчезла. С горечью он понял, что слишком мало может сделать для нее. Он был и чужим, и гостем в этом месте. Когда слезы катились по его щекам, он ничего не делал, чтобы их остановить.


***


Спустя несколько часов гнев все еще не уменьшился, и искры возобновившейся ярости прогнали всякую надежду на сон. Не было ничего другого, кроме как ходить, пока истощение не заставило его погрузиться в беспокойные сны. По крайней мере, подумал Томас, священника нет в его постели. Он не был уверен, что сможет остаться вежливым, если мужчина проснется и заговорит с ним.


Монах поправил свои одежды, затем прошел через открытую дверь в пустую часовню, его мягкие шаги нарушили глубокую тишину ночи.


В нишах вдоль каменных стен мерцали несколько ламп-фонариков, заставляя тени танцевать с жуткой грацией.


Свист крыльев пронесся сквозь тишину. Томас посмотрел вверх. Какое-то летающее существо было потревожено в месте его отдыха возле крыши.


Подойдя к алтарю, он остановился и встал на колени, чтобы отдать дань уважения маленькой коробочке с несколькими волосами с головы Богородицы.


Он был удивлен, что отца Винсента тоже не было здесь, поскольку он, как известно, почитал эту реликвию, ради которой он так усердно работал, но Томас остался благодарен за то, что ему не нужно было встречаться с этим человеком. Бормоча свои жалобы Богу на священника, Фома почти не сомневался, что Он разделит это возмущение. Какие бы споры ни возникали у него с Богом, преподобный никогда не сомневался, что Он ожидает сострадания от творений, созданных Им по Своему образу.


Поднявшись, Томас огляделся в неровном свете, но священника так и не увидел. Возможно, Винсент хотел избегать его не меньше, чем священника. Если бы я был милосерден, подумал Томас, я бы пришел к выводу, что священник испытывает угрызения совести из-за того, что он сказал о ребёнке-нищенке, и не может смотреть мне в глаза после его жестоких слов.


Его разум настаивал на том, что такое предположение возможно. Его сердце отвергло это.


Томас подошел к двери часовни и вышел на дорогу. Глубоко вздохнув, он попытался успокоиться. Холодный ночной воздух начал его успокаивать.


Было бы мудрее отложить в сторону этот гнев, решил он, и посвятить все свое внимание спасению этой девушки. Глядя, как его дыхание белеет в темноте, он осознал, что ярость столь же бесполезна, сколь и всепоглощающа. — Дай Бог разобраться с отцом Винсентом, — пробормотал он и прислонился спиной к стене часовни.


Для маршрута паломничества, который привлекал многих верующих из-за рубежа, а также из Англии, эта дорога становилась на удивление тихой после захода солнца. Шум доносился из близлежащей гостиницы, но массивный каменный монастырь лежал между этой часовней и гостиницей, приглушая звук. Основные святыни Уолсингема также располагались на другом конце этой дороги. Паломники, настолько обремененные грехами, что им приходится искать могущественные реликвии после наступления темноты, уходили от монастыря Райхилл и часовни, которую посещал отец Винсент, оставляя этот участок дороги пустым.


Ночной воздух щипает, как вкус терпкой яблоки, подумал Томас, а затем усмехнулся этим образом подходит к нему так быстро. Когда он впервые прибыл в Tyndal, он пренебрежительно прибрежной вонь рыбы и других землистый запах. Его воспитание было в городах, замках, и с солдатами. Мечи и бойницами пришла в голову раньше, чем фрукты, но в сельской местности все было теперь его жизнь. Это изменение хорошо, подумал он.


Потягиваясь, он почувствовал, как в него проникает покой.


Женский крик нарушил его новорожденное спокойствие.


Казалось, он исходил с другой стороны монастыря, возле колокольни. Томас побежал в этом направлении, опасаясь, что на женщину напала банда хулиганов или пьяных мужчин из гостиницы.


Улица между часовней и монастырем была узкой, как и та, что вела к колокольне. Темнота была почти осязаема, а дома стояли так близко, что бок о бок могли идти только два человека. Но по дороге он никого не встретил.


Добравшись до основания колокольни, он обернулся, ища проблеск убегающей тени и прислушиваясь к бегущим шагам. Он ничего не видел. Единственные звуки, кроме приглушенной радости в гостинице, исходили от воды, капающей изо рта каменной горгульи высоко над ним, и вздохов прерывистого ветерка.


Потом он заметил что-то на земле.


Он встал на колени и протянул руку. Его рука коснулась теплой плоти. Когда его глаза привыкли к этому полумраку, Томас понял, что нашел то, чего боялся больше всего. Он наклонился ближе.


Это было тело женщины.


Он проверил дыхание, но не почувствовал его. Он быстро искал раны. Ее череп был мягким, вероятно, разбитым, и ее шея определенно была сломана. Если он ничем не мог помочь живой женщине, то мог хотя бы облегчить ее душу и шептал ей на ухо милость Божию.


Внезапно он почувствовал, как волосы на его шее зашевелились. Он поднял глаза, думая, что услышал звук.


В дальнем углу монастыря свет из таверны очерчивал край растянувшейся тени, и ему показалось, что он заметил какое-то движение. «Отец Винсент!» он крикнул. Но не было ни ответа, ни дальнейших предположений, что там стоял смертный.


— Я ошибся, — прошептал он трупу. Его глаза, теперь более привыкшие к темноте, сосредоточились на теле. Это была молодая женщина, и, если Томас не ошибся, монахиня, которая сообщила об их прибытии настоятельнице Урселл. Он посмотрел прямо вверх. Судя по ее травмам и положению тела, он предположил, что она упала с колокольни монастыря. Была ли эта смерть несчастным случаем, самоубийством или…


Спрашивать было не его дело, и он начал подниматься, но что-то привлекло его внимание, и он снова опустился на колени. Протянув руку, он потянул за предмет, зажатый в руке женщины. Это был кусок ткани, мягкий и тонко сотканный. Наклонившись поближе, он решил, что цвет должен быть коричневым или черным. Более яркий или светлый оттенок был бы яснее в этой темноте. Пощупав его, он заметил, что края были неровными, разорванными, как будто мертвая женщина ухватилась за что-то в тщетной попытке спастись от падения. Это предполагало, что с ней в башне мог быть еще кто-то, но он не услышал второго голоса, кричащего в тревоге.


Он сунул тряпку обратно в кулак трупа и положил ее руку под ее тело, чтобы сохранить предмет в безопасности. Потом ушел искать помощи. Как ни печально, эта смерть и ее причина не были его ответственностью. Кто-то другой должен посмотреть на улики и решить, что произошло.


Томас поспешил к входу в монастырь с новостями. Заворачивая за угол здания, он столкнулся с отцом Винсентом. Прежде чем священник успел выразить возмущение непреднамеренным нападением, монах сказал ему, что нашел тело женщины, которая, как он опасался, была монахиней, под колокольней.


Мужчина задохнулся. — Вернись в часовню и помолись за душу существа, брат Томас, — сказал он. «Я предупрежу настоятельницу Урселл. Эта трагедия — наше горе». Затем он развернулся и побежал обратно тем же путем, которым пришел.


Томас наблюдал, как священник исчез в монастыре. Если бы он увидел кого-то в тени, мог бы это быть отец Винсент?


Он покачал головой. Он выкрикнул свое имя, когда тень, казалось, двинулась, но никто не ответил. Как бы Томас не любил этого человека, он был уверен, что у священника есть более важные задачи, чем прятаться в темноте возле гостиницы. Более логичным объяснением отсутствия отца Винсента в его постели и часовне было поручение милосердия где-то поблизости или в самом монастыре.


Томас пошел обратно по узкой улочке, чтобы подождать возле мертвой женщины, пока монастырь не заберет ее труп. Хотя отец Винсент велел ему вернуться в часовню, он считал жестоким позволить ее парящей душе бояться, что ее тело было брошено на съедение зверям в ночи. Он мог бы молиться рядом с ее трупом точно так же, как если бы он стоял на коленях перед алтарем.


Дождь начал падать. Капли были острыми, как лед, на его лице. Если бы Бог скорбел, подумал Фома, Его слезы наверняка были бы такими. Когда его охватила глубокая усталость, он знал, что сон придет, как только он вернется в свою постель.


Это была перспектива, которую он не приветствовал. Слишком много тревожных событий произошло в этот день. Любые мечты убили бы всякую надежду на покой.


Глава пятая


"Моя леди."


Настоятельница Элеонора изо всех сил пыталась оставаться в этих сладких объятиях сна. Она собиралась услышать что-то важное, ответ, который ей отчаянно нужно было выучить.


— Пожалуйста, моя госпожа, проснитесь!


Почему не смолкал этот грубый и надоедливый голос? Она открыла рот, чтобы возразить, но не издала ни звука.


Чья-то рука мягко потрясла ее за плечо.


Ее мечта бежала, как олень от охотника, а вместе с ней и вся надежда на покой откровения.


Чувствуя сильный холод, она потянулась к одеялу, но одеяло, которое она схватила, было тонким и грубым. Когда она искала утешительную мягкость своего рыжего кота, он отсутствовал на своем обычном месте на ее кровати.


Все было не так, как должно быть. К холоду теперь присоединилось смутное предчувствие. Опасения тянули ее с беспощадной настойчивостью к сырому сознанию.


— Ты должен проснуться. Голос говорил рядом с ее ухом, его звук был одновременно знакомым и тревожным.


Элеонора открыла глаза.


В сером свете виднелись голые каменные стены. Любимый гобелен, висевший перед ее кроватью, исчез; воздух был тяжелым от сырости. Глубоко вздохнув, она вздрогнула от всепроникающего запаха немытых тел. Неужели она погрузилась в жестокий кошмар? Это была не ее комната в монастыре Тиндаль. Она потерла пальцы, чтобы вернуть чувство.


— Ты должен подняться.


Женщина, стоявшая на коленях рядом с ней, в тусклом свете больше походила на призрак, чем на что-то связанное с землей, но Элеонора узнала в ней смертную. Она была попутчиком, вдовой торговца по имени госпожа Эмелин, которая делила эту комнату и их соломенное ложе. В рамках своего покаяния Элеонора отклонила предложение покоев, соответствующих ее рангу, и вместо этого попросила остаться в помещениях, предназначенных для женщин с более низким статусом. В этот момент этот выбор казался действительно очень строгим.


«Снова время для молитвы?» Настоятельница была уверена, что только что заснула, но, возможно, путешествие из Тиндаля утомило ее больше, чем она думала. Или же этот влажный холод подорвал ее силы. Какая же у меня слабая вера, подумала она, если эти незначительные неудобства больше, чем я могу вынести.


— Это не так, моя госпожа. Женщина нервно сжала руки и склонила голову. — Вас вызвала настоятельница Урселл.


Элеонора моргнула в замешательстве. С какой стати настоятельница Райхилла звала ее в такой неурочный час? Ужасная трагедия постигла Тиндала? Ее младшая настоятельница никогда бы не умоляла ее вернуться ни за что меньшее.


Она изо всех сил пыталась подняться, но все ее частички болели. Когда она, наконец, встала, то закусила губу, но не смогла сдержать крик боли. Подошвы ее ног были словно избиты до нитки. Какой дурой она была.


Настояние на этой тонкой соломенной циновке, положенной на каменный пол, могло бы быть приемлемым в качестве искупления ее грехов, но идти босиком по дороге паломника последнюю милю было неосторожно. Покаянное смирение часто маскировало гордость. Теперь она боялась, что стала жертвой порока. В любом случае, она была слишком мягким существом, чтобы снять туфли и пройти так далеко по изрытой колеями, усыпанной камнями дороге. Задуманный как исключительный акт благочестия, она только подтвердила свою глупость.


Потянувшись, чтобы опереться о стену, она умоляла Бога простить ее за роскошь, которую она позволяла себе в собственном монастыре. И если это отпущение не было слишком большим требованием, она также умоляла Его принять ее боль как искупление.


Теперь она мрачно пыталась игнорировать свои нежные ноги. Усилий было больше, чем она могла выдержать, и слезы покатились по ее щекам.


Вдова уперлась Элеоноре в локоть, чтобы помочь ей удержаться на ногах. — Принести вам туфли, миледи? У меня есть мягкая пара, которая может подойти». Взглянув себе под ноги, она добавила: «Мы почти одного роста».


Предложение было любезным, но настоятельница благотворительности не приветствовала. Стиснув зубы, она резко отказалась от предложения, затем от помощи женщины в ходьбе и упрямо хромала к сундуку, предоставленному монахинями для тех паломников, которым нужно было хранить мирские вещи.


Дойдя до сундука, она наклонилась и уперлась в него руками для поддержки. — Гордость, — пробормотала она. «Гордыня есть грех». Рука слегка схватила ее за плечо. Раздраженная настоятельница огляделась, готовая резкими словами наказать такую дерзость.


— Простите меня, госпожа, но я предугадал ваши желания и нашел те, которые вы принесли. Вдова торговца указала на пару ботинок на земле. «У меня есть другие, которые могут быть мягче. Твои прочные, предназначены для грязи или снега.


Элинор в поражении закрыла глаза, пробормотала благодарность и села на сундук. Одна из ее ног оставила кровавый след на полу.


Вдова торговца встала на колени и, прежде чем снять туфли, обернула раненую ногу белой тканью.


Элеонора огляделась. Единственным человеком в комнате была еще одна паломница, которая храпела в дальнем углу, сжимая на руках своего ребенка. Другие соломенные кровати были пусты. Никто не стоял в ожидании, и дверь камеры была закрыта. — Настоятельница Урселл прислала гонца, госпожа Эмелин?


— Она послала одну из своих монахинь, но я сказал ей подождать снаружи, пока я тебя разбужу. Я боялся, что вас встревожит странный голос, а мой знаком вам по нашим совместным путешествиям.


— Вы были добры, что подумали об этом. Настоятельница попыталась подняться, затем неохотно приняла протянутую руку вдовы, пока та не смогла стоять без поддержки.


Она не осталась равнодушной к заботливости женщины и не приняла как должное сочувствие, проявленное вдовой, помогая ей надеть туфли. Но Элеонора получила больше, чем ей хотелось, от компании женщины на дороге из Тиндаля. Каким бы неблагодарным это ни казалось ей сейчас, общество вдовы все еще раздражало ее.


Я просто не в духе, решила Элеонор после быстрого размышления и выместила свое дурное настроение на хорошей женщине. Морщась от боли в израненных ногах, настоятельница заставила гримасу превратиться в жесткую улыбку. — А теперь, госпожа Эмелин, не позовете ли вы ко мне монахиню?


Кивнув, вдова подошла к двери. Когда она распахнула его, плохо подогнанные деревянные планки зловеще заскрипели на ржавых петлях. Выглянув из-за угла, Госпожа Эмелин помахала рукой спрятавшейся в холле фигуре.


Впалые щеки вошедшей молодой женщины были бледнее, чем можно было бы объяснить при слабом свете. Увидев настоятельницу Тиндаля, она вежливо поклонилась. — Настоятельница Урселл просит вашего присутствия в своих покоях, миледи, — пробормотала она, запинаясь. — Твой монах тоже ждет там.


— Брат Томас? Элеонора заставила себя идти к монахине с достоинством на негнущихся ногах. — Пришли тревожные новости от Тиндаля?


Глаза монахини блестели от сдерживаемых слез. — Нет, миледи, но он обнаружил труп, лежащий под нашей колокольней. Мы опасаемся, что это одна из наших сестер.


Элеонора с тревогой взглянула вверх. Она приехала в это паломничество как покаяние за свои грехи, чтобы найти ответы на волнующие вопросы и обрести покой в поклонении святым мощам. Почему, спрашивала она теперь Бога, Он не может для разнообразия послать этого мрачного жнеца душ в сопровождении другого? Пристрастие Смерти вовлекать ее в свои более жестокие действия всегда было утомительно, но она долго терпела это как часть своего служения Богу. Однако в этом единственном путешествии она умоляла о передышке у мерзкого существа.


Ее молчаливый протест прекратился, когда она увидела слезы, текущие из глубоко посаженных глаз монахини. «Я горюю, услышав эту новость, — сказала она, — и молюсь, чтобы Бог послал утешение в сердца всех в этом сообществе».


Пробормотав благодарность, посланница быстро провела руками по лицу.


Без дальнейших колебаний Элеонора последовала за печальной сестрой, чтобы встретиться с настоятельницей Урселл и узнать, что обнаружил брат Томас. Какую бы тревогу она ни испытывала из-за этого перерыва в своем паломничестве, она по-прежнему оставалась Божией служанкой и следовала за Ним, куда бы Он ни вел ее. И, напомнила она себе, я должна радоваться Ему за исполнение своего долга, а не обижаться.


Осторожно идя по узкому коридору, она пришла к выводу, что покойную монахиню, должно быть, очень любили, раз она так огорчила эту сестру. Пристыженная своей мелочностью, Элеонора признала, что это горе было гораздо важнее, чем любая мелкая жалоба, которую она могла бы иметь по поводу безмятежного паломничества.


Глава шестая


Томас не любил настоятельницу Урселл почти так же сильно, как и отца Винсента. Хотя он пытался скрыть свидетельство своего пренебрежения, он не высыпался, его гнев был вспыльчивым, и его готовность оставаться вежливым становилась все слабее.


Он отметил, что женщина была высокой для своего пола, а ее лицо было длинным, как лошадь. Если бы она выбрала замужество своим долгом, мужчины назвали бы ее доброй и некрасивой, если бы у них не было причин для вежливости. Но она вступила в религиозную жизнь, и поэтому такая критика была приглушена. «Эта настоятельница должна пользоваться всем уважением, соответствующим ее званию, — подумал он, — но лошади обладают большей грацией».


Томас знал, что ведет себя мелочно, но не мог покаяться в этом. Когда некоторые утверждали, что Бог может создавать только красоту и, таким образом, именно дьявол создал неприглядные вещи, Фома напомнил им, что сам сатана был великолепным созданием. Как и все мужчины, он любил красоту, но еще до принятия обета считал жестоким издеваться над неприглядными женщинами. Сегодня он проиграл битву за то, чтобы оставаться благотворительным. Настоятельница Урселл глубоко оскорбила его.


Стук в дверь прервал его размышления. Он был благодарен.


Монахиня проводила настоятельницу Элеонору в покои, поклонилась лидеру монастыря Райхилл и без единого звука ушла.


Настоятельница Элеонора, скрестив руки и опустив глаза, неподвижно стояла перед сидящей настоятельницей Урселл.


Неподалеку вспыхнул огонь в очаге, потом храбро вспыхнул, но отдал лишь немного тепла.


Тишина стала гнетущей, и брат Томас потерял терпение. Лидер монастыря Райхилл еще не предложил своей настоятельнице стул, что было невежливо. Не было никаких причин, по которым настоятельница Урселл должна относиться к женщине, равной ей по мирскому положению и, несомненно, превосходящей ее в служении Богу, как к своенравной монахине, призванной противостоять своим грехам и получить порицание. Он знал, что не его дело выражать возмущение, но его самообладание быстро ослабевало.


— Пожалуйста, садитесь, — сказала наконец настоятельница Райхилла ледяным, как воздух, тоном. Она указала на табуретку в углу.


Томас огляделся.


Служанку отпустили, а монахиня у двери не шевелилась. Отец Винсент уставился на распятие на стене, как будто в глубокой беседе с Богом.


Разъяренный оскорблением, монах направился к табуретке, намереваясь принести ее своей настоятельнице.


— Я предпочитаю стоять, — ответил лидер Тиндала.


Томас отступил назад. Твердость в ее голосе восхитила его тихим упреком, но он забеспокоился, увидев ее напряженную челюсть и прищуренные глаза. Кто-то может решить, что она рассердилась, но он знал лучше. Его настоятельница страдала, и он знал причину.


В день их прибытия, вопреки его совету, она слезла с осла, сняла туфли и прошла последнюю священную милю до Уолсингема. Увидев, как высокородная настоятельница так смиряется, несколько ее попутчиков подражали ей, что для некоторых оказалось весьма мучительным. Больше всех пострадала его настоятельница.


Ее выбор покаяния был замечательным, но он боялся результатов. Сестра Энн не сопровождала их, и к тому времени, когда они подошли к входу в Райхилл, он увидел кровь на одной из ее ног. Он надеялся, что в этом монастыре есть целители, более искусные в своем искусстве, чем настоятельница Урселл.


«Ваш монах нарушил мир в этом монастыре, принеся нам очень неприятные новости», — сказала настоятельница Райхилла, взглянув на него с открытым неодобрением.


Томас прикусил язык от подразумеваемого упрека. Конечно, эта мертвая монахиня предпочла бы не подвергаться жестокой смерти, и он знал, что предпочел бы не находить ее изуродованное тело. Никто из них не хотел, чтобы произошла эта трагедия. Он пришел к выводу, что из трех монастырь пострадал меньше всего.


Урселл откашлялась. — Он сказал…


«Я хотел бы услышать, как брат Томас говорит сам».


Глаза Урселла сузились.


Серые глаза Элеоноры приобрели оттенок грозовых туч.


— Как хотите, но все предположения необоснованны. Я настаиваю, чтобы он придерживался фактов того, что он нашел. Это достаточно печально».


Настоятельница Элеонора подняла бровь, а затем дала монаху разрешение говорить.


«Как гость отца Винсента, я сплю в его покоях, пристроенных к часовне по соседству с этим монастырем».


Священник отвернулся от созерцания стены и сердито посмотрел на монаха. «Святилище Замка Богородицы. Назови его своим именем, брат.


Томас поклонился с намеренной вежливостью, но подозревал, что его глаза выдают противоположное отношение.


Отец Винсент быстро возобновил свое созерцание распятия.


«Пока было еще темно, я проснулся и, не в силах снова заснуть, вышел на улицу».


— пробормотал священник. Его слова, возможно, были неразборчивы, но его сжатые губы ясно выражали его осуждение.


Томас почувствовал вспышку гнева. Считал ли этот человек всех смертных достойными частого порицания или только его самого? Во рту у него внезапно пересохло от негодования, он жаждал вина или эля, чтобы смочить горло, но подозревал, что в этой комнате человек может молить о помощи, и Смерть прибудет быстрее, чем милостыня.


Успокоившись, он продолжил. «Улица была тихая, безлюдная, и единственный свет исходил из ближайшей гостиницы. Мгновение спустя я услышал женский крик со стороны колокольни монастыря. Опасаясь, что на нее напали, я помчался по дороге, надеясь предотвратить кражу или другие серьезные травмы».


Отец Винсент склонил голову перед настоятельницей Урселл. «Сомнительный поступок для постриженника. Если бы он столкнулся с вооруженными ворами, он не мог бы совершить над ними насилие. Его призвание запрещает это». Его глаза сузились от презрения. «Но, конечно же, он хотел добра, и поэтому я заключаю, что его сомнительный поступок был не столько предосудительным, сколько необдуманным».


«Этот священник невыносим со своими бесконечными критическими комментариями», — подумал Томас. Я должен был научиться ожидать этого, но теперь этот человек осмеливается заявить публично, что я поступил неприлично.


Он резко вдохнул и повернулся к настоятельнице Элеоноре, чтобы заявить о себе. Никто, кроме его собственной настоятельницы, не имел права упрекать его или решать, было ли его поведение неприличным.


Она покачала головой, ее взгляд был мягким с пониманием.


Это успокоило его, и он смог проглотить свою гневную реплику и посоветоваться мудрее. Чтобы сохранить спокойствие, он поклялся молчать, пока она, и только она, не даст ему разрешение говорить дальше.


Настоятельница Урселл нетерпеливо махнула ему рукой, чтобы он продолжал.


Многозначительно он посмотрел на Элеонору.


Она позволила ему продолжить.


«Когда я добрался до основания башни, я обнаружил тело женщины. По ее простому платью я испугался, что она монахиня, а потом узнал в ней ту, кто приветствовал нас здесь. Судя по травмам и положению трупа, она, должно быть, упала с колокольни, хотя я размышлял, не могла ли она тоже…


— Этого будет достаточно, брат. Я запрещаю больше».


"Верно?" Глаза Элеоноры расширились от легкого удивления.


Настоятельница Урселл напряглась, как будто какой-то послушник осмелился заговорить без разрешения.


Меньшая женщина могла бы струхнуть. Элеонора улыбнулась, выражение ее лица сменилось терпеливым ожиданием.


— Короче говоря, — сказала настоятельница Райхилла, — ваш монах нашел отца Винсента совсем рядом. Наш священник предупредил меня о трагедии. Сейчас тело лежит в нашей часовне. Я видел труп и опознал монахиню как сестру Ройсию. Это все, что есть в этой сказке. Это был ужасный несчастный случай».


Элеонора посмотрела на своего монаха.


Его косой взгляд выражал его несогласие.


— Если это все, — сказала Элеонора, выражение ее лица стало менее любезным, — я не понимаю, почему мне сказали, что наше сотрудничество настолько необходимо, что меня должны привести сюда в такой ранний час.


С внешней башни прозвенел колокол монастыря.


Урселл что-то пробормотал, затем замолчал и обратил внимание на несколько гобеленов, покрывающих стены ее зала для аудиенций. Словно увидев их впервые, ее изучение заняло некоторое время.


Томас отметил, что вышивка была плохо сделана, но не удивился тому, что она понравилась этой бесчувственной женщине. Он взглянул на свою настоятельницу.


Глаза Элеоноры были полузакрыты, как у кошки в обманчивом сне.


— Как лидер монастыря, — наконец сказал Урселл главе Тиндала, — вы знаете, насколько хрупка наша репутация. Монахинь часто подозревают в совершении греховных поступков. Если бы наш монастырь был запятнан хотя бы намеком на позор, верующие избегали бы нас и брали деньги в другом месте. У меня есть монахини, которых нужно накормить и одеть, женщины, посвященные молитве за души в чистилище. Мы небогаты, и в последнее время пожертвования сократились. Мы выживаем за счет продажи паломнических значков и надежды, что кающиеся оставят подарки, когда посетят маленькую святыню в часовне напротив. Я не могу позволить себе скандал».


Элеонора выразила сочувствие.


Несмотря на неприятные манеры и вызывающее беспокойство высокомерие этой женщины, Томас признал, что настоятельница Урселл была права. Обеспокоенность, которую она выражала благополучию своих монахинь, была достаточно откровенной, чтобы быть искренней. Если бы кто-нибудь нашел причину подозревать, что смерть этой монахини могла быть самоубийством, например, весь монастырь был бы обвинен.


«Поэтому я хотел бы попросить вас отказаться от любых праздных предположений о том, что могло здесь произойти. Осмотрев тело, я пришел к выводу, что наша дорогая сестра потеряла равновесие и упала с обрыва. Нет абсолютно никаких оснований полагать иначе». Урселл сделал знак отцу Винсенту. «Разве ты не помнишь? Только вчера кто-то пожаловался, что у нас не прозвенел звонок на повечерие».


Он моргнул, словно сбитый с толку, затем с энтузиазмом кивнул.


Она снова посмотрела на Элеонору. «Сестра Ройсия услышала критику. Я уверен, что она была на колокольне, чтобы убедиться, что звонарь снова не стал жертвой самоуспокоенного сна. Ее смерть прискорбна, но из фактов нельзя заключить ничего, кроме несчастного случая».


Томас хотел спросить, был ли звонарь в башне, когда произошел несчастный случай, но знал, что его скорее упрекнут, чем дадут удовлетворительный ответ.


— Мы не склонны к болтовне, — ровным тоном ответила Элеонора. — Вы, конечно, не хотели иного предположить.


Монах заметил, что губы настоятельницы Урселл начали дрожать. Возможно, она только что вспомнила, что старший брат настоятельницы Элеоноры высоко ценил благосклонность короля? Оскорблять такую женщину было бы неблагоразумно, если бы Урселл заботился о будущем процветании монастыря Райхилл. Томас подавил улыбку. Его настоятельница брала верх в этой неприятной схватке.


— Конечно, нет, — ответила Урселл хриплым от волнения голосом. «Я просто прошу вас не говорить об этом печальном событии, когда другие находятся достаточно близко, чтобы услышать».


Элеонора покачала головой, словно пораженная тем, что настоятельница вообще озвучила такую странную просьбу. "Это все?" Слова могли быть сказаны как вопрос, но не было никаких сомнений в том, что настоятельница Тиндаля только что закончила эту аудиенцию.


Урселл открыла рот, словно собираясь сказать что-то еще, но, казалось, передумала и просто пробормотала в знак согласия.


«Мы с братом Томасом пойдем в часовню по соседству и посвятим время молитве за душу сестры Ройсии».


Священник обернулся и посмотрел. — Это очень сострадательно, моя госпожа! Твое милосердие от имени нашей дорогой сестры похвально, но не откладывай дальше своего возвращения в Тиндаль. Ваше собственное стадо должно жаждать вашего скорейшего возвращения. Проведите оставшееся здесь немного времени, созерцая славу великих святынь». Он прочистил горло. «Наш Храм Замка Богородицы, конечно же, достоин вашей благосклонности».


Томаса удивило, что отец Винсент, наконец, оторвался от своих глубоких размышлений не для критики, а для того, чтобы выразить горячую заботу о нуждах тех, кто находится в далеком монастыре. Аномалия была совершенно необъяснимой.


«Несколько часов на коленях, молящих Бога о милости к ней, ничтожно по сравнению со временем, которое она должна страдать в чистилище. Как гости здесь, мы считаем своим непререкаемым долгом сделать это. Этот поступок — такая маленькая милость». Элеонора улыбнулась.


— Поскольку она не была одной из ваших монахинь, вы очень добры. Урселл посмотрел на жрицу, ее глаза блестели от отчаяния. «Возможно, отец Винсент может провести вас через оставшиеся часы вашего предполагаемого покаяния, чтобы включить эту конкретную благотворительность. Душа нашей сестры от этого выиграет, и вам не нужно оставаться здесь дольше, чем вы хотели.


— Вы говорите о часах, настоятель Урселл. Я думал, что пробуду здесь несколько дней».


«Судя по рассказам, которые я слышал, я уверен, что у тебя недостаточно грехов для такого долгого покаяния! Пожалуйста, посоветуйтесь с отцом Винсентом. Он может дать тебе совет.


— Брат Томас, и только он один, руководит моим покаянием, — ответила Элеонора, и ее улыбка стала ледяной. С этими словами она резко кивнула настоятельнице и священнику, а затем с большим достоинством выскользнула из зала для аудиенций.


Монахиня у двери чуть не споткнулась, когда бросилась открывать ее как раз вовремя, чтобы настоятельница ушла.


Брат Томас, засунув руки в рукава, быстро последовал за ним.


Если не считать шипящего пламени от угасающего костра, настоятельница монастыря Райхилл Урселл и отец Винсент остались в молчании и с тревожным чувством поражения.


Глава седьмая


Отец Винсент помчался по дороге к часовне, где его опередили настоятельница Элеонора и ее монах. Молитва была бы его избранной целью, но репутация как монастыря, так и святыни требовала, чтобы он следовал другой цели.


В произвольном порядке он просил Бога проклясть сестру Ройсию за грехи, которые стали причиной ее смерти, брата Томаса за то, что он нашел ее тело, и настоятельницу Элеонору за то, что она предала самую неженскую решимость поступать так, как ей одной хотелось. По крайней мере, настоятельница Райхилла достаточно часто вспоминала о своем месте в творении.


Когда он приблизился к гостинице, ответственной за то, что потревожил его сон и молитву нечестивым весельем, он остановился, чтобы отдышаться. В проклятом месте в этот момент было тихо, и за это он благодарил Бога. Гуляющие прошлой ночью, должно быть, отсыпаются от своего удовольствия от богатой пищи и крепких вин, чего не должно быть в рационе любого паломника. Недавно он услышал, как двое мужчин комментируют постную еду хозяина гостиницы, утверждая, что она восхитительна. Если это правда, есть это должно быть грехом в эти недели, посвященные отречению.


К большому неудовольствию отца Винсента, он подозревал, что некоторые семьи на самом деле приходят сюда не столько для истинного покаяния, сколько для того, чтобы на несколько дней сбежать от каторжного труда. Тем не менее, они покупали значки, чтобы доказать свою набожность, и таким образом кормили монахов и монахинь Уолсингема. И большинство исповедовались в нескольких грехах, совершали небольшое покаяние и вносили свой вклад в собственное священное святилище.


Тревожный вопрос поразил его, заставив резко вздохнуть. Пренебрегал ли Бог дарами недостаточно раскаявшихся? Заботился ли Он об источнике приношения и мотиве его приношения?


Священник укусил себя за сустав.


Затем пришла вспышка откровения, и он с облегчением понял, что любой дар, данный Богу, должен быть немедленно очищен от всей скверны. Он воздел руки к небу в знак благодарности за этот дар понимания. Ему не нужно было отказываться от монет для Святилища Замка Богородицы только потому, что они могли выйти из рук тех, иностранцев или местных, кто был нечестивым. Его совесть успокоилась, когда он принимал все дары для своего святого места.


Идя дальше, он все еще бросал презрительный взгляд на оскорбительную гостиницу. Когда он это сделал, его взгляд упал на человека, наблюдавшего за ним со стороны входа.


Что-то в этой фигуре заставило священника остановиться. Он выглядел знакомым. Был ли это паломник, с которым он ранее имел дело? Он моргнул, изо всех сил пытаясь вспомнить.


Мужчина направился к нему, подняв руку в дружеском приветствии.


Отец Винсент изо всех сил пытался вспомнить какое-нибудь имя. Быстро оценив прекрасно сшитый костюм этого человека, он пришел к выводу, что он был богатым торговцем, несмотря на скромное отсутствие украшений в его одежде. Наверняка он уже говорил с этим человеком раньше, но священник не мог вспомнить ни времени, ни случая. К сожалению, было слишком поздно притворяться, что он не видел торговца, и быстро уйти, чтобы не смущаться.


«Какая удачная встреча, отец Винсент!»


Священник все еще пытался найти предлог для побега, когда увидел яркую вспышку монеты в пальцах мужчины. Забыв о своем нетерпении, Винсент благосклонно улыбнулся этому предполагаемому страннику и даже предыдущему знакомому. С надеждой и благоразумием он тоже разжал ладонь.


— Я хорошо тебя помню, — сказал мужчина. «То, что мне была предоставлена эта возможность поговорить с вами, говорит о том, что Бог действительно улыбнулся моему паломничеству сюда».


Священник склонил голову с ожидаемой скромностью, и монета мягко опустилась на его влажную ладонь.


Торговец встал на колени. «Прошу благословения».


Благо было предоставлено быстро.


Купец встал, его губы шевелились в последних словах какой-то безмолвной молитвы.


Проведя пальцами по краям монеты, священник с восторгом отметил, что она только что отчеканена. Некоторые паломники пытались выдать сильно изношенные или даже подстриженные вещи гораздо меньшей ценности. Подозревая, что благословение — это не все, что нужно этому человеку, Винсент ждал, чтобы услышать, что он ожидает в обмен на подаренную монету.


Но купец, казалось, был более склонен к непринужденной беседе, когда он взял священника за локоть и предложил идти дальше. «Я рад видеть Уолсингем таким мирным во время этого визита. Я был здесь раньше, когда толпы были густыми, а очереди к святыням были очень длинными».


«Это все еще сезон Великого поста. Мы молимся, чтобы погода скоро потеплела и прибыло больше паломников, — сказал отец Винсент, почувствовав облегчение, когда этот человек перестал так твердо направлять его вперед.


«Прошлой ночью во время моего раннего ужина в гостинице я услышал упоминание о визите короля. Поскольку пришло время для моих молитв, я не мог больше расспрашивать говорящего и, таким образом, оставаться в неведении относительно того, был ли он уже здесь или нет. Я скучал по нему?


«Король Эдуард еще не прибыл в Уолсингем, — сказал священник, — но мы молим, чтобы он вскоре почтил все святыни своим присутствием».


Мужчина вздохнул. «Теперь я действительно озадачен. Мне остаться или я должен уйти? Будет так много желающих приветствовать нашего земного владыку. Они и его слуги потребуют комфортабельного жилья. Он покачал головой. «Моя комната маленькая, но на кровати нет блох. Если я останусь, один из его людей может вышвырнуть меня из комнаты и забрать себе. Он рассмеялся, и в этом звуке не было ни насмешки, ни веселья. — Что же мне делать?


Отец Винсент снова провел пальцем по чистому краю монеты и осмелился надеяться, что их может быть больше, если его ответ будет искусно сформулирован. — Прошу прощения, но память меня иногда подводит. Ваше имя, Мастер?


«Дюран, торговец изысканными винами». Мужчина опустил взгляд, как будто смущенный тем, что занимается таким мирским занятием.


"Конечно! Я помню другие ваши визиты сюда. Это было неправдой, но имя звучало знакомо. — Если вы хотите остаться подольше, я могу устроить простую, но чистую комнату, чтобы вам не приходилось бояться, что королевские люди потребуют вашу нынешнюю комнату в гостинице. Самому королю Эдуарду будет предоставлена квартира в монастыре Уолсингем, но я могу предложить вам свои собственные покои, примыкающие к часовне рядом с монастырем Райхилл. Возможно, это преобразование еще не произошло, когда вы были здесь в последний раз, но эта часовня стала славным Святилищем Замка Богородицы. Я имею честь заботиться о нем».


Монастырь августинцев и приор Вильгельм были бы вынуждены найти ему место для сна, если бы ему пришлось отказаться от своей маленькой комнаты, подумал Винсент, и этот паломник, похоже, был склонен к щедрости, которая должна компенсировать ему этот временный дискомфорт. Пребывание в Уолсингемском монастыре могло также дать ему возможность обратить внимание одного из королевских придворных или даже самого короля на маленькую святыню Райхилла. Стараясь не улыбаться, священник остался вполне доволен достоинствами своей идеи.


В выражении лица мастера Дюранта благодарность смешалась с удовольствием. «Ваше милосердие к этому скромному паломнику достойно восхищения, отец, и Бог требует, чтобы такая доброта не осталась без награды». Он осторожно провел рукой по набухшему мешку на поясе.


Священник облизнул влажные губы и понадеялся, что этот человек обычно не ходит по улицам с таким явным богатством. Монеты, подобные той, которую он только что получил, лучше отдать Богу, чем какому-то нечестивому вору. Он открыл было рот, чтобы посоветовать быть осторожным, но не смог произнести ни слова. Его взгляд был прикован к этому мешку.


Купец нежно положил руку на плечо отца Винсента. — Как вы думаете, король может приехать очень скоро?


«Точную дату мы еще не слышали».


— Но он наверняка пришлет гонца, чтобы вы подготовили установку этой новейшей реликвии для королевского обозрения. Хотя я еще не посетил святилище, о котором вы говорите, я слышал, как другие хвалят его. Король, должно быть, тоже.


Худая грудь священника надулась от гордости. «Наш король глубоко привязан ко всем здешним святыням. Он благодарит леди из Уолсингема за спасение его жизни».


«Кажется, я слышал эту историю. Разве он не играл в шахматы, когда Богоматерь вдохновила его двигаться прямо перед тем, как с крыши упал большой камень?»


Винсент кивнул. «Он приземлился на то место, где он сидел, но не пострадал».


Выражение лица торговца смягчилось от восхищения. — Многие говорят, что его преданность этому месту превосходит даже преданность его набожного отца, — пробормотал он.


«Вы должны быть правы, что он хотел бы найти нашу крошечную, но святую святыню». Священник многозначительно посмотрел на торговца. «Кто не хотел бы поклоняться прядям волос Богородицы?»


Мужчина улыбнулся и сунул два пальца в округлый кошелек. — А не могли бы вы сообщить мне, как только узнаете, когда наш король войдет в Уолсингем? Он кивнул на гостиницу. «Я пока останусь там, так как у меня много грехов и много покаяния. Когда я узнаю дату прибытия короля, я договорюсь с вами о том, чтобы поселиться в покоях, о которых вы говорили. Мне было бы приятно увидеть нашего короля после посещения святынь в это более мирное время. И я не премину предложить подходящий подарок в честь твоей святой реликвии. Он протянул руку к священнику.


Отец Винсент поклялся сделать так, как требует купец, затем закрыл глаза и руку. Мужчина дал ему две монеты, недавно отчеканенные так, что он мог почувствовать на них детали изображения царя. Лаская их, он смаковал этот долгожданный подарок.


Но когда он открыл глаза, торговец исчез. Священник огляделся, но его не было видно. Если бы он не держал эти монеты в качестве доказательства, он мог бы подумать, не выдумал ли он разговор.


Он попытался представить себе лицо этого человека, но оно было настолько обычным, что ничем не примечательно. Теперь он боялся, что может не узнать его снова.


Он глубоко вздохнул и успокоился. В конце концов, он знал имя этого человека и где тот остановился. Этого было достаточно, чтобы послать гонца, как просил тот человек.


Взглянув в небо, отец Винсент улыбнулся. Все, что ему нужно сделать, это сообщить этому торговцу дату, когда король войдет в Уолсингем, потерпеть немного времени в качестве благотворительного гостя в монастыре излюбленных святынь и найти способ уговорить короля Эдуарда посетить новую святыню возле монастыря Райхилл, приобретенную после последнего визита короля.


Если бы Бог с особенной добротой улыбнулся маленькому храму, священник был уверен, что монеты от торговца вином и любого подарка от короля было бы достаточно, чтобы сполна возместить то, что он тайно взял из милостыни, причитающейся монастырю, для приобретения этой реликвии. Ради такого великого благословения он с радостью вытерпит зуд от блошиной соломенной постели.


Схватив уже полученные три монеты, он поспешил в часовню, молясь, чтобы настоятельница Элеонора и ее беспокойный монах все еще были там. Если бы они ушли, настоятельница Урселл была бы глубоко возмущена тем, что он не смог добиться того, что ей нужно. И ее ярость могла быть потрясающей. Если бы он не увидел, как она склонилась перед крестом, чего не сделал бы ни один бес, он, возможно, удивился бы источнику такой горячей ярости, когда ей помешали.


Заслугу в его задержке не было чем-то, что он осмелился объяснить. Настоятельница ничего не знала о том, что некоторые могут назвать кражей из ее казны. Если бы он попросил сумму, чтобы купить реликвию для Святилища Замка Богородицы, она бы отказалась, сославшись на бедность своих монахинь, но он был уверен, что святыня стоит немного меньше хлеба и эля для монахов. Женщинам не хватало мужской мудрости в таких вопросах, и поэтому он реализовал свой план. Он сказал ей, что реликвия была подарком от кающегося, рассказ, который вызвал у него уважение и даже благоговение от настоятельницы, которая иногда не проявляла должного почтения к человеку его призвания.


Он пожал плечами. После того, как за реликвию, наконец, заплатили деньги от торговца и короля, настоятель Урселл пришел к выводу, что он увеличил доход Райхилла, поскольку пожертвования выросли до того, что было до того, как он занял у них. Он был уверен, что со временем реликвия принесет больше паломников в часовню и милостыню для монастыря. Когда это происходило, и его должным образом хвалили за приобретение драгоценного предмета, он наслаждался одобрением, но с опущенными глазами. Демонстрация смирения была добродетелью, которую слишком часто игнорировали менее благочестивые люди. Он презрительно фыркнул.


Обогнув угол гостиницы, он увидел беспризорника, исчезающего на узкой улочке, и в ярости сжал кулак. Если бы он так не медлил со своей целью, он бы погнался за ней, бросая камни и изрыгая проклятия.


Вместо этого он проскользнул внутрь часовни и довольствовался тем, что просил Бога послать мерзкому созданию ту же судьбу, что и злой сестре Ройсии. В отличие от монахини, чье призвание давало ей некоторую милость, он позаботится о том, чтобы труп Грации сгнил в неосвященной земле.


Глава восьмая


Дневной свет с трудом проникал в маленькую часовню из одного окна, расположенного высоко в стене позади алтаря. Там, где лучи света падали на землю, блестели влажные камни, а в воздухе стоял запах плесени.


Несколько паломников забрели внутрь, но недолго стояли на коленях перед маленькой коробочкой с волосами Богородицы. Почтение было искренним, но они быстро ушли, желая увидеть священные колодцы и знаменитый Святой Дом Благовещения, называемый английским Назаретом и поддерживаемый монахами монастыря Уолсингем, дальше по дороге.


Брат Томас и настоятельница Элеонора встали с колен. В поисках уединения они подошли к внутренней дорожке с колоннами поблизости, закрыли рот ладонями и наклонили головы, чтобы приглушить голоса, чтобы кто-нибудь не услышал их слов.


— Настоятельница Урселл желает скрыть что-то о смерти сестры Ройсии, миледи.


«Возможно, да, брат, но нет причин полагать, что это дело должно быть нашей заботой».


Томас огляделся, затем прошептал: — До твоего приезда произошло еще кое-что, что меня обеспокоило.


С явным нежеланием она позволила ему продолжить.


— Когда отец Винсент приказал мне вернуться с ним в зал для аудиенций настоятельницы, я предположил, что они хотят услышать, что я нашел и какие выводы сделал. Заставив меня ждать, настоятельница Урселл встретила меня с холодностью, соответствующей атмосфере этой часовни. Он вздрогнул. «Больше меня огорчило отсутствие скорби ни у священника, ни у настоятельницы. Их глаза были сухими, как дорога в летнюю жару».


«Возможно, они не хотели показывать свое горе постороннему».


Он покачал головой. — Вы слышали, что настоятельница Урселл сказала о трагедии. Смерть сестры Ройсии была возможным поводом для скандала, раздражения. Я видел, как люди прогоняли слезы горя и бледнели от усилий. Настоятельнице Урселл и отцу Винсенту не нужно было скрывать то, чего они не чувствовали.


Элинор нахмурилась, обдумывая его слова. «У них есть основания опасаться скандала. Так делают все монашеские дома, и настоятельница хорошо аргументировала свою озабоченность. Ее долг состоит в том, чтобы обеспечивать своих монахинь, и я уверен, что она очень заботится об этом. ”


Томас согласился с ее выводом и продолжил. — Признаюсь, я не рассказал им всего, что знал, — прошептал он.


Она посмотрела на него с удивлением. "Почему нет? Настоятельница Урсел сказала, что не приветствует предположений, но это не помешает вам сообщить им все факты.


«С самого начала они относились ко мне как к нежеланному гостю и игнорировали простейшую благотворительность, предлагая эль, чтобы облегчить ранний утренний холод. Вскоре после того, как я начал передавать свои новости, настоятельница заставила меня замолчать, позвала своего священника, и они переговорили вполголоса, как будто меня не было в их компании».


«Им действительно не хватало вежливости».


«Хотя отец Винсент не смог обеспечить охрану тела, когда он пошел предупредить монастырь, я остался возле трупа монахини, чтобы его не осквернили дикие собаки. Никто не поблагодарил меня. Перед вашим приездом настоятельница Урсел приказала мне ничего не говорить об этом, особенно после моего возвращения в Тиндаль. Она чувствовала себя обязанной напомнить мне, «потому что все монахи как дети и виноваты в том, что рассказывают сказки». Простите меня, миледи, но я разозлился.


«С причиной». Она нахмурилась. «Они также встретили меня неуважительно. Хотя гордость — это грех, ожидание вежливости — нет. Я не понимаю, почему это должно быть так, брат, но они, кажется, находят наше присутствие здесь нежелательным.


«Когда мой нрав остыл, я мог бы извинить их грубость перед простым монахом, но я не мог терпеть их оскорбления по отношению к вам, настоятельнице, достойной высшей чести. Это было бессовестно». Он поклонился.


Ее лицо порозовело в мягком свете. «Их обращение с нами обоими было необоснованным, но они утаили важную информацию…»


«Моя неспособность рассказать все была злобной. Это я признаю, но если бы я немного умолчал, это только задержало бы открытие улик, которые они должны были найти. По их обращению со мной я сделал вывод, что они не хотят слышать, что я хочу сказать. Отец Винсент задал только один вопрос. Он хотел знать, видел ли я или слышал кого-нибудь поблизости от башни. Когда я предложил им осмотреть колокольню, чтобы в этой смерти не было чего-то большего, чем было очевидно сразу, отец Винсент посмеялся надо мной». Его лицо покраснело от гнева. «Кажется, ему это доставляет удовольствие, и я нахожу это невыносимым».


«Отложи свой гнев, брат, и расскажи мне всю историю, включая все, что ты пропустил».


«Я уважал труп мёртвой монахини, но искал причину её смерти. Ее шея была сломана, а голова расколота, что соответствовало падению с башни. Но я сомневался, что она была одна в башне, и был обеспокоен тем, что не услышал другого голоса, взывающего о помощи, хотя я прибыл вскоре после того, как она упала».


«Настоятельница Урселл сказала, что монахиня, ответственная за звон в колокол, не позвонила накануне вечером, и я понял, что сестра Ройсия была там, чтобы убедиться, что ошибка не повторится. Возможно, звонарь еще не пришел, когда пала сестра Ройсия.


— Если она боялась, что монахиня снова проспит целый час, то почему не взяла с собой звонаря?


Элеонора согласилась.


«Я еще не рассказал вам одну существенную деталь, которую не сообщил им. Это опровергает вывод о том, что сестра Ройсия была единственной в башне».


Элеонора выжидающе подняла бровь.


«Сестра Ройсия что-то держала в руке, кусок рваной ткани. Ткань хорошего качества, цвет темный. Вот почему я сомневался, что она была одна перед падением. Эта ткань, должно быть, была сделана из одежды.


Нахмурившись, Элинор на мгновение задумалась. «Настоятельница Урселл сказала, что видела тело и пришла к выводу, что смерть наступила в результате трагического несчастного случая. Тем не менее, как вы сказали, кусок ткани предполагает и другие возможные выводы. Эту деталь она или монахиня, осматривавшая тело, тоже должны были заметить.


«Однако они ничего не сказали об этом. Меня это беспокоит».


«Даже если смерть была несчастным случаем, разорванная ткань вызывает вопросы о том, почему она упала. Если предположить, что она и звонарь были вместе, ссорились или боролись, сестра Ройсия могла потерять равновесие и упасть. Внезапно она замерла и огляделась, как будто что-то услышала.


«Если бы это было так и не было злого умысла, другой человек закричал бы от ужаса». Инстинктивно он понизил голос.


"Я согласен. И если монахиню толкнули намеренно, то это не простая трагедия». Настоятельница помолчала. — Интересно, допрашивали ли они звонаря?


«У меня было мало времени, чтобы сделать это и осмотреть труп до моего приезда». Он пожал плечами. "Я не спрашивал. Они бы не приветствовали этот вопрос».


— Я только что вспомнил кое-что еще, брат. Когда мы все были в покоях настоятельницы, прозвенели колокола следующего отдела. Если сестра Ройсия была в башне, потому что боялась, что монахиня проспит, то для такой цели она была там слишком рано. Насколько я помню, предыдущий час молитвы произошел некоторое время назад».


«Предыдущий звонок прозвенел задолго до того, как я услышал ее крик. У монахини не было причин оставаться там между двумя офисами». Томас поднял голову и увидел, как с потолка капает вода, от которой на полу образовалась лужа. Крышу нужно подлатать, подумал он, ремонт, который никогда не остался бы без присмотра в монастыре Тиндаль. «Либо они лгут, либо предпочитают игнорировать факты».


«Я буду честен, брат. Я боюсь, что они лгут. Наблюдаемое ими отсутствие интереса к истине отвратительно пахнет. Настоятельница Урселл так боялась, что мы будем обсуждать это между собой, что я удивлялся, почему мы не должны этого делать. Она посмотрела на него, сверкая глазами. «Ее слова были подобны змею в Эдеме, предлагающему яблоко. У меня было искушение ослушаться ее, и вот мы стоим и делаем то, что нам запрещали. Она еще раз взглянула в тени. «Настоящая трагедия может заключаться не в смерти бедной монахини, а в том, что за ней скрывается».


«Если бы не рваная ткань, которую она держала, я мог бы заключить, что сестра Ройсия была одна, поскользнулась и разбилась насмерть, как они хотят, чтобы мы поверили. Пол колокольни, вероятно, такой же влажный, как и камни, на которых мы стояли на коленях. Но если это не убийство, человек с ней закричал бы и побежал за помощью».


Элеонора жестом попросила его оставаться на месте, когда она отошла на небольшое расстояние, осмотрелась и вернулась. — Мне показалось, что я кого-то увидел в тени. Она на мгновение задумалась, а затем спросила: «Вы уверены, что кусок ткани не был потерян, когда труп перемещали?»


— Я сунул его обратно в руку монахине. Когда они завернули тело и отнесли его обратно в монастырь, я не увидел, как ткань упала на землю. Я уверен, что они должны были его найти.


— Тебя об этом не спрашивали?


— Нет, и они не знают, что я нашел его.


«Более порочная часть моей натуры радуется тому, что ты хранил молчание перед лицом их невежливости по отношению к тебе».


Томас ухмыльнулся.


«Эта смерть — их вина. Если сестра Ройсия умерла случайно, то никакого скандала нет, только горе. Если она была убита, настоятель Урселл должен провести расследование и определить, что следует сделать, чтобы защитить Райхилл, а также наказать убийцу. Но почему нам так не доверяют? Если бы я столкнулся с подобной смертью в Тиндале, обнаруженной монашествующим, я был бы благодарен за любую полученную информацию, даже если бы я просил молчания, чтобы я мог решить эту проблему сам. Я не понимаю, почему она и ее священник не задавали вопросов и вели себя так странно».


— У настоятельницы Урселл нет причин опасаться вас. Твоя репутация справедливого и сострадательного человека хорошо известна.


Элеонора склонила голову. — Возможно, она не хотела беспокоить нас. В конце концов, я здесь, чтобы раскаяться в своих грехах, а не выискивать проступки других». Она посмотрела на своего монаха. — Мы должны оставить расследование смерти сестры Ройсии в монастыре Райхилл. Наши усилия приветствуются здесь не более, чем наше присутствие».


Томас от удивления отступил назад. — Кто-то был с ней в башне, миледи. Рваная ткань в ее руке тому доказательство. Он замолчал. «И отец Винсент, и настоятельница Урселл не были тронуты смертью, но больше всего были обеспокоены тем, что это я нашел тело».


«Приоресса Урселл была предельно ясна. Она не хочет, чтобы мы были вовлечены в эту смерть. Мы выполним ее желание и продолжим нашу первоначальную цель — совершать покаяние в святилищах». Элеонора посмотрела в потолок, потом на алтарь и вздохнула. «Ты жаждешь втянуть нас туда, где нам не рады. Я понимаю, почему, поскольку я разделяю ваше беспокойство по поводу этой смерти, но мы должны оставить эту трагедию на совести монастыря Райхилл.


— Как пожелаете, миледи.


Элеонора посмотрела на него. «Брат, помимо твоего разочарования в моем решении и гнева из-за невежливости здесь, я полагаю, тебе есть что мне сказать». Ее голос был мягким. — Вы можете говорить свободно.


«Бог мог бы послать нас сюда для выполнения другого долга наряду с достойным актом искупления». С надеждой и рвением он посмотрел в глаза своей настоятельнице.


— Вы в этом убеждены?


Он кивнул.


«Может быть, ваш вывод связан не со смертью монахини, а с оскорблением нашей гордости?» Она снова посмотрела на алтарь. Выражение ее лица свидетельствовало о том, что она изо всех сил сдерживала свое желание избежать расследования убийства. «Не должны ли мы во время паломничества прилагать исключительные усилия, чтобы подставлять другую щеку, когда с нами обращаются грубо? Если у вас нет большей причины не подчиниться их просьбе, чем эта…


«По правде говоря, — ответил он, — отец Винсент так разозлил меня, что я испытываю искушение пойти против всего, что он пожелает. Мы с ним поссорились из-за другого вопроса, в котором он проигнорировал заповедь нашего Господа о том, чтобы мы занимались благотворительностью».


Элеонора вздохнула. — В чем вы не согласились?


«Это было о ребенке. Она оборванка в лохмотьях, очень худая, которая рядом попрошайничает. Я попросила его найти для нее пищу и ночлег. Он отказался и обвинил меня в том, что я хочу накормить сатанинскую шлюху».


Ее восклицание эхом разнеслось по часовне.


Томас рассказал ей историю об изнасиловании Грации и вывод отца Винсента о том, что она околдовала торговца, заставив его совершить противоестественный поступок в святом месте.


«Какой возраст принадлежит этой девочке? Вы называете ее ребенком. Шепот Элеоноры был похож на шипение.


— Так и есть, моя госпожа. В ней нет ничего женственного».


«Почему он отказывается от сострадания?»


«В отличие от купца, она отказывается признаться в нечестии или признаться, что находилась под влиянием зла. Он сказал, что дать ей еду и кров не лучше, чем предложить утешение дьяволу».


Она в ярости заломила руки. - И что вы будете делать в этом случае?


— Я буду продолжать кормить ребенка, миледи, и искать другой способ сохранить ей жизнь.


— Если бы ты решил иначе, я бы упрекнул тебя, брат. Выражение лица Элеоноры говорило о том, что она не сомневалась, что он сделает то, что она надеялась. «Отсутствие сострадания у отца Винсента меня шокирует. Нужно найти другого священника, который мягко направит ее на более добродетельный путь.


— Здесь жестокие люди, миледи. Они оскорбили вас и плохо обращались с голодающим ребенком. Сомнительные обстоятельства смерти монахини согласуются с повсеместным злом этого места. Как мы можем не стремиться к истине?»


«Для начала, брат, я должен отказаться от тщеславия по происхождению и религиозному званию. Я странник здесь: униженное, злое и низкое существо. Если бы у этой настоятельницы было более доброе сердце, она могла бы проявить большую учтивость, но я вынужден принять их грубость как часть своего покаяния.


Он начал протестовать.


Она подняла руку, чтобы заставить его замолчать. «Я не закончил. Мы оба не любим тех, кто возглавляет Райхилл. Я мог бы простить грубость настоятельницы Урселл по отношению ко мне, ее скрытое оскорбление нашего монастыря и, с трудом, ее обращение с вами. Чего я не могу простить, так это презрения священника к голодному ребенку».


Он посмотрел на нее с явным облегчением. — Значит ли это, что мы можем продолжить расследование смерти монахини, миледи?


«Я так же обеспокоен тем, что вы нашли, но эта смерть может оказаться не чем иным, как несчастным случаем или даже самоубийством. Мы предвзято относимся к здешним властям. Это может быть нашей ошибкой».


— Кроме кормления ребенка, вы хотите, чтобы я больше ничего не делал вопреки приказам отца Винсента и настоятельницы Урселл?


«Если Бог хочет, чтобы мы делали больше, Он сделает невозможным иначе», — ответила она шепотом. – Держи глаза открытыми, уши как всегда начеку, и сообщай мне, если обнаружишь что-нибудь интересное.


Томас поклонился и изо всех сил старался не показывать своего восторга от ее слов.


— А пока я здесь, чтобы совершить покаяние, брат. Она указала на дверь часовни. «Найдем святыню, где хранится пузырек с молоком Богородицы».


***


После того, как они вышли из часовни, из тени колонны выскользнула скелетообразная фигура. Сердце отца Винсента все еще колотилось после того, как его едва не обнаружила настоятельница Элеонора. Если бы она прошла еще несколько шагов…


Он дрожал так, что его колени стучали вместе.


Затем он преклонил колени для краткой молитвы перед своим любимым Святилищем Замка Богородицы. Закончив, он помчался из часовни в покои настоятельницы Урселл.


Глава девятая


Посетив одно святилище, Элеонора предпочла вернуться в монастырские сады, чем отправиться в другие святые места для созерцания.


Беспокойная, она ходила по дорожкам, не обращая внимания на гниющие растения, почерневшие от зимнего мороза, и скудость прорастающих зеленых усиков. Мрачность соответствовала ее настроению. Ее грызла не грубость здешней настоятельницы. Это был мрачный образ ребенка, осужденного отцом Винсентом, как будто у нее не было права на приличную еду или мягкое очищение души.


Только с огромным усилием она смогла проглотить свой гнев из-за жестокости по отношению к маленькому бродяге и не пойти в гневе на настоятельницу Урселл. Это не ее монастырь, постоянно напоминала она себе, но этот аргумент не смог завоевать ее сердце. Как и брат Томас, она была полна решимости что-то сделать для ребенка. И, несмотря на ее сильное желание сконцентрироваться на своем покаянии здесь, душа монахини, чью подозрительную смерть игнорировали, молила о справедливости с непреодолимой настойчивостью.


"Моя леди!"


Опасаясь новой трагедии, Элеонора замерла и с предчувствием оглянулась через плечо.


Госпожа Эмелин стояла позади нее, ее руки трепетали, как встревоженные птицы, не решавшиеся приземлиться. Но ее глаза сверкали безошибочным рвением.


Настоятельница изо всех сил пыталась скрыть свое раздражение. Она хотела побыть одна и решить свои дилеммы. Глядя на свои пальцы, Элеонора решила, что их слишком мало, чтобы рассчитывать на противоречивые приоритеты.


«Какая удача, что я нашел вас здесь!»


С напускной доброжелательностью она улыбнулась этой дерзкой вдове и проглотила свое нетерпение. «Каждый в паломничестве не должен поддаваться даже самому мелкому проступку», — напомнила она себе и попыталась отбросить эту непристойную нетерпимость. Попытка была недолгой. Элеонора могла лишь притворяться добродетельной, не совершая большего греха лицемерия.


«Я слышал такие удивительные истории!» Вдова подняла руки, словно пораженная необъятностью того, что она узнала.


Настоятельница закрыла глаза. Во время короткого путешествия сюда эта женщина пыталась развлечь ее бесчисленными историями о проступках, больших и пустяках, совершенных соседями вдовы в Норвиче. Элеонора часто прикусывала язык, сопротивляясь искушению наказать госпожу Эмелин за то, что она принесла мирские дела в паломничество, чтобы избежать их.


Обычно решительная женщина, поэтому она была озадачена, когда не могла выбрать, приказать женщине молчать или позволить ей говорить. Заключив теперь, что первое было основано на высокомерии, грехе, которого она боялась, она еще раз выбрала второе как меньшее зло.


— На что вы могли бы ссылаться? Она быстро зашагала по дорожке, надеясь, что в ее отрывистой речи не хватает теплоты ободрения. С Божьей добротой вдова могла понять намек и оставить ее в покое.


Госпожа Эмелин перешла на рысь, лишь бы не отставать от настоятельницы. — К смерти сестры Ройсии, — выдохнула она. — Разве ты не слышал новости?


Элеонора избегала искушения солгать и вынуждена была согласиться с тем, что знала. Почему Бог испытывал ее столь многими формами греха?


Вдова наклонилась как можно ближе к уху своей спутницы и прошептала: «Она встречалась со своим возлюбленным на колокольне. Все знали, что она встретила его там».


Резко остановившись, Элеонора в изумлении уставилась на женщину. На этот раз ее реакция была искренней.


— О, пусть я и чужой здесь, миледи, но мой покойный муж всегда говорил, что мудрые должны держать ухо востро для любых новостей. Никогда не знаешь, когда в этом может быть ценность». Выражение ее лица стало соответственно торжественным. «Конечно, я бы никогда не стал рассказывать эту историю другим, но вы женщина, преданная Богу. Сказать, что ты можешь, не грех.


Это было новым понятием для Элеоноры, но она не хотела обескураживать эту важную уверенность. Ей не терпелось услышать, что скажет госпожа Эмелин, но все же боялась, что женщина подумает, что она приветствует такие истории. Решив, что вдова склонна верить, что она приветствует их, что бы она ни делала, настоятельница сказала своей совести, что всякая добродетель отвергать сплетни давно утрачена.


«Конечно, это всего лишь праздные выдумки со стороны недобрых», — сказала настоятельница. Поняв, что ее тон намекает на осуждение, она быстро улыбнулась, чтобы показать, что хочет узнать больше.


«Я слышал это из нескольких источников, когда сегодня бродил по магазинам». Эмелин глубоко вздохнула, готовясь к более длинному рассказу. «Больше всего огорчило то, что сестра Ройсия навлекла такой позор на свой монастырь». Какое-то мгновение она колебалась, изучая лицо настоятельницы в поисках намека на то, что та обиделась. «Судя по тому, как была рассказана история, я полагал, что рассказчики были богобоязненными и доброжелательными людьми».


«Как могла настоятельница Урселл сознательно допустить, чтобы монахиня в ее пастве оставалась нецеломудренной и нераскаявшейся?» Элеонора ответила пристальным взглядом.


«Как я слышал эту историю, она мало что могла с этим поделать».


Элеонора подняла бровь. Этот разговор оказался очень интересным.


«Любовником монахини может быть мастер Ларчер, человек, который вносит свой вклад в доход монастыря, делая значки паломничества, которые продает Райхилл. Без дохода от его работы монастырь обеднел бы без всякой надежды на восстановление». С обеспокоенным выражением лица она понизила голос и призналась: «Я действительно купила одну».


«Может быть» не является доказательством чего-либо. Элеонора нахмурилась. Настоятельница Урселл имела право наказать сестру Ройсию за непристойное поведение, а ремесленник должен опасаться ада за связь с монахиней. Во всяком случае, мастер Ларчер должен пожертвовать монастырю значки в качестве покаяния за его ужасное злодеяние.


— Или, — продолжала вдова, как будто настоятельница ничего не сказала, — ее любовником является священник, отец Винсент. Она склонила голову. — Имя священника было произнесено шепотом, миледи, но оба упомянуты с одинаковой уверенностью.


Элеонора напряглась, затем успокоилась. Когда два слуха имеют одинаковую значимость, велика вероятность, что ни один из них не соответствует действительности, подумала она. Однако эти истории доказали, что страх настоятельницы Урселл перед скандалом имел более серьезные причины, чем она и брат Томас думали сначала. Если бы был любовник, эта деталь также усилила бы подозрения брата Томаса в том, что смерть сестры Ройсии не была случайной и что кто-то был с монахиней в башне.


— Вы, кажется, озадачены, миледи. Неужели вы ничего об этом не слышали, кроме смерти?


«Я бы не услышал так много, если бы брат Томас не нашел труп монахини под колокольней. Это он предупредил отца Винсента, и священник передал эту новость настоятельнице Урселл.


Лицо госпожи Эмелин сияло от восторга.


По-видимому, он был рад возможности добавить какую-нибудь деталь к уже распространившимся сплетням, подумала Элинор. Она сожалела о том, что пособничала вдове таким образом, но информация, которую она сообщила, скоро все равно станет известна другим. Конечно, у настоятельницы Урселл не было оснований возмущаться этим подтверждением безобидного факта.


Выражение лица вдовы стало торжественным, и ее губы потеряли всякий намек на мирское веселье. — Но мы здесь для более высокой цели, не так ли? И я должен воздержаться от болтовни о слабостях смертных.


Элеонору удивила эта внезапная перемена. Стараясь не выдать этого, она серьезно кивнула. "Мы должны."


Вдова вздохнула и приложила руку к сердцу, словно испытывая глубокое раскаяние. «Вы присоединитесь ко мне в прогулке к целебным колодцам на территории великого монастыря? Вы уже посещали их? Если да, то, возможно, вы хотели бы посетить часовню, в которой хранится кость святого Петра?


Элеонора призналась, что тоже не видела.


«Если бы я мог видеть чудесные колодцы рядом с вами, я был бы удостоен чести». Госпожа Эмелин с надеждой указала на дверь, ведущую в монастырь. «Согласно тому, что я слышал от других паломников, колодцы известны тем, что излечивают болезни желудка, болезнь, от которой я страдаю, но питье холодной воды также помогает тем, кто страдает от головной боли. Я хотел купить небольшой контейнер с водой, чтобы отвезти ее в Норидж.


Не найдя хорошего предлога, чтобы избежать общества этой женщины, Элеонора согласилась. Возможно, глоток освященной воды излечит ее от головной боли. Лекарство сестры Анны от пиретрума уже давно помогало, но головные боли становились все более сильными. Прошлым летом они заставили ее увидеть то, что многие называли видением. Для нее эта история стала проклятием, а не благословением, и была одной из причин, по которой она отправилась сюда, к святыням Богоматери Уолсингемской.


— Мне говорили, что колодцы идеально круглые и всегда наполнены чистой водой, даже когда земля высыхает, — сказала вдова с жаром. «Это Богоматерь Уолсингемская ударила в землю и вызвала воду! Конечно, ничто земное не могло…»


Но Элеонора перестала слушать. Следуя за госпожой Эмелин из садов, она подготовилась к святым местам, размышляя о доброте Царицы Небесной. Однако, прежде чем все мысли устремились к небесам, Элеонора пришла к выводу, что поступила мудро, вытерпев еще одну сказку от надоедливой вдовы. Информация была важной и должна быть передана брату Томасу.


Глава десятая


Когда Томас поплелся обратно в часовню, опустился легкий туман. После того, как он сопровождал свою настоятельницу к святыне с молоком Богородицы и обратно в Райхилл, он искал Грацию, но не смог ее найти. Надеясь, что она нашла укрытие от такой непогоды, он натянул капюшон на голову и засунул руки в рукава, чтобы согреться. Дождь сам по себе был мягким и сладким, но холодный воздух обжигал его плоть.


Мужчина прошел мимо него по дороге, затем внезапно повернулся к нему лицом с удивленным, но восторженным выражением на лице.


Озадаченный, монах остановился и подождал, пока незнакомец заговорит.


— Вы брат Томас из монастыря Тиндаль?


Монах не помнил, что встречался с ним, хотя чувствовал, что должен. Мальчишеское очарование противоречило серой пыли в волнистых каштановых локонах незнакомца. Его карие глаза светились утешительной теплотой в этот холодный день. Но черты лица человека в целом не были запоминающимися. Если бы он прошел мимо него позже в тот же день, Томас подумал, узнает ли он снова этого человека, если только не увидит его глаз. Придя к выводу, что он забыл предыдущую встречу, в чем нельзя было винить, он выбрал честность. "Мы знакомы?"


«Нет, не знаем, — ответил мужчина с приятной улыбкой, — но я знаю вашу репутацию. Я посетил госпиталь в монастыре Тиндаль и остановился там в гостевых покоях, пока моя больная жена лечилась. Люди знают меня как Дюранта из Норвича, виноторговца из того города. Свежий воздух окрасил его гладкие щеки в ярко-розовый цвет.


Несмотря на улыбку, Томасу показалось, что он увидел тень печали в глазах мужчины. — Я сожалею, что нам не удалось вылечить ее, — мягко сказал он.


Мастер Дюран моргнул, но тут же просветлел. "Напротив! Она вернулась домой с новым здоровьем и остается бодрой. Ее лечение является причиной моего нынешнего паломничества сюда. Она хотела сопровождать меня, но когда меня нет, наш бизнес процветает только в том случае, если она остается присматривать за ним. Он рассмеялся с явной нежностью. «Я сказал ей, что принесу ей значок. Даже если ее нет рядом со мной, ее сердце, несомненно, путешествовало со мной».


«Я благодарен, что Бог был добр к вам обоим. Он благословил сестру Анну и тех, кого она обучила, умением и знанием. Однако, будучи смертными, мы не всегда можем победить, если Бог желает, чтобы душа предстала перед судом».


«Бог позволяет большему количеству жить в стенах твоей больницы, брат. Репутация Тиндаля как целителя распространилась по всему королевству. Дюран улыбнулся. — Но и о твоих делах ходят легенды. Человек из Эймсбери, который искал лекарство от камня, остановился с нами в этих гостевых комнатах и указал на вас. С трепетом он рассказал нам, как вы преследовали подлого убийцу на крутой крыше монастыря, чтобы Богу было легче сразить его. Его лицо светилось энтузиазмом.


Томас стиснул зубы. Эта сказка никогда не умрет? — Как видите, моя функция была второстепенной. Это Бог вершил правосудие».


Купец возразил, что монах ведет себя слишком скромно, и указал на гостиницу. «Не присоединишься ли ты ко мне за чашечкой эля? Постоялый двор респектабельный, и паломники всех профессий, в том числе и писари с постригами, находят там ночлег.


Томас стал отказываться.


«Пожалуйста, брат. Я не отниму у вас немного времени, и мне будет полезно поговорить с вами. Он вытащил из сумки потрепанный паломнический значок старого образца. «Как видите, я прихожу сюда время от времени, чтобы поклониться Богоматери Уолсингемской и пожертвовать монеты Святому Дому ее Благовещения. Когда я это делаю, я ищу назидательных бесед с людьми, поклявшимися служить Богу. Не поможешь ли ты мне в этом стремлении стать мудрее?»


Во рту Томаса пересохло. Он жаждал хорошего эля после неудачной встречи с настоятельницей Урселл и отцом Винсентом, за которой последовали молитвы и беседа со своей настоятельницей в святилище Богородичного замка.


Хотя он чувствовал себя неспособным предложить мудрость, о которой просил этот торговец, он не хотел предлагать этому человеку поговорить с отцом Винсентом. Помимо собственной неприязни к священнику, Томас предположил, что Дюран уже встречался с ним раньше и пошел бы к нему, если бы захотел. Возможно, мастер Дюран считал отца Винсента не более способным давать благочестивые советы, чем сам Томас.


Уступая своей потребности в эле и не желая быть невежливым, Томас кивнул в знак согласия и последовал за виноторговцем в ближайшую гостиницу.


Тростник на полу был свежестелен, и запах жареной рыбы для постного обеда наполнял воздух приятным ароматом подогретых специй. Этот запах заставил Томаса тосковать по Тиндалю. Простые постные блюда сестры Матильды были достойны Эдема и приближали всех, кто их ел, к оценке Божьей щедрости к смертным. Он задумался, что она запланировала сегодня для монахов и монахинь, и вдруг понял, что проголодался.


Оглядевшись вокруг, монах пришел к выводу, что виноторговец был прав относительно природы гостиницы. Служащие были скромны в одежде и быстро приносили еду или питье. Хотя мужчины, сидевшие за столиками, были веселы, никто не был пьян. Столы были быстро убраны и вытерты. В отличие от некоторых других мест паломничества, этот трактирщик, казалось, вел честный дом и отдавал справедливую цену за полученную монету.


Скамейка в углу была быстро найдена, домкраты поставлены под руку, и двое мужчин напились. Кивнув друг другу с обоюдной благодарностью за угощение, они погрузились в ту дружескую тишину, которая свойственна друзьям, но редко встречается с незнакомцами.


Дюрант из Норвича был приятной компанией, решил Томас. Он редко чувствовал себя так легко с другим и должен был приветствовать момент, но это был человек, о котором он ничего не знал. Изучая торговца, сидящего напротив него, монах решил быть осторожным. Несмотря на дружелюбие торговца, Томас нашел его озадаченным. Возможно, подумал он, это должно меня обеспокоить.


Если бы мастер Дюран не был одет в мантию из тонкой ткани, свидетельствующую о его богатстве, Томас усомнился бы в том, что такой человек может быть преуспевающим торговцем, как он утверждал. Возможно, его винный бизнес был настолько процветающим, что дерзкие манеры не требовались, но поведение Дюранта было тихим, почти застенчивым. Он не афишировал свое богатство, а его одежда была скромной по цвету и покрою. Если бы он догадался о призвании этого человека, он бы сказал, что Дюран, скорее всего, ученый или благочестивый землевладелец с хорошим достатком.


Пока он сожалел о том, что не знаком с методами торговли, Томас понял, что человек смотрит на него вопросительным взглядом. Спросил ли он что-то, на что ожидал ответа, или, как опасался монах, был озадачен тем, что находится под таким пристальным вниманием?


Томас почувствовал, как его лицо потеплело от смущения. — Прошу прощения, мастер Дюран. Я не слышал, что ты сказал».


Торговец склонил голову. «Это я должен просить прощения за то, что предаюсь праздным делам. Я слышал, что вы нашли тело монахини монастыря Райхилл возле колокольни. Какой, должно быть, был печальный опыт!»


— Я сделал это только сегодня утром, еще до рассвета, а сказка уже распространилась? Томас покачал головой.


— Эта гостиница недалеко от монастыря, брат. Я предполагаю, что кого-то из здешних, возможно, попросили унести тело.


— Я предупредил отца Винсента, и он взял на себя ответственность найти кого-нибудь из монастыря Райхилл, чтобы сделать это.


"Конечно. Отец Винсент! Должно быть, он молился в часовне, когда монахиня разбилась насмерть. Может быть, поэтому он ее и не услышал.


Томас моргнул. — Слышишь?


"Крик. Я предполагаю, что да, если только она не была мертва до того, как упала. Взгляд Дюранта говорил о том, что он считал очевидным, что она, должно быть, жива.


«Она действительно вскрикнула. Поэтому я бросился на колокольню».


— И все же отец Винсент ничего не слышал. Его благочестие является примером для всех нас. Немногие полностью оставляют мир позади, когда молятся. Я уверен, что вам было трудно отвлечь его от молитв, чтобы справиться с проблемами, связанными с такой трагической смертью».


— Я встретил его по дороге в Райхилл. Очевидно, виноторговец не разделял его мнения о священнике, но Томаса больше беспокоило другое, что сказал мастер Дюран. Если священник был известен такой набожностью, то почему он не стоял на коленях у алтаря? Он точно не спал в своей постели. Когда он встретил отца Винсента, он предположил, что тот пришел из монастыря, но у него не было никаких доказательств этого. Где был священник?


«Должно быть, Бог предупредил его». Дюран воспользовался моментом, чтобы выпить еще эля, но его глаза не отрывались от Томаса. «Ходят слухи о смерти монахини. Вы их слышали?


Томас покачал головой. Он хотел послушать сказки, но не хотел казаться слишком нетерпеливым.


«История в том, что сатана столкнул монахиню с башни». Карие глаза мужчины приобрели зеленый оттенок, когда он поставил свой валет на стол.


Меняющийся цвет глаз торговца встревожил Томаса, и он вздрогнул. Скрывая дискомфорт, пожимая плечами, он сказал: «Я не видел доказательств существования лукавого. Земля была влажной, и открытый пол башни, должно быть, тоже. Как мне сказали, она была на колокольне не зря. Причина этой трагедии остается простой. Она упала случайно».


— Я очень благодарен тебе за то, что ты сказал мне это, брат. Если я снова услышу эту клевету, я возражу ей. Еще эля? Он оглянулся через плечо и помахал служанке.


— Любезное предложение, но я вынужден отказаться. Томас поднялся. — Настоятельница Элеонора пожелала, чтобы я сопровождал ее к другому святилищу. Я не должен больше заставлять ее ждать. Он надеялся, что это простительная ложь, поскольку он собирался посетить кухню монастыря и выпросить еду для беспризорника.


Мастер Дюран поблагодарил монаха за компанию, а затем попросил благословения.


Когда мужчина соскользнул со скамейки и встал перед ним на колени, Томас благословил его и помолился о сохранении здоровья его жены. Они расстались после нескольких вежливых слов и как раз в тот момент, когда появилась девушка с небольшим кувшином эля.


Не успел Томас отойти от трактира, как вдруг понял, что они с купцом ни разу не говорили о Боге. Дюранта из Норвича интересовала только смерть сестры Ройсии.


Как странно, подумал монах и нахмурился.


Он вернулся и заглянул в дверь на скамью, которую он делил с торговцем.


Кувшин остался.


Мужчина исчез.


Глава одиннадцатая


— Они должны покинуть Уолсингем. Настоятельница Урселл сердито смотрела, как мстящий ангел, целящий копье в кривозубого демона.


Отец Винсент потер мокрый нос. — Настоятельница Элеонора сказала, что не намерена торопиться с очищением своей души и настаивала на том, что только брат Томас может решить, когда ее покаяние будет совершено.


«Это мало что значит. Ее мнение можно изменить».


— Миледи, он своенравный человек, и все же его настоятельница выбрала его своим наставником. Возможно, епископ или другой священнослужитель выбрал бы ее более разумно, но Орден Фонтевро уникален своей властью, которую он дает женщинам.


Она отмахнулась от этого. «Говори с ним твердо. Насколько я слышал, в собственном монастыре он не имеет звания. Как обычный монах, он должен искать руководства и руководства у священника, обладающего более высокими заслугами в глазах Бога». Она ждала, выражение ее лица говорило о том, что ответ должен быть очевиден.


Он несколько раз моргнул.


Тишина стала утомительной.


"Ты!" Она постучала рукой по подлокотнику кресла. «Не удостоился ли тебя кающийся завладеть святой реликвией? Мужчины не дарят таких драгоценных подарков, не прося взамен ничего. Так как человек, подаривший тебе священные волосы с головы Богородицы, даже не упомянул своего имени, ты с великим смирением задался вопросом, не ангел ли благословил тебя этим подарком». Она посмотрела на свой персонал в офисе, закрыла глаза и пробормотала молитву.


Отец Винсент покраснел и склонил голову. «Брат Томас беспокоит меня». Глаза священника неодобрительно сузились. «Мы все обязаны скорбеть о наших многочисленных грехах, но я не видел доказательств того, что он это делает. Монах не ведет себя так, как должно кающемуся. Когда я прошу его присоединиться ко мне в молитве, он уходит. Для постриженного человека я заметил мало благочестия и слишком много склонности бродить по улицам».


«Прогуливаться среди злых сыновей Адама? Это тот человек, на руководство которого настоятельница Элеонора полагается? Глаза Урселла округлились от ужаса. «Ее репутация предполагает здравый смысл, а ее религиозный статус — большую осторожность. Я слышал только высокие похвалы, когда произносили ее имя». Она помедлила, а затем для убедительности ударила посохом по полу. «Однако высокая похвала смертных часто так хорошо полирует истину, что скрываются глубокие недостатки». Она улыбнулась, наклонила голову, словно прислушиваясь к эху своих слов, а затем кивнула, вполне довольная своей формулировкой.


«Что касается настоятельницы Элеоноры, я не сомневаюсь в ее благочестии, когда она приехала в Уолсингем. Чтобы покинуть свой монастырь для какого-либо паломничества, она должна была получить разрешение от своей настоятельницы и убедить ее, что путешествие отвечает большой духовной потребности. Оказавшись здесь, она доказала свою искренность. Никто из ее звания никогда не проходил милю по дороге паломников босиком, как она». Он закашлялся, и его щеки покраснели. — Кроме вас, моя госпожа! Я хорошо помню, как вы шли по тому же пути, прежде чем принять на себя управление этим монастырем. Разве это не доказывает мою точку зрения, что немногие настолько набожны?» Чтобы судить о ее реакции, он взглянул на нее, а затем быстро обратил свой полный благоговения взгляд к небу.


Она опустила голову с подходящей скромностью. Ни один из них не упомянул, что она шла хорошо обутыми ногами, и только расстояние между воротами Уолсингемского монастыря и воротами Райхилла.


«Как я также узнал, она ехала на простом осле, а не на хорошей лошади, всю дорогу от монастыря Тиндаль. Все это указывает на покаянное смирение, намного превосходящее смирение обычного странника, не говоря уже о человеке ее благородного происхождения». Он откашлялся и пробормотал: «Конечно, не может быть никакого сравнения с вашим исключительным благочестием».


«Прогулка была еще одним необдуманным решением. Я видел, как она ковыляла от боли. Настоятельница поморщилась. «Есть такая вещь, как добродетель, оскверненная грехом гордыни».


«Я тоже был свидетелем этого недостатка в ней, но я должен передать слух, который я услышал от паломника, который живет к западу от Норвича. Как он рассказал, некоторые в деревне недалеко от ее монастыря утверждают, что прошлым летом ей было видение Девы Марии. Настоятельница Элеонора ответила, что она слишком недостойна такого подарка. Поскольку только Уолсингем был благословлен посещением матери нашего Господа в нашем королевстве, эта настоятельница, похоже, пришла сюда, чтобы смиренно просить прощения…


— Она сомневается в видениях?


«В данном случае это не недостаток веры в видения, а скорее место и получатель. Наше место было уникально благосклонно, когда Богородица не только сказала Ришельде Фервакской, что она должна построить точную копию дома, где произошло Благовещение, но даже передвинула здание, когда оно не было поставлено на надлежащее место. Я разделяю сомнения настоятельницы Элеоноры, что Царица Небесная явится и ей, и что Дева явится в таком отдаленном месте, как деревня Тиндаль. Это беспокойство говорит о том, что в ее душе живет смирение».


Настоятельница Урселл нахмурилась, размышляя над этим.


«Я видел, как она молилась перед Святилищем Замка Богородицы чаще, чем большинство паломников. Ее горе глубоко, и она пожертвовала нашему храму не только свечу, но и монету». Он выглядел очень довольным.


«Даже если мотивы ее паломничества достойные, и я не сомневаюсь в ваших выводах, все же лучше, чтобы она и брат Томас покинули нас».


Отец Винсент дернулся от явного дискомфорта.


«Конечно, вы не возражаете, отец! Вы знаете их репутацию. Если рядом с ними происходит подозрительная смерть, независимо от того, было ли какое-либо правонарушение, они становятся любознательными. Как собаки, они жадно обнюхивают». Она согнула руку и покрутила ею, наводя на мысль о прыгающей собаке. «И подобно этим зверям, они мало заботятся о последствиях своего нежелательного интереса. Падение сестры Ройсии с нашей колокольни — именно такая смерть».


Священник согласно кивнул.


«Вы не хотите, чтобы они втыкали в это дело палки праздного любопытства больше, чем я». Она сжала кулак, вздрогнула и потерла опухший сустав пальца. «Мне потребовалось слишком много времени, чтобы восстановить нашу репутацию после того, как последняя настоятельница позволила монахине бежать из Райхилла с торговцем». Она посмотрела на него. — Я доверял вашему суждению в этих вопросах, но вы не хуже меня знаете, что мы не можем позволить себе больше ни малейшего намека на скандал. Конечно, это должно быть достаточно просто, чтобы найти способ заставить их уйти.


Отец Винсент облизал губы. — По крайней мере, сестра Ройсия мертва, миледи.


— И все же мы должны подумать, что делать с мастером Ларчером. Урселл крутила посохом туда-сюда. Серый свет в комнате заставил изгиб серебряного посоха мерцать тусклым сиянием.


Дрожа, отец Винсент подошел к окну. На улице шел мелкий дождь. Запах влажной пыли на дороге, смешанный с запахом мокрых животных, поднимался вверх и проникал в комнату. Он поморщился от запаха, закрыл ставни и подошел к настоятельнице, засунув руки в рукава.


«Сестра Ройсия была должным образом наказана за свои грехи, — сказал он. — Я согласен, что ремесленника нет, но было бы разумно отложить проблему мастера Ларчера до отъезда этой беспокойной парочки.


Ее хмурый вид мог бы заморозить ад. «Должны ли мы ждать так долго? У них нет причин связывать мастера с сестрой Ройсией.


— Если они услышат или увидят еще что-нибудь неприятное после смерти сестры Ройсии, они непременно останутся, чтобы удовлетворить свое любопытство, как вы его так хорошо описали.


— Как ты думаешь, брат Томас видел, что у нее было в руке? Она поерзала в кресле, но ее выражение недовольства не изменилось.


«Он не должен был этого видеть. Постриженный мужчина никогда не должен прикасаться ни к одной женщине, а особенно к той, которая отдалась Богу». Отец Винсент неодобрительно покачал головой.


«Должно быть, он коснулся ее шеи, потому что пришел к выводу, что она сломана».


«Но он не упомянул ткань. Это было спрятано в ее руке, которая лежала под ее телом. Хотя его допрос мог быть неуместным, похоже, он не сделал больше, чем утверждал, когда мы его допрашивали».


— Ты слышал, как они разговаривали в часовне. Что они показали?»


«Я не мог понять всего, что они говорили». Его голос повысился, как будто его несправедливо обвинили в небрежности.


«Наверняка вы что-то слышали! Они говорили о трупе?


— Я не слышал никаких намеков на это, но даже если бы они обсуждали смерть, миледи, у них мало причин совать нос в наши дела только из-за этого. Если предположить самое худшее, что брат Томас действительно видел разорванную ткань, но не упомянул об этом нам, он не узнал бы ее происхождение. Ткань могла быть взята из чего угодно.


«Но видел ли он это? Он сказал что-нибудь своей настоятельнице?


«Они бормотали. Наша часовня маленькая, а проход с колоннами короткий. Я не смел подойти ближе, чтобы меня не заметили».


Лицо Урселла исказила ярость. — Если он это сделал, и кто-то подслушал эту деталь, распространители слухов будут утверждать, что ткань была сделана из мантии мастера Ларчера. Достаточно тревожно, что некоторые могут поверить, что у нашей монахини был любовник. Мы не можем позволить себе предположить, что смерть сестры Ройсии была убийством. Я стал достаточно нетерпелив с прежними праздными сплетнями, отец.


Отец Винсент посмотрел себе под ноги. «Когда двое из Тиндаля стояли в этой комнате, я не мог быть более убедительным, чем вы, что единственно возможным выводом был трагический случай».


— Если у настоятельницы Элеоноры такая страдающая душа, о которой вы говорите, она может не переключать свои мысли с покаяния на смерть нашей сестры, но я беспокоюсь о ее монахе. Твоим долгом будет призвать их домой, но пока ограничь его возможность разговаривать с кем-либо в Уолсингеме. Держите брата Томаса в часовне, где он должен был оставаться с момента своего прибытия. Сопровождайте его к святыням. Сделай так, чтобы у него от молитвы не высохли колени…


Священник протянул руку с умоляющим жестом. «Я пытался и не смог удержать его там, где он должен быть. Его обязанность сопровождать настоятельницу можно понять, но его влекут наружу по другим причинам, и хотя я спорил с ним по этому поводу, он не слушает.


— Значит, ты мне еще не все рассказал. Какова истинная причина его решительного своенравия?»


«Он приносит объедки с кухни монастыря, чтобы накормить шлюху, которая пытается осквернить наш Храм Замка Богородицы».


«Шлюха? Он ищет компанию шлюх?


Отец Винсент отмахнулся от ее очевидного страха. — У меня нет причин думать, что он нарушил свои клятвы, миледи. Если бы я это сделал, я бы изгнал его из своей комнаты и священного алтаря». Темные морщины на его лбу углубились. «Шлюха — это та уличная тварь, которую я поймал, когда она шантажировала местного торговца. Хотя торговец внес свой вклад в нашу святыню в качестве покаяния, она насмехалась над его горем и утверждала, что невиновна в грехах. Я быстро узнал в ней приспешника сатаны и молюсь, чтобы Бог поскорее передал ее душу ее истинному хозяину».


Она вздрогнула. «Вы должны упрекнуть брата Томаса! Он ослеплен злом, если считает, что оказывает благотворительность, когда помогает Князю Тьмы. Если он продолжит не подчиняться вам, пригрозите ему!» Она прижала пальцы к векам, как будто это прояснило ее туманное зрение. Выражение ее лица свидетельствовало об усталости. «Я прикажу монахиням на нашей кухне отказать ему в объедках, которые он берет из пасти этого мерзкого существа».


— А хозяин гостиницы? Брат Томас тоже отправился туда за едой.


«Напомните хозяину гостиницы, что мы рекомендуем его гостиницу как подходящее место для паломников. Если этот намек не заслужит его согласия, вы можете прошептать ему на ухо возможность отлучения от церкви.


«Это решение, которое я бы не принял без совета вышестоящего руководства».


— Шепот, — сказал я. Даже если вы считаете, что этот случай может быть вне вашей власти, мы обязаны предупредить епископа о нечестивцах среди нас. Все мужчины это знают.


Он кивнул. «Хотя я не слышал, как монах и его настоятельница обсуждали смерть сестры Ройсии, брат Томас сказал ей, что я упрекнула его за помощь чертенку. Он не только возражал против моего добродетельного совета, но и она не упрекнула его за это. Отец Винсент задумался. — И все же она напомнила ему, что они здесь для покаяния и что ему не следует вмешиваться в дела, которые их не касаются.


— Заявление, которое означало либо смерть сестры Ройсии, либо кормление злого демона, о котором вы говорили. Урселл посмотрел на священника. «Меня это не успокаивает».


Он указал на небо. — Если Бог милостив, Он может даровать настоятельнице Элеоноре дар понимания, пока она молится в Святилище Замка Богородицы. Она может увидеть, как невежественен ее монах, и отбросить его совет. Но его всплеск уверенности длился всего мгновение, прежде чем выражение его лица стало печальным.


«Как вы нас учили, зло может победить добродетель, когда вера подвергается суровым испытаниям. Неважно, в шлюхе дело или в смерти нашей монахини. Я боюсь влияния монаха на нее, пока она ослабевает от вины и греха». Она издала тихий стон разочарования. — Ты должен взять его за руку и твердо направить, отец. Напомните ему, что Бог милостив к кающимся, но страшен к тем, кто умышленно не слушается Его. Что же касается ее, то воспользуйтесь случаем проповедовать смирение и послушание тем мужчинам в служении Богу, которые святее ее монаха. Ведь она хрупкая женщина. Вы говорите, что она жаждет прощения. Она должна позволить тебе вести ее.


«Она вела себя благочестиво, пока была здесь. Я буду стараться изо всех сил, но, если я не смогу усмирить его, у меня может не получиться с ней».


Настоятельница Урселл наклонила голову, а затем покраснела от счастливой искры внезапного вдохновения. «Скажите ему, что его настоятельница в Анжу не одобрит его связи с проститутками, если об этом проступке разнесется слух. Орден Фонтевро находится под властью Папы, и настоятельница не хотела бы, чтобы Рим поверил, что она позволила человеку сомнительной морали остаться безнаказанным в своей пастве, особенно тому, к которому ее настоятельница Тиндаля относилась с такой благосклонностью.


Он выглядел неловко.


Она проигнорировала его. «Этот анжуйский орден всегда пользовался благосклонностью семьи нашего благочестивого короля, но и мужчины, и женщины в нем по-прежнему управляются женщиной, что является противоречивой практикой и, следовательно, склонно к ошибкам». Какое-то время она смотрела на него. «Настоятельница, несомненно, понимает шаткость своей верховной власти и то, что любой скандал может стать фатальным для ее сохранения. Наша проблема с сестрой Ройсией может быть прощена быстрее. Мы - неважный дом, бедный и наполненный только женщинами, но Фонтевро - неестественный Орден. Любая непристойность может означать конец всякой терпимости к ней».


Он тщательно продублировал ее улыбку.


«Пока этот беспокойный монах размышляет о последствиях ваших слов, вы должны посоветовать мудро закончить их паломничество здесь. Вне стен своего монастыря брат Томас слишком подвержен земным искушениям, и его слабость может даже заразить грехом его настоятельницу. Вам следует напомнить ему и об этом, а также о том, что послушание — это добродетель.


Отец Винсент смотрел, как сверкают ее глаза. Он видел это раньше и знал, что в такие моменты мало на нее влияет. — Как далеко вы хотите, чтобы я зашел в этом вопросе запугивания? Он начал дрожать и не мог остановиться.


«Насколько это необходимо для защиты репутации монастыря Райхилл». Она откинулась назад. — Теперь давайте вернемся к вопросу о том, что нам делать с мастером Ларчером после того, как настоятельница и ее монах уедут из Уолсингема.


Глава двенадцатая


Настоятельница Элеонора преклонила колени в часовне, рядом с точной копией Святого Дома Назарета, где произошло Благовещение, и размышляла о значении того, что она только что увидела. Во время молитвы она начала плакать.


После того, как она покинула священное место и подошла к этому алтарю, ее наполнил покой. Это было спокойствие, из-за которого текли слезы. Как у женщины, выздоравливающей от разрушительной болезни, ее тело было истощено, но новая надежда осветила ее дух. Злокачественное чувство вины, которое она страдала с прошлого лета, исчезло. Так же как и страх, что она каким-то образом заставила других поверить в то, что она получила один из исключительных даров Бога, видение, которое, по ее убеждению, она недостойна получить.


Когда она просила разрешения у своей настоятельницы совершить это паломничество, она специально намеревалась поклоняться в этом Святом Доме на территории монастыря Уолсингем, но отклонила любезное предложение приора Уильяма получить частное представление. Вместо этого она решила ждать вместе с другими паломниками, собравшись возле благословенного храма на холодном воздухе, чтобы разделить с ними тот трепетный страх, который испытывают все смертные, стоя так близко к самым святым местам.


Когда хранитель храма открыл дверь и поманил несколько человек следовать за собой, она смирилась от предвкушения того, что вскоре увидит. Он вел их медленным, но уверенным шагом мимо маленькой деревянной статуи Девы в короне со скипетром в виде лилии, держащей на руках младенца, и через верхний этаж простого деревянного дома. Даже в это время года, когда паломники путешествовали меньше, желающих осмотреть священное место было так много, что никому не разрешалось останавливаться во время прохода.


По сравнению с обычными шкатулками, украшенными драгоценностями, и реликвиями, заключенными в золото или хрусталь, это место было таким же скромным, как крестьянская изба. Святой Дом должен был быть грубой постройкой, двухэтажным зданием, созданным местными плотниками под руководством Ришелды де Фервак, женщины, которой много жизней назад явилась Богородица.


Согласно легенде, во сне к вдове явилась Царица Небесная и унесла ее дух в то место в Назарете, где произошло Благовещение. Во время этого видения Богородица позаботилась о том, чтобы вдова настолько хорошо изучила точный вид и размеры дома, что Рихельде мог проинструктировать мастеров, как его воспроизвести. И когда плотникам из Уолсингема не удалось разместить строение именно там, где этого хотела Дева, они проснулись однажды утром и обнаружили, что законченный дом был перенесен в другое место.


Эта последняя деталь восхитила Элеонору, но именно простота копии делала святыню столь важной для нее. Это был дом простой молодой женщины, девушки, выбранной для рождения того, кто предложит бальзам сострадания и мира миру, полному насилия, жадности и ненависти.


Теперь, когда короткая экскурсия подошла к концу и она преклонила колени в ближайшей часовне, она представила архангела Гавриила с его устрашающим размахом крыльев. Он, должно быть, напугал юную Мэри, подумала Элинор. Возможно, в Благовещение он был мягче, скрывая свою ослепляющую славу, отражавшую его близость к Богу, потому что он знал, с каким глубоким горем она столкнется в будущем.


Острая боль пронзила ее сердце. Хотя Элеонора никогда не рожала детей, она знала женщин, младенцы которых умирали у них на руках. Это была скорбь, не похожая ни на что другое, и от нее не было утешения. Настоятельница снова плакала, на этот раз о женщине, которая стояла у подножия креста и беспомощно смотрела, как ее сын в агонии взывал к Богу, спрашивая, почему он был покинут. Какой бы сильной ни была ее вера, Мэри все еще оставалась женщиной, матерью, и Элеонора не знала ничего, что говорило бы о том, что этот момент казался ей менее чем ужасным.


Поняв, что в часовне становится тесно, Элеонора встала и уступила свое место другому паломнику. Оглянувшись вокруг, она нигде не увидела госпожу Эмелин. Может быть, купеческая вдова еще не прошла святилище, а может быть, она была у источников, которые хотела посетить.


Выйдя на улицу к святым колодцам, Элеонора сразу же увидела женщину, стоящую на коленях на камнях перед идеально круглыми бассейнами с водой. После того, что она пережила в Святом доме, она не собиралась возрождать свою неприязнь к этой вдове. У этого чувства было так мало причин, решила она, и попыталась понять, почему она так себя чувствовала.


Когда она и брат Томас присоединились к компании паломников из Нориджа, она сразу заметила вдову. В толпе более скромных кающихся никто не мог не заметить прекрасно одетую женщину или ее исключительно хорошо воспитанную лошадь. В тот момент, когда настоятельница увидела госпожу Эмелин, она захотела избежать ее. Сама женщина не причиняла никакого вреда, но каждая ниточка, которую она носила, каждая безделушка, которую она мотала, и ее веселые рассказы о мужских слабостях звучали о мирских делах.


Элеоноре хотелось убежать от земных забот в этом паломничестве. Мало того, что она была обеспокоена видением, которое, как утверждали некоторые, она видела, но ее успешное управление монастырем Тиндаль, которое епископ и аббатиса считали достойным восхищения и благочестия, требовало, чтобы она проводила больше времени со счетными списками, чем в молитвах. Это паломничество было ее временем, чтобы сосредоточиться на делах духа. Компания вдовы этого купца в отороченном мехом платье, украшенном одним или двумя сверкающими драгоценными камнями, отвлекла ее.


Во всем этом не было вины вдовы, и Элеонора была обязана из вежливости поговорить с госпожой Эмелин, когда вдова подошла к ней за компанию. Возможно, подумала настоятельница, общество женщины было навязано ей Богом, чтобы научить ее терпению и смирению, а также дать ей весть о снисходительной гордыне. Если это было правдой, Элинор опасалась, что она была не самой быстрой из учениц, усвоивших урок.


Но вскоре после того, как они прибыли в монастырь Райхилл, госпожа Эмелин сбросила свой толстый плащ и прекрасное платье, отложила в сторону все украшения и облачилась в простой льняной халат. Швы, возможно, были выполнены умелой рукой, небольшая вышивка вокруг квадратного выреза, но покрой одежды был прост. Из этого поступка Элеонора должна была сделать вывод, что вдова приехала в Уолсингем с сердцем истинного пилигрима, но она все же нашла эту женщину слишком многословной, на ее вкус. Несмотря на часто беспокоящую страсть, которую Элеонора испытывала к своему монаху, она находила большее умиротворение в тихой компании кроткого брата Томаса.


Элеонора долго смотрела, как вдова стоит на коленях у священных колодцев, сложив руки на лице и склонив голову в горячей молитве. Госпожа Эмелин говорила о болезни, которую она надеялась вылечить, выпив воды. Настоятельница молилась, что нашла лекарство, которое искала.


Чувствуя больше сострадания, Элеонора присоединилась к вдове, опустившись на твердые камни, которые стали гладкими и блестящими от многих, кто преклонял колени перед ними в течение бессчетных лет.


К ней подошел смотритель колодца с чашей целебной воды. Она приняла его и сделала большой глоток, ледяная вода холодила ей горло. Быстро она снова погрузилась в молитву. Она могла бы попросить, чтобы вода вылечила ее от головных болей, которые она часто терпела. Вместо этого она умоляла, чтобы ребенку, Грации, было даровано жилище, где любящие руки обнимали бы ее и где было достаточно еды, чтобы поддерживать ее здоровье.


Молясь, Элеонора все больше стыдилась своих немилосердных чувств к госпоже Эмелин, единственными грехами которой были мирское богатство и избыток дружелюбия. Стыдясь, она зажмурила глаза. Как велика была ее потребность очиститься от высокомерия и недобрых суждений!


Вдова теперь медленно поднялась, ее взгляд все еще был опущен. Ее руки оставались сложенными.


Настоятельница тоже встала и посмотрела на женщину с более искренней улыбкой, чем раньше.


Госпожа Эмелин оглянулась через плечо, а затем наклонилась ближе к настоятельнице. «Правда ли, — прошептала она, — что наш любимый король планирует посетить Уолсингем незадолго до того, как он сам вторгнется в Уэльс?»


Элеонора отвернулась, чтобы вдова не увидела ее разочарования. Действительно ли эта женщина обладала более набожной натурой, или она была настолько связана мирскими интересами, что новости о королях и войнах могли отвлекать ее даже в этих священных местах?


Но вопрос женщины задел Элеонору. Ее отец, барон Адам, ничего не сказал об этом в своем последнем послании с валлийской границы, но, не зная, что его дочь планирует поездку в Уолсингем, он мог пропустить эту новость. С другой стороны, она не получила сообщения о том, что король посетит монастырь Тиндаль в рамках какого-либо тура по религиозным местам Восточной Англии. Если король Эдуард планировал посетить святыню так близко к ее собственному монастырю, а она не знала об этом, его главная цель, вероятно, была вполне светской. Остановка в любом святом месте будет короткой.


Конечно, она знала, что король Эдуард отправил армию через валлийскую границу. Ее старший брат, сэр Хью, в настоящее время находился с войсками Мортимера в новом замке Лливелина в Долфорвине. Отвечая за припасы, барон Адам беспокоился о наличии достаточного количества арбалетных болтов, боевых лошадей и повозок.


Элеонора оглянулась на госпожу Эмелин, как она надеялась, с невинным выражением лица. — Я ничего об этом не знаю, — сказала она. «Откуда вы узнали эту новость?»


Глаза вдовы расширились от удивления. — В Норвиче ходят слухи, миледи. Поскольку я слышал, что твой брат стоит по правую руку от короля, я решил, что он тебе все рассказал. Ее губы скривились, как будто она надкусила кислую вишню. «Настало время преподать валлийским варварам урок об их мятежных поступках!»


«Сэр Хью никогда не рассказывал мне никаких подробностей о таком начинании». Элинор опустила глаза с женской кротостью. Ее ответ был правдив. Ее брат ничего не сказал. Это был ее отец, но она хранила молчание обо всем, что он ей говорил.


Госпожа Эмелин кивнула и снова посмотрела на священные колодцы. «Меня мало волнуют войны, битвы и другие дела людей, события, которые часто считаются великими, если только действия не предпринимаются против еретиков и неверующих. Мне сказали, что даже валлийцы христиане. Тем не менее, это хорошо говорит о нашем благородном короле, что он может путешествовать по этим святым местам, столь любимым его отцом. Несомненно, теперь Бог благоволит ему в этом торжественном начинании». Она серьезно кивнула. «Как и король Генрих, наш нынешний король — самый христианский принц! Разве он не отправился в паломничество, чтобы вырвать Иерусалим из кровавых рук неверных?»


«Конечно, его отец был проникнут великой верой», — подумала Элинор. Хотя она не знала короля Генриха III до тех пор, пока он не начал терять здоровье и умственные способности, ее отец рассказывал о нем благоприятные истории. И все же барон Адам, каким бы остроумным он ни был, все еще был человеком, который с тоской оглядывался через плечо на то время, когда его любимая жена умерла при родах, а его наследник вернулся из Утремера лишенным радости. Элеонора подозревала, что его взгляды на мертвого короля были глубоко окрашены теми вещами, которые у них были в более молодые и счастливые дни.


Размышляя над этим дальше, она задалась вопросом, предпочла бы она тоже менее воинственного короля нынешнему правителю, каким бы набожным ни был Эдуард и несмотря на многочисленные недостатки короля Генриха.


— Его отец действительно проводил здесь много времени и жертвовал на содержание многих святынь, — наконец сказала настоятельница. — Это был один, я полагаю.


«Тогда наш нынешний король наверняка посетит Уолсингем!» Руки вдовы трепетали от волнения. «Интересно, когда его ждут. Я не видел в городе никаких приготовлений к его приезду. Обычно улицы чистят до тех пор, пока не засияет сама земля, чтобы копыта его коня оставались незапятнанными экскрементами обыкновенных зверей». Внезапно она протянула руку, словно прося что-то у настоятельницы. «Я хотел бы остаться, если он придет. Не хотите ли вы сделать то же самое?


Настоятельница склонила голову, позволив госпоже Эмелин сделать вывод, что она отреагировала так, как хотела вдова.


Если бы у нее был выбор, она предпочла бы не оставаться здесь ни на один королевский визит. Хотя король Эдуард и ее брат остались друзьями, королева Элеонора не так сильно благоволила старшему брату настоятельницы. Сэр Хью был склонен к неподобающему нежеланию, когда дело доходило до выполнения всего, что королева желала от придворных своего мужа. Самым ярким примером был недавний отказ сэра Хью жениться на одной из ее фрейлин. Этот отказ сэра Хью подчиниться вызвал ссору между королем и королевой, и королю не нравились такие расстройства. Если бы он встретился с Элеонорой, она была уверена, что он твердо убедил бы ее убедить ее брата выполнить желание королевы. Это была просьба, которую она горячо хотела избежать.


— О, так и скажи, что собираешься остаться! Голос вдовы прервал мысли настоятельницы. — Я сочла бы за честь служить вам, если бы вы это сделали.


Какими бы ни были твои таланты, в них нет тонкости, с досадой подумала Элеонора. «Вы очень любезны, госпожа Эмелин, и я благодарен за ваше предложение, но я не знаю, когда король Эдуард планирует прибыть. Как вы заметили, его визит не кажется неизбежным, если Уолсингем ничего не приготовил в ожидании этого. Я уйду, как только совершу свое покаяние. Многое требует моего внимания в монастыре Тиндаль.


Вдова сжала руки вместе с явным сожалением. — Мне больно это слышать, моя госпожа. Могу я спросить, сколько еще я могу наслаждаться вашим назидательным обществом? Мне так повезло, что я встретил тебя в этом паломничестве».


Элеонору охватила искра гнева. Упорство этой женщины граничило с извращением, и она возмущалась тем, как эта женщина обращалась с ней. Я не святая, чье общество дает правоверным вкусить небеса, думала настоятельница, и я не проводник к сильным мира сего. Если вдова надеется на встречу с королем в качестве служанки этой настоятельницы Тиндаля, ее ждет печальное разочарование.


Элеонора взглянула на небо и надеялась, что Бог согласится с тем, что ей не следует воодушевлять эту женщину ложными мирскими надеждами. И, молилась она с жаром, чтобы я не оставался с ней, если при этом она так быстро обращает свои мысли на менее благочестивые дела.


Настоятельница откашлялась. «Я не знаю дату моего отъезда. Это зависит от брата Томаса и моей младшей настоятельницы, которым приказано сообщить, если потребуется мое присутствие. Элинор прикусила язык из-за последнего замечания, которое граничило со ложью. Сестре Рут было дано такое указание, но младшая настоятельница пойдет на все, кроме продажи своей души Князю Тьмы, чтобы не послать за настоятельницей, сменившей ее много лет назад на посту главы монастыря.


Выражение лица госпожи Эмелин вдруг стало непроницаемым. — Прошу прощения, если обидел, миледи. Я не собиралась подглядывать, — сказала она тоном, который для нее был странно спокойным.


Элеонора заверила ее, что ни в чем не обиделась, и после обычных любезностей обе женщины расстались.


Глядя, как госпожа Эмелин покидает святыни, Элинор нахмурилась. Эта вдова только что проявила более острое восприятие, чем считала настоятельница.


Затем, взглянув на холодные воды священных колодцев, многообещающе сверкающие в бледном свете, она почувствовала тревогу от этого открытия, но не знала, почему ей следует быть такой.


Глава тринадцатая


Когда Грасия сидела, скрестив ноги, на чистой соломе на чердаке конюшни рядом с гостиницей, слеза скатилась по ее грязной щеке. В гневе она смахнула его.


Рыжий монах снова дал ей еду. Из многих, кто считал своим долгом предложить ей милостыню, он был одним из немногих, кто сделал это с мягкостью, одетой в вежливость. В его подарке не было ни намека на мрачный долг, ни намека на пренебрежение. Возможно, именно поэтому она испытывала к нему растущую привязанность, а может быть, его смутное сходство с одним из ее мертвых кузенов, но привязанность была опасным недостатком для того, кто должен выживать на улицах. Паломники возвращались в покинутые города. Кин умер. Она совершила ошибку, связанную с сестрой Ройсией, и должна была извлечь урок из этой ошибки.


Она насмехалась над собой, пытаясь искоренить слабость, но эта нежность была упряма и сопротивлялась ее усилиям, отступая в меньший уголок ее сердца, где она насмехалась над ее попытками изгнать ее. Сползая на живот и зарываясь в сухую солому, чтобы оставаться незамеченной, она пыталась отвлечься, наблюдая за мужчинами, которые входили и выходили из гостиницы паломника.


Это не было праздным времяпрепровождением. Ни один человек, живущий на расстоянии пальца от смерти, не выжил, не изучив нюансы выражения, тона и действий у тех, кто лучше питался. А Грасия была умной ученицей, гораздо более проницательной, чем можно было предположить по ее возрасту. Она выжила, в то время как другие, некоторые старше, а некоторые претендовали на большую мудрость, умерли прошлой зимой. К счастью, ей нравилось наблюдать за другими смертными. Если она и скучала по играм детей с приютившими их семьями, то не зацикливалась на этом.


Для нее гостиница была прекрасной школой. Когда она сидела у входа, чтобы просить милостыню, она обдумывала различные значения взаимодействий, которые наблюдала. Затем она выбирала то, что, по ее мнению, было ближе всего к истине. Когда торговец наклонялся вперед и сжимал свой лабиринт с вином в разговоре с конкурентом, блефовал ли он товариществом, чтобы выиграть хорошую сделку, или это была встреча друзей детства?


Когда она оказалась неправа, она изо всех сил пыталась найти ошибку в своих рассуждениях. Не говоря об этом знании, она прекрасно понимала, что нежная невинность юности манит Смерть, как труп кукарекает падальщик.


В животе заурчало. Пора было просить еды.


Спустившись с чердака, она направилась к гостинице. Трактирщик терпел ее присутствие там, разрешая сидеть возле двери до тех пор, пока никто не жаловался. Она редко разговаривала с прохожими. Это было ненужно. Ее скелетная форма и грязные лохмотья были достаточно выразительны. Благотворительница вздрогнула, когда они бросили что-то ей в руку. Другие подносили надушенную тряпку ближе к носу, смотрели в другую сторону и шли мимо. Иногда мужчина находил ее присутствие оскорбительным, и трактирщику приходилось прогонять ее. Когда она сочла это безопасным, она вернулась в гостиницу.


Подойдя к своему месту, она заметила мужчину, стоящего у входа. Ее глаза были достаточно острыми, чтобы видеть, что его темная одежда была сделана из тонкой шерсти, а вышивка была аккуратной и ровной. И все же на нем не было золотой цепи, украшенного драгоценностями креста или колец, созданных для того, чтобы отражать свет и ослеплять глаза. Его серовато-каштановые волосы были тонкими, как пух, лицо не было ни красивым, ни некрасивым. Глядя на его хорошо вычищенные сапоги, она ненадолго возжелала их. Торговец, решила она. На нем не было никаких признаков титулованного звания, но его безошибочное богатство выступало против скромного статуса.


Несмотря на то, что он был богатым человеком, он был необычайно приземленным. Это заинтриговало ее. Те, кто шагал сквозь толпу, с красными лицами и со сжатыми кулаками, недвусмысленно говорили миру, что они думали и кем они себя считали. Других, склонивших головы, чтобы скрыть сияющее от глаз состояние их душ, было так же легко понять, хотя они и надеялись на другое. Но этот человек смотрел прямо перед собой без вызова, не излучал ни смирения, ни гордости и шел со скромной целеустремленностью.


Думаю, у него есть секреты, заключила она.


Решив понаблюдать за ним подольше, она подошла ближе, опустила взгляд, чтобы избежать зрительного контакта, и скользнула на свое обычное место в грязи у двери гостиницы. Было бы интересно узнать, что он хотел скрыть.


Мужчина не отводил взгляд от Грации, как другие. Вместо этого он улыбнулся ей, полез в потайной мешочек и наклонился, чтобы бросить ей в руку монету.


Она схватила подарок, прежде чем он успел упасть на землю, и спрятала монету в потайное место под своей одеждой. Движение было быстрее, чем у сокола, прыгающего за добычей.


Он кивнул, словно признавая ее мастерство, затем вошел в гостиницу и огляделся.


Грасия наклонилась вперед, чтобы лучше наблюдать.


Подняв руку, чтобы поприветствовать невидимого знакомого, он широко улыбнулся и скользнул на скамью прямо в дверном проеме.


Не приближаясь к двери, Грасия не могла видеть, кто сидит за столом напротив него.


— Я надеялся найти вас, — воскликнул купец и помахал служанке. — Ты предпочитаешь вино или эль? Я нашел вино в гостинице вполне приемлемым.


Грация осмелилась подойти ближе, пока не оказалась почти у входа. Хотя она боялась, что трактирщик может прогнать ее, если она подойдет слишком близко, она надеялась, что сможет оставаться незамеченной достаточно долго. Это место позволяло ей слушать в тайне с большей легкостью, но любому, кто покидает гостиницу, возможно, придется обойти ее.


Она осмотрелась. Немногие казались заинтересованными в том, чтобы прийти в гостиницу или покинуть ее, но это изменится. Сгорбившись, чтобы стать еще меньше, она знала, что не сможет оставаться здесь долго.


— Я с вами не знаком, — сказал человек, скрытый от глаз. Его тон был раздражительным и к тому же фамильярным.


— Но мне известна ваша репутация, мастер Ларчер, — ответил прекрасный торговец. — Думаю, вина, — сказал он зависшей служанке. "Ты лучший. Я разговаривал с трактирщиком и знаю, что он хранит для любителей хорошего урожая.


Ларчер, мастер паломнических значков? Неудивительно, что она подумала, что узнала голос. Грации этот мужчина не понравился. Бессознательно она потерла щеку там, где он однажды ударил ее, когда она не смогла достаточно быстро уйти с его пути.


— Я все еще не знаю тебя.


«Дюрант из Норвича, торговец вином, хотя я инвестирую в другие товары, если вижу в этом ценность». Он позволил этим словам на мгновение повиснуть в воздухе. «Я иногда приезжаю в этот город, чтобы поклониться святыне Богоматери Уолсингемской, и видел ваши искусно сделанные паломнические значки. Монахиням монастыря Райхилл повезло, что они получили право на прибыль от продаж».


«Я не предлагаю меньшую цену при прямой покупке предметов. Их продают в Уолсингемском монастыре за честное слово.


Торговец выразил понимание. «И все же я думаю, что ваша работа может быть продана в Норидже с прибылью для вас, а также для меня».


Наступило короткое молчание, прежде чем Ларчер ответил. «Почему я должен быть заинтересован?»


Дюран улыбнулся. «Многие клянутся отправиться в паломничество, обещание, которое они никогда не выполняют. Помните нашего любимого короля Генриха III, который принял крест, поклявшись отправиться в Утремер и восстановить Иерусалим, прежде чем его внимание было обращено на Гасконь? Он не смог выполнить свою священную клятву, хотя, должно быть, хотел иначе, но остался с символами своей клятвы. Конечно, мы не сказали бы, что его обещание было ложным, потому что ему помешали выполнить его точно так, как он дал присягу. Разве Бог не был добр к нему, когда вдохновил его сына пойти вместо него? Должно быть, это принесло покой душе короля Генриха.


Дюран кивнул, когда женщина поставила кувшин с вином на стол. Он подтянул его к себе, понюхал содержимое, потом налил скромную порцию себе и еще мастеру. «Итак, нас учат, что клятвы могут выполняться разными способами. Разве честный человек не должен иметь этот символ намерения, чтобы утешить себя, как это было с нашим бывшим королем, когда обстоятельства мешают ему поступить именно так, как он хотел?


Грасия смотрела, как Дюран из Нориджа закрыл глаза, словно в молитве, и стал ждать. Он знает свою добычу, подумала она, точно так же, как она знала, что мастер значков ни от чего не откажется, пока не узнает, что ему предлагают и какую прибыль он может ожидать. Глядя на незнакомца, она заметила, как его губы изогнулись в легкой улыбке, как будто он понял это, и ей еще больше захотелось узнать, как он будет играть в эту игру.


— Продолжайте, — сказал Ларчер, понизив голос.


«Почему бы не предложить им возможность приобрести значок, чтобы напомнить им об их обете и дать им утешение, когда они не могут сделать то, на что надеялись?»


«Значки Уолсингема в Норвиче?»


«Разве Уолсингем не известное место? Разве это не близко к Норвичу? Да, у нас есть святилище Святого Уильяма, но, несмотря на это, Уолсингем привлекает куда больше». Дюран пожал плечами. «Если бы я предложил продавать ваши значки в Лондоне, я бы не увидел прибыли. В Лондоне слишком много святых и много собственных великих святынь». Он поднял руки, чтобы предложить множество сайтов. «Святой Эдуард Исповедник — всего лишь один из них».


Грация немного повернулась, чтобы увидеть выражение лица мастера Ларчера.


Он с энтузиазмом почесывал щетину на подбородке.


Она откинулась назад. Она видела, как Ларчер делал это раньше. Это означало, что он учуял шанс на прибыль. Человек из Норвича выигрывал спор.


Дюран налил еще темно-красного вина в лабиринт мастера, а затем в свой. «Конечно, я буду вашим агентом в Норвиче. Небольшой платы за проданный бейдж будет достаточно. Вы ремесленник и, следовательно, должны иметь более высокий процент».


— Ты меня интересуешь, Дюран из Норвича.


«Король Эдуард, как я слышал, планирует вскоре посетить это место. Его отец почтил это место многими подарками. Его сын наверняка сделает то же самое». Он снова стал ждать ответа.


Ларчер хмыкнул.


«Многие хотели бы совместить паломничество с возможностью увидеть короля Эдуарда, крестоносца и человека проверенной веры. Если бы значки продавались в Норидже, многие могли бы купить их в пылу своего желания, даже если позже они обнаружили, что не могут исполнить это желание. По крайней мере, у них будет память. Он усмехнулся. «Как мы оба знаем, сказки часто рассказывают о вещах, которых никогда не было, но значок указывает на правду».


На этот раз хрюканье было теплее.


«Вы бы ничего не потеряли. Любые непроданные значки будут возвращены вам, и их, как всегда, можно будет приобрести здесь. Скажем, вы должны получать три четверти прибыли, а я четверть. У меня есть будка, и я с радостью заберу их с собой в Норвич, когда уеду». Он ждал. — Вы получите согласованную гарантию, что я не верну непроданное.


Ларчер начал моргать, словно только что очнулся ото сна, и прочистил горло. — Вы сказали, что перед приездом короля будет продано больше, но знаете ли вы, когда он прибудет в Уолсингем? Он посмотрел на свой лабиринт и допил остатки вина. "Я не."


«Конечно, вы должны. Вы не проживаете здесь? Я слышал только слухи.


Грасия была удивлена, увидев, как нахмурился мужчина из Норвича. Разве он не был близок к тому, чтобы исполнить свое желание? Какая разница, если точная дата прибытия царя неизвестна?


— Боюсь, вы пришли не в то время, мастер Дюран. Голос мастера дрожал. — У меня совсем нет новостей.


Оттолкнув свой едва тронутый мазер в сторону, Дюран поднялся. «Тогда я оставляю вас. Я останусь здесь на несколько дней, так как приехал посетить колодцы и Святой дом. Если вы узнаете больше о предполагаемом визите короля, оставьте сообщение трактирщику. Когда вы это сделаете, мы встретимся, чтобы обсудить наше предложенное соглашение в удобном для нас обоих месте. Как вы должны понимать, любое соглашение зависит от того, насколько быстро вы узнаете дату.


Грация отползла обратно на свое обычное место. Она почувствовала напряжение между мужчинами, когда заговорили о прибытии короля. Она привыкла подслушивать торговцев, заключающих сделки, и язык, используемый между человеком из Норвича и Ларчером, был знаком, но ей было не по себе, а также любопытство по поводу того, что она увидела. Была ли эта дискуссия исключительно о значках или речь шла о чем-то еще?


Склонив голову, словно намекая на сон, она приоткрыла веки ровно настолько, чтобы посмотреть, как торговец вином покидает гостиницу. Быстрый взгляд, когда он проходил мимо, сказал ей, что выражение его лица было лишено смысла, но зубы были стиснуты. Когда он шел по улице к Уолсингемскому монастырю, его шаг предполагал гнев, аномалия в одном, как она решила, заключалась в осторожности, чтобы не выдать мысли.


Грация была озадачена. Насколько она могла судить, предполагаемая деловая сделка между торговцами была тривиальной. У человека из Норвича наверняка были более важные дела, иначе он не был бы таким богатым, как предполагалось по его одежде. Почему он так заботился о продаже нескольких значков Уолсингема в Норвиче?


С возрастающим любопытством она проскользнула ближе к двери и заглянула в гостиницу. То, что она увидела, подтвердило ее уверенность в том, что замешано больше, чем можно было предположить из подслушанных слов.


Мастер Ларчер сидел, уткнувшись лицом в руки, как будто только что узнал, что любимый человек умер. Внезапно он поднял глаза, потянулся к кувшину с вином, налил немного красного вина в свой лабиринт и выпил его глотком. Мгновение он смотрел на пустую чашку, его глаза сузились, затем хлопнул ею по столу и вскочил на ноги с такой силой, что скамья перевернулась на бок.


У Грации было достаточно предупреждений, чтобы ускользнуть с его пути, прежде чем он убежал из гостиницы. Без сомнения, эта встреча касалась более важного вопроса, чем небольшая прибыль от значков паломников, проданных в другом месте, чтобы смягчить чувство вины людей.


Обдумывая все, чему она была свидетелем, она вспомнила еще кое-что, деталь, которую кратко отметила. Сунув руку в потайное место в халате, где она прятала подаренные монеты, она вытащила ту, которую ей дал виноторговец. Он был так недавно отчеканен, края были гладкими, и она могла чувствовать детали лица короля. У этого человека либо было разрешение чеканить монеты, либо он получил их от того, кто это сделал. Немногие принадлежащие монеты с таким небольшим износом. У этого купца из Нориджа, как он сказал Ларчеру, были и другие интересы, помимо вина.


Решив посмотреть, куда делся этот незнакомец, она встала и медленно пошла по дороге. Можно было подарить еще одну монету, но ею руководило любопытство. Возможно, она недооценила природу того, что подслушала между двумя мужчинами, поскольку была достаточно мудра, чтобы знать, что ее знания не безграничны, но ей пришла в голову другая возможность. Может быть, это тот самый человек, которого сестра Ройзия опасалась, что он скоро прибудет в Уолсингем?


Инстинктивно она старалась не следовать за ним слишком близко.


Глава четырнадцатая


Настоятельница Элеонора и брат Томас преклонили колени перед Святилищем Замка Богородицы. Острый туман превратился в легкий снег и засыпал город пылью, словно смена времен года повернулась лицом к зиме, оттягивая протянутую руку к более теплому времени. Даже благочестивые люди были обескуражены погодой. Другие паломники не забрались в часовню ни для молитвы, ни для убежища.


После последней встречи с госпожой Эмелин Элеонор чувствовала себя неловко, а холодный воздух в часовне усиливал ее дискомфорт. Сосредоточение на молитвах отвлекало ее, но не успокаивало ее дух. Поднявшись с колен, настоятельница взглянула на своего спутника и с удивлением увидела, что он тоже выглядит огорченным. На его лице была необычная гримаса.


— Что тебя беспокоит, брат?


Он поднял глаза с виноватым выражением лица мальчика, зацепившегося рукой за соседскую яблоню. «Иногда мы все преклоняли колени перед Богом с пылающим внутри гневом, — сказал он, вставая, — но молитва должна погасить это пламя. Да простит меня Бог, но мои молитвы только что казались тяжелыми, как камни. Я не мог сдержать свою ярость, и любые слова, которые я пытался произнести, звучали как богохульство даже для моей ущербной души».


Она жестом попросила его следовать за ней в тишину ближайших теней, а затем попросила его объяснить.


«Я не нахожу доброты в монастыре Райхилл». Его глаза блестели в сером свете.


«Мы уже договорились, что нашли там мало». Она ждала, что он продолжит, но он больше ничего не сказал. — Что произошло с тех пор, как мы в последний раз разговаривали?


— У меня был еще один разговор с отцом Винсентом.


Хотя она и видела его движимым гневом, она редко видела его таким разъяренным. Одной из причин, по которой она одновременно восхищалась и любила этого человека, была его необычная мягкость по отношению к другим, качество, которое многие другие хвалили.


Он ударил рукой по каменной стене. «Я не знаю, плакать ли над жестокостью этого человека или спрашивать Бога, как чертенок так легко принял вид священника».


«Крепкие слова». Элеонора говорила тихо и изо всех сил пыталась не коснуться его успокаивающим жестом, как ей так хотелось.


Он глубоко вздохнул. «Только существо без сердца может так упрямо отказывать ребенку в еде и приюте».


«Я согласен, но также не понимаю, как он не может видеть, что мы должны сначала накормить голодное тело ребенка, а затем искать способы помочь его душе».


«С вашего позволения, я продолжаю приносить еду этой девушке, сохраняя молчание перед лицом упреков отца Винсента». Его лицо покраснело, когда его негодование снова вспыхнуло.


Что еще мог сделать этот священник, чтобы так разозлить брата Томаса? — недоумевала Элеонора. Она призвала его сказать больше.


«Когда я в последний раз попросил у кухарки на кухне монастыря замоченный тренчер и кусочки сыра, она отказалась дать мне даже яичную скорлупу. Я был потрясен, а потом увидел, как по ее щекам текут слезы. Когда я спросил ее о причине, она сказала, что настоятельница Урселл запретила кому-либо на кухне давать мне еду, независимо от того, почему я утверждал, что нуждаюсь в ней. Ясно, что кухарка предпочла бы иное, но она была обязана подчиниться своему начальнику. Я не спорил».


«Какая странная команда от настоятельницы. Мы знали, что отец Винсент осудил ребенка, но мне интересно, по какой причине настоятельница Урселл приговорила Грацию к смертной казни?


«Сказка становится темнее. Затем я пошел к трактирщику за объедками. Он также отказался от меня и объяснил, что отец Винсент угрожал ему адским огнем, если он даст мне пищу, которую я просил. В отличие от монахини из кухни Райхилла, он был скорее озадачен, чем опечален. У меня было искушение объяснить, что священник одержим адской навязчивой идеей, которую он должен был отвергнуть, но вовремя заставил себя замолчать. Осмелюсь ли я обвинять того, кто подчиняется приказам того, кто утверждает, что говорит от имени Бога?»


Элеонора на мгновение почувствовала дискомфорт. Не пошла ли она против воли священника, поступок женщины, который большинство женщин осудило бы? Она выпрямила спину, напомнив себе, что она настоятельница ордена Фонтевро. Таким образом, она была земным представителем Царицы Небесной. Несомненно, она имела право выступать против отца Винсента. И Дева была матерью, решила Элеонора, и должна улыбнуться своему стремлению спасти этого ребенка.


— Наконец я сказал, что у отца Винсента должны быть свои причины для такого предупреждения, и я не потребую ничего, что могло бы подвергнуть опасности душу трактирщика.


«Несмотря на эти слова, я знаю, что ты не сдался, брат». Элеонора огляделась, но не увидела притаившихся теней. «Я полагаю, что вы нашли способ обойти этот запрет. Признайся. Я, скорее всего, буду хвалить, а не упрекать вас.


— Боюсь, я приобрел грех чревоугодия в это время Великого поста, миледи. После последнего приема пищи я боялась, что проголодаюсь перед следующим, и сунула свой маленький тренчер в рукав, чтобы перекусить позже. Признаюсь, я еще добавил кусочков рыбы со стола».


Элеонора приложила руку к щеке в притворном ужасе, но ее щеки порозовели от усилия не рассмеяться над сообразительностью своего монаха.


«Но я выиграл войну с сатаной. Вскоре после того, как я вышел из трапезной, я увидел маленькую Грацию. Моя совесть уступила добродетели, и я отдал ей все, что украл».


— И этим актом милосердия ты очистился от порока чревоугодия, брат. Я уверен, что брат Джон согласится, когда вы расскажете ему об этом после нашего возвращения в Тиндаль. Но ее улыбка быстро исчезла, когда ее переполнила печаль детской жизни. "Отличная работа!" прошептала она. «В отличие от других в этом монастыре, вы следовали заповедям нашего Господа».


«Хотел бы я, чтобы моя кража закончилась счастливым концом сказки».


«Я молюсь, чтобы никто не отнял у нее еду».


«Отец Винсент увидел, кому я отдаю объедки, закричал, чтобы я вырвал подношение из ее рук, и бросился на нас. Я встала между ним и ребенком, чтобы она могла убежать со своей маленькой едой. В ярости он схватил меня за рукав и потащил к часовне. Так как я не хотел, чтобы он причинил вред ребенку, я не сопротивлялся, решив, что лучше терпеть его упреки, чем позволить ему навредить Грации словом или делом».


«Это было и сострадательно, и мудро».


«Как только мы были наедине, он обвинил меня в общении со злыми дочерьми Евы, в неповиновении запретам, призванным сохранить мой обет целомудрия, и в том, что я настолько полон злой гордыни, что не послушался мудрого совета, который он дал мне во имя Бога. ».


Элеонора начала было возражать, но замолчала. Ее лицо вспыхнуло от гнева как из-за обращения с ребенком, так и из-за несправедливых обвинений, вынесенных ее монахом.


«Еще раз он потребовал, чтобы я подчинился ему в этом вопросе о Грации и остался в часовне, чтобы молиться, как он ожидал бы от любого кающегося паломника. Если бы я хотел посетить другие святыни, я должен был бы сделать это только в его компании. Если бы я продолжал игнорировать его наставления, он поклялся сообщить о моем злодействе в Рим, заявив, что я нецеломудрен, непослушен и проявляю признаки того, что являюсь приспешником сатаны, а не слугой Бога».


Элеонора напряглась. «Обходить мои полномочия в этом вопросе достаточно пренебрежительно. Игнорировать право нашей аббатисы Изабо д'Авуар выносить решение по любой жалобе — непостижимое высокомерие.


Он склонил голову. — Я сказал ему это, миледи. Томаса не обманул ее спокойный тон. Он заметил, как побелели ее костяшки пальцев, когда она сжала руки.


— А его ответ?


— Что ты, должно быть, ослеплен Дьяволом, раз ты не остановил моих злодеяний. Томас подумал, не воображает ли он себе растущее тепло окружающего их воздуха. Если нет, то причиной должно быть пламя ярости настоятельницы Элеоноры. «Что касается нашей аббатисы в материнском доме в Анжу, он был уверен, что она поймет право священника отправиться прямо в Рим с таким серьезным делом». Он перефразировал фактическое замечание священника, которое более решительно предполагало, что мужчины всегда будут иметь власть над женщинами в важнейших духовных вопросах.


«Будучи потомками Адама и Евы, мы все нуждаемся в руководстве, чтобы избежать смертного греха», — сказала она после ощутимого молчания. — Включая отца Винсента. Ее глаза сузились.


Томас молился, чтобы он никогда не совершил преступление, достойное того, чтобы страдать от последствий ее глубокого гнева. Тонкий голосок, спрятанный глубоко внутри него, выражал радость, которую испытал этот священник.


Она взглянула на небо и вздохнула. «Но для того, чтобы я мог сделать вывод, имеют ли он какие-либо основания для своих обвинений…»


Томас замер.


«Не бойся, брат. Я не нахожу вины ни в чем, что ты сделал». Короткая улыбка появилась, когда она преодолела свой гнев. «Действительно, этот невежественный человек не знает, что наш основатель, Роберт Арбриссельский, привел многих магдалин к целомудренной жизни, смело заходя в публичные дома, где он очень мягко проповедовал тамошним женщинам. Его великой добродетелью были его доспехи, и у него не было причин бояться искушения. Если отец Винсент боится кого-то, кого он называет шлюхой, то либо его вера слаба, либо его тело страдает от искушений, которые, как он надеется, никогда не будут известны.


Слух о том, что он мог быть любовником монахини, остался невысказанным в тишине часовни.


Она посмотрела на дверь храма. «Я должен встретиться с этой девочкой, Грасией, вокруг которой столько споров, еще до того, как она стала женщиной. Вы не знаете, где ее найти, чтобы я мог задать вопросы и выяснить, почему ее так осудили? Как и вы, я сомневаюсь, что ее участие в соединении было преднамеренным. Даже если бы это было так, Бог всегда милостив, если сердце жаждет этого, но если грех был навязан ей, мы должны предложить большое утешение».


Теперь, поняв ее намерения, Томас почувствовал облегчение. — Мы можем найти ее, миледи. Она часто просит милостыню рядом с постоялым двором и в более тихих местах, когда ей нужно избегать тех, кто желает ей зла.


— Тогда отец Винсент осудит нас обоих за то, что мы ищем общества того, кого он считает безнадежным. Пусть идет в Рим, если он такой неразумный. Там он раскроется как бессердечный дурак. Я поддерживаю учение и пример нашего основателя. Божья любовь должна быть предложена всем смертным, но особенно детям». Она посмотрела на него и улыбнулась. «Что касается моей способности распознавать мудрые советы, брат, я твердо предпочитаю твой совету этого беспомощного священника. Не сомневайтесь в этом».


Пробормотав благодарность, он поклонился.


Затем настоятельница Элеонора подошла к группе женщин, которые не побоялись пройти по грязной дороге, чтобы помолиться здесь. Теперь они поднялись и встали, сцепив руки и опустив глаза, перед алтарем.


С нежной гордостью Томас наблюдал, как его настоятельница подходит к женщинам. Гордость могла быть грехом, но он подозревал, что это был один из немногих случаев, когда Бог не осуждал ее.


Когда он впервые прибыл в монастырь Тиндаль, обезумевший от жестокого обращения и обезумевший от горя, он пришел к выводу, что решение отдать его под власть женщины было предназначено для продолжения его унижения. Он мог бы счесть пожилую женщину со знанием мира более приемлемой, будучи воспитанным таким человеком, но эта крошечная настоятельница была молода и воспитана в монастыре.


Хоть он и был несчастен, но, не имея выбора места своего изгнания, он сумел сохранить достаточно ума, чтобы повиноваться ей, как требовалось. Так он понял, как ошибался, сомневаясь в ней. Некоторые мужчины, как светские, так и религиозные, могли часто косо смотреть на иерархию Ордена Фонтевро, но Томас нашел благословение спокойствия в проклятии женского правления.


Настоятельница тихо разговаривала с одной женщиной с торжественным выражением лица и отрезвляющими годами. Затем женщина поклонилась, в ее глазах блеснуло удовольствие, и она проводила Элеонору обратно туда, где стоял Томас.


Теперь, когда настоятельница Тиндаля пользовалась должным вниманием как для ее призвания, так и для ее ранга, все трое вышли на улицу и искали девушку, обвиненную в большем грехе, чем должен признавать любой ребенок.


Однако Грацию оказалось слишком трудно найти.


Глава пятнадцатая


Мастер Дюран был недоволен. Его визит к брату-мирянину из Уолсингемского монастыря оказался не более полезным для его цели, чем беседа с мастером Ларчером. Когда он подошел к гостинице, его встретило зрелище, которое еще больше обеспокоило его.


Настоятельница Элеонора и брат Томас вели серьезные беседы с несколькими мужчинами и женщинами, как горожанами, так и странниками, совершавшими паломничество. Как странно, что монах и настоятельница так заняты, подумал он.


Хотя он знал, что должен выяснить их цель, он пришел к выводу, что было бы неразумно открыто удовлетворять свое любопытство. Любознательность была общим недостатком всех смертных, и удовлетворение его не привлекло бы к нему чрезмерного внимания, но он не хотел, чтобы его самого спрашивали, чтобы их интересы не касались вещей, которые он не хотел обсуждать.


Обогнув толпу снаружи, он как можно быстрее вошел в гостиницу, чтобы не быть замеченным. Его решение оказалось мудрым, так как вскоре он многому научился у трактирщика, не подвергая себя опасности.


Большинство посетителей гостиницы ушли к святыням. Остальные стояли в дверях и наблюдали за движением на дороге. Дюран сел на скамейку поодаль от двери и заказал вино. Он проголодался, и служанка подошла к трактирщику спросить, готово ли великопостное кушанье.


Трактирщик подошел к виноторговцу. — Я могу предложить вам тушеные корнеплоды сейчас, — сказал он извиняющимся тоном, — но рыба еще не зажарилась. Я не люблю подавать его холодным или переваренным, а полуденная трапеза у большинства не работает, особенно у тех, кто молится в Святом Доме».


Дюран улыбнулся и принял любезное предложение тушеного мяса, а затем выразил признательность мужчине за его заботу о качестве предлагаемой им еды. Указав на вино, одно из лучших у трактирщика, торговец спросил, не присоединится ли он к нему и выпьет чашку.


Мужчина с энтузиазмом согласился. Найдя мазер, он скользнул на скамейку напротив, щедро налил себе и спросил: «Ты узнал какие-нибудь новости от тех, кто снаружи?» Потягивая вино, он ненадолго закрыл глаза от удовольствия.


Пришла паровая чаша. Со вздохом удовлетворения Дюран вдохнул теплый аромат специй. «Мне было любопытно, но, признаюсь, я слишком рвался к вам за хорошей едой, чтобы задержаться достаточно долго, чтобы узнать». Откусив от ароматного рагу из корнеплодов, он кивнул с неподдельным удовольствием. «Кто-то знает хорошего торговца специями», — сказал он с ухмылкой, а затем спросил: «Что вызвало этот переполох на улице?»


«Настоятельница и монах монастыря Тиндаль у Северного моря ищут девочку по имени Грация, которая часто просит милостыню у дверей гостиницы».


Дюран изумленно расширил глаза, а затем попросил служанку принести еще один маленький кувшин того же вина. Когда она это сделала, он налил еще в чашку трактирщика. — Они надеются спасти ее душу? Он задал вопрос с рвением паломника.


Глаза мужчины сверкнули от вина, и он сделал еще один долгий, оценивающий глоток. «Я не могу придумать никакой другой причины, по которой они хотели бы поговорить с ней». Он грустно покачал головой. — Хорошо, если они это сделают, потому что они кажутся мягким народом. Наш отец Винсент швыряет в нее проклятия и камни.


— Ребенок, говоришь? Какое зло она сделала, чтобы оправдать такую жестокость?


Трактирщик пожал плечами. «Священник называет ее шлюхой. Ходят слухи, что она платила за еду своим телом, и, возможно, это правда. Я никогда не видел, чтобы она заманивала мужчин, но не следуйте за ней, когда она уходит отсюда. Насколько мне известно, все, что она делает, это тихо сидит возле моей гостиницы с протянутой рукой. Мне ее жаль, и большую часть времени я позволяю девушке быть такой».


— У нее нет родственников или она тоже выпрашивает их? Виноторговец откусил еще кусок и смаковал его глотком вина.


«Ее семья была бедной, но не нищей, и все, кроме девочки, умерли от трагической лихорадки прошлым летом. Ей некому взять ее к себе. Монахини Райхилла с трудом прокормят себя, и они не нанимают слуг. Монахи монастыря Уолсингем заняты паломниками и присмотром за святынями. У них нет места для девушки».


— Никто не заботится о сиротах в Уолсингеме? Это очень необычно.


«Эта лихорадка убила многих. Купцы приютили своих, поэтому их благотворительность иссякает. У верующих мало объедков, которые они могут предложить, по сравнению с тем количеством ртов, которые открыты для хлеба. Некоторых мальчиков из бедных семей с крепкими спинами взяли на работу в Уолсингемский монастырь, но большинство бедных детей стали нищими, и многие из них умерли прошлой зимой».


Дюран отхлебнул вина. «Однако она жила. Она так хорошо попрошайничает?


«Она умная и должна найти места, чтобы согреться». Он склонил голову к конюшням. «Я подозреваю, что жених позволяет ей спать в соломе. Он думает, что я не знаю, и я позволяю ему поверить в это. Но она не проживет долго, даже если станет дикой, как кошка. Выражение его лица помрачнело. «Большинство девушек в ее ситуации продают себя мужчинам. Я мог бы найти для нее какое-нибудь место здесь, но я нанял всех, кого мог, из тех, чьи семьи погибли. Теперь, когда ее обвинили в блудодеянии, я не осмеливаюсь, иначе потеряю обычай паломников». Он наклонил голову в сторону Райхилла. — Монахини знают, что я не одобряю этот порок, и с этим пониманием посылают сюда путешественников.


Дюран поднял кувшин и снова наполнил чашку мужчины. — У отца Винсента должны быть основания обвинять ее.


— Он утверждает, что застал ее лежащей с торговцем в той часовне, где он хранит свою новую реликвию.


«Прекрасное приобретение, которым он по праву гордится. Я могу понять, почему он был возмущен таким грехом, совершенным там».


Хозяин фыркнул. «Есть легенда об этой реликвии, но жрец не обрадуется, если услышит ее».


Дюран отхлебнул вина и подмигнул. — Вы могли бы сказать мне, прежде чем я уеду из Уолсингема. Клянусь унести эту историю подальше от ушей горожан. Он ухмыльнулся, а затем сказал: «Надеюсь, торговец, о котором вы говорите, не был мастером Ларчером. У меня был с ним приятный разговор».


Трактирщик наклонился вперед и пробормотал: «Я не буду называть имя виновного, но он не был мастером по изготовлению значков. Тот был слишком занят тем, что обманывал монахиню.


Сглотнув от шока, Дюран уронил ложку в миску с тушеным мясом.


Красноватое лицо трактирщика покраснело, и он быстро сменил тему. — Я считаю вас добрым человеком, Мастер. Если хотите, дайте ребенку монетку. Она никогда не доставляла неприятностей за пределами нашей двери и худая, как Смерть. Даже если священник прав и она пошла по пути дьявола, я бы предпочел, чтобы она нашла Божье прощение и осталась жива».


Кто-то крикнул трактирщику через всю комнату, прося его внимания. Он допил то, что осталось в его лабиринте, пообещал позже рассказать купцу историю о реликвии и пошел поговорить с человеком, который его вызвал.


Дюран медленно закончил свою трапезу в одиночестве, как он предпочитал. Задумавшись, он обдумал то, что узнал, выпил последнюю чашу вина и поднялся по ступенькам в свою комнату.


Там он открыл ставни, отошел в сторону, где мог остаться незамеченным, и посмотрел вниз на происходящее внизу.


Глава шестнадцатая


Мастер Дюран протер глаза. Солнце светило прямо в них.


Он понял, что смотрел в окно дольше, чем предполагал. Солнце может быть слабым, подумал он, но оно сильно изменило свое положение с тех пор, как я впервые оказался здесь.


Хотя он мало что узнал из своего шпионажа, потраченное время стоило затраченных усилий по другим причинам. Как хороший компаньон среди людей, он охотно получал необходимую информацию из тщательно спланированных разговоров, но лучше обдумывал ее последствия в одиночестве.


Судя по меньшему количеству голосов, доносившихся внизу, он предположил, что монашествующие закончили свои допросы, и он может безопасно открыться. Он выглянул из окна.


Небольшие скопления распались и разошлись. Монах оживленно разговаривал со своей настоятельницей. Рядом с ней стояла пожилая женщина с трезвым выражением лица.


Дюран отошел и сел на свою кровать. Он подумал, что настоятельница Элеонора и брат Томас могут искать Грацию ради благочестивой цели. Если бы сестра Ройсия не упала с колокольни, он мог бы предположить, что дело обстоит именно так, и больше не сомневаться в их намерениях. Но, учитывая эту прискорбную смерть и репутацию этой пары, он был уверен, что у них были какие-то другие заботы.


Что в этой девушке привлекло их внимание?


Она определенно заинтересовала его. После его разговора с Ларчером внизу она последовала за ним по пути в Уолсингемский монастырь. Хотя она держалась на некотором расстоянии позади него, она мало что делала, чтобы оставаться незамеченной. Это озадачило его. Если бы Ларчер или кто-то другой послал ее с сообщением, она бы позвала его или подбежала к нему. Если бы кто-нибудь захотел узнать, кого он может навестить в великом монастыре, ей бы сказали оставаться невидимой, хотя выбрать столь юного, чтобы следовать за ним, было ловким трюком, если делать это умело. Он решил окликнуть и подманить ее к себе, но Грасия сбежала.


У нее не было недостатка в сообразительности, и Дюран отверг предположение, что она последовала за ним, чтобы достать еще одну монету из его кошелька. Когда он дал ей последний, он посмотрел в два необычайно умных глаза. Не было причин покидать ее доходное место у дверей гостиницы, где проходило множество паломников, склонных к благотворительности. Этот ребенок мог быть маленьким, но улица хорошо воспитала ее. Чтобы прожить так долго в одиночестве, она должна быть умной ученицей. Следовать за одним торговцем, который бросил ей одну монету, было неразумно.


Наверняка она последовала за ним не для того, чтобы продать себя, иначе она не убежала бы, когда он позвал ее. Вероятно, трактирщик понял ее правильно. Дюран считал маловероятным, что Грасия была шлюхой.


Его любопытство все еще включало вопрос о том, помог ли ее выживанию кто-то, кто заплатил ей за информацию. Поскольку он узнал от хозяина гостиницы, что у нее нет живых родственников, она не работала на имя брата, отца или дяди. Это не означало, что незнакомец не размахивал едой в обмен на сказки.


Дюран отверг идею, что она была убийцей. Если бы она была юношей, он мог бы быть более подозрительным, но кинжал, выброшенный из таких слабых рук, как у нее, не причинил бы большого вреда бдительному мужчине. И, как ни умны, ни мальчик, ни девочка такой молодости не были достаточно взрослыми, чтобы отточить навыки, которыми обладали только состарившиеся годами предательства.


Тем не менее, она следовала за ним с определенной целью, и он не видел ее с тех пор, как она убежала от него. Она могла получить плату от врага, чтобы обеспечить что-то, даже если он не знал, что это было. Как бы маловероятно это ни было, Дюран никогда не обманывал себя тем, что его противники лишены хитрости.


Теперь этот монах и его настоятельница искали ее. По крайней мере, они делали это открыто, что является аргументом против вывода о том, что они сами были на чьем-то содержании.


Он улыбнулся. Другие могут полагать, что те, кто дал обет Богу, отвергли мирские дела. Он знал другое. Епископы шли в бой с булавами, а священники использовали дубинки против тех, кого они считали врагами Бога. Ожидалось, что настоятели и аббаты будут владеть навыками и использовать их для обретения влияния и богатства.


Владыки неба и земли давно боролись друг с другом за верность человека. Ни один человек не осмеливался игнорировать волю Божию, даже короли, которые могли на какое-то время закрыть глаза на нее, но и люди церкви не менее могли безнаказанно отворачиваться от требований светских лордов. Урок Томаса Бекета был хорошо усвоен.


Дюран встал и начал расхаживать. Он должен подумать об этой паре более тщательно. Могли ли они быть очень умными, действуя у всех на виду, чтобы лучше скрыть свои истинные мотивы? В конце концов, ребенок последовал за ним по пути к другому его шпиону в монастыре Уолсингем. Они послали ее, чтобы узнать, кто этот человек? Какова была их лояльность?


Он почувствовал, как напрягается от страха, и заставил себя успокоиться, чтобы прийти в себя.


Оценить лояльность настоятельницы Элеоноры было достаточно легко. Ее семья поддержала короля Генриха III, когда многие сочли это решение опрометчивым. Примерно во время той самой последней баронской войны для большинства было неважно, жаждет ли де Монфор втайне отнять трон у неумелого короля и его явно беспомощного сына. Графу не нужна была корона, только умение эффективно владеть властью. Но отец настоятельницы, барон Адам из Винеторпа, был непреклонен в своей верности помазанному королю, каковы бы ни были неудачи Генриха III. Ходили даже слухи, что этот мужчина ему действительно нравился.


Оглядываясь назад, барон Адам был прав, как и старший сын барона, сэр Хью. Брат настоятельницы Элеоноры последовал за Эдвардом в Утремер, где близкое знакомство со смертью сожгло их пышные мечты о юности и сделало пару более стройными мужчинами как телом, так и духом.


Принц Эдуард уехал в Иерусалим, уже зная, что он никогда не должен позволять баронам думать, что он такой же слабак, как и его отец. Король Эдуард вернулся в Англию с тем же беглым взглядом, что и в юности, но с лучшими знаниями о том, как не дать этим баронам стать испытанием для королей. Таким образом, Эдвард стал смертоносным человеком, но он также научился верности воина. Те, кто сражался на его стороне в Утремере, были братьями. В том числе старший брат настоятельницы.


Нет, решил Дюран, настоятельница Элеонора присоединится к своей семье в их верности этому земному королю. В ее лояльности Бог был на первом месте, но король Эдуард был его помазанником. Несмотря на то, что она была лидером своего монастыря, настоятельница также была женщиной, которая почитала своего отца и любила своего брата.


Торговец снова посмотрел на дорогу. Монах все еще разговаривал с дородным мужчиной, чьи толстые руки свидетельствовали о том, что он был кузнецом по профессии. Настоятельница и ее служанка ушли.


Брат Томас был другой проблемой. Дюранту не нужно спрашивать, была ли вера монаха настолько глубокой, что он жаждал только молиться, полностью приняв окружающие его стены монастыря. Его попытки выследить убийц, а не проводить часы в часовне, свидетельствовали о том, что Томас все еще цеплялся за мир. Купец также слышал, насколько добросовестным был монах в своей тайной работе для церкви под руководством отца Элидук, человека, имевшего репутацию человека, выбиравшего людей с многообещающими навыками и доказанной сообразительностью. Но был ли Томас готов служить только Церкви и своей настоятельнице?


Когда отец Элидук освободил Томаса от своих обязанностей, монах, казалось, удовлетворился тем, что следовал указаниям своей настоятельницы. Это указывало на человека, который серьезно относился к своим обетам послушания, впечатляющее подчинение, учитывая необычный Орден, в который он был назначен.


Купец долго смотрел на Томаса. Некоторые издевались над постриженными мужчинами ордена Фонтевро, утверждая, что они теряли мужественность, когда подчинялись женскому правлению, но этот монах больше походил на рыцаря с его широкими плечами и худощавым, мускулистым телом. В нем не было ничего женского, если только его нежные, как у лани, глаза не выдавали какой-то женской слабости.


Дюран быстро отпрянул от окна. Зажмурив глаза, он проклинал себя за то, что позволил своим мыслям отвлечься от своей цели. — Чему предан монах? — пробормотал он, откусывая концы от каждого слова.


Будучи человеком, собиравшим слухи и секреты, купец знал, что Фома был внебрачным сыном человека, который бесспорно поддерживал короля Генриха, но его мать была неизвестна и, вероятно, мало стоила. Монах никогда не был близок со своим отцом, хотя этот человек признал таланты своего сына и заплатил за обучение, необходимое для обеспечения мальчику безбедного будущего. Такое происхождение приводило сыновей либо к верности, либо к предательству.


Что касается глубокой тяги к жизни в монастыре, Дюран знал, почему Томас стал монахом в монастыре Тиндал, а не влиятельным клерком на службе у высокопоставленного церковника или даже у короля. По этой причине он подозревал, что Томасу принадлежало только общее признание церковного учения, несмотря на его готовность следовать приказам настоятельницы. Ее собственные приключения в поисках справедливости, вероятно, удовлетворили его желание действовать и позволили ему использовать свои исключительные таланты шпиона.


Но если бы в стране произошло еще одно восстание, Дюран ничего не узнал о брате Томасе, чтобы предположить, в чем может заключаться светская преданность этого человека. Вполне возможно, что у брата Томаса не было твердого мнения по таким мирским вопросам, и он решил следовать за своей настоятельницей в ее. В равной степени возможно, что он захочет следовать указаниям другого человека, который мог бы предложить ему положение, не зависящее от прихотей женщины или от законного рождения.


Какая возможность была наиболее вероятной? Не имея явной лояльности, Томас заставил торговца вином понервничать.


Дюран подошел к залитому потом кувшину, стоявшему рядом с его кроватью, и налил себе горсть горького эля. Оно соответствовало его настроению лучше, чем вино.


Смакуя вкус, он на время отложил мысли о монахе и настоятельнице. Мастер Ларчер был еще одной проблемой, которую нужно было рассмотреть.


Человек не обнаружил ничего полезного. Возможно, это связано с сомнительной и безвременной смертью сестры Ройсии. Или, возможно, неудача Ларчера свидетельствовала о том, что другая сторона вложила ему в руку более толстый мешочек с монетами в этом деликатном деле об убийстве короля.


Дюран отложил лабиринт и стал изучать свои руки. Они дрожали.


Ему платили за то, чтобы он был самым умным в любой войне между людьми противоборствующих фракций. Но был ли он? Он всегда боялся, что проиграет эти битвы, хотя ему еще предстояло это сделать.


Гордость шептала, что он должен победить. Смирение предполагало, что однажды он потерпит неудачу. Его бешено колотящееся сердце страстно желало верить, что первое было правильным, но опасалось, что второе было более вероятным. Быть постоянным сомневающимся было его самой стойкой слабостью. Он сцепил руки, чтобы удержать их, но ладони вспотели.


Он поднял голову и увидел, как ленивая муха кружит по комнате. По прихоти он окунул пальцы в эль и плеснул немного на существо.


Падение попало в цель.


Пораженный, он смотрел, как муха падает на пол. Веря, что оно умрет, он чувствовал странную тоску по этому бездушному существу и надеялся, что оно встретит смерть в пьяном спокойствии. Пока он смотрел на муху, она начала ползти, затем внезапно поднялась в воздух и вылетела в окно, держа шаткий курс.


Он рассмеялся, радуясь, что не убил его, а потом задумался, не должно ли это стать для него уроком.


Подобно этому существу, он не мог предвидеть все в любой конкретной ситуации. Будут сюрпризы и неопределенности. Тем не менее, он не должен потерпеть неудачу, если его поразит неизвестное. Он должен просто остановиться, собраться с силами и рвануть в другом направлении. Человека убил парализующий страх, а не приход непредвиденного. Он никогда не должен забывать, что человек, который выживает, лучше других способен справиться с тем, что выходит из тени.


Подняв свой мазер, он подошел к окну и посмотрел вниз.


Брат Томас тоже ушел. Узнали ли он и его настоятельница что-нибудь, что могло бы привести их к неуловимой и сообразительной Грации?


Он потягивал эль, глядя на более спокойную дорогу. «Он должен привлечь брата Томаса к своему делу», — подумал он. Это была бы смелая мера, и не имело значения, что монах думает о короле Эдуарде. При правильном руководстве Дюран мог бы использовать этого человека вместо некомпетентного, возможно, вероломного мастера Ларчера. Если бы он был достаточно умен, он мог бы получить необходимую ему информацию и позволить монаху идти своей дорогой, не обращая внимания на услугу, которую он оказал для купца и его господина.


Дюран улыбнулся, чувствуя редкое удовлетворение. Это был хороший план.


Глава семнадцатая


Настоятельница Элеонора помедлила у двери, ведущей на колокольню, затаила дыхание и внимательно прислушалась. Оглянувшись через плечо, а затем по коридору, она подтвердила, что нет свидетелей того, что она собиралась сделать.


Она ухватилась за веревку с петлей, образующую ручку на двери, и осторожно открыла ее. Скрип петель был едва слышен, но для Элеоноры он был таким же громким, как визг разъяренных свиней. Быстро проскользнув внутрь, она закрыла дверь и начала подниматься по лестнице.


Хотя настоятельница была маленькой женщиной с крошечными ногами, ступени были слишком узкими для легкой ходьбы. Это был опасный подъем, и, несмотря на ее осторожность, она однажды поскользнулась. Жесткая веревка вдоль стены спасла ее от неприятного падения.


Как умно, подумала она. Лестницы в замке были спроектированы таким образом, чтобы вражеский солдат не мог эффективно ударить мечом стоящего над ним защитника. Лестница монастыря на колокольню была так же хорошо спланирована, чтобы никто из мужчин не смог подняться по ней, если только он не полз медленно на четвереньках. Если с сестрой Ройсией в башне и находился кто-то еще, вряд ли это был мужчина, если только кроме этой лестницы не было другого входа.


На полпути к вершине Элеонора остановилась, чтобы отдышаться. На мгновение ее охватил укол вины. Как гостья в этом монастыре, она не имела права злоупотреблять их гостеприимством, бродя по своему желанию и влезая в их дела. Это была невежливость. Если кто-то, особенно настоятельница Урселл, обнаружит ее в башне и потребует объяснений ее присутствия, она не была готова их предоставить.


Оправдание, что она выбрала не ту дверь, а затем открыла прекрасный вид на Уолсингемские святыни с высоты колокольни, было настолько слабым, что произносить его было оскорблением. Мало того, что все в Райхилле знали, что сестра Ройсия упала с этого места, но они, вероятно, знали и о том, что Элеонора и ее монах имели репутацию виновных в сомнительных смертях. Когда настоятельница Тиндаля решила пойти на колокольню, она могла с таким же успехом объявить всем, что считает смерть убийством и что те, кто правит Райхиллом, либо некомпетентны, либо замешаны в преступлении.


Элеонора знала, что ее не было бы здесь сейчас, если бы она не была так разгневана и монастырем, и священником. Как она сначала сказала своему монаху, они не должны совать нос в то, что не является ни их ответственностью, ни заботой. Действия отца Винсента, наряду с явным сговором настоятельницы Урселл, заставили ее изменить свои аргументы.


Она подумала, что гнев редко бывает веской причиной для чего-либо, но ее гнев родился от негодования. Было жестокое обращение с невиновным, вернее, с двумя. Ее монах не совершил никакого греха, о котором стоило бы сообщить Риму, и она сомневалась, что Грация сделала что-либо, заслуживающее проклятий и медленной смерти от голода.


Похоже, брат Томас был прав, подумала она. Хотя Бог делал это косвенно, Он подталкивал их к этому расследованию.


Она вздохнула и полезла выше. У настоятельницы Урселл все еще были причины возмущаться, если она заставала свою коллегу-настоятельницу исследовать то место, где у нее не было причин находиться. Будь ситуация обратной, Элеонор обиделась бы на грубую и столь же высокомерную самонадеянность гостя. Однако, думая об оскорблении ее монаха и преступлении против ребенка, она меньше сочувствовала настоятельнице Райхилла.


Дойдя до конца лестницы, она прижалась к деревянной панели над головой. Он был легким по весу. Она отодвинула его в сторону, поднялась по лестнице на этаж башни и огляделась.


Площадь была не большая. Сам колокол был заключен в высокую деревянную раму, скрепленную грубо срубленным деревом. На чердак поднималась лестница, по-видимому, для доступа к звонку и деревянной бабке для ремонта. Хотя колокол был в тени, она заметила, что он был маленьким, и монахиня легко звонила в него. Звук будет потерян среди более глубоких тонов и мелодий колоколов монастыря Уолсингем, но этот колокол был предназначен только для того, чтобы предупредить монахинь монастыря о часах для молитвы.


Теперь, когда она была здесь и увидела космос, что она ожидала узнать о смерти сестры Ройсии? Все доказательства, указывающие либо на честные, либо на неправильные причины, исчезли бы по одинаково приемлемым или незаконным причинам.


Пронизывающий ветер напал с северо-востока и пронзил ее шерстяную одежду с остротой кинжала. Попятившись, она укрылась в защищенном уголке, а потом как раз вовремя оглянулась.


Стена там была только по пояс. В ужасе упав на колени, она подошла ближе и посмотрела прямо на улицу. Дрожь, охватившая ее, была связана не столько с холодным ветром, сколько с осознанием того, что сестра Ройсия, должно быть, упала с этого места.


Она быстро отползла назад и уперлась в башню с колоколом. Закрыв глаза, она попыталась изгнать образ ужаса на лице монахини, когда та пала на верную смерть. Душа могла тосковать по загробной жизни, но смертное тело ужасалось процессу умирания.


Она открыла глаза. Слышала ли она шум, кроме ветра? Но когда она огляделась, то не увидела никого, кто присоединился к ней в этом месте, а звук надвигающейся бури заглушил шум дороги внизу.


— Наверняка это была всего лишь приветливая башенная крыса, — пробормотала она. Слабая шутка успокоила ее, но она была уверена, что что-то услышала, и решила посмотреть, исходил ли он от любознательного грызуна или от любопытного смертного.


Деревянная панель, ведущая к лестнице, была там, где она ее оставила. Если бы монахиня поднялась на башню, она не смогла бы уйти так быстро и вряд ли сделала бы это, не сказав ни слова. И все же настоятельница все больше убеждалась, что кто-то рядом.


Оставаясь на коленях, она медленно и бесшумно подползла к открытому входу на лестничную клетку. Она затаила дыхание и быстро выглянула из-за края.


В нескольких шагах от меня сидела девушка. Увидев лицо настоятельницы, ее глаза расширились, как будто она только что увидела привидение. «Простите меня, моя госпожа! Я не имел в виду ничего плохого.


— Я и не думала, что ты был, — сказала Элеонора, стараясь не рассмеяться от облегчения. «Я не монахиня этого места, а паломница к здешним святыням. Мой дом — монастырь Тиндаль на побережье Северного моря, где я являюсь настоятельницей».


Ребенок беспокойно заерзал. Несмотря на ветер и свежий воздух, от ее движений исходил неприятный запах от ее долго немытого тела.


«Тебе нечего бояться меня, ибо у меня здесь нет власти, но я хотел бы узнать, кто ты и зачем пришел сюда». Она улыбнулась. — Это вид? Она надеялась, что шутка успокоит ребенка.


«Когда я увидел тебя, я подумал, что ты сестра Ройсия или ее тень, потому что я знаю, что она мертва». Она крепче обхватила руками костлявые колени.


— Сомневаюсь, что у духа доброй монахини были бы причины причинять вам вред. Я слышал, что она была хорошей женщиной.


Ребенок уставился на нее, а затем спросил: «Вы одна, миледи?»


Элеонора огляделась и кивнула.


— Я хотел спросить, сопровождали ли вас, когда вы приехали в Уолсингем.


«Один монах. Его зовут Брат Томас. Мы договорились приехать с группой других паломников». Настоятельница вдруг взглянула на эту девушку с новым интересом. «Приблизительный возраст правильный», — подумала она, и глаза девушки сияли находчивостью. — Тебя зовут Грация?


Ребенок соскользнул еще на несколько ступенек, словно собираясь убежать, но затем остановился и снова посмотрел на Элеонору. Выражение ее лица выражало смесь беспокойства и любопытства.


«Брат Томас рассказал мне о твоей беде, и мы искали тебя».


"По какой причине?" Глаза девушки приобрели вид загнанного в угол животного.


«Ты заслуживаешь честного ответа, но я умоляю тебя вернуть услугу, прежде чем я ее отдам», — сказала она, не делая никаких шагов к ребенку, а вместо этого присаживаясь немного в стороне от входа.


Девушка изучала ее, ее взгляд быстро охватывал все, что она могла видеть в маленькой женщине, сидящей над ней. Затем она кивнула.


— Почему отец Винсент и настоятельница Урселл так не любят вас? Она подняла руку. «Я знаю историю об изнасиловании торговца, но Бог требует, чтобы мы помогали тем, кого обидели. Он защитник всех, у кого нет никого в мире, чтобы защитить их».


Грация сложила руки на груди, но ничего не сказала.


Когда тишина затянулась, настоятельница позволила девушке посмотреть. Другие бы разозлились из-за задержки или сочли бы ее поведение грубым, но Элеонора подозревала, что этот ребенок улавливает каждый нюанс ее выражения и снова прислушивается к каждому слову, произнесенному настоятельницей. Опыт был тревожным, но в исследовании не было ни угрозы, ни настоящей невежливости. Грасия просто оценивала опасность, ее навыки были настолько отточены, что ребенку в таком юном возрасте не понадобилось бы.


У настоятельницы сжалось сердце.


— Ты не веришь, что я отродье дьявола?


— Когда отец Винсент допрашивал вас, вы утверждали, что этот человек заставил вас лечь с ним. Это правда?"


Грасия проскользнула на два шага ближе, прижалась спиной к стене лестничной клетки и, склонив голову, пробормотала: «Я сказала священнику, что мои внутренности кровоточат, а потом спросила его, почему я добровольно это терплю».


Это было больше, чем могла вынести Элеонора, и она протянула руку девушке. Слезы начали течь по ее щекам.


Грация поколебалась, затем вложила свой костлявый кулак в ладонь этой странной женщины.


— Если вы сказали это священнику, — сказала Элеонора хриплым от волнения голосом, — почему он относится к вам так мало милосердия?


— Потому что я знал, что он помог мастеру Ларчеру встретиться в этой башне с сестрой Ройсией.


Потрясенная, Элеонора почти отпрянула, но остановилась. Она не хотела, чтобы ребенок подумал, что она обиделась. — Ты расскажешь мне больше?


Крепко держа настоятельницу за руку, Грасия выбралась из лестничной клетки и тянула Элеонору, пока настоятельница не последовала за ней на противоположную сторону башни. Девушка стояла у низкой стены и указывала вниз. — Посмотрите сюда, моя госпожа.


Напуганная тем, что ее встретит еще один вид головокружительной пустоты, Элеонора замедлила шаг вперед.


— Это не так далеко. Ребенок улыбнулась и подняла другую руку. «Вы можете взять оба из них, чтобы успокоиться».


Элеонора чуть не сказала, что она слишком мала, чтобы удержать взрослую женщину, если та поскользнется, но предложение Грации свидетельствовало о добром сердце. Вместо этого она пробормотала благодарность.


Итак, настоятельница встала на колени у стены, успокоила свои страхи и осторожно посмотрела вниз. К ее удивлению, расстояние оказалось не таким страшным. Крыша монастыря была чуть ниже. Расстояние было достаточно велико, чтобы нанести травму, если человек упадет, но если он не скатится с крыши, падение не должно оказаться смертельным.


Глядя на крышу, она заметила, как близко к монастырю стояли дома на другой стороне улицы. Если бы она рассудила правильно, мужчина мог бы безопасно перепрыгнуть небольшое расстояние между домом и крышей монастыря. Оставался вопрос, как он сможет взобраться на башню. Набравшись смелости, она посмотрела вниз на камни башни. Не за что было давать опору для восхождения.


Она встала и указала на крышу и дома. «Пожалуйста, объясните, что это значит».


— Один из этих домов пуст, миледи. Семья умерла от лихорадки прошлым летом. Грасия указала на дом. «В задней части этого дома есть лестница, которая поднимается на крышу. Оттуда человек может легко добраться до вершины этого монастыря».


— Но с крыши монастыря сюда?


— Веревка, — ответил ребенок. Затем она попросила настоятельницу пройти за ней в угол башни и указала на лежащую там свернутую веревку.


Элеонора опустилась на колени, чтобы изучить его. «Сестра Ройсия завязала это достаточно хорошо, чтобы он мог подняться с крыши на башню?»


Девушка кивнула. «Сестра Ройсия оставила его здесь, заявив, что он должен заменить тот, что звонит в колокол, если тот выйдет из строя. Когда она договорилась о встрече с мастером Ларчером, она прикрепила его к деревянной распорке внутри самой колокольни и перебросила веревку через стену. У мастера по изготовлению значков были сильные руки и руки. Ему не составило труда взобраться на нее».


«Тогда история верна, что они встретились с нецеломудренной целью».


Грация решительно отрицала это. — Они разговаривали, — сказала она.


— А почему ты так уверен?


— Я был здесь, когда они встретились.


Элеонора в изумлении огляделась. — Как ты сюда попал?


«В монастыре Райхилл мало монахинь и нет слуг. Иногда я видел, как открывается входная дверь, и прокрадывался внутрь, не будучи пойманным, а затем скрывался в этой башне. Но однажды сестра Ройсия увидела меня снаружи и, услышав историю об изнасиловании торговца, предположила, что впредь я могу найти вход в монастырь незащищенным и без присмотра, пока монахини молятся по ночам перед отходом ко сну. Мне легко быстро подниматься по лестнице, и я могу спокойно спать. Я спрятался в темный угол, когда монахиня поднялась по лестнице, чтобы позвонить в колокольчик. Она никогда не медлила, когда ветер был безжалостен.


— Но сестра Ройсия и мастер, должно быть, задержались подольше и наверняка видели вас. Настоятельница обвела башню. «Нет места настолько темного, куда не мог бы проникнуть острый глаз».


— Для человека моего роста — да, миледи. Как вы поняли, легко оставаться прямо под входом в башню и оставаться незамеченным. Я знаю и другие места для укрытия.


— И вы часто их наблюдали?


— Они встречались всего несколько раз, миледи, но я был здесь, когда они встречались, за одним исключением.


Это довольно необычно, подумала Элинор. Хотя однажды она позволила монахине встретиться с монахом, который был мужем этой женщины в миру, и была уверена, что их встречи были целомудренными, она по-прежнему сомневалась в мастере Ларчере и сестре Ройсии. Тем не менее, эта девушка не была невежественна в сексуальных вопросах, будучи бедной и обиженной. — О чем они говорили, дитя? Ответ на этот вопрос должен дать ей лучшее представление об обстоятельствах.


Грация пожала плечами. «Истории, которые сестра Ройсия услышала от тех, кто посещал настоятельницу Урселл. Я не всегда мог слышать детали, но понимал намерения. В первый раз они…”


Внезапно они услышали звук, похожий на хлопнувшую дверь.


Элеонора замерла, но из подъезда никто не вышел. Она подошла и посмотрела вниз на лестницу. Было пусто. Возможно, она недостаточно плотно закрыла входную дверь, и она молилась, чтобы это случалось достаточно часто с такой плохо подогнанной дверью, что проходившая мимо монахиня не обратила бы на это внимания, если бы ветер засосал ее.


Затем она оглянулась через плечо, намереваясь продолжить разговор с Грацией.


Ребенок исчез.


Она тихо позвала ее, но не получила ответа. Куда могла деться девушка?


Быстрый взгляд подтвердил, что веревка осталась свернутой в том месте, где она видела ее в последний раз. В колокольне, месте, которое вдруг стало зловещим и одиноким, не было ни звука, кроме ветра.


Из глубины колокольни ворон выкрикнул предупреждающий крик из скрытого насеста, а затем спикировал на настоятельницу. Она упала на колени. Птица вильнула и улетела.


Элинор вздрогнула и решила, что больше не будет искать исчезнувшую девушку. Пришло время ей уйти самой. Спустившись на лестничную клетку, она осторожно заменила деревянную планку над входом в колокольню. Спуск, казалось, длился целую вечность, но наконец она вернулась к двери.


Он был плотно закрыт.


Я уверена, что так и оставила, подумала она, затем внимательно прислушалась, нет ли шума с другой стороны. Молясь, чтобы это было безопасно, она медленно толкнула дверь.


Когда она вышла, в зале никого не было.


Когда Элеонора вернулась в комнату, которую она делила с другими, ее любопытство росло все больше. Как Грация сбежала?


Глава восемнадцатая


Ларчер положил оловянный значок на стол и восхитился своей искусной работой. Он блестел, как старое серебро, в бледном луче света, льющемся из окна наверху. В нетерпении он начал ходить по пустому залу для аудиенций в монастыре Райхилл. Он приложил огромные усилия, чтобы закончить значок для настоятельницы Тиндаля, как того просили. Где была настоятельница Урселл?


Дёргаясь от досады, он огляделся, как будто женщина должна была где-то прятаться, чтобы только разозлить его. У него не было времени ждать, пока она одарит его своим присутствием. Пиная тростник, он пробормотал проклятие, неподходящее для религиозной обстановки.


Дверь камеры распахнулась. Снаружи две женщины провели короткую беседу, прежде чем вошла настоятельница Райхилла с маленькой монахиней на буксире.


Он взглянул на служителя, наполовину ожидая увидеть сестру Ройсию. Его тряс озноб, как будто призрак коснулся его руки, и он начал потеть от сильного страха.


— Пришло время вам закончить этот значок, мастер Ларчер, — сказала настоятельница, усаживаясь с приглушенным стуком на свое темное деревянное кресло. "Позволь мне увидеть это." Она указала на предмет.


Он поклонился, затем потянулся за запрошенным предметом и передал его настоятельнице, стараясь не коснуться ее.


Значок больше не освещался внешним светом и выглядел тусклым.


Урселл почувствовал вес значка в ее руке, нахмурился и снова поднял его. Затем она растянула объект на расстоянии вытянутой руки, чтобы изучить каждый нюанс дизайна.


Тишина в комнате показалась мастеру гораздо тяжелее, чем этот задуманный подарок настоятельнице Тиндаля. Хозяин Ларчер выходил из себя, и ему хотелось вернуться в свою лавку. Ученики, несомненно, ослабели в своей работе без угрозы его прихода и кнута, который он всегда держал в руке. Пока он нервно наблюдал за настоятельницей, ее взгляд выражал неудовольствие. Он нащупал детали Девы Марии на значке и решил сначала зайти в гостиницу, чтобы выпить чашечку успокаивающего вина.


— Я видел, как вы посмотрели на мою нынешнюю служанку, — сказала Урселл, опустив значок и вместо этого бросив свой неодобрительный взгляд на мастера.


Ее голос заставил Ларчера подумать о роге архангела Гавриила, возвещающем Судный день. Он сглотнул, но в горле было слишком сухо, чтобы говорить.


«Она не поддастся греху, как это сделала сестра Ройсия». Настоятельница махнула рукой в сторону темной фигуры у двери. «Я убедился, что она понимает ужасы адского огня для любой невесты Христа, которая нарушит свои обеты».


Хотя он не был уверен, мастеру показалось, что он услышал приглушенный крик боли от безымянной монахини. — Я не понимаю, миледи, — прошептал он.


— Вы оба думали, что я дурак, мастер Ларчер. Я знал о ваших встречах на колокольне. Она подождала, затем прошипела: «Я молюсь, чтобы смерть сестры Ройсии открыла вам глаза на то, как разгневанный Бог наказывает подлых грешников».


«Какие встречи? Какие грехи?» Словно ожидая удара кинжала, он скрестил руки на груди.


Урселл усмехнулся. «Я чувствую запах твоей лжи. Твой пот воняет, как свинья в течке. Это смрад нечестивой похоти».


«Похоть?» Он выпрямился, и его бледность начала исчезать. — Я ничего подобного не чувствовал к вашей монахине, как и она ко мне.


«Как ты смеешь оскорблять меня и прибавлять это к своим многочисленным грехам!» Сжимая свой посох, она поднялась со своего места и подошла к торговцу. «Чтобы вы не считали меня невиновным, знайте, что я покинул мир, слишком хорошо понимая, какое зло в нем распространено. Ты встретил сестру Ройсию на колокольне и слился с ней, как собака. Она стояла так близко, что ее слюна брызнула ему в лицо. «Нет другой причины, по которой мужчина и женщина могут тайно встречаться».


Он вытер щеки и уставился на нее, не в силах говорить.


Настоятельница подняла кулак перед его носом. — Отрицай, как требует лукавый, но Бог знает, что ты там сделал.


Он наклонился в сторону и потянулся, чтобы коснуться ее посоха. «На этом я клянусь. Бог может поразить меня сейчас, если моя рука когда-нибудь коснется вашей монахини с вожделением.


Отдернув от него посох, настоятельница Урселл отступила назад. «Я слышу голос дьявола, исходящий из твоих уст».


«Мы не сделали ничего, в чем вы нас обвиняете».


— Вы отрицаете, что встречались в башне?


— Приведите мне свидетеля!


— Это обвинение вы не смеете отрицать. Меня не так легко одурачить вашей слабой попыткой отвлечь меня, мастер Ларчер. Она осторожно поместила свой посох между ними. «Вы встретились, вы соединились, и вы убили сестру Ройсию за грех, который вы навязали ей из-за ее женской слабости».


«Если кто-то сказал вам это, они лгут! Мы были целомудренными, и я определенно не убивал ее. Он проклинал себя за свою фразу. Он почти признался в одном из ее обвинений.


— Значит, вы встречались. Как ты попал на колокольню? Она наклонилась вперед, ее голос дрожал от ярости. «Скажи мне, признайся в своих грехах отцу Винсенту, и ты сможешь избежать ада. Сестра Ройсия теперь горит там, крича в агонии за то, что она сделала. Вы хотите присоединиться к ней? Похоть никогда не горит так горячо, как это пламя».


— Я отвергаю эти обвинения, миледи. Я невиновен. Если мёртвая монахиня сгорает, то она делает это по причинам, о которых мне ничего не известно. Короткая улыбка тронула его губы. — Мне не в чем признаться отцу Винсенту, чего бы он еще не знал.


Она ударила посохом об пол. — Я должен знать, как ты попал в башню!


Мгновение он смотрел на нее, а затем указал на значок, который она уронила на стол, пока злилась на него. — Этот значок я даю вам в подарок, миледи. Такая щедрость должна доказать мою невиновность. Меня оклеветал какой-то враг. Я попросил свидетеля, вы не ответили и отказываетесь назвать имя человека. Я могу только представить себе причину, и никто не говорит в пользу справедливости вашего обвинения».


Она отступила назад и споткнулась о край стола.


Он стал увереннее и улыбнулся. «Возможно, вы хотите найти другого мастера, который сделает ваши значки, хотя ни у кого другого в Уолсингеме нет навыков, чтобы сделать объем с нужной вам скоростью». Он махнул рукой на дверь. — Сейчас я оставлю вас, чтобы вы обдумали последствия ваших утверждений. Когда вы осознаете свою ошибку, я, возможно, прощу вам вашу попытку испортить мою репутацию, но в будущем я буду ожидать, что вы дадите мне гораздо более высокую цену за мою работу, чем раньше».


С жестом, полным насмешки и уверенности, он поклонился и вышел из комнаты.


Дверь с глухим стуком закрылась.


Настоятельница Урселл взглянула на отброшенный на стол оловянный значок. — Этот подарок дорого мне обошелся, — пробормотала она. «Пусть это, по крайней мере, купит моей пастве покой от вмешательства, нежелательных взглядов и ускорит настоятельницу Элеонору и ее монаха в их пути домой».


Затем она повернулась к маленькой монахине у двери. — Ты никому ничего не скажешь об этой встрече, сестра. Если до меня дойдут слухи о том, что вы проигнорировали мою команду, вы будете раздеты в следующем Ордене, и я лично выпорю вас плетью.


Монахиня кивнула, склонила голову и беззвучно заплакала.


***


Купец был более зол и напуган, чем он смел показать настоятельнице. Когда он захлопнул дверь комнаты, он закрыл глаза. Ярость почти ослепила его. У него закружилась голова, и он споткнулся от головокружения. Как будто он только что съел тухлое мясо, его желудок скрутило.


— Покорнейше прошу прощения, мастер Ларчер!


В ужасе от звука женского голоса он прижался к стене. После того, как настоятельница Урселл обвинила его в отношениях с сестрой Ройсией, добавил ли он к своим преступлениям еще и то, что столкнулся с монахиней?


— Тебе нездоровится?


Он посмотрел на нее, а потом вздохнул с облегчением. Это не был член тонкощекой религиозной паствы Райхилла. Хотя ее платье было простым и стянутым вокруг талии узкой веревкой, торговец отметил прекрасное качество ткани. Даже настоятельница Урселл не могла позволить себе такое одеяние. На самом деле, напомнил он себе с презрением, настоятельница носила мантию, почти такую же залатанную, как и у ее монахинь.


«Я испытал лишь краткий миг усталости, Госпожа», — сказал он, и его улыбка стала теплой.


«Я чувствую огромное облегчение!» Руки женщины затрепетали от удовольствия, прежде чем успокоиться. — Думаю, нас хорошо встретили, мастер Ларчер.


"Как же так? Мы знакомы? Если да, то умоляю вас…


«Мы не такие, но я знаю ваше мастерство. Слава о вашей работе распространилась далеко за пределы Уолсингема». Она опустила голову. «Я госпожа Эмелин из Нориджа. Мой покойный муж был там известным купцом. Когда она оглянулась на него, ее щеки приобрели восхитительный оттенок скромного розового.


С одобрением взглянув на ее пышную грудь, высокий лоб и безупречную кожу модной бледности, Ларчер обнаружил, что склонен угождать этой женщине. И, продолжая восхищаться ею, он заметил, что она, кажется, благодарна за его явное внимание.


Госпожа Эмелин здесь странница и скоро уедет, подумал он. Его мужу никогда не нужно знать, провел ли он несколько часов в постельном спорте с этой женщиной. То, что вдова была так же склонна находить удовольствие с ним, не подвергалось сомнению. Ее трепещущие ресницы дали ему все необходимое разрешение.


«Ваша похвала делает мне честь». Он поклонился.


«Я видела так много примеров вашей работы с значками паломничества», — тихо сказала она. — Разве ты не изготовил прекрасный оловянный значок для настоятельницы Тиндаля?


Его брови удивленно изогнулись. — Но ты не мог этого видеть. Я только что принес его настоятельнице Урселл.


«В местных магазинах я слышал много разговоров о твоем уникальном мастерстве. Все говорят, что любой взыскательный клиент найдет вашу личную работу над изысканными предметами замечательной». Ее щеки снова вспыхнули манящим оттенком, когда она осмелилась мельком взглянуть ему в глаза. — Ходят слухи, что вы недавно благосклонно относились к настоятельнице Элеоноре.


Он выпятил грудь. — Признаюсь, сказки правдивы.


«Тогда я хотел бы заказать что-нибудь на память о моем посещении здесь. Конечно, в вашей лучшей оловянной посуде, и я вполне могу заплатить цену за такую прекрасную вещь.


«Особый заказ потребует консультации». Он понизил голос и подошел к ней чуть ближе.


— Я и не ожидала меньшего, — пробормотала она.


«Придете ли вы в мою лавку, — спросил он, — и украсите мой дом, пообедав со мной? Мой повар пользуется уважением, и я предлагаю хорошее вино». Он упомянул час, когда подмастерьев не было в магазине и ничто не могло помешать приятному ухаживанию. «Обсуждения такого рода лучше всего проводить в комфорте. Вы не согласны?


— Конечно, мастер Ларчер. Мы должны подробно поговорить о порядке. Вы очень любезны предложить угощение и гостеприимство.


После того, как он дал ей указания, как добраться до своего магазина и домой, он покинул монастырь вполне довольный собой.


На данный момент он отбросил беспокойство по поводу несчастной смерти сестры Ройсии, необходимость спрятаться там, где он был той ночью, и неудовольствие мастера Дюранта. Что касается проклятий настоятельницы Урселл, то теперь он был свободен от угроз священника. Кто-то рассказал ей о его визитах к монахине. Был ли это отец Винсент, несмотря на их согласие?


В любом случае, теперь он был убежден, что Бог не осудил его за грехи, которые он совершил, встретив монахиню на колокольне, независимо от того, с какой целью они это сделали. В конце концов, почему еще его жена выбрала это время, чтобы провести несколько дней со своей сестрой за пределами Уолсингема, визит, который позволил ему разделить свою удобную постель с госпожой Эмелин?


Торопясь по дороге обратно в свой магазин, он усмехнулся. Его слугам достаточно хорошо платили за осмотрительность, и он был весьма доволен перспективой, что такая пышная женщина будет радовать его мужественность.


Он потер руки. Он также получит хорошую прибыль от значка для вдовы, достаточного, чтобы компенсировать тот, который он подарил той алчной настоятельнице.


Без сомнения, Бог улыбался ему.


Глава девятнадцатая


Настоятельница Элеонора испытала такую радость в часовне, когда ее голос слился с общими молитвами всех монахинь монастыря, что ей не хотелось возвращаться в резкий мир смертных забот. Даже посещение святынь с другими паломниками могло разрушить это настроение. Вместо этого она искала тихий сад маленького монастыря Райхилла и избегала всякого общества, кроме общества Бога.


Иногда Элеонора тосковала по часам, когда не слышала разговоров, не видела людей и могла преклонить колени перед своим prie-dieu в тишине своих покоев, ожидая, когда Божий мир наполнит ее и Его мудрость наставит ее. В те моменты она завидовала своей ведущей, которая решила похоронить себя.


Но, напомнила она себе, даже у ведущей Джулианы есть обязательства перед миром мужчин и перед теми, кто стоит на коленях за ее окном, прося совета. Возможно, ей не следует жаловаться на то, что Бог вдохновил короля Генриха III назначить ее настоятельницей Тиндаля вместо того, чтобы позволить ей остаться простой монахиней в Эймсбери. То, что было вдохновлено Богом, все еще было служением Ему. То, что она хорошо выполнила возложенную на нее обязанность, доведя свой религиозный дом до более богатого и уважаемого состояния, считалось благочестивым поступком. И успех не был мнением, сформированным ее собственной гордостью. Это был вывод других, у некоторых из которых не было причин любить ее.


Сев на каменную скамью, она вздохнула и посмотрела на воронкообразную желтую лилию Великого поста у своих ног. Она нежно коснулась растения. Ярко-желтые лепестки казались такими хрупкими, но растение зацвело одним из первых, когда весна была еще младенцем. «Как обманчива внешность», — подумала она.


Поскольку она была крошечной женщиной изящной формы, многие считали ее слабым существом. Но ее тетя, воспитавшая ее в Эймсбери, понимала ее силу воли и стремление к справедливости во всем. В шутку сестра Беатрис часто говорила, что ее юная племянница — железный столп Бога.


Когда Элеонора стала достаточно взрослой, чтобы понимать, ее тетя сказала ей, чтобы она была готова к тому, что Бог не изберет ее для того, чтобы нести бремя взаимодействия с миром, чтобы у других монахинь было все, что им нужно, чтобы оставаться сильными и молиться за души в чистилище. Теперь, когда Элеонора стала еще старше, она усвоила истину, которую тетка не чувствовала нужды объяснять: долг дочери барона — управлять монастырями, а не управляться в них.


Шорох рядом прервал ее мысли, и она ахнула от неожиданности.


«Простите меня, моя госпожа! Я не собирался вторгаться».


Элеонора тут же пожалела о своем неудовольствии. Молодая монахиня, стоявшая перед ней, была изможденной, а глаза ее были красными от слез.


— Дитя мое, что тебя беспокоит? Элеонора протянула руку. «Сядь рядом со мной и, если я смогу, позволь мне облегчить твое горе». А она почти ребенок, подумала настоятельница. Хотя она старше Грации, она выглядела моложе своей бывшей служанки в Тиндале, Гиты, которая только что вышла замуж.


Упав на скамейку рядом с настоятельницей, монахиня закрыла лицо руками и зарыдала.


Элеонора подошла ближе и держала ее, пока плач не стих.


Монахиня села и сердито потерла глаза, как будто они ее жестоко обидели.


— Не обращайтесь с ними так, — сказала настоятельница. — Они не сделали тебе зла.


— Я не хотел беспокоить вас, миледи. Слова пришли между глотками воздуха.


«Горе требует утешения, а потребность в утешении никогда не мешает».


Монахиня уставилась на нее. «Но настоятельница Урселл говорит…» Она приложила руку ко рту, понимая, что не должна заканчивать это предложение.


Слова, которые тебе не нужно произносить, подумала Элинор. Судя по тому, что она наблюдала, она подозревала, что настоятельница Урселл не вытерпит слабости скорби. Присмотревшись внимательнее к лицу молодой женщины, она узнала ее. «Разве не вы вызвали меня на встречу с вашей настоятельницей после смерти сестры Ройсии?»


Женщина кивнула и побледнела. — Я пришел сюда, думая, что буду один, миледи. Пожалуйста, не говорите настоятельнице Урселл, что мы встречались или что я обременял вас своими бедами. Она справедливо сказала бы, что мне не хватает веры в Божью исцеляющую силу, и я признаю свою неудачу, но я прошу вас об этой исключительной милости.


Элеонора погладила ее по руке. «Не спрашивая, ты бы получил это, но скажи мне свое горе. Бог часто исцеляет наши сердца быстрее, когда душевная боль дается языком».


"Действительно?"


— Я обнаружил, что это так.


Монахиня быстро огляделась, прежде чем наклониться ближе к настоятельнице. «Я так скучаю по сестре Ройсии!» — пробормотала она. «Мы любили друг друга так, словно родились из одной утробы. Когда она умерла, она унесла с собой в могилу мое сердце».


— Расскажи мне о ней.


В глазах молодой женщины мелькнуло счастье. — Она украсила всю нашу жизнь, когда впервые пришла сюда, миледи. Она была нежной со всеми, хотя часто оказывала мне свое общество». Она покраснела и отмахнулась от последних слов, как будто они не имели большого значения. «Настоятельница Урселл вскоре заметила ее милую скромность и тихие манеры и оказала честь сестре Ройсии, выбрав ее своей помощницей, когда наша настоятельница встречала в своих покоях представителей светского мира».


— Действительно привилегия. Элеонора понимала, насколько ценен такой надежный спутник. Теперь, когда Гита вышла замуж за Коронера, она очень скучала по нему. «Это была значительная ответственность для такого молодого человека».


«Сестра Ройсия ни разу не рассказала о том, чему научилась на этих встречах. Она отнеслась к тому, что услышала, как священник к мужской исповеди».


Как интересно, подумала настоятельница. Это была монахиня, выбранная настоятельницей за доброту и рассудительность, но после ее трагической смерти ее обсуждали так, как будто ее единственной добродетелью была забота о своевременном прибытии звонаря. И, как позже узнала Элеонора, ходили слухи, что у сестры Ройсии был любовник, а то и два. Уличный ребенок, с другой стороны, сказал…


— Ее много оклеветали, миледи! Монахиня наклонилась к уху настоятельницы. «Я оплакиваю не только ее смерть, но и несправедливые обвинения против нее».


«Конечно, настоятельница Урселл положит этому конец».


«Наша настоятельница и отец Винсент верят лжи и не отстаивают ее честь. Вместо этого они пытаются скрыть грех, которого никогда не было».


Это была другая перспектива. Оборванец также утверждал, что между монахиней и мужчиной не происходило ничего непристойного, но, конечно же, Грасия не была бы на колокольне каждый раз, когда они встречались. — Вы верите, что они ошибаются?


Монахиня снова приложила руку ко рту, но верность подруге не заставила замолчать. Ее слова лились потоком. — В этом вопросе настоятельница Урселл ошибается. Пожалуйста, не поймите меня неправильно! Я не хочу говорить плохо о нашей даме. Мы уважаем и слушаемся ее. Она последовательна в своих наказаниях, не имеет среди нас любимцев и, несмотря на нашу бедность, всегда заботилась о наших нуждах больше, чем о своих».


Элеонора кивнула. Помня о низком качестве одежды настоятельницы, она поверила, что это правда. Настоятельница Урселл могла быть неприятной, неуступчивой и даже жестокой, но она не наслаждалась роскошью за счет своего монастыря. — Вы знаете, что сестру Ройсию обвинили во встрече с мужчиной на колокольне?


"Да моя леди."


— Вы утверждаете, что между ними не произошло ничего неподобающего? Или вы хотите сказать, что таких встреч никогда не было? Она по-прежнему считала неразумным предполагать, что встречи были невинными, и почувствовала вспышку возмущения. Если бы сестра Ройсия была одной из ее монахинь, она сурово наказала бы ее либо за насмешку над обетами, если собрания были целомудренными, либо за фактическое предательство их.


Она нахмурилась, но ее лицо быстро вспыхнуло от смущения, когда она вспомнила свое решение, касающееся сестры Анны и брата Джона. У нее не было права быть такой самодовольной в этой не менее сомнительной ситуации. Видимость, напомнила она себе, не всегда совпадает с правдой.


«Сестра Ройсия никогда не была блудницей. Она никогда не нарушала своих клятв!


— Это правда, что они действительно встречались?


Монахиня кивнула и отвернулась.


Грация показала Элеоноре, как мастер проник в башню не через парадную дверь, а по веревке. Хотя настоятельница ей поверила, она предпочла подтверждение рассказа. Она также хотела установить, была ли у этой монахини причина для ее заявления о добродетели или она воображала удивительное целомудрие сестры Ройсии из слепой верности дружбы.


Настоятельница указала на стены монастыря. «Разве они не высокие? Как может человек взобраться на стены монастыря Райхилл?


— У нас были свои скандалы, миледи. Монахиня действительно ускользнула много лет назад и позже вернулась с тяжелым ребенком, но настоятельница Урселл много сделала для восстановления нашей чести и репутации с тех пор, как она пришла, чтобы возглавить нас. Хотя за нашей входной дверью не всегда следят должным образом, мы по-прежнему бдительны, несмотря на то, что нас мало. Никогда еще мужчина не проскальзывал в наши залы без сопровождения. Хотя сестра Ройсия действительно встретила мужчину на колокольне, она поклялась, что не впустит его в парадную дверь, чтобы его не заметили. Она не хотела подвергать опасности репутацию наших сестер, но так и не рассказала мне, как он попал в башню.


Грация вошла в дверь незамеченной, подумала настоятельница, но ребенок быстрее и, вероятно, менее заметен, чем мужчина. Девушка также с легкостью поднялась бы по этой лестнице на башню. Мужчина не мог.


— Какая у нее была причина для этой странной встречи?


«Она не лежала с ним. Она поклялась!


Элеонора кивнула. «Очень хорошо, но зачем это делать? Это противоречит духу ее клятв, даже если она на самом деле их не нарушала».


«Она сказала мне, что встречалась с этим человеком с целью, которую одобрит Бог».


«Как мог Бог благословить такой поступок, который, как сказал бы любой разумный человек, ставит под сомнение ее целомудрие».


Монахиня покачала головой с явным отчаянием. «Когда я спросил, она сказала, что и так слишком много мне рассказала. Но, чтобы ее никогда не осудили как шлюху, она хотела, чтобы я знал, что она сдержала свои обеты и хорошо послужила Богу».


Как странно говорить. Она ожидала, что ее поймают? Возможно, она верила, что умрет. Или сестра Ройсия просто сошла с ума?


— Но она все еще была с ним наедине, не так ли? Элеонора попыталась придумать, как ей еще расспросить монахиню, но знала, что это, вероятно, будет бесплодно. Молодая женщина уже сказала, что сестра Ройсия отказалась говорить больше.


«Она утверждала, что у нее есть свидетель, кто-то, кто обеспечит надлежащее присутствие».


Элеонора уставилась на нее. — Кто был этот свидетель?


Монахиня покачала головой.


Был ли это бродячий ребенок? Если да, то как она это устроила? Сестра Ройсия, должно быть, вовлекла в это странное дело другую монахиню. Это был не тот, кому доверилась покойная монахиня. Был ли у нее другой друг? Может ли этот свидетель быть убийцей?


У Элеоноры кружилась голова. Было слишком много вопросов. Хотя она задала еще несколько вопросов, она быстро убедилась, что у молодой монахини больше нет информации.


Поэтому она прекратила допрос и обратилась к утешению скорбящей монахини о потере ее друга. Когда монахиня уходила, она казалась спокойнее, хотя горе еще какое-то время заживало, как свежая рана.


Элеонора осталась на скамейке, больше не в созерцательном настроении, ее покой был нарушен.


Теперь у нее было подтверждение из двух источников, что сестра Ройсия встречалась с мужчиной в башне. Грасия сказала, что он был мастером Ларчером, что отец Винсент знал о встречах и что священник помог паре в этом сомнительном предприятии по неизвестной причине. Настоятельница Урселл узнала об этом и, опасаясь скандала, поверила, что сестра Ройсия и мастер Ларчер были любовниками. И все же она не остановила его.


Но госпожа Эмелин утверждала, что слухи также указывали на отца Винсента как на любовника монахини. Грация только сказала ей, что священник помог паре встретиться, но у Элеоноры не было времени спросить ребенка, может ли священник встречаться и с монахиней. Подруга сестры Ройсии знала только об одном человеке. И был неизвестный свидетель. Грация? Еще одна монахиня? Оба?


Поднявшись со скамейки, Элеонора в смятении покачала головой. Она должна поговорить с братом Томасом обо всем этом. Но ее глубоко беспокоил самый очевидный вопрос, оставшийся без ответа.


Предполагая, что любопытные встречи между монахиней и ремесленником были целомудренными, по какой причине они могли встретиться и почему на колокольне? Из всех объяснений, которые она могла вообразить, ни одно не оправдывало позора, который их действия нанесли монастырю Райхилл.


Глава двадцать


Настоятельница Урселл встала со своего святилища и стряхнула пыль с мантии. Ее ноготь зацепился за грубую ткань и проделал маленькую дырочку. Глядя на пятно, она знала, что должна починить его сама. Райхилл была слишком бедна, чтобы позволить ей нанять служанку, а монахиня, которая служила вместо нее, была жалким существом, которое никогда не убиралось как следует и втыкало в пальцы больше иголок, чем ткани.


Когда настоятельница вошла в зал для аудиенций, она с удовольствием заметила, как в камине потрескивает огонь. По крайней мере, одна обязанность была выполнена должным образом.


День был таким же холодным, как и ее настроение.


Ее мольбы только что были личными, и вознесение страданий Богу на короткое время успокоило ее. Она была потрясена откровением о злодеяниях сестры Ройсии, женщины, которой она доверяла все секреты, услышанные и знающие, как она с ними распорядилась. Позволить монахине под ее правлением иметь такую привилегию было деликатным решением. Она ошиблась, оценив подходящую женщину. Предательство сестры Ройсии глубоко ранило ее.


Теперь она должна выбрать другого, чтобы стоять в покоях, когда она имеет дело с мирскими мужчинами. Тот, что она выбрала для встречи с мастером Ларчером, был бесполезен. Хотя настоятельница Урселл иногда использовала страх, чтобы добиться повиновения, она понимала, что слишком много страха порождает бунт, и поэтому она лишь кратко упомянула монахине, что адский огонь ожидает тех, кто не подчиняется своим религиозным лидерам. После того, как она встретилась с ремесленником и монахиня сбежала в лазарет, выблевывая то немногое, что она съела во время последней трапезы, настоятельница пришла к выводу, что женщина не годится для обязанностей помощницы.


Настоятельница Урселл была слишком расстроена, чтобы заметить собственную бессознательную остроту.


Когда она обдумывала возможные варианты среди своих монахинь, чтобы заменить сестру Ройсию, она сожалела о том, как мало было под ее опекой. Она знала все их слабости и сильные стороны, но ни одно имя не приходило на ум. Она подумала, что лучше всего подойдет пожилая монахиня, у которой притупился слух, но даже ее единственная пожилая монахиня была благословлена острым слухом.


Она услышала грубое царапанье в дверь своей комнаты. Эта практика раздражала ее, и сегодня баланс ее юмора все еще был хрупким. "Входить!" — рявкнула она.


В комнату вошла монахиня, склонив голову и скромно сложив руки.


— Зачем ты пришел ко мне?


— По тревожному делу, миледи.


«Говори, но кратко». Урселл уселась в кресло и жестом указала женщине на место в нескольких футах от нее.


«Я не осуждаю то, чему был свидетелем, потому что это не моя привилегия, но я считаю, что вы должны узнать об этом происшествии».


Урселл надеялся, что это не очередная жалоба на особую дружбу или лишний кусок за ужином. Такие вещи должным образом наказывались, и она должна была быть проинформирована, но сегодня у нее не было терпения к маленьким слабостям. "Продолжать."


«Настоятельница Тиндаля пошла прогуляться в монастырский сад после последней канцелярии. Там она познакомилась с монахиней, к которой так горячо благоволила сестра Ройсия. Вы знаете ее как…


Урселл отмахнулся. — Ваша цель, сестра. Однако теперь ее интересовало то, что говорила эта женщина. Изучая ее, она вспомнила, что эта монахиня изредка приходила к ней с проступками, заслуживающими большего, чем малое покаяние от виновного. Размышляя об этом, она также вспомнила, что была одной из немногих в монастыре Райхилл, кто не восхищался сестрой Ройсией.


«Она рассказала этому гостю нашего монастыря, что сестра Ройсия тайно встречалась с мужчиной на колокольне, хотя она также поклялась, что наша сестра утверждала, что они не делали этого с какой-либо злой целью». Ее рот презрительно скривился. «Я не знаю, правдива ли эта история, но я был потрясен тем, что кто-то в нашем монастыре сказал такое незнакомцу».


— Она упомянула об этом злодействе настоятельнице Элеоноре, женщине, у которой нет причин знать об этом? Урселл начал дрожать. — Если бы это было правдой, конечно!


— Так и было, моя госпожа.


«Что еще сказал этот ребенок дьявола?»


«Что был еще один, кто был свидетелем этих встреч».


Настоятельница Урселл вскочила со стула, ее лицо побледнело от ужаса. "ВОЗ?"


«Этот гость, не оценив нашего гостеприимства, спросил нашу неверную сестру, но не назвал имя».


Лидер монастыря Райхилл зашагал взад-вперед, ярость сменилась удивлением. — Настоятельница Элеонора допрашивала ее, — пробормотала она. «Она осмелилась допросить одну из моих монахинь без моего разрешения и моего присутствия».


— Хотя я не имею права судить, миледи, признаюсь, я был потрясен тем, что эта дама из Тиндаля вела себя так неучтиво. Она покачала головой. «Простите меня, если я ошибаюсь, но я считаю, что ей следовало отказаться слушать нашу своенравную сестру, как только она поняла суть сказки. Она не имеет здесь никакого авторитета и должна была закрыть уши на эти возмутительные слова». Подняв глаза, она перевела взгляд на крест на стене. «Если бы сказка была правдой, только ты имеешь право знать о ней и судить, а не посторонний».


— Вы хорошо поступили, что пришли ко мне с этим, — сказала настоятельница.


Глядя на смиренно стоящую перед ней монахиню, она вспомнила себя в том более юном возрасте. Как она могла быть очарована сестрой Ройсией, когда именно эту монахиню она должна была выбрать себе в помощницы? Вокруг нее не было обожающей толпы, и женщина молилась с тихим усердием. Ни нелюбимая, ни нелюбимая, она ходила по монастырю с опущенной головой и настороженными глазами. Ее никто не заметил. Тем не менее, она только что доказала, насколько глубоко ее заботит репутация монастыря. Действительно, подумала настоятельница Урселл, она понимает важность не меньше меня.


Приказав монахине встать на колени, настоятельница благословила ее и удостоила редкой улыбкой. Лицо женщины не выражало самодовольства по поводу новой благосклонности, которую она обрела у своей настоятельницы, но Урселл был уверен, что она поняла, что новость понравилась.


«Пока что я не буду упрекать нашу ненадежную сестру, пока не узнаю, какой частью ее сердца завладел сатана. Будь моими глазами и ушами в этом. Если она снова обратится к настоятельнице Тиндаля, чтобы продолжить свои возмутительные разговоры, немедленно приходи ко мне. Если кто-либо из наших монашествующих с кем-либо будет обсуждать добродетель сестры Ройсии, мне нужны имена, места и подробности их разговоров.


Монахиня поклялась повиноваться, смиренно поклонилась своему предводителю и молча ушла.


Настоятельница Урселла была полна гнева и жажды возмездия. Она знала, что некоторые в Уолсингеме слышали слухи о грехах сестры Ройсии, но слухи без доказательств могут исчезнуть или быть опровергнуты. В отличие от той монахини, вернувшейся из объятий своего пастыря беременной, сестра Ройсия умерла до того, как появились подобные свидетельства злодеяний. Что касается ее религиозности, то она с самого начала опасалась, что эту историю не удастся скрыть от них, но запретила обсуждать ее.


Но эта болтливая сестра, эта предательская болтушка рассказала о скандале незнакомому человеку и выдала эту историю за правду. Наказание, назначенное этому существу, будет долгим и суровым. Что касается настоятельницы Элеоноры, она должна найти способ заставить ее замолчать.


Глядя на суровый крест на стене рядом с резным креслом, настоятельница Урселл поклялась, что дело сестры Ройзии и мастера Ларчера будет прекращено сейчас, пока скандал не разросся, как заразная опухоль. Когда монахиня умерла, она думала, что поползут и слухи, но ее беспокоило новое высокомерие, проявленное мастером.


— Мы достаточно бедны, — пробормотала она. «Мы не можем понести больших потерь из-за того, что здесь произошло».


Подойдя к двери комнаты, она распахнула ее и приказала отправить гонца к отцу Винсенту. С мастером Ларчером нужно покончить, наконец, сурово, и немедленно. Что же касается этой несносной настоятельницы из Тиндаля, Урселл позаботится о том, чтобы женщина узнала о наказании за оскорбление вождя Райхилла.


Глава двадцать первая


Элеонора встала на колени рядом со своим монахом перед алтарем, в котором находился Храм Замка Богородицы.


Женщина, сопровождавшая ее в часовню, закончила молитвы и встала, чтобы найти тихий уголок, где она могла бы покормить своего капризного ребенка.


Когда ее шаги стихли, настоятельница прошептала: «Я должна поговорить с тобой, брат».


— И я с вами, миледи. Дело срочное».


— Сначала сообщи мне свои новости. Она осмотрелась. — Я не вижу никого слишком близко.


— Грация снаружи, — прошептал он, — но мы должны поторопиться, если хотим поговорить с ней. Она боится, что отец Винсент поймает ее.


— Каким чудом вы нашли девушку?


«Я увидел, как она выходит из конюшни рядом с гостиницей, и позвал ее. Она жестом пригласила меня следовать за ней на тихую улицу, и там я попросил ее встретиться с нами. Она кажется напуганной, если не считать желания избегать священника, но не объясняет почему. Я обещал, что мы не будем подвергать ее опасности.


Извинившись перед Богом за то, что не вознесла все молитвы, которые собиралась, Элеонора поднялась на ноги и велела Томасу отвести ее к девушке. — Она сказала тебе, что я нашел ее на колокольне, брат? Я молюсь, чтобы завоевать ее доверие, но боюсь иначе. Она исчезла прежде, чем я успел спросить ее обо всем, что мне нужно было знать.


— Она умеет прятаться, миледи, но доверяет вам. Она настояла, чтобы ты был со мной, если она расскажет свою историю.


Когда они подошли к двери часовни, брат Томас в ужасе вскрикнул. Ребенок исчез.


— Я не вижу отца Винсента, — сказала Элинор, глядя вниз по дороге в сторону монастыря, — но что-то, должно быть, отпугнуло ее. Сомневаюсь, что она рискнет своей безопасностью и снова встретится с нами.


Томас посмотрел в противоположном направлении. "Там! Она манит, — сказал он и бросился прочь.


Элеонора нервно оглянулась назад, где молодая женщина напевала своему ребенку, пока она кормила его грудью в тени часовни.


Она знала, что она не должна следовать за ней монах в одиночку вниз улочки Уолсингема без надлежащего присутствия, но она не смела взять незнакомую с ней чтобы Грасия бежать. Если бы она не пошла к ребенку сейчас, девушка никогда бы не помочь им в решении жизненно важных проблем, и еще одно убийство может быть совершено. Брат Томас не может представлять все вопросы, необходимые, потому что у нее не было времени, чтобы сказать ему, что она узнала.


Боясь нарушить правила своего призвания, но в равной степени опасаясь последствий, если она этого не сделает, Элеонора заколебалась, сделала шаг в сторону молодой матери, а затем решила не вызывать женщину. — Да простит и защитит меня Бог, — пробормотала она. Если бы Он был добр, мать была бы так занята своим младенцем, что могла бы даже не заметить отсутствия настоятельницы.


Подхватив свою мантию, чтобы не споткнуться о край, настоятельница Тиндаля помчалась по улице вслед за братом Томасом.


Все еще впереди пары, Грасия свернула с главной дороги и вышла на темную улицу, пустую, узкую и вонючую мочой и мусором.


«Пожалуйста, прекрати», — молча умоляла Элеонора девушку. В этой далеко не благополучной части города, где жители не платили за чистоту улиц, она была благодарна компании своего высокого монаха.


Грация махнула паре в темную нишу между двумя зданиями.


Элеонора подняла голову и вздрогнула. Одно из зданий угрожающе наклонилось. Если ее проступок в неповиновении ограничениям ее призвания будет сочтен достаточно безнравственным, она умрет со всеми своими грехами, если эта структура рухнет на нее. Она молча умоляла Бога не наказывать Грацию и ее монаха за проступок, который был совершен только ею.


— Почему ты убежал, дитя? Томас присел рядом с ней. — Говори быстро, — прошептал он. «Моя настоятельница не должна быть на этих улицах, но она вышла из любви к вам».


Лицо Грации было бледным. «Я думал, что видел на улице торговца, Брат, того, кто меня обидел». Она потянула его за рукав, пока он не прижал ухо к ее рту. «Если вам нужно будет найти меня снова, конюх постоялого двора теперь смилостивился надо мной и позволяет мне спать на соломе на чердаке, когда лошадей мало и там только он».


Элинор почувствовала, как ее лицо вспыхнуло от гнева. — Это мерзкое создание причинило тебе еще какой-нибудь вред?


Девочка покачала головой, но ее взгляд не отрывался от земли.


Элеонора не была убеждена, что Грасия говорит правду, но чувствовала, что девушка не доверяет никому настолько, чтобы признаться в своей уязвимости. Встав на колени по другую сторону от ребенка, настоятельница взяла ее за руку. — Что еще ты можешь нам сказать? Вы сказали мне на колокольне, что отец Винсент знал, что мастер Ларчер встречался там с сестрой Ройзией и способствовал их встречам.


Томас застыл в шоке.


— По словам одной из женщин, живущих со мной, — сказала ему Элинор, — ходят слухи, что мастер Ларчер был любовником монахини. Некоторые также говорят, что отец Винсент тоже был. Учитывая все, что происходит, это первая возможность, которая у меня была, чтобы рассказать вам».


Он был ошеломлен в тишине.


Элеонора подумала, думал ли он, что священник не способен на грех похоти, или у него была какая-то другая причина для такого беспокойства.


— Я не верю, что сестра Ройсия встречалась с торговцем с какой-то злой целью, миледи. Глаза Грации не переставали сканировать местность, несмотря на присутствие двух ее защитников.


— Расскажите нам еще об отце Винсенте, — прошипел Томас.


Грация повернулась к нему. «Увидев, как мастер спускается с колокольни и бежит на крышу пустого дома, священник поймал мастера Ларчера, спускающегося по лестнице в сад позади. Он заставил торговца признаться, что встречался с сестрой Ройсией, и я слышал, как священник угрожал этому человеку разоблачением, если он не заплатит за молчание. Он сказал, что настоятельница откажется покупать его значки, если узнает об этом. Губы ребенка на мгновение дернулись. «Отец Винсент не сказал, что это была плата ему. Он назвал это пожертвованием в Святилище Замка Богородицы во искупление своих грехов».


— Священник видел тебя, дитя? Элеонора не отпустила руку девушки и недоумевала, почему Грасия продолжала так испуганно оглядываться по сторонам. Она оглянулась, но не увидела ничего, что могло бы обеспокоить девушку.


«Они оба знали, и именно поэтому отец Винсент меня ненавидит», — ответила она. «Я засмеялся, и он поймал меня. Я поклялся, что ничего не скажу. Как он собирает милостыню для своей святыни, меня не касается. Тем не менее, он решил не верить, что я сдержу свое слово, и с тех пор угрожал мне адским огнем и камнями. Когда он поймал мужчину на изнасиловании меня, он использовал это как предлог, чтобы дискредитировать все, что я могу сказать. Теперь я больше не верю, что мне нужно молчать».


Томас посмотрел на настоятельницу печальным взглядом.


— Вы сказали, что не считаете торговца и сестру Ройсию любовниками, — сказала она. — Вы можете подтвердить или опровергнуть, были ли она и священник?


«Сестра Ройсия не связалась с торговцем, когда я их увидел, и я не думаю, что она совершит этот грех. Она была набожнейшей монахиней, благотворительной и доброй. Что касается священника, то она никогда не ляжет с ним, даже если бы ее и мучил дьявол». Она взглянула на монаха. «Она не любила отца Винсента».


Томас вздохнул. «Мудрая и в то же время самая добродетельная женщина».


— Знал ли священник, что они собираются не для того, чтобы лежать вместе? Элинор увидела, как глаза ребенка слегка расширились, и поняла, что причина была не в ее вопросе. Она оглянулась через плечо. Хотя ей показалось, что двигалась тень, она никого не увидела на узкой улице. Прищурившись в центре внимания, она решила, что движение было себе представить.


— Мастер Ларше не стал спорить, когда отец Винсент обвинил его в этом грехе.


— Какой бы ни была их цель в колокольне, мне кажется странным, что мастер не защитил репутацию монахини, — сказала Элеонора. Она изменила свою позицию. — Вы слышали некоторые из их разговоров. Почему они встретились таким странным образом и в башне?»


— Сестра Ройсия многое слышала в покоях настоятельницы Урселл, миледи, когда приходили гости. Монахиня сказала, что секреты часто перешептывались, пока она ждала прямо за дверью, в тех случаях, когда настоятельницу ненадолго вызывали. Я не знаю, как они с мастером Ларчером узнали друг друга. Они не вели себя как родственники, но их беспокоил слух о том, что на короля готовится покушение, когда он приедет в Уолсингем. Перед смертью сестра Ройсия сказала мастеру, что рядом убийца. Мастер Ларчер умолял ее сообщить ему, как только она узнает, кто этот человек. Она переводила взгляд с одного на другого. «Возможно, вы лучше меня знаете, что он имел в виду, когда сказал: «Я должен сообщить моему господину».


Онемев от ужаса, Элеонора и Томас уставились друг на друга.


«Она дала слово, но вскоре умерла». Грация внезапно встала, отстраняясь от пары. Ее следующие слова пришли в спешке. «Я больше никогда не видел мастера Ларчера на колокольне. Может быть, монахиня надеялась встретиться с ним в ту ночь, когда она погибла. Возможно, она узнала, кто убийца. Я не знаю." Без предупреждения девушка убежала в темноту между двумя зданиями.


Элеонора и Томас вскочили на ноги и развернулись. Монах встал перед своей настоятельницей, но ей удалось выглянуть из-за него.


Единственное, что они могли видеть на хмурой улице, — это бегущую рысью собаку в поисках объедков. Недалеко от того места, где они стояли, он остановился у узкого прохода и принюхался, а затем зарычал.


Они не двигались.


Собака развернулась и побежала к более проторенной дороге.


Ничто в тенях не двигалось.


Томас жестом приказал настоятельнице оставаться на месте, прикрывая спину зданием. Затем он пробрался вдоль стен к тому месту, где остановилась собака. Добравшись до места, он прыгнул перед отверстием, сжав кулаки, защищаясь.


Сердце Элеоноры колотилось, как барабан.


Томас опустил руки и наклонился вперед, чтобы осмотреться. Наконец он вернулся к ней.


— Там ничего нет, — сказал он, подойдя к ней.


«Собака что-то увидела», — сказала она.


— Возможно, это была крыса, миледи, но я думаю, нам пора уходить. — прошептал Томас. «Мне не нравится это место».


«Я тоже, — ответила она, — и я не верю, что собака видела крысу».


Он склонил голову в сторону исчезнувшей Грации. «Ребенок в безопасности?»


«Я молюсь, чтобы она была. Что касается всего, что было подслушано, то мы все говорили слишком тихо.


«Я не знаю, что заставило Грацию бежать». Он оглянулся на узкое пространство и на мгновение задумался. — Как вы думаете, мастер Ларчер может причинить ей вред? Он знал, что она была свидетельницей встречи со священником.


— И она присутствовала при его встрече с сестрой Ройсией.


— Таким образом, девушка знала, что он ищет убийцу. Торговец мог решить убить любого свидетеля этих дискуссий, особенно уличного ребенка, который мог заработать деньги, рассказывая врагам о своей работе».


— Мы должны найти способ защитить ее, брат. Она также боится своего насильника. Я не поверил ей, когда она сказала, что он больше не причинил мне горя».


Томас кивнул. — Во-первых, позвольте мне проводить вас обратно в монастырь.


«После остановки в часовне, где, надеюсь, меня еще ждут молодая мать и ее ребенок. Я молюсь, чтобы ребенок отвлек ее достаточно, чтобы забыть, что я был там».


Когда они достигли дороги, ведущей к часовне, он не решался оглянуться через плечо и отметить место, где зарычала собака, и переулок, где исчезла Грация.


— Не ищи злых духов в одиночку, брат, — сказала Элеонора, почти кладя руку ему на плечо, но быстро отдергивая ее. — Я боюсь за твою душу, если ты это сделаешь.


— Я повинуюсь, миледи, — сказал он, но выражение его лица говорило о том, что он хотел поступить иначе.


***


Когда пара исчезла в Святилище Замка Богородицы, фигура выскользнула из темной улицы, которую они только что покинули, в другое узкое пространство между двумя зданиями, откуда открывался вид на монастырь и часовню.


Когда настоятельница, монах и кормящая мать снова появились, призрак наблюдал, пока они не достигли двери в монастырь Райхилл, затем углубился в укрытие и слился с тенями.


Глава двадцать вторая


Мастер Ларчер посмотрел на улицу под своим магазином и рыгнул. Его желудок был кислым.


Он был в прекрасном настроении, пока не обнаружил одного из своих учеников спящим. Мальчику не удалось выполнить отведенное ему количество значков, и из-за этой небрежности производство отстало от обязательного графика. На каждый день нужно было закончить минимальное число. Сегодняшнее требование не было выполнено. Поскольку настоятель воспользовался бы любой задержкой доставки в качестве причины, чтобы платить меньше за следующий заказ, независимо от того, что он спорил или угрожал, он лично высек провинившегося юношу, чтобы поощрить возродившийся энтузиазм к ответственности.


«Все, что волнует этих молодых людей, — это выпивка и шлюхи», — пробормотал он.


Он отвернулся от окна и налил себе еще одну чашку вина. Урожай был шелковистым и успокаивал его мятежное пищеварение. Питье также улучшил свое настроение. Когда госпожа Emelyne прибыло на ужин в тот же день, она, несомненно, найти вино совершенной.


Он рассеянно провел рукой по волосам и лицу. В ее честь ему вымыли голову и сбрили щетину на щеках. Даже не глядя на отполированный до блеска серебряный диск своей жены, он был уверен, что женщина будет довольна.


Повару было велено также найти хорошее жаркое, хотя предпочтение отдавалось небольшому. Этот постный сезон может потребовать воздержания в большинстве дней, но он сказал Богу, что променяет праздник на этот и по-прежнему будет чтить сорок дней скорби. В качестве дополнительной епитимьи его священник, вероятно, потребует от него поститься еще один день. Он сделал бы это охотно, но день, возможно, должен был наступить после того, как этот приказ для монастыря был завершен и Великий пост прошел.


Он облизал губы. Мясо будет сочным, как баранина по-весеннему, и окружено нежными корнеплодами со специями из Утремера. Его повар сказал ему, что «Райские зерна» были куплены у торговца специями, который клялся, что их перечный родом из самого Эдемского сада.


Такие приятные мысли и чаша вина согревали его до самой зрелости. Он усмехнулся. Это удовольствие нужно оставить напоследок. Несмотря на то, что он был еще мужественным, он считал разумным сдерживать себя и во время Великого поста дошел до того, что перевязывал свой орган на ночь. В самом деле, недавно он обнаружил, что лучше справляется со своей любимой женщиной, если реже крутит ее. Его жена, похоже, не возражала против того, что он практиковал с ней воздержание.


Он поставил чашку и переключил свои мысли на другое дело.


Смерть сестры Ройсии была прискорбной.


В тот день, когда настоятельница Урселл так возмутительно обманула его с новым приказом, он был совершенно болен. Убийца был рядом, но у него не было имени, и его хозяин скоро потребует его. Тогда монахиня дала ему знак, что у нее есть сообщение. Он произнес фразы, согласованные при их последней встрече, и в ее ответе ему было сказано встретиться с ней этой ночью.


Такая срочность была необычной, и встреча с самого начала была неудачной. Его leman слишком долго удерживал его в постели. В кои-то веки он был благодарен, когда его мужественность снова не напряглась по ее приказу. Он убежал, но опоздал на встречу с монахиней. Теперь он был благодарен.


Если бы он встретил ее, когда ожидалось, он мог быть пойман в башне после того, как она поскользнулась насмерть, и был бы обвинен в гнусных преступлениях. Вместо этого он все еще был на дороге, когда услышал крик, увидел человека, бегущего к колокольне, и мудро решил бежать обратно в свой дом.


К сожалению, он полагал, что она узнала имя того, кто прибыл в Уолсингем, чтобы убить короля Эдуарда. На это намекала ее настойчивость в отношении встречи, а у него не было возможности узнать об этом самостоятельно. Хотя он никогда не был уверен, откуда монахиня получила информацию, на нее можно было положиться, и именно поэтому он пострадал от подкупа отца Винсента и испытаний, связанных со встречами в этом нелепом месте.


Глядя на свои руки, он заметил, что на них все еще остались следы ожогов от веревки, по которой поднимались на башню. По крайней мере, ему больше не нужно подкупать священника, чтобы он хранил молчание. Мужчина мог говорить что угодно о похотливых монахинях, совокупляющихся с мужчинами. Истинная цель собраний Ларчера была скрыта от раскрытия. Теперь, когда сестра Ройсия умерла, никого не волновали старые грехи, когда можно было говорить о новых.


Но кто был этот убийца? Это мог быть любой человек, даже виноторговец, хотя мастер Дюран подходил к нему должным образом и произносил ожидаемые фразы, подтверждающие его подлинность. И все же было что-то в человеке, которому мастер не доверял. Ларчер чувствовал себя неловко, но не было времени, чтобы передать сообщение своему хозяину и получить ответ. Дюран был здесь и требовал ответов в ближайшее время.


Мастер Ларчера не любил, когда с ним связывались, и его собственные сообщения мастеру были краткими. Его последним, сунутым в сумку и произнесенным грязным юношей, было: «Тебя встретит мужчина». Было дано несколько фраз для идентификации агента, и все. Но и у врагов короля были шпионы. Фразы могли быть выучены одним из них.


Он вздрогнул, и его желудок снова заурчал. Он должен прекратить свое участие в этой гнусной торговле. Несмотря на жадность настоятельницы, он все еще получал достаточно денег от паломнических значков, которые его ученики делали из дешевого сплава олова и свинца. Но дополнительная работа оплатила ему то, что ему было нужно, чтобы его госпожа чувствовала себя комфортно и стремилась приветствовать его в своей постели.


Это также платило мужчине, который следил за ней, чтобы убедиться, что она остается верной. Несколько леманов были достаточно глупы, чтобы искать случайного молодого жеребца, чтобы дополнить свое удовольствие, но его, казалось, было мудрее. Дайте женщине достаточно безделушек, решил он давно, и она останется с источником. Хотя он подозревал, что она украла у него застежку или кольцо и умоляла о замене, он был терпим. Женщины всегда казались обеспокоенными своим будущим, но у нее было мало причин. Она была еще молода. Он планировал оставить ее на какое-то время.


Ларчер вздохнул. Так был ли торговец вином его связным? У него не было выбора, кроме как так думать, но ему это не нравилось. Дюран был подобен призраку, бестелесному, каким не должен быть ни один смертный.


Но если он был человеком, которому он должен был передать информацию, как он мог сообщить ему имя убийцы, которого он должен был сообщить? Монахиня была мертва. И если он не преуспеет в своей миссии, он знал, что вполне может пострадать за свою неудачу, и насколько болезненно. Он слышал о людях, избитых до невозможности исцелить, если не считать чуда.


Выругавшись, он вернулся к кувшину с вином и налил еще чашку. Каким-то образом он должен найти способ выполнить свое обязательство. Дюран выразил им глубокое неудовольствие, но что он мог сделать? Число паломников, среди которых мог спрятаться изменник-убийца, в данный момент было невелико. Когда наступила пасхальная неделя и большинство рабочих замедлилось, чтобы почтить память смерти и воскресения, кающиеся толпами приходили. Если он не мог найти убийцу среди других грешников, как он мог надеяться сделать это в начале пасхальной недели?


Он проклял сестру Ройсию за то, что она была так беспечна, что умерла, как она, и поставила его перед такой дилеммой. Ей следовало быть осторожнее на скользком полу этой проклятой колокольни.


У него закружилась голова. Его глаза заплакали. Глядя в небо, он умолял Бога не позволить ему страдать из-за неизбежной неудачи в этой непродуманной задаче. Даже обещание пухлых грудей госпожи Эмелин не подняло ему настроение.


Стук в дверь комнаты прервал его мрачные размышления.


Он крикнул, разрешая войти.


Слуга нервно оглядывал открытую дверь. «Хозяин, к вам пришел гость, который просит вас видеть».


Ларчер недовольно зарычал и посмотрел на свет за окном. Было слишком рано для свидания с госпожой Эмелин. С другой стороны, возможно, гость был покупателем, желающим заказать дорогой кусок олова.


— Кого-то, кого я мог бы захотеть увидеть?


— Деловое предложение, как мне сказали. Мужчина вздохнул с облегчением, что хозяин ничего в него не швырнул.


«Поднимите человека».


Мастер Ларчер допил остатки вина и спрятал кувшин. Если клиенту нужно было освежиться, он предлагал ему более дешевый, но все же приемлемый винтаж.


Глава двадцать третья


Томасу могла не нравиться местная настоятельница или ее священник, но монастырь Райхилл был гораздо более безопасным местом, чем узкие темные улочки Уолсингема. Он был благодарен за то, что настоятельница Элеонора теперь находится в его стенах.


Прежде чем покинуть ее, он сказал, что разыщет мастера Ларчера. Немного поколебавшись, она согласилась. История Грации казалась достоверной, но она была еще ребенком. На данный момент все, что у них было, это ее показания, выводы, основанные на частичной информации, и сплетни от попутчика.


Торговец мог уточнять, подтверждать или опровергать детали — если он был готов это сделать. И Элеонора, и Томас боялись, что он не будет сотрудничать. Этот человек мог быть любовником монахини, а мог и не быть, и он либо пытался спасти короля, либо планировал убить его. У него не было причин отвечать на любой заданный ими вопрос. Настоятельница сказала, что если Томас раскроет свои знания о тайных делах, когда он будет наедине с мастером Ларчером, она будет опасаться за его безопасность. Мастер был очень вероломным человеком.


Ее глубокое беспокойство понравилось ему. Было ясно, что она ценит его услуги, и он не чувствовал бы себя более польщенным, если бы она была самим королем. Если бы она была королем, подумал он с забавой, он мог бы уже заслужить рыцарское звание и заставить своего мертвого отца гордиться своим внебрачным сыном. И все же Томас был доволен. Уважение, оказанное тем, кого он почитал, было намного выше, чем награды, дарованные смертными, менее благосклонными к Богу, чем лидер Тиндаля.


Его настоятельница также выразила беспокойство за благополучие Грации. «Ларчер знала, что она слышала, как они обсуждали измену, — сказала она. — Разве он не может убить ее за знание, даже если он человек короля Эдуарда и невиновен в смерти сестры Ройсии? Осмелится ли он оставить в живых любого ненадежного свидетеля его тайн?


«Маловероятно, что Ларчер стал бы убивать ребенка», — ответил он, но знал, что аргумент слаб. Он был незнаком с этим человеком. В качестве дополнительного утешения своей настоятельнице и себе он указал, что Грация уже давно выжила благодаря быстроте своего ума и быстроте ног.


«И все же девочка испугалась какой-то угрозы и убежала от нас, — сказала Элеонора, — несмотря на защиту, предложенную двумя взрослыми, и до того, как мы закончили разговор. Хотя она боится своего насильника, я сомневаюсь, что этот мужчина посмеет приблизиться, когда мы будем с ней».


Его настоятельница была права, решил он, и безопасность Грации была еще одной причиной, по которой он хотел допросить мастера по значкам прямо сейчас. Даже если он ничего не узнал о смерти монахини, ему нужно было узнать, что за человек этот торговец.


Ларчер не может быть человеком короля. Он мог сам быть убийцей и убить монахиню, потому что она узнала о нем больше, чем он считал нужным. Если бы это было правдой, жизнь Грации была в опасности.


Сам работая шпионом, хотя и для церкви, монах знал, что люди часто лгали о своей верности, чтобы получить информацию для своих истинных хозяев. Даже если Ларчер был верен королю, монах прекрасно понимал, что те, кто выполнял эту работу, не всегда подчинялись божьему закону. Несмотря на заверения, данные настоятельнице, Томас не был уверен, убьет ли мастер ребенка или нет, чтобы заставить ее замолчать.


Поклявшись соблюдать осторожность, он и настоятельница Элеонора разошлись, она под защитой стен монастыря, а он под неведомыми опасностями дома мастера Ларчера. Прежде чем они это сделали, он попросил благословения у своей дамы, и она дала его, добавив молитву к Богу о Его особой защите.


***


Когда он шел по дороге к святыням, он остановил плотника и спросил, как пройти к дому ремесленника. Этого человека монах допрашивал возле гостиницы, когда он и его настоятельница искали информацию о Грации. Гордый тем, что монах хотел получить от него дополнительную информацию, грудь мужчины надулась от гордости, и он стал разговорчивым.


Когда плотник с впечатляющими подробностями описывал каждую веху на пути, терпение Томаса было жестоко испытано. Каждый поворот дороги сопровождался мучительными изгибами тела и рук мужчины. Во рту у монаха сжалось напряжение, когда он пытался сохранить улыбку благодарности.


Наконец торговец остановился, чтобы перевести дух. Монах поблагодарил его, а затем помчался по дороге, мельком оглядываясь назад, чтобы помахать рукой в знак благодарности. Эта благодарность распространилась и на то, что он сбежал от самого человека.


Дом мастера Ларчера располагался ближе к святыням, на улице, которая была шире тех, на которых он и его настоятельница ходили с Грацией. Грабли отгребали мусор от дверей и складывали его в кучи. Неподалеку ждала телега, чтобы вывезти мусор. Томас с восторгом заметил, что ломовая лошадь, похоже, дремлет.


Внезапно он осознал, что кто-то идет рядом с ним. Свернув на середину дороги, Томас развернулся и столкнулся с мужчиной, следовавшим за ним.


Дюран остановился, поднял открытые руки, чтобы показать добрую волю и то, что у него нет оружия. — Я не хотел напугать тебя, брат. Я собирался назвать твое имя».


Ты был слишком близко, подумал монах. Если бы ты имел намерение, как ты утверждаешь, и не имел в виду ничего плохого, ты бы позвал меня с большего расстояния. «Мастер Дюран». Он изо всех сил старался скрыть нервозность и простодушно улыбался.


— Для меня большая честь, что вы вспомнили мое имя. Улыбка виноторговца могла означать что угодно.


«Я вспоминаю наш разговор в гостинице. Вы обещали пресечь любые дальнейшие слухи о причастности Дьявола к смерти сестры Ройсии. Таким образом, вы помогли сохранить репутацию монастыря Райхилл. Это был добрый жест».


Торговец вином поклонился, но его взгляд лишь ненадолго оторвался от монаха.


Томас почувствовал растущую тревогу. Это был загадочный человек, в котором, вероятно, было спрятано много тайн, но монах не знал, были ли они добродетельны или злонамеренны. Он видел, как кошка настоятельницы убивала мышь с большей прямотой, чем этот виноторговец играл со своими товарищами. И в число этих смертных, подозревал монах, вполне мог входить и он сам.


«Я вижу, что мы идем в одном направлении. Могу ли я присоединиться к тебе?"


Томас уже собирался ответить, когда торговец подошел к нему так близко, что почувствовал тепло его тела. Дюран схватил его за руку и очень сильно подтолкнул монаха, чтобы он шел дальше.


Глядя на него, Томас сопротивлялся, вынуждая торговца вином остановиться. Не было никаких сомнений в том, что мастер Дюран хотел контролировать эту случайную встречу. Монах не собирался становиться добровольным последователем.


Дюран опустил руку, отступил назад и рассмеялся.


Это была не та реакция, которую ожидал Томас. Может быть, он недооценил купца, или тот оказался умнее, чем он предполагал.


«Прости меня, брат. Я привык к миру торговли. Мы редко останавливаемся, чтобы что-то обсудить».


Умно, решил Томас, но уж тем более ложь.


«Я собираюсь навестить мастера Ларчера и заметил, что вы тоже идете туда. Если бы я не обидел тебя, я бы разделил эту часть моего пути в твоей компании». Он махнул рукой в сторону святынь. «Я был бы признателен, если бы услышал о вашем опыте посещения святых мест».


Безмолвно Томас произнес нечестивую клятву. Хотя он также планировал встретиться с мастером, он не хотел, чтобы мастер Дюран знал об этом. Удовлетворительное объяснение того, почему он шел по этой улице, пришло в голову не сразу, поэтому он перешел в наступление еще до того, как ему задали вопрос. — У вас есть к нему дело? Он надеялся, что его вопрос не означает, что он намеренно любопытствует.


«Я узнал, что он мастер, который делает знаки паломничества для здешних святынь». Он хлопнул в ладоши от удовольствия. «Бог решил улыбнуться мне, и я встретил его в гостинице, где остановился. В ходе обмена очень приятным вином я предложил, чтобы мы могли стать партнерами в деловом предприятии».


Томас посмотрел на него с удовольствием. «Я вижу, что чудеса не всегда происходят в святынях, но и в мире торговли. То, что виноторговец из Норвича видит причину присоединиться к мастеру паломнических значков Уолсингема, меня поражает».


Мерцание того, что могло быть признательностью, сияло в глазах мужчины. «Мужчины, которые любят монеты, всегда настороже в поисках способов получить больше. Не вижу причин не сказать вам, что мы думали, что можем расширить его продажи до Нориджа для тех, кто планирует совершить паломничество сюда. Если кающийся получит значок перед отъездом, он с большей вероятностью выполнит свой обет».


Томас издал звук, который можно было интерпретировать как недоверие или радостное удивление.


«Идея может ни к чему не привести, но предложение компенсации было справедливым для нас обоих. Я надеялся встретиться с ним и обсудить это дальше».


Двое продолжали молча, каждый погрузился в свои размышления.


«Что привело тебя в эту часть Уолсингема, брат? Это далеко от любой святыни. Голос Дюранта прервал мысли монаха.


Взглянув на его лицо, Томас понял, что торговец закончил играть с ним в игры. Он не должен был проявлять такое явное сомнение в объяснениях Дюранта. Если бы он хотел избежать таких же явных опасений со стороны этого беспокойного человека по поводу его собственной цели здесь, ему было бы разумнее притвориться невиновным.


«Я еще не был в Уолсингеме и решил провести немного времени, прогуливаясь по городу. Монахи не часто видят внешнюю сторону стен нашего монастыря». Он пожал плечами. «Правильно это или нет, но мы всегда наслаждаемся новостями из внешнего мира. Я с готовностью признаюсь, что разделяю эту слабость, но то, что некоторые считают радостями светского мира, только укрепляет меня в моем призвании». В этом достаточно правды, подумал Томас. Он и настоятельница Элеонора часто находили слишком много насилия за стенами Тиндаля.


«Тогда мы скоро расстанемся, — ответил Дюран, — и я, возможно, больше не буду иметь удовольствия от вашей компании». Он указал на дом, несколько дверей впереди которого Томас знал, судя по мучительно откровенным подробностям, которые ему сообщили, что он принадлежит мастеру Ларчеру.


«Будет так, как Богу угодно», — ответил монах.


Томас даст виноторговцу время завершить свои дела с мастером и надеется, что Дюран скоро уйдет. Это потребует скрытности, но он может спрятаться поблизости и дождаться ухода торговца. Тогда ему будет безопасно посетить мастера Ларчера.


Он огляделся. К сожалению, здесь не было ничего, что заставило бы его медлить. Если бы он попытался где-нибудь спрятаться, о нем могли бы сообщить. Несмотря на его постриг, домохозяева не доверяли чужакам, которые задерживались без видимой цели, а воры никогда не стеснялись маскироваться. Притворство невинным религиозным деятелем могло добавить к их многочисленным грехам, но грабители обычно не были так строги в своей вере, как в своей преданности своему ремеслу.


Дюран остановился возле дома ремесленника. — Ты дашь мне благословение, брат? Я грешный человек, но хотел бы быть более добродетельным». Он встал на колени.


Фома уступил ему, но не стал молиться, чтобы Бог благоволил к этому странному предприятию, упомянутому виноторговцем. Он сомневался, что Бог поверит, что он имел в виду такое, и отказался оскорблять Его, притворяясь, что это так.


Поднявшись, Дюран улыбнулся монаху. Теплота взгляда казалась искренней, и Томас почувствовал укол вины. Этот человек все еще может не заслужить его подозрений.


Они расстались: торговец направился к двери мастера Ларчера, а монах — к его бесцельному путешествию по улице, когда он пытался решить, что ему делать дальше.


Но не успел Томас пройти далеко, как услышал позади себя бегущие шаги.


«Брат Томас! Во имя Бога, пожалуйста, остановитесь!»


Монах обернулся, потрясенный настойчивостью в голосе мужчины.


Это был торговец вином. Лицо Дюранта было пепельным. «Умоляю вас, приезжайте скорее. Мне требуется ваша помощь." Его голос дрожал от волнения.


Томас кивнул. Это было непритворно. Произошло нечто, отбросившее всякое притворство.


Вместе мужчины бросились обратно к дому мастера Ларчера.


Глава двадцать четвертая


Отец Винсент оглянулся и увидел монаха и торговца вином, бегущих к дому мастера Ларчера. Испугавшись, что они увидят его, он сбежал в узкий переулок.


Прижавшись спиной к стене, он молился, чтобы не упасть в обморок. Если бы он это сделал и кто-нибудь нашел бы его, ему было бы трудно объяснить, что он делал в этой части города. Здесь не было никого, кого бы он хотел навестить, кроме мастера Ларчера, а это был последний человек, которого он только что видел.


Почему он был так проклят?


У него закружилась голова. Пот стекал по его спине и бокам. Даже он чувствовал запах кислого страха, исходившего от него. Он скулил и стонал, затем пробормотал молитву к Богу о прощении. Поняв, что сказал это вслух, он огляделся, надеясь, что ни один смертный не находится достаточно близко, чтобы услышать его.


Вокруг никого не было.


Отойдя от стены, он медленно выглянул из-за угла в сторону того места, где видел двух мужчин.


Его никто не искал, по крайней мере, пока.


Почувствовав капельку надежды, он поспешил по короткому переулку и вышел на соседнюю улицу.


Ему очень хотелось бежать, но он знал, что лучше этого не делать. Если бы мимо него проходил человек, он мог бы запомнить эту поспешность. По крайней мере, человек может быть благочестивой душой и остановить его, чтобы спросить, может ли он помочь. Зачем бы еще священнику бежать, если бы не страшная болезнь или неминуемая смерть?


Бог снова явил Свою милость, и отец Винсент сбежал со своего сомнительного маршрута на главную дорогу к святыням. Если бы кто-нибудь увидел его, они бы предположили, что он вернулся с поклонения в одном из них.


Вздохнув с облегчением, он еще больше замедлил шаг. Теперь, когда он был в безопасности от преследования, он мог найти время, чтобы добраться до монастыря Райхилл с долгожданной новостью, что им больше не нужно бояться ничего, что может сказать или сделать мастер Ларчер.


Глава двадцать пятая


Дюран приказал ученикам отойти от двери Мастера Ларчера. Трое быстро убежали обратно в мастерскую. Один колебался, оглядываясь через плечо, словно зачарованный насильственной смертью. Как только частная лестница в дом была очищена от любопытных, виноторговец повернулся к Томасу. — Пойдем наверх, — сказал он. — Я думаю, вы можете догадаться, что ребята нашли.


Тело слуги лежало на спине на лестничной клетке недалеко от входа в комнаты его хозяина. Томас встал на колени рядом с мужчиной, но его осмотр был краток. В груди трупа был кинжал.


«Мы должны сообщить шерифу или коронеру», — сказал монах, глядя на торговца, стоящего несколькими шагами ниже. Томас положил руку на шею слуги. Плоть была еще теплой на ощупь. «Убийца недавно ушел, хотя я боюсь, что он скрылся без всякой разумной надежды на поимку».


— Мы позовем людей короля, как только увидим, что лежит в этих покоях, брат. С этими словами Дюран прыгнул вверх по лестнице и мимо него к входной двери. Он не удосужился крикнуть или постучать, прежде чем войти внутрь. Дверь была полуоткрыта.


Бросив последний взгляд на мертвеца, Томас медленно поднялся и последовал за ним. Если раньше он только подозревал, что этот виноторговец был не тем, за кого себя выдавал, то теперь он уже не мог в этом сомневаться.


Тем не менее, он без колебаний последовал за ним в покои. Прислушиваясь к своей интуиции, когда рассудок не видел логики, он полагал, что Дюран умолял его о помощи без лукавства. На этот раз Томас был уверен, что у них общий интерес, если не конкретная цель. Каково бы ни было истинное призвание этого человека, монах решил, что ему нечего бояться его в этом вопросе, хотя он все еще был недоволен тем, что его использовали для получения информации, и еще более тем, что он был достаточно глуп в то время, чтобы не осознавать этого.


Проходя через дверь в жилые помещения мастера Ларчера, он оглядел комнату.


Дюран опустился на колени перед темным деревянным сундуком, три железных замка были подняты, и он обшаривал содержимое. На полу лежало несколько рулонов пергамента. Небольшая коробка была перевернута, содержимое разбросано. Запах в комнате стоял отвратительный, но виноторговец не обратил внимания на причину.


Тело мастера Ларчера лежало на столе, его рука лежала рядом с опрокинутым кубком, а голова была в луже рвоты.


Томас подошел к трупу и коснулся шеи. Как и у слуги, он был теплым.


На столе стоял глиняный кувшин. Он всмотрелся в него. Он был наполовину наполнен вином с приятным запахом. Он подумал, что купец явно любит хорошие вина. Нагнувшись, чтобы заглянуть под стол, он заметил пятно на камыше с той стороны, где сидел Ларчер. Он опустился на колени, ощупал его и понюхал свою руку. Это место было еще влажным, и его пальцы пахли вином.


Он оглянулся на столешницу. Второго кубка не было, а вино, пролитое из купеческой чаши, капало рядом с телом.


Когда он встал, то увидел, что предметов домашнего обихода нужно осмотреть немного. Как и многие люди его сословия, ремесленник определял свое богатство скорее качеством мастерства, чем количеством движимого имущества. Мастер Ларчер позаботился о том, чтобы его процветание было на виду.


На тяжелом дубовом сундуке стояли две большие оловянные тарелки сложной формы, перед которыми стояло несколько искусно сделанных кубков. Наверняка, подумал Томас, Ларчер сам сделал эти предметы. Был еще один кувшин, полный вина. Этот сосуд был сделан из серебра.


Он фыркнул. Хотя его опыт в вине был ограничен, монах отметил, что этот урожай имел более резкий запах, и подозревал, что качество было более обычным, чем у трупа.


Не обращая внимания на тарелку, он осмотрел кубки. Внутри чувствовалась сырость. Он принюхался и уловил легкий запах вина. Пригласил ли Ларчер убийцу выпить с ним чашу, гостеприимство, которое было вознаграждено убийством? После этого мужчина, должно быть, налил свое вино в тростник и заменил кубок его собратьями на сундуке. Как странно, подумал Томас и вернулся к трупу.


Он втянул тело обратно в кресло. Крови не было, в груди не было ножа, но лицо Ларчера было искажено. Наклонившись ближе, он посмотрел в пристальные глаза мужчины. Они были расширены, а на его щеках были красные пятна. Томас уже видел это раньше.


Мастер Ларчер был отравлен.


Окунув палец в вино, все еще оставшееся на дне кубка, он снова понюхал. Особого запаха не было, хотя он уловил лишь намек на что-то слегка цветочное. Он вытер палец о халат.


— Что ты нашел, брат? Дюран поднялся на ноги и с грохотом захлопнул крышку сундука. Он не выглядел довольным.


— Это не было ограблением. Томас обвел рукой комнату. «Осталось слишком много ценности, и я не вижу пустого места, где могла бы стоять вещь. Думаю, у мастера был гость, который не хотел, чтобы его запомнили», — сказал он. «Тем не менее, доказательства его визита были плохо замаскированы».


Дюран подошел к трупу и быстро осмотрел его. «Заколоть слугу. Отравить мастера».


«Этот удар ножом был искусно направлен в грудь слуги для быстрой смерти. Злоумышленник, возможно, ударил его ножом после того, как он убил хозяина и когда он уходил. Слуга лежал на спине, лицом к двери комнаты. Наверняка мастер Ларчер заподозрил бы что-нибудь, если бы слуга не сообщил о госте.


Дюран нахмурился. «Это все еще был опасный план. Что, если бы у одного из учеников был вопрос к своему мастеру, и он нашел бы тело слуги на лестничной площадке? Или подмастерье могло появиться после того, как был убит ремесленник, но до того, как был убит слуга. Если слуга поймает его.


«Если бы первое, он бы еще успел сбежать. Даже если ученик видел его, но никогда не встречал убийцу, на городских улицах легко сбежать. В последнем случае и ученик, и слуга могли бы быстро умереть, хотя у двоих было бы больше шансов задержать одного убийцу. Я подозреваю, что слуга был убит последним, но согласен, что оба плана были несовершенны. Сомневаюсь, что убийца пробыл здесь долго. Томас указал на труп. «Этот яд, должно быть, быстро убил его».


Дюран кивнул.


— Я подозреваю, что вы хорошо знаете этот тип. Ландыш?"


Винный торговец улыбнулся, затем осмотрел содержимое кувшина. «Я знаю вино. Он имеет прекрасный вкус, но также и гладкую текстуру. Если бы мастер Ларчер выпил больше одной чашки, он мог бы предпочесть ощущение, а не вкус, и проглотил бы, не заметив более сладкого вкуса». Он снова посмотрел в кувшин. — Кто-то сварил сильнодействующее зелье, чтобы убить его так быстро.


— Там есть еще одно вино. Томас указал на кувшин.


Дюран осмотрел его. «Обычный урожай. Боюсь, он скоро перевернется и найдет лучшее применение на кухне в качестве ароматизатора». Он кивнул на кувшин на столе. «Его гость, должно быть, был особенным, раз его обслужили так». Он взглянул на пятно на полу, и выражение его лица стало печальным.


Томас посмотрел на серебряный сосуд для вина на сундуке, а затем снова на более скромный глиняный сосуд на столе. «Имеет ли значение то, что лучший урожай был в обычном горшке, а меньший — в лучшем кувшине?»


Дюран усмехнулся. — Боюсь, это означает, что наш мастер хотел скрыть более низкое качество вина, поместив его в очень красивую тару.


Томас взглянул на труп и понял, что не может смеяться над глупостью мертвеца. «Конечно, теперь мы можем послать известие…»


"Скоро." Торговец подошел к внутренней двери, выглянул из-за нее и вошел.


Томас последовал за ним. Комната была спальней. — Вы не нашли то, что ищете?


Встав на колени возле кровати, Дюран начал заглядывать под матрац. — Как и того, чего я боялся. Он взглянул на монаха.


Томас проглотил свое нетерпение. — Если ты скажешь мне, что ищешь, я могу помочь. Это займет меньше времени».


Дюран откинулся на спинку кресла, погруженный в свои мысли, и уставился на свои руки.


«Ученики знают, что мы находимся в этих камерах. Оставаться здесь дольше, не позвав людей короля, навлечет на кого-то из нас подозрение, — сказал Томас. «Мое призвание защищает меня от многих вещей, но я не верю, что твое защищает. Мы оба хотим, чтобы убийцу поймали, даже если у нас могут быть разные причины.


«Вы спрашиваете, как будто не боитесь моего дела», — ответил Дюран. В его выражении не было притворства, а тон был твердым, как будто он только что сделал важный выбор.


"Нужно ли мне?"


— Я знаю, кем был твой отец.


Томасу показалось, что ледяная рука сжала его сердце. Он заставил себя сохранять спокойствие. — Это не секрет.


Дюран поднялся на ноги и подождал, пока монах что-нибудь скажет.


Томас глубоко вздохнул. Хотя он решил хранить молчание о своем отцовстве с момента своего пребывания в тюрьме, причины для этого больше не казались актуальными. Однако он никогда не говорил об этом, опасаясь, что все равно навлечет позор на невинных, и потому, что предпочитал анонимность простого монаха с неопределенным прошлым. «Я не стыжусь своего рождения, сир или мать».


— А вашей настоятельнице известны обстоятельства вашего рождения?


«Когда я принял обеты, меня приняли в большую семью Бога. Она моя сестра, а я ее брат. Это единственное родство, которое имеет значение в нашем монастыре.


Но Томас начал чувствовать себя неловко. По правде говоря, он сомневался, что настоятельница Элеонора знала об этом, и боялся ее реакции, если она узнает его историю. Чего хотел от него этот человек? Теперь он боялся, что торговец по какой-то злонамеренной причине тычет в его слабые места.


«Но она не оставила своих земных родственников. Почему?


«Зачем спрашивать об этом? Что за заслуга в том, что ты взял на этот раз, чтобы подглядывать?


«Я прошу, потому что должен, брат, но мое сердце говорит мне доверять тебе. Еще одно дело. Клянетесь ли вы отвечать честно, если я обещаю оставить вас в покое, даже если ваш ответ мне не понравится?»


Сбитый с толку, Томас помедлил, а затем кивнул.


— Вы следите за верностью своей семьи королю Эдуарду?


Вопрос был не в том, чего он боялся больше всего — в том, что касается его пребывания в тюрьме, — но его огромное облегчение разрушило его самообладание. Он ответил взрывом ярости. «Ты думаешь, я бы признался в измене? Вы полагаете, что я был бы настолько глуп, чтобы поверить человеку, который говорит, что примет такое признание? Я не знаю тебя, Дюран из Нориджа. Я даже не знаю, виноторговец ли ты. Если ты человек короля, докажи это. Если нет, я уйду сейчас же, прежде чем нарушу свои клятвы и сломаю тебе шею!


Дюран засунул руку в мантию и вытащил крошечный документ, туго свернутый. "Прочитайте это. Поскольку я доверяю вам достаточно, чтобы показать это вам, вы должны доверять мне достаточно, чтобы поверить в это».


Томас развернул его и прочитал короткую записку. Его лицо побледнело. «Если это правда, и печать предполагает, что это правда, зачем доверять мне или кому-то еще? Вы играете в опасную игру».


— Я знаю твою историю, брат. Не только ваше родство, но и причина, по которой вас посадили в тюрьму, и ваше последующее служение Церкви. Я могу гарантировать, что вы не предадите меня.


Томас отвернулся, как будто его ударили. Прошло много лет с тех пор, как он так остро чувствовал стыд. Он болел этим. "Позволь мне быть. Я закончил свое покаяние, — прошептал он. — С тех пор я служу своей настоятельнице и делаю это с честью.


— Ты не упоминаешь Бога, брат. Голос Дюранта был нежным.


«Ее слово исходит от Бога». Он оглянулся на торговца вином и сжал кулаки. — Если ты думаешь заставить меня замолчать, угрожая рассказать настоятельнице Элеоноре о моих прошлых проступках и смешанной лояльности, тогда расскажи ей все. Я служу ее воле, а не твоей.


«Я не собираюсь этого делать и сказал то, что имею, только по одной причине. Ваша верность настоятельнице и Церкви не подвергается сомнению. Мне нужно, чтобы ты служил своему королю с таким же рвением.


Томас знал, что больше не может этого выносить. Голова кружилась от агонии старых разорванных ран. В комнате воняло отвратительной смертью. Он ненавидел этого человека, и все же его тянуло к нему по причинам, на изучение которых у него не было сил. «Я чту короля Эдуарда. Хоть я и ублюдок, я все еще сын своего отца, и его верность помазанному королю не подвергалась сомнению. Он на мгновение зажмурил глаза, а затем сказал: «Если бы я ответил иначе, позволили бы вы мне уйти свободным человеком, как вы клялись?»


Дюрант внезапно обнял монаха, а затем мягко оттолкнул его. — Я дал слово, и я, по-своему, честный человек. Если бы вы предали нашего сюзерена…


«Твой, а не мой». Томас коротко улыбнулся. «Мой представляет Царицу Небесную на земле».


С легким раздражением вскинув руки, Дюран продолжил: «Я почти не сомневался в вас. Немногие мужчины могут долго притворяться преданными, если их сердца не принадлежат им. Это редкое умение, и я хочу сказать вам комплимент, что никогда не считал это одним из ваших многочисленных талантов.


«Можем ли мы теперь прекратить этот разговор и сосредоточиться на быстром поиске, чтобы можно было вызвать власти». Монах обвел рукой комнату. "Что ты хочешь чтобы я сделал?"


Глава двадцать шестая


Томасу не нужно было говорить, чтобы он аккуратно заменял все после того, как он просеял. Он обыскал достаточно комнат, сундуков, чердаков, ящиков и даже под половицами, когда был агентом Церкви. В результате он и Дюран закончили осмотр квартиры Ларчера аккуратно, быстро и тщательно.


— Ничего, — сказал монах, повернувшись к своему спутнику.


— Верно, — ответил купец, сворачивая последний свиток пергамента и кладя его обратно в сундук. «Я надеялся на имя, но я доволен тем, что наш труп проявил больше осмотрительности в своих исключительных обязанностях, чем я думал».


Томас еще раз обошел комнаты, чтобы убедиться, что все в порядке. «Конечно, теперь мы можем послать весточку людям короля».


Дюран кивнул и направился к двери.


Монах последовал за ним. — Я бы посоветовал опросить учеников.


— Я согласен, хотя сомневаюсь, что они много видели. Он посмотрел через плечо и улыбнулся. — Ты хорошо справлялся с этой работой, брат Томас.


Почувствовав непривычное тепло, Томас отвернулся, но знал, что его лицо покраснело.


— Тебе следует поговорить с парнями. Они могут рассказать вам гораздо больше, чем этот странный и любопытный торговец.


Двое мужчин вышли из палат. Когда Томас закрыл дверь, он заметил, что нет никаких доказательств взлома. Все вопросы о том, был ли убийца гостем или человеком, задумавшим ограбление, отпали.


«Ларчер мог жить над магазином, но эта лестница была частной», — сказал Дюран, осторожно обходя тело слуги. «Когда я пришел, я обнаружил, что одного ученика тошнит в углу возле лестницы. Он, должно быть, видел слугу, но его реакция отгоняет подозрения, что он убил человека или даже вошел в покои своего хозяина. Увидев меня, он закричал, опасаясь, что я убийца. Звук его отчаяния привел других из магазина. Тогда я побежал за тобой.


Когда они достигли подножия лестницы, монах заметил лужицу рвоты. — Ты подождешь, пока я поговорю с ними, или позовешь шерифа?


— Последнее, и я вернусь с ним. Это даст вам время задать свои вопросы без перерыва, и вы сможете рассказать мне позже, если узнали какой-нибудь примечательный факт. Он открыл дверь на улицу и начал моргать в слабом солнечном свете, как будто вышел из глубокой тьмы. — Сомневаюсь, что кто-нибудь сочтет нас виновными, — сказал он, обращаясь к монаху. — Я пришел по делу, которое может подтвердить любой в гостинице. Вы хотели еще поговорить с мастером, возможно, о значке для вашей настоятельницы. Мы задержались, чтобы найти убийцу, который мог спрятаться в доме».


— Просто и разумно, — ответил Томас.


Глядя, как Дюран спешит по дороге, он понял, что наслаждается этим кратким возвращением к задачам, подобным тем, что возлагались на него под руководством отца Элидук. Но эта прошлая работа для церкви была выполнена как долг и, как предположил отец Элидук, как покаяние за грех, который Томас никогда не считал злом. На этот раз его единственным мотивом было отомстить за смерть невинной женщины и спасти жизнь королю. Что касается последнего, монах не осознавал, насколько глубока была его верность королю Эдуарду, но она была не меньше, чем его покойный отец ожидал от сына, законнорожденного или нет.


Томас отложил эти размышления и пошел за угол дома к входу в мастерскую. Как он и предполагал, ни один из учеников не вернулся к своей работе.


Несколько белых лиц уставились на него, когда он вошел в дверь.


— Мы послали за помощью, — сказал он. — Боюсь, ваш хозяин убит вместе со своим слугой. Он наблюдал за реакцией.


Ларчера, возможно, не любили, но последствия его смерти имели большое значение для них и будущего их обучения. За одним исключением, это были мальчишки, и один из них начал плакать. Старший, как предположил Томас, прослужил у мастера дольше всех и, скорее всего, будет представителем всех их. — Ты близок к концу своего ученичества? — спросил он у молодого человека.


Юноша кивнул. У него была пятнистая борода и лицо в шрамах, оставшихся от ожогов, когда он заливал горячий металл в каменные формы. «Я Джон с Хай-стрит. Мастер Ларчер оставил меня главным, когда не смог быть здесь.


Томас спросил, не видел ли он, чтобы кто-нибудь входил или выходил из дома через отдельный вход.


Парень покачал головой. «Мы только что обсудили это. Я был здесь и занимал учеников, брат. У нас большой заказ для монастыря Райхилл, и у нас мало времени, чтобы сделать значки. Работа занимает нас, и мы обращаем на мир не больше внимания, чем монах в своем монастыре». Он подмигнул.


«Молодой человек, не слишком придавленный суровым хозяином», — подумал Томас и улыбнулся в ответ. «Почему ученик был в подъезде?»


— Мастер Ларчер сегодня днем не был в магазине. Хотя мы задержались с выполнением дневного задания для Райхилла, — сказал он, взглянув на маленького ученика, прячущегося под столом, — у нас есть индивидуальные запросы, а также большой заказ от самого Уолсингемского монастыря. Я послал парня за инструкциями о том, что нам делать дальше в оставшееся светлое время суток.


Заметив взгляд Джона на мальчика, монах жестом приказал ему продолжать. Если мастер оказался таким суровым, как подозревал Томас, он был рад, что здесь нашелся тот, у кого было больше доброжелательности. Джон был бы хорошим мастером в свое время.


«Я услышал крик мальчика и с дубинкой в руке бросился выяснять причину. Пара других учеников последовала за ним без подобной защиты. Он покачал головой. «Мальчики — любопытные создания, и часто у них слишком мало здравого смысла».


Если у нее нет сына-подмастерья, подумал монах, вдова Ларчера должна быть благодарна этому парню за помощь, пока не будет улажено продолжение дела. Юноша был мудрее многих мужчин старших лет.


«Когда я добрался туда, я нашел человека, называвшего себя Дюрантом из Норвича, который утешал нашего парня. Этот человек обнаружил причину волнения. Затем он поклялся, что возьмет на себя ответственность, и отправил нас обратно в магазин. Я видел, как он звал тебя. Больше мы ничего не знаем, брат.


— Кто нашел тело слуги?


Джон указал на него и махнул парню вперед. Наклонившись ближе к монаху, он прошептал: «Будь нежен. У него робкий характер, и теперь у него под стать животу».


Подошёл маленький худощавый мальчик, которого так сильно трясло, что он едва мог стоять. Парень напомнил Томасу Грасию, но взгляд у нее был смелее. Глядя в глаза юного ученика, монах вспомнил молодого оленя, стоящего перед охотником.


Томас присел, чтобы не нависать над ним, и положил руку ему на плечо. — Я знаю, что ты отправился за советом к своему господину. Расскажи мне, что случилось, когда ты подошла к двери его частного входа.


«Он был открыт. Я постучал. Никто не пришел. Я вошел. Я не видел слугу. — крикнул я. Никто не ответил». Лицо мальчика стало бледно-зеленым.


Томас сжал его плечо. — Хорошо объяснил, парень! Теперь кивните, если я прав насчет остального. Он понизил голос. — Ты поднялся по лестнице.


Мальчик кивнул.


— Ты видел слугу, лежащего возле покоев господина.


Он сглотнул и отвел взгляд.


«Я знаю, что ты видел кинжал, но помнишь ли ты, была ли дверь в комнаты открыта?»


Мальчик покачал головой и выбежал наружу.


Томас услышал, как его рвет. Повернувшись к Джону, он улыбнулся. «Он хорошо ответил на мои вопросы и был очень точен».


— Он второй по возрасту в магазине, но очень внимателен к деталям, брат, и честный парень. Я никогда не ловил его на том, что он делал что-либо, кроме того, что ему было поручено.


— Кто-нибудь еще поднимался по лестнице после того, как вы пришли на помощь мальчику?


«Никто из нас этого не сделал. Как только парень увидел кровь и нож, он побежал звать меня. Прежде чем он смог добраться до магазина, его вырвало. После этого приехал купец и отпустил нас. Я наблюдал за мужчиной. Он сразу позвал тебя и первым не стал подниматься по лестнице. Он колебался. — Сомневаюсь, что у него было время подняться наверх до моего прихода. Наш парень сказал, что мужчина из Норвича держал его, пока его рвало.


Томас кивнул, затем заговорил с другими учениками, успокаивая напуганных и отвечая на вопросы тех, кто предпочитал скрывать свой ужас за любопытством.


Джон вышел поговорить с мальчиком, который нашел труп.


Вскоре они услышали звук приближающихся мужчин. Поблагодарив Иоанна за помощь, монах предупредил его, что люди царя будут расспрашивать их дальше, и предложил пощадить ребенка. — Он не знает ничего такого, чего не знали бы вы, — сказал Томас.


«Тогда я стану искателем», — ответил Джон. Он оглядел других учеников. — Как мы все согласны?


Они кивнули


«Но не будет шуток по поводу моего слабого живота!» Он ухмыльнулся.


Он также будет хорошим отцом, когда станет подмастерьем и сможет жениться, подумал Томас и вышел из магазина.


***


Выражение лица Дюранта было таким же мрачным, как и у хмурого лидера вооруженных людей.


Томас догадался, что это был сержант, служивший под командованием коронера, и что ему не понравится, что его призовут к этому преступлению. Убийство видного человека было неприятностью для тех, кому было поручено следить за соблюдением королевского закона. Когда убивают человека, живущего в более бедных переулках города, о смерти можно забыть, если не решить ее быстро. Но городские лидеры потребуют повешения за смерть мастера Ларчера и быстрого правосудия.


Монах подождал, пока торговец завел группу в дом, и вскоре после этого вышел один. — Мы нужны? — спросил он, подозревая, что это не так.


— Пойдем, брат. У учеников была какая-нибудь информация?


Когда монах рассказал ему о разговоре, Дюран кивнул. — Теперь я согласен с вами в том, что слуга, должно быть, был зарезан, когда убийца уходил, и что Ларчер знал убийцу, иначе он не предложил бы ему такого прекрасного вина.


— Если бы яд убил его прежде, чем он успел бы закричать, я бы согласился.


Дюран направил монаха в более тихую часть улицы, подальше от прохожих. — Вы знаете, что я агент короля. Я здесь, потому что в Уолсингем был послан убийца, чтобы убить короля Эдуарда, когда он прибудет поклониться святыням. Ларчер был моим контактным лицом, и его обязанностью было выяснить, кто этот человек. Сестра Ройсия была одним из его источников информации.


— Монахиня?


— Она была спутницей настоятельницы Урселл, когда настоятельница встречалась с теми, кто совершал паломничество. У нас есть еще одна пара ушей в Уолсингемском монастыре, но монахиня была лучшим источником». Короче, он улыбнулся. «Есть такие, которые много скажут женщине, потому что у нее нет уха Божия, как у священника. Меня часто поражали новости, которые я получал от сестры Ройсии через Ларчера».


«Тогда ее смерть не была несчастным случаем».


Дюран поднял бровь. — Вы когда-нибудь думали, что это так?


«У нее в руке был кусок рваной ткани, когда я нашел ее тело». Он многозначительно посмотрел на мантию Дюранта. «Хорошо сплетенный и мрачного цвета».


— Это было не мое и не Ларчера. Он схватил монаха за плечо. — Ты должен доверять мне, брат. Обыщите мою комнату в гостинице, если она вас удовлетворит, если только вы не считаете меня достаточно умной, чтобы сперва уничтожить мантию.


"Я делаю."


«Я бы не стал убивать кого-то столь же полезного, как сестра Ройсия. Чтобы вы могли поверить с большей готовностью. Что касается Ларчера, то в нем не было ничего утонченного, даже в одежде. Он любил одеваться в одежду, которая соответствовала качеству его вина. Вы обратили внимание на цвет одежды, в которой он умер. Это было не мрачно».


Томас уступил, а затем добавил: «Я видел на улице человека, который прятался в тени возле колокольни в ночь, когда она была убита».


"Это был я. Я видел, как ты стоял на коленях рядом с трупом.


— Если бы Ларчер…


«Я видел, как мужчина убежал, когда услышал крик, и поверил, что это был мастер. Я не полностью доверял Ларчеру, как и человеку, который послал меня сюда. Судя по информации, которую мне сообщили до моего приезда, мастер решил, что монахиня надеется вскоре узнать, кто был убийцей. Я решил последовать за ним и, при необходимости, получить информацию без дальнейших сообщений. Позже, когда я встретился с Ларчером, он признался, что не получал от нее никакой информации перед ее смертью».


— И вы ничего не узнали из других источников?


Дюран покачал головой.


— Вы думаете, что убийца в Уолсингеме?


«Смерть монахини и мастера свидетельствует о том, что это так».


Томас протер глаза. — Тогда у нас мало времени. Если убийца здесь, значит, скоро придет король.


«Это мой вывод, хотя точная дата неизвестна даже мне».


«Вы хотите, чтобы я помог вам узнать имя? Я не могу обещать успеха, но большее количество нас в охотничьем отряде сулит беду для добычи, которую мы ищем».


— Я был бы признателен, брат, но было бы предпочтительнее, если бы ваша настоятельница не участвовала. Он поднял руку. «Я уважаю вашу преданность ей. Если необходимо, скажите ей, что вы должны, и поступайте так, как считаете нужным. Я доверяю твоему суждению и благоразумию».


Томас поклялся.


— Я спрошу у здешних соседей, не видели ли они чего-нибудь, прежде чем это сделают люди короля. Купец оглянулся через плечо на дом ремесленника. — И еще один или два.


«И я буду искать дополнительную информацию там, где считаю это безопасным».


«Можете ли вы найти этого ребенка, брат». Дюран ухмыльнулся, увидев удивление на лице монаха. «Я думал, что она умна, но задавался вопросом, был ли у нее сомнительный хозяин».


«Если бы она была, она могла бы быть толще».


Со смехом Дюран обнял человека, которому теперь, казалось, доверял, пообещал вскоре встретиться с ним и поспешил прочь.


Глядя, как он уходит, Томас понял, что согласился сделать это ради короля. Что касается верности виноторговца, то монах видел доказательства того, что этот человек работал на короля Эдуарда, и не сомневался, что Дюран без колебаний убьет любого, если возникнет такая необходимость. Такая безжалостность вызывала у него беспокойство, но что-то в этом человеке привлекало к нему Томаса так же сильно, как осторожность заставляла его держаться на расстоянии.


Томас молился, чтобы его решение присоединиться к Дюранту в этом начинании не оказалось смертельным.


Глава двадцать седьмая


Из тени узкого переулка неясная фигура наблюдала, как вооруженная банда входит в дом ремесленника.


Убийца пожал плечами. Людям короля нечего было бояться. Они бы ничего не нашли.


Когда бушевала война против валлийцев, королю Эдуарду нужны были деньги. Вероятно, был введен специальный сбор. У торговцев были толстые кошельки, чтобы похудеть. Но почему они должны платить новый налог за убийство далекого врага, когда их непосредственная безопасность находится под угрозой? Вспыльчивые смертные меньше стремились платить за войны, когда среди них царило насилие, и ремесленники из других городов время от времени с некоторым успехом восставали против королевских сборщиков.


По этой причине у людей короля были причины довольствовать богатых купцов. Потребовалось время, чтобы найти неуловимого убийцу, поэтому поспешность была бы предпочтительнее. Предатель был уверен, что шериф утащит одного из учеников Ларчера на повешение, что станет легкой жертвой для нужд войны этого короля.


Дюран из Нориджа и брат Томас беспокоили больше.


Наименьшую опасность может представлять монах. Глядя на высокого мужчину, чьи рыже-золотые волосы сверкали даже при слабом солнечном свете, убийца знал, что Томас столь же сообразителен, сколь и красив, но, конечно же, этот человек никогда не догадается, кто убил глупого торговца. Монах и его настоятельница привыкли к тем, кто убивал из жадности, ревности или страха. У них не было опыта общения с людьми, которые проливали кровь, чтобы страна могла избавиться от бесчестного правителя и, в свое время, удостоиться более благородного короля. Но убийца не поссорился с двумя монахами. Если бы у них хватило мудрости не вмешиваться в это дело и поскорее покинуть Уолсингем, они оба могли бы жить.


Винный торговец был другой проблемой. Судя по тому, что предатель знал о своей работе на короля Эдуарда, этот человек должен умереть, и, возможно, так оно и будет. Тем не менее оставалась вероятность того, что его услуги можно было купить. Многие, кто служил одному хозяину из-за драгоценностей и столь же блестящих обещаний, были бы готовы повиноваться другому, если бы мешок с монетами был тяжелее или вознаграждение было бы более заманчивым.


Дюрант был умен, опытен и слишком ценен, чтобы его можно было потерять, если его лояльность можно превратить в более мудрую. В противном случае, заключил убийца, нож в горле, пока он позволяет себе получать удовольствие в темном переулке, будет простой задачей. За исключением нескольких, большинство шпионов недолго выживали в суматохе темных заговоров.


Убийца напрягся.


Монах и виноторговец уходили.


Проскользнув вглубь переулка, предатель прижался к стене и дальше размышлял, что же делать дальше.


Дюрант искал свидетелей, которые могли видеть, как кто-то приближался к отдельному входу, хотя он, вероятно, подозревал, что это будет пустой тратой времени. Позволить себе быть замеченным было работой любителя, и Дюран должен знать, что его добыча не была новичком в этих делах. Тем не менее, у человека не было другого выбора, кроме как задать свои вопросы, и убийца был доволен тем, что этот тщетный поиск отвлечет торговца вином.


Что касается монаха, вполне вероятно, что он также будет искать информацию в другом месте. Разговор с маленькой нищей был его наиболее вероятным выбором, а она ничего не знала. Если бы она была, ее бы уже задушили, преступление, которое любой здравомыслящий человек списал бы на опасность жизни на улице.


Выглянув из-за угла, убийца убедился, что никто не приближается к этому переулку, и решил, что уйти тоже можно.


Некоторые скажут, что было неразумно оставаться в Уолсингеме после убийства мастера, и посоветуют бежать. Но этот совет не принял во внимание то, что было связано с более важной целью — убийством короля. Мало того, что нужно было остаться, пока король не приедет в Уолсингем, но бегство без уважительной причины вызвало интерес. Сами по себе люди короля могли и не распознать в беглеце убийцу, но мастер Дюран мог и без колебаний указал пальцем в нужном направлении.


Нельзя допускать ошибок в совершении высоких дел. Даже маленькие могут быть фатальными для цели. Как бы ни был осторожен убийца, одна вещь не была сделана, то, что следовало уничтожить после смерти сестры Ройсии.


Но обнаружение тела монахини было, к сожалению, быстрым. Тогда было мало времени или уединения, чтобы позаботиться об этом. Монастырь Райхилл мог быть небольшим, но монахини иногда ходили по коридору за дверью башни. Бежать незамеченным с колокольни было первостепенной задачей.


Когда все монахини молились, сейчас был подходящий момент, чтобы исправить эту ошибку.


***


Если бы кто-нибудь стоял в это время возле дома мастера Ларчера, он мог бы увидеть, как смутный силуэт слился с темнотой узкого переулка, ведущего к монашескому монастырю. Возможно, в этом городе священных святынь они бы спросили, было ли существо, свидетелями которого они стали, вообще смертным. Может быть, это проклятая душа все еще ищет отпущения грехов, когда уже нет на это никакой надежды?


Глава двадцать восьмая


В своей крошечной частной часовне монастыря монахини Райхилла тихо произносили слова Управления. Пение, которое обычно успокаивало ее, кольнуло Элеонору в уши, как колючие шипы. Чтобы притупить боль, она прижала руки к бокам головы.


Монахиня взглянула на нее с тревогой, как будто закрывая уши для пения означало, что настоятельница Тиндаля борется с Сатаной.


Элеонора проигнорировала ее. Это было началом одной из ее ужасных головных болей.


Из-за беспорядков после смерти сестры Ройсии она не принимала ежедневные дозы пиретрума, прописанные сестрой Анной, и собиралась пострадать за эту небрежность. Ее желудок скрутило, и она молча ругала себя.


Жизнь короля Эдуарда была в опасности, и монахиня была убита. Сейчас было не время бежать в темную комнату, где она молилась о том, чтобы выдержать такой сильный удар, что он обещал разнести ей череп, как камень, выпущенный из требушета. Она должна попытаться уменьшить тяжесть этой болезни.


Когда она присоединилась к ним всем в молитве, она решила встать на колени вдали от прямых солнечных лучей в задней части часовни. Она должна была понять тогда, что чувствительность ее глаз к жалкому свету не сулит ничего хорошего. Вскоре она не могла выносить боли от мерцающих свечей, не говоря уже о слабом солнечном свете из единственного окна, и ее начало тошнить.


Элеонора встала. Краем глаза она увидела, как испуганная монахиня перекрестилась. Настоятельница быстро выскользнула из часовни.


Коридор на обратном пути в комнату паломников был пуст. На короткое время она помедлила у плохо подогнанной входной двери на колокольню. Ее огорчало, что Райхилл был настолько беден, что единственная подходящая дверь, которую он мог себе позволить, была та, которую видел весь мир.


Но она быстро пошла дальше. Боль стала слишком сильной, чтобы терпеть, как бы ей ни хотелось сосредоточиться на молитве или искать новые улики, которые могли привести к убийце. Она должна найти пиретрум, который сестра Анна положила в льняные мешки для дороги.


Когда она вошла в комнату для гостей, там никого не было. Женщина и ее ребенок, которые так любезно сопровождали ее на встречу с братом Томасом в Святилище Богородичного замка, вернулись домой вместе с мужем. Только она и госпожа Эмелин теперь делили покои, хотя монахини постелили несколько новых соломенных матрацев для паломников, которые толпами прибывали на пасхальную неделю. Относительный покой созерцания святынь без толпы скоро закончится.


Она была благодарна, что выбрала это более спокойное время для посещения мест паломничества. От одной мысли о грядущем гаме пульсация в голове невыносимо усиливалась.


Пиретрум лежал в сундуке, где она и вдова хранили свои немногочисленные личные вещи. Поиск тщательно подобранных трав не займет много времени. Теперь, когда другой паломник ушел, в сундуке мало что осталось. Элинор взялась за тяжелую крышку и подняла ее.


Предметы внутри были потревожены. Судя по всему, молодая мать не уважала права других людей на то, чтобы делить пространство, и оставила все в беспорядке. В отчаянии Элеонор порылась в сундуке, чтобы найти пиретрум. На нее накатила более сильная волна тошноты, и она несколько раз сглотнула, отчаянно пытаясь не вырвать.


Затем ее внимание привлек один предмет. Когда она вытащила его из сундука, то увидела нечто настолько ошеломившее ее, что притупила боль.


Это была тонкая одежда мрачного оттенка. Присмотревшись повнимательнее, она увидела разорванный рукав. Отсутствовал кусок ткани. Этого не оставили женщина и ее ребенок, слишком бедные, чтобы иметь одежду такой тонкой работы.


Она задохнулась.


Из-за ее спины протянулась рука и зажала ей рот. Что-то очень острое вонзилось ей в спину.


— Я вижу, вы нашли то, на что, как я надеялся, никто не найдет, миледи. В частности, я молился, чтобы Бог уберег тебя от этого, потому что я никогда не убиваю, если у меня нет другого выбора».


Глава двадцать девятая


Томас стоял у стен монастыря Райхилл и смотрел на небо. Он был светло-голубым с клочьями облаков, чтобы приглушить цвет. Как обманчиво, подумал он. Обещание хорошей погоды могло превратиться в завывающую бурю с небольшим предупреждением, кроме боли в костях старика.


Голос позвал его. Подошёл торговец вином.


Томас напомнил себе, что не только погода может быть обманчивой. — Вы выглядите довольным, мастер Дюран.


— Я нашел одного свидетеля, брат. Кто-то был замечен выходящим из дома мастера Ларчера до того, как мы прибыли.


"Это хорошие новости!"


«Возможно, это не так. Мужчина сказал, что это отец Винсент.


Томас был потрясен. «Этот человек недоброжелателен, но забрасывание камнями невинных — его излюбленная жестокость. Сомневаюсь, что он стал бы отравлять мастера, изготавливавшего значки для этого монастыря.


Дюран наклонился ближе. "Оглянись. Думаю, у нас будет возможность это выяснить.


Когда Томас повернулся, он увидел священника и настоятельницу, которые тесно беседовали у дверей монастыря. Пара не выглядела счастливой.


— Разумно ли противопоставить ему настоятельницу Урселл? Может быть, он был бы более готов исповедовать свои грехи, если бы был один?» Тихий голос шепнул в сердце монаха, что хорошо бы унизить беспощадного священника. Еще один тихий шепот предложил ему быть добрее, чем человек, которого он ненавидел.


«Хотелось бы посмотреть, как он объяснится перед ней. Если он убийца, то обязанность церкви наказать его». Винный торговец одарил его кривой улыбкой. — Если нет, но его проступки достаточно тяжки, я слышал, что настоятельница Урселл порет заблудших монахинь. Возможно, ей будет позволено помочь в его покаянии.


Хотя монах не был склонен верить, что священник убьет двух человек с помощью яда и ножа, он знал, что этот человек способен позволить кому-то умереть с преднамеренным пренебрежением. Разве не было убийством позволить Грации погибнуть из-за недостатка пищи или немыслимой жестокостью лишить утешения избитого ребенка? Его сердце ожесточилось. «Тогда давайте сразимся с ним и нажмем на него без пощады».


Двое монахов отступили друг от друга, как только увидели приближающихся брата Томаса и мастера Дюранта.


Вспоминая свою первую встречу с ними, Томас задавался вопросом, как пара попытается скрыть доказательства совершенных на этот раз мерзостей. Желчь обожгла ему рот, но он не мог призвать милосердия.


Отец Винсент нахмурился. «Ты пропустил молитву, брат».


«Я беру на себя вину за это, отец, — ответил Дюран. «Мы с братом Томасом встретились по дороге к дому мастера Ларчера». Он взглянул на монаха с благодарной улыбкой. «И я спросил, не прогуляется ли он немного со мной, чтобы ответить на некоторые богословские вопросы».


Отец Винсент побледнел как снег.


Если Томас не ошибся, Дюран тихонько усмехнулся, увидев смятение священника.


Но глаза виноторговца похолодели. «Когда мы подошли к дому ремесленника, я вошел». Он склонил голову набок и ждал, глядя на священника. «Меня встретило такое ужасное зрелище, что я был вынужден позвать брата Томаса, прежде чем он вернулся в часовню».


Настоятельница вздрогнула от удивления, выражение ее лица выражало недоумение, когда она посмотрела на священника.


Отец Винсент пошатнулся.


«Мастер Ларчер и его слуга были убиты самым жестоким образом». Дюран повернулся к настоятельнице и стал ждать.


Томас продолжал наблюдать за священником.


— Тоже его слуга? – воскликнул Урселл. «Да смилуется Господь над их душами!»


«И по этой причине брата Томаса не было в часовне последней канцелярии. Он заботился о душах двух убитых мужчин.


— Виновный пойман? Урселл прикрыл ей рот рукой, и ее глаза округлились от ужаса. «Мастер Ларчер сделал значки, которые мы продавали паломникам. Смерть слишком полюбила наш монастырь.


— Мне нехорошо, — пробормотал священник. "Я должен…"


Когда он обратился к настоятельнице, острая улыбка мастера Дюранта могла порезать плоть. — Есть свидетель, который видел, как отец Винсент выходил из дома ремесленника незадолго до нашего прибытия.


Священник закрыл лицо и опустился на колени.


В ужасе настоятельница закричала на отца Винсента. "Ты солгал мне! Когда вы заявили, что у нас больше нет причин бояться его, вы заставили меня поверить, что вы говорили с ним резко, угрожали ему адским огнем и заставили его стремиться защитить этот монастырь от его проступков и проступков нашей монахини. Ты убил его?


Винсент начал хныкать.


Хотя Томас не чувствовал жалости к этому дрожащему существу, он был обязан давать советы всем, даже тем, кого он презирал. Он подошел к дрожащему священнику и встал перед ним на колени.


«Церковь не повесит тебя за твои грехи, — сказал он, — но ты никогда больше не увидишь ни своей любимой святыни, ни, я думаю, солнечного света божьего. Настало время перестать чествовать сатану своей ложью и рассказать нам все, что произошло». Он взглянул на настоятельницу, чье лицо было в пятнах гнева и страха. «Помимо того, что вы подвергли себя опасности адского огня, вы своей ложью ввели эту добрую леди, настоятельницу Райхилла, в смертельную ошибку. Ты должен говорить правду ради нее так же, как и ради себя. Если ты этого не сделаешь, твоя душа упадет в огненное озеро, когда ты умрешь».


Ручеек мочи начал обвивать колени священника. "Я согрешил. О, Боже мой, я согрешил, но я не убийца. Он наклонился, пока его лоб не коснулся влажной земли. "Поверьте мне! И, дай Бог, прости меня!»


«Вы были замечены выходящим из дома как раз перед тем, как мы нашли тела», — сказал Дюран ровным тоном, и выражение его лица свидетельствовало о том, что он испытывает не больше беспокойства по отношению к священнику, чем к мальчикам, играющим на тихой улице.


"Я был там. Признаюсь! Винсент поднял глаза, его лоб был испачкан грязью. «Помилуй меня и поверь мне, когда я говорю, что я тоже нашел тела, но я невиновен в убийстве людей».


— Убеди меня, священник, — сказал купец. — Обстоятельства говорят не в вашу пользу.


Отец Винсент попытался изобразить возмущение. «Я человек Божий. Как ты смеешь подвергать сомнению мои слова?


Дюран рассмеялся. — Тем не менее вы не вызвали шерифа и не предупредили кого-либо еще о том, что обнаружили. Мы сделали. Почему вы не выполнили эту обязанность, если вы были невиновны?»


«Божий закон правит мной! Не королевский.


— Такое заявление с твоей стороны опрометчиво, — прошипел Томас, — если только ты не хочешь, чтобы были вызваны свидетели, чтобы показать, как плохо ты соблюдаешь Божьи законы.


«Кто посмеет…?»


Голова настоятельницы Урселл вертела взад-вперед, сначала глядя на своего жреца, а потом на его обвинителей. Хотя ее первым желанием было бы защитить своего единоверца, ее хмурый вид доказывал, что она передумала.


Томас встал. «Все знают, как вы благосклонно относились к человеку, который изнасиловал ребенка, потому что он дал вам пожертвования для святыни, в то время как она была лишена утешения в милосердии. Было ли это потому, что у нее не было золота, чтобы дать тебе? Многие так говорят и даже удивляются, почему Бог допустил это. И у нас есть свидетели, которые сообщают, что ваши отношения с мастером Ларчером были в лучшем случае сомнительными.


— Сомнительно? На этот раз настоятельница отошла от священника, как будто только что узнала, что он прокаженный. Взглянув на окружавшую его лужу, она фыркнула, а затем скривилась от отвращения.


Священник взмахнул грязными руками к небу. «Бог свидетель, мои доводы были похвальны. Мое сердце было чистым!»


"Чистый?" Дюран отметил то, что только что предложил Томас о сделках с мастером, и использовал это, чтобы усилить свою атаку. «В убийстве нет ничего чистого. Возможно, у вас была причина убить мастера Ларчера, чтобы скрыть правду о вашей договоренности с ним.


— Какие дела, отец Винсент? Настоятельница шагнула вперед и ударила концом посоха прямо перед его коленями. "Что вы наделали?"


Он смотрел на нее снизу вверх, его рот открывался и закрывался, как щука, лежащая на краю рыбного пруда.


— Правда, — прорычала она. — Епископ узнает об этом, если вы мне не расскажете. Вы сделали что-то, что поставило под угрозу доброе имя монастыря Райхилл?


— Это ваша монахиня испортила это, миледи. Голос Винсента возвысился в бледной имитации морального негодования.


«Грех, в который ты стремился потворствовать», — ответил Фома.


Настоятельница Урселл уставилась на монаха, затем перевела взгляд на священника. Пока она обдумывала значение того, что только что услышала, ее взгляд принял выражение ястреба, высматривающего свою добычу.


"Как ты смеешь!" Отец Винсент поморщился. «Кто без греха, тот может бросать камни. Вам есть за что ответить, монах. Отсутствие благочестия…


«Как я смею? Это легко, отец, — продолжал Томас. — Вас подслушали, когда вы разговаривали с мастером Ларчером, которого вы застали спускающимся с колокольни. Вы хотите, чтобы повторение ваших точных слов?»


"Вранье!"


"Думаю, нет. Вы сказали ему, что насилие над невестой Христа хуже прелюбодеяния и что его душа отправится прямо в ад. Когда он умолял вас не раскрывать их встречу, вы сказали ему, что за ваше молчание полагается цена. Мне продолжить?»


"Нет! Это все ложь. Недоразумение!»


«Ложь или недоразумение? Я верю, что есть разница, отец. Дюран взглянул на Томаса.


«Я думаю, вы должны рассказать всю историю, брат», — сказала настоятельница Урселл голосом настолько тихим, что моряки сказали бы, что надвигается морской шторм.


— Мне жаль, что вы должны услышать эту историю от незнакомца, миледи. Томас склонил перед ней голову. Несмотря на ее прежнюю неучтивость, он начал понимать, насколько отец Винсент ее одурачил. Как сказала ему настоятельница Элеонора, у этой женщины, как и у любого лидера монахинь, были веские причины опасаться скандала, и этот священник наслал на нее проклятие из собственных корыстных побуждений.


«Я больше оплакиваю это зло, которое вы раскрыли, — ответила она, — и не осуждаю вас за то, что вы обратили на это внимание».


Монах кивнул, затем снова посмотрел на священника. — Вы заключили договор с мастером. Он будет щедро жертвовать на твою святыню, а ты не помешаешь встречам в башне с сестрой Ройсией.


— Это тот ребенок, демон из ада, который сказал тебе это, не так ли? Винсент поднял кулак и потряс им. «Ложь, шлюха…»


«История исходит не только от нее, но и от других жителей города», — сказал Томас. Все, что он знал, помимо того, чему была свидетелем Грасия, — это истории, которые госпожа Эмелин рассказывала его настоятельнице, включая ту, что отец Винсент сам был любовником монахини. Он не поверил этому, но предпочел без всякой цели избавить настоятельницу Урселл от дополнительного унижения. Если бы священник считал, что история о его взяточничестве получила более широкое распространение, он мог бы признаться, и Томас был бы доволен. Это не было светским делом, подлежащим королевскому правосудию. Признание удовлетворило бы церковь, точных доказательств не потребовалось бы, и отец Винсент был бы наказан.


Настоятельница Урселл ахнула. — Ты рассказал мне об их грехах, но сказал, что я не должен мешать этой паре встречаться. Урселл отвернулся. — Вы запретили мне наказывать сестру Ройсию, поклялись, что разберетесь с злодеяниями ремесленника, но вам нужно было время, чтобы сделать это так, чтобы не навредить монастырю. Простая женщина, я послушалась тебя. Ее голос превратился в шепот. "Я тебе доверял."


Томасу показалось, что он увидел слезы на ее щеках. Несмотря на ее недостатки, он поймал себя на том, что на мгновение пожалел ее.


Отец Винсент не совсем потерпел поражение. «Мастер пригрозил распустить слухи о том, что я любовник сестры Ройсии. Разве это не делает его еще более грешным человеком?» Его голос хрипел. — Блудница услышала это и, должно быть, помогла ему в этом злодействе.


Рот настоятельницы Урселл открылся.


Глаза торговца вином блеснули. Он казался довольным тем, что мастер оказался умнее, чем он предполагал.


Томас пожал плечами. Он решил оставить эту историю при себе. Если священник хотел поглубже поваляться в свинарнике, пусть делает.


«Это была его месть. Он сказал мне, что когда в последний раз платил… Поняв, в чем он только что признался, отец Винсент закрыл рот.


Настоятельница Урселл не была дурой. «Вы виновны в том, что берете взятки, позволяете продолжаться этому безобразному делу и подвергаете мой монастырь опасности осуждения. Вы должны были остановить мастера Ларчера и прийти ко мне с его угрозами и гнусными обвинениями. Я мог бы разобраться со своей грешной монахиней».


— И за эту мелкую жадность вы убили мастера и его невинного слугу? Дюран недоверчиво покачал головой.


Все это, как надеялся монах, может в конце концов подтолкнуть священника к исповеди.


"Нет! Я признаю, что брал взятки в пользу Святилища Замка Богородицы. Я признаюсь в этом, но я никого не убивал. Я пошел в дом Ларчера, чтобы заставить его молчать об этом деле во благо репутации Райхилла и прекратить рассказывать истории о том, что я нарушил свои священные обеты с монахиней. Я нашел слугу и мастера мертвыми. Я бежал в страхе. Я-"


Настоятельница презрительно фыркнула. — Как мало тебя заботила наша репутация раньше.


— К сожалению, миледи, ситуация гораздо серьезнее. Мастер Дюран подошел ближе и понизил голос. — Давай встретимся в твоих покоях?


Настоятельница Урселл выглядела ошеломленной, как будто она могла рухнуть под тяжестью еще одного ужасного откровения, но она напряглась и кивнула, поворачиваясь, чтобы вести их в монастырь.


Когда они подошли к входу, в дверях появилась бледнолицая монахиня. «Моя госпожа, приезжайте скорее!» Не в силах сказать больше, она начала плакать.


Грасия оттолкнулась от молодой женщины и подбежала к Томасу, хватая его за рукав. — На колокольню, брат. Боюсь, настоятельницу Элеонору убили.


Глава тридцать


Пальцы брата Томаса оставили кровавые полосы на лестнице и стене. Молча проклиная крошечные ступени к колокольне, он пробрался наверх, следуя за беспризорником, а за ним — мастер Дюран и настоятельница Урселл.


Когда он, наконец, прорвался через вход, Грасия потянула его за руку к низкой стене, окружающей колокольню.


"Там!" Девушка указала на крышу монастыря под ними.


Там Томас увидел тело своей настоятельницы. Горе могло обжечь его глаза слезами, но ярость высушила их. В одно мгновение он забыл все клятвы и поклялся, что лично привяжет конечности убийцы к четырем быстрым лошадям и позволит им разорвать человека на части. Затем он услышал звук, посмотрел на ребенка рядом с ним и увидел, что она тоже плачет. Его сердце разбилось, и он больше не мог думать о насилии. Сжав ее руку, он наклонился и прошептал слова утешения.


Настоятельница Урселл указала на лестницу. «Я вернусь в монастырь и пошлю за помощью. Если есть хоть малейший шанс, что она может быть жива… — Она оглянулась на мужчин, явно размышляя о том, уместно ли оставить их там, затем покачала головой и исчезла через вход.


Грация посмотрела на Томаса. — Настоятельница Элеонора может быть жива, брат. Падение не такое глубокое, как у сестры Ройсии.


Дюран опасно перегнулся через стену и указал. "Смотреть!"


Проследив направление его пальца, они увидели, как кто-то, спотыкаясь, бредет по крыше монастыря к домам за ним.


— Это убийца, — сказала Грасия.


Внезапно торговец заметил веревку, свисающую с края.


Томас сделал то же самое и потянулся за ним.


«Нет, брат, позволь мне броситься в погоню. Это мой особый враг, — сказал Дюран и схватился за веревку.


Грация закричала на него. «Он сломается под вашим весом!»


Дюран моргнул, потом увидел порез на веревке. — Я благодарен за твое предупреждение, дитя. Потом он тоже побежал к выходу на лестничную клетку.


Томас последовал за ним.


— Оставайся здесь, — сказал Дюран, удерживая руку на груди монаха. «Я буду искать убийцу и клянусь предать его правосудию». Его взгляд смягчился. — Тебе нужно сдержать обеты, брат Томас, и ребенок, которого нужно утешить. Я обещаю, что конец этого дела вас удовлетворит». С этими словами он опустился на верхнюю ступеньку. «Скользить будет быстрее», — услышали они, как он сказал с легкой шуткой, исчезая.


Хотя он знал, что Дюран прав, Томас сжал кулаки в беспомощном разочаровании. Затем он повернулся, чтобы найти Грацию.


К его ужасу, она вскочила на стену и неуверенно балансировала.


Он бросился к ребенку и опустил ее на более безопасный этаж башни. «Не подвергайте себя такой опасности!»


— Тогда посмотри на крышу сам. Ее лицо было бледным, но она улыбалась. — Кажется, я видел, как наша дама двигалась.


Встав на колени у стены, он посмотрел вниз и понял, что его настоятельница перевернулась на бок. "Она живет!"


Вскрикнув от радости, Грасия захлопала в ладоши.


Теперь он увидел, как Элеонора изо всех сил пытается сесть. — Оставайтесь на месте, миледи, — крикнул Томас. Опасаясь, что она соскользнет с крыши, если будет слишком много двигаться, он отчаянно замахал рукой, чтобы привлечь ее внимание. «Приоресса Урселл отправилась за помощью. Они скоро придут».


Элеонора подняла глаза и подняла руку.


Внезапно с улицы поднялась лестница и уперлась в стены монастыря. Две фигуры начали восхождение. Один был мужчиной, но, к изумлению Томаса, другой была настоятельница Урселл. Даже в этой ситуации, подумал он, настоятельница Райхилла была полна решимости не допустить ни реального, ни воображаемого нарушения правил.


Не зная, смеяться ему или плакать, он сел на пятки и начал делать и то, и другое.


Грация обняла его за шею и положила свою голову на его. «Пойдем, брат, — прошептала она, — покинем это место».


Вытирая щеки, монах встал, тронутый ее утешением, в то время как он должен был облегчить ее боль. — У тебя есть, что мне сказать по этому поводу. Он обвел рукой узкое пространство колокольни. «Пока рядом нет свидетелей, расскажи, что тебе известно, и тогда мы уйдем».


Она указала вверх на колокольню. — Я прятался рядом с той птицей, когда она привела сюда настоятельницу Элеонору.


Он посмотрел вверх. На крыше над колоколом гнездо устроил ворон. Существо уставилось на него.


Внезапно он понял, что только что сказала Грация. — Вы говорите, что это женщина пыталась убить настоятельницу Элеонору? Теперь, когда он подумал об этом, он понял, что фигура, которую они только что видели, была очень маленькой для человека, однако они с Дюрантом предположили…


«Я не знаю ее имени. Она паломница, живущая здесь. Я видел ее с нашей госпожой, когда она ходила к святыням Уолсингемского монастыря.


Была ли та госпожа Эмелин, которая ехала рядом с его настоятельницей с того момента, как они встретили группу паломников на дороге из Норвича? Как она могла быть той самой? Насколько он помнил, она была ветреной, многословной и слишком стремилась угодить кому-то из высокопоставленных лиц. Он изумленно покачал головой. Эта женщина была убийцей и даже убийцей?


— Не могли бы вы описать ее?


«Сначала я не мог разглядеть ее лица, но она была одного роста с вашей настоятельницей и была просто одета. В какой-то момент она подняла глаза, но я был в тени на лестнице над колоколом и завернулся в одежду, чтобы меня не заметили. Именно тогда я узнал в ней женщину, которая так часто искала общества настоятельницы Элеоноры. Раньше у нее всегда было яркое лицо и высокий голос, но когда они появились в этом месте, выражение ее лица было сердитым. Ее голос упал так низко, что я едва мог ее расслышать».


Он кивнул. Может ли эта вдова быть переодетым человеком? Нет, подумал он. Женщина могла сойти за безбородого юношу, но взрослый мужчина не мог скрыть свою бороду.


Услышав голоса, он посмотрел на крышу внизу. Грация убедила его позволить ей тоже видеть, поэтому он держал ее, пока она смотрела через край стены.


Трое уже были на крыше. Мужчина стоял на почтительном расстоянии, а монахиня возилась с рукой настоятельницы. Урселл стоял на лестнице, прислонившись к дому, и смотрел.


Он прошептал Грации утешение, а затем призвал ее отступить. Продолжая смотреть, он еще немного наклонился, пытаясь найти Дюранта, но не мог видеть все улицы. Фигура, свидетелями которой они пересекли крышу, исчезла.


— Не наклоняйся так далеко, брат.


Он отступил назад, когда его сердце забилось от растущего счастья. Его настоятельница была жива и могла двигаться. Возможно, Дюран поймал нападавшего. Ухмыляясь, он сказал: «Продолжайте свой рассказ о том, что произошло».


«Когда они прибыли, я не знал, зачем они пришли сюда, но я чувствовал, что не должен сообщать им, что я тоже здесь. Так что я смотрел. Потом я увидел, что паломник приставил нож к спине настоятельницы Элеоноры». Она вздрогнула. «Я был напуган и не знал, чем могу помочь». Она посмотрела на свое худое тело. «Я быстрый, если мне нужно бежать, но мои зубы слишком плохи, чтобы кусать, и у меня нет веса».


«Нет ничего виноватого в том, что вы понимаете, чего вы не можете сделать». Взяв ее за руку, он почувствовал, насколько хрупкими были ее кости. Она отчаянно нуждалась в кормлении, подумал он. Когда дело об убийстве и покушении будет решено, он не покинет Уолсингем, пока не устроит дом для этой девушки.


«Женщина сказала, что сожалеет о том, что должна сделать, но у нее нет выбора. Если бы только наша настоятельница не нашла ее разорванное платье, она была бы жива». Ребенок посмотрел на монаха. — Это что-нибудь значит для тебя? В руке она держала одежду. От рукава оторвался кусок».


— Бывает, — сказал он с грустью. Все думали, что сестру Ройсию убил мужчина, настолько они были обеспокоены предполагаемым романом между Ларчером и монахиней. Вместо этого это была женщина, утверждающая, что она паломница. Его огорчило, что кто-то приехал в Уолсингем, утверждая, что она искала прощения за грехи, но вместо этого намеревалась их совершить.


«Она подтолкнула нашу настоятельницу к этой колонне и приказала ей привязать веревку, как она приказала. Я подумал, не упаду ли я женщине на голову, сбив ее с ног, но она так и не подошла достаточно близко. Это не помогло бы, если бы я просто выпал из своего укрытия и напугал ее». Она снова посмотрела на Томаса в поисках подтверждения.


"Ты был прав. Ты слишком мал, чтобы бороться со взрослой женщиной, которая держит нож. Вы могли пораниться… — Он остановился на мгновение, сообразив, что ребенок назвал настоятельницу Элеонору нашей настоятельницей. Это глубоко тронуло его. — Ты принял единственное решение, какое только мог, — просто сказал он.


«Когда веревку завязали и женщина проверила ее на прочность, она подняла руку и ударила рукоятью ножа нашу настоятельницу по голове. Думаю, настоятельница Элеонора подняла руку, чтобы защитить себя, но недостаточно быстро. Я видел, как из того места, где ее ударили, текла кровь». Она закрыла лицо руками. «Все произошло так быстро, брат!»


Томас поднял ее и прижал к себе, пока она рыдала. — Ты ничего не могла сделать, — повторял он, пока плач не прекратился, затем снова опустил ее, но взял ее за руку.


«Она уронила нож, притянула настоятельницу Элеонору к краю стены и столкнула ее со стены. Затем она повязала разорванный халат вокруг талии, схватила веревку и через мгновение сама оказалась за бортом. Только тогда я смог выбраться из своего укрытия».


— Это ты перерезал веревку брошенным ножом?


«Я был недостаточно быстр. Веревка толстая, и у меня не было сил перерезать быстрее. Прежде чем я успел прорезаться, я почувствовал, что веревка ослабла. Когда я посмотрел через стену, женщина стояла на крыше. Настоятельница Элеонора упала у края, и женщина начала двигаться к ней. Я кричал о помощи. Она подняла голову, увидела меня и убежала. Я побежал вниз по лестнице, чтобы найти монахиню, которая предупредит настоятельницу Урселл.


— Вы спасли жизнь настоятельнице Элеоноре. Если бы женщина узнала, что наша настоятельница еще жива, она столкнула бы ее через край крыши на улицу. Уже после одного падения и удара по голове наша госпожа наверняка бы умерла.


Глаза Грации расширились. "Ты так думаешь?"


Он кивнул. Если предположить, что настоятельница Элеонора не была серьезно ранена, крик ребенка о помощи вполне мог спасти жизнь его даме.


Притянув Грацию на руки, он обнял ее. «Дай Бог вам всех благословений», — сказал он. «Бедный смертный, я буду просить Его милости утешить тебя на всю вечность из-за того, что ты сделал».


Словно он был ее отцом, только что вернувшимся из долгого путешествия, она прижалась к нему ближе.


Глава тридцать первая


Томас медленно спустился по лестнице, а Грасия последовала за ним, напомнив ему, чтобы он был осторожен и что его раненые руки нуждаются в уходе. Это был хороший урок, подумал он, что она, живущая на грани смерти, заботится о нуждах другого смертного.


Когда они спустились вниз и вошли в коридор, он увидел монахиню, ожидавшую у двери с опущенной головой. Он узнал в ней ту самую, которая бросилась звать настоятельницу Урселл вместе с Грасией. Томас положил руку на плечо девочки в знак уверенности, что защитит ее, если возникнут споры о ее постоянном присутствии.


"Сестра?"


Она посмотрела вверх.


— Ты плачешь, — сказал он. — Что тебя огорчает?


«Мое горе включает в себя насилие над настоятельницей Элеонорой, брат, но начинается с сестры Ройсии. Является ли эта трагедия частью ее?


«Боюсь, что да, — ответил он, — но клевета, брошенная на добрую монахиню, оказалась ошибочной».


— Вы подруга сестры Ройсии, которую она называла самой любимой? — внезапно спросила Грация.


Монахиня покраснела, затем кивнула.


«Есть сообщение, которое я поклялся передать этой монахине, брат». Девушка подняла на него обеспокоенный взгляд.


Он заверил ее, что в этом нет ничего обидного.


— Сестра Ройсия осталась верна своему призванию, — сказала Грасия, повернувшись к монахине. «Она поклялась мне молчать о ее встречах с мастером, но опасалась за свою жизнь. Если ей суждено умереть, она сказала, что я должен сказать вам, что она сделала это, чтобы спасти жизнь помазанника Божьего. Каждый раз, когда она встречалась с этим мужчиной, за исключением первой, я пряталась на колокольне, чтобы она не оставалась наедине с мастером Ларчером.


Монахиня ахнула.


— Вы были там в ночь, когда она умерла? — спросил монах.


Грация покачала головой. «Я ничего не знал об этой последней встрече. Решение встретиться, должно быть, было принято после того часа, когда я прошел мимо монастыря, чтобы посмотреть, открыта ли входная дверь. Я обнаружил, что она заперта, и предположил, что сестра Ройсия не смогла найти способ впустить меня, чтобы я мог спокойно спать в башне. В ту ночь я нашел убежище на улице».


Молодая монахиня протянула руку и обняла ребенка. «Спасибо, что рассказали мне об этом!»


Томас подождал, пока они разговаривали, но, наконец, его растущая тревога взяла верх. — Вы слышали что-нибудь о настоятельнице Элеоноре?


Лицо монахини почти просияло после новостей, которые она только что получила от Грации. «Прости меня, брат, за мой эгоизм. Медсестра поехала к ней, и посыльный сказал ей, что ваша настоятельница ранена, но жива.


Он чуть не подпрыгнул от радости, но сдержал порыв так же неприлично. — Тогда я тоже пойду к ней. Он взглянул на бродяжку и мягко подтолкнул ее к монахине. «Вы возьмете эту девочку и убедитесь, что она накормлена, сестра? Я слышал, что настоятельница Урселл отказалась от своих объедков, но эта девушка спасла моей настоятельнице жизнь.


Молодая монахиня посмотрела в глаза Грации, и улыбка тронула уголки ее рта. — Теперь никто не посмеет отказать ей в пропитании, брат. Она посмотрела на монаха. — Настоятельница Урселл, безусловно, должна согласиться. Она протянула руку и взяла в свою крошечную и очень грязную. "Иди со мной. На кухне есть мягкий хлеб и сыр».


Томас наклонился, чтобы прошептать на ухо Грасии, что скоро придет за ней с новостями, потом улыбнулся монахине и выбежал за дверь монастыря.


***


Толпа окружила лестницу, по которой настоятельницу Элеонору спустили с крыши, но Томас с легкостью пробирался сквозь мужчин и женщин, шепча, что обслуживает лежащую на земле даму. Многие просто чтили его призвание, увидев его, и без колебаний отходили в сторону.


Добравшись до пустого пространства в центре, он увидел, как настоятельница Урселл вбивает свой посох в землю, когда она бродила по периметру и сердито смотрела на любого, кто осмеливался приблизиться. Как ни странно, она напомнила ему Моисея с сияющим лицом после того, как он спустился с горы на Синае. Это был странный образ, но он имел в виду комплимент.


Оглядевшись, он не увидел отца Винсента. Это не удивило его.


Когда он подошел к настоятельнице Райхилла, она остановилась. Взгляд ее изменился с могучего пророка на взгляд смертной, наполненной стыдом. Почтив ее должность и смилостивившись над ее унижением, он смиренно поклонился ей. — Могу я получить разрешение пойти к настоятельнице Элеоноре?


Закусив губу, она кивнула. «Конечно, брат. Она будет рада твоему комфорту. Ее голос был напряжен с редким избытком эмоций.


Подойдя к лежащей на земле маленькой фигурке, он увидел рядом с ней на коленях худощавую монахиню.


Медработник Райхилла оглянулся через ее плечо. С выражением мягкого понимания, полученным за многие годы ухода за больными, она кивнула. «Добро пожаловать, брат Томас. Наша госпожа как раз спрашивала о вас.


Пытаясь сохранить должное мрачное выражение лица, он опустился рядом на колени и проглотил слезы облегчения.


— Я буду неподалеку, — сказал лазарет. «Она слаба и нуждается в отдыхе. Если я могу посоветовать, пожалуйста, не оставайтесь здесь надолго. Мы хотели бы как можно скорее доставить ее в монастырь для полного ухода, в котором она нуждается».


Этот лазарет был старше сестры Анны в Тиндале, но она напомнила ему его подругу, женщину, которая больше заботилась об исцелении, чем о осуждении любого греха, который мог вызвать болезнь. Он поклялся, что его визит будет кратким.


Когда женщина встала и ушла, он задумался, сколько монахинь приходили к ней за утешением, когда дисциплина и суровая жизнь в Райхилле становились невыносимыми.


— Я благодарен, что ты здесь, брат. Голос настоятельницы Элеоноры был на удивление сильным.


— Бог был добр ко всем нам в монастыре Тиндаль, миледи, когда не дал смерти похитить вас. Он отметил, что ее рука была в небольшой шине и привязана близко к ее телу. Кровь все еще была в пятнах на ее лице. Он надеялся, что лазарет использовал окопник для лучшего заживления.


«Ваши молитвы могли бы утешить эту испуганную душу», — сказала она с теплотой.


«Я предлагаю их от всего сердца, — ответил он, — но я огорчен тем, что вы пострадали от этого, и меня не было рядом, чтобы защитить вас». Она была бледна, но улыбнулась ему, как будто он действительно был единственным человеком, которого она больше всего хотела видеть. Он прихлопнул сбежавшую слезу на щеке.


— Ты — Галахад Тиндальского монастыря, — сказала она, сверкая глазами. Потом она стала более серьезной. «Кто-нибудь видел госпожу Эмелин? Это она убила сестру Ройсию и призналась мне в этом. Я нашел ее порванный халат в сундуке, где я хранил травы, присланные мне сестрой Анной. Вдова несла эту одежду, когда брала меня в башню. Может быть, она уронила его там? Я думаю, мы могли бы сравнить дыру с тканью, найденной в руке монахини».


Он покачал головой. — Боюсь, она могла сбежать, миледи. Мы увидели ее на крыше, и виноторговец бросился ее ловить».


— Торговец вином?


Томас почувствовал, как пересохло во рту. Он прочистил горло. «Я собирался поговорить с мастером Ларчером и встретил по пути мастера Дюранта. Так как у него были вопросы по богословию, мы гуляли вместе. Это он обнаружил, что мастер был…


«Я слышал, что его убили. Это тоже сделала госпожа Эмелин. Она вздрогнула. «Я понял, что она планировала убить и меня, когда ей захотелось похвастаться подробностями своего ума. Она убийца, готовая убить короля, брат. Вы должны сообщить об этом. Она снова вздрогнула, стиснула зубы и издала стон боли.


Фигура бросила тень на Томаса. Он огляделся и увидел лазарет.


«Брат, ваша настоятельница страдает. Я умоляю вас позволить нам отвести ее в монастырь, чтобы я могла предложить ей успокаивающее зелье. Ей нужно спать и меньше страдать, чтобы заживление могло произойти быстрее». Она улыбнулась. — И, чтобы вы не боялись иного, я приложил к этой ране и окопник, и листья мальвы.


Он снова посмотрел на Элеонору.


— Мы скоро поговорим, брат. Помолись за меня."


"Мне нужно." Благословив ее, он встал.


Медицинский работник жестом показал носильщикам выйти вперед. Аккуратно подняв носилки, они унесли настоятельницу. Во главе отряда стояла настоятельница Урселл, ее сотрудники сверкали на бледном солнце. Медработник следовал за ним, следя за тем, чтобы поездка прошла с максимально возможной осторожностью.


Томас посмотрел на небо. Хотя это было в конце сезона, он задавался вопросом, означает ли туманный свет поздний снег. Он надеялся, что нет.


— Брат Томас!


Мастер Дюран подбежал к нему. Мужчина вспотел, и его глаза потемнели от гнева. «Убийца скрылся». Он выплюнул признание, как будто это было тухлое мясо.


— Настоятельница Элеонора сказала, что это была женщина, и ее зовут госпожа Эмелин, вдова купца из Норвича. Грасия также узнала в ней паломницу, сопровождавшую мою настоятельницу во время посещения святынь. Вдова была членом той группы, к которой мы присоединились, когда отправились в паломничество».


Дюран поднял бровь. «Мне кажется странным, что она утверждала, что приехала из Норвича и владеет таким богатством. Я не знаю ее, брат, и я должен.


— Она во многом призналась настоятельнице Элеоноре, прежде чем попыталась ее убить. Моя госпожа говорит, что она и есть убийца, которого вы ищете.


«Как дьявольски умно использовать женщину», — сказал Дюран и вдруг устало посмотрел на него. «Королю расскажут». Он замолчал, и его взгляд стал отстраненным с мыслью. Пробормотав что-то, чего Томас не расслышал, он поклонился и резко ушел, не сказав больше ни слова.


Томас смотрел, как он исчезает, и внезапно почувствовал себя потерянным. Если бы это был последний раз, когда он видел купца, он предпочел бы другое расставание. Потом отогнал такие мысли.


Ему нужно было вознести молитвы за выздоровление настоятельницы, и он повернулся к дороге, ведущей к монастырю Уолсингем. Он никогда больше не встанет на колени в Святилище Замка Богородицы.


Глава тридцать вторая


Снаружи падал пыльный снег, но в покоях настоятельницы Райхилла не было нужды разводить огонь. Гнев, исходящий от настоятельницы Урселл, был достаточно горячим, чтобы поджарить Дьявола.


Томасу почти стало жаль отца Винсента. Почти, подумал он, потому что я никогда не забуду, что он сделал с ребенком.


Настоятельница Райхилла кивнула монаху. Темные круги, словно пепел траура, врезались под ее глаза. — Вам есть что нам рассказать. Я могу бояться ваших новостей, но я должен узнать каждую грязную правду. Она взглянула на священника, который преклонил колени перед ней, как кающийся, каким он должен быть. "Это мой долг."


— Я буду краток, миледи. Вас предали те, кому у вас были основания доверять, но не те, кто, по вашему убеждению, опозорил этот монастырь.


Она напряглась, но не покраснела.


Священник подавил стон.


«Сестру Ройсию убил не мастер Ларчер, а тот, кто приехал в Уолсингем как предполагаемый паломник».


— Не от нее… — настоятельница сглотнула, а затем пробормотала, — ее любовник.


«Она поставила под сомнение свою добродетель, встретившись с мастером Ларчером, но он никогда не был ее любовником. Она оставалась целомудренной, хотя некоторые могли бы усомниться в том, что она сделала это в духе своих клятв».


Священник в ужасе оглянулся. "Но…"


"Тишина!" Урсел стукнула посохом об пол. «Чем раньше я услышу все от брата Томаса, тем лучше для этого монастыря и даже для вас».


«Когда отец Винсент поймал мастера, спускающегося с колокольни, он предположил, что мужчина проник в монастырь с плотскими намерениями. Ларчер позволил ему поверить в это, но отказался назвать ему имя монахини, пока отец Винсент не обманом заставил его открыть, что это была сестра Ройсия.


— А вы могли бы тогда прекратить эти собрания, — прошипела настоятельница на священника. — Я так и сказал тогда.


— У нас не было выбора, — взвыл священник. «Кто будет делать значки, если не этот человек?»


Она посмотрела на монаха. «Я беру на себя полную ответственность за свое участие в этом. Как хрупкая женщина, я обязан следовать высшей мудрости мужа Божьего, и этот священник настоял, чтобы я подчинилась его желанию отсрочить действие». Ее глаза сузились. «И все же я должен был знать, что он говорил голосом сатаны. То, что я допустил нарушение правил, достойно осуждения». Она махнула рукой священнику.


— Боюсь, что отец Винсент действительно брал взятки у мастера Ларчера в качестве платы за его молчание и разрешение продолжать собрания.


"Это правда? Я молился, чтобы ты ошибался». Она посмотрела на Томаса так, словно ей хотелось услышать, что он солгал.


Выражение лица жреца предполагало, что он только что видел мстительного ангела с пылающим мечом, стоящим над ним. — По правде говоря, не взятки, — пробормотал он, пытаясь смягчить свое предыдущее признание. «Пожертвования».


«Появился свидетель. Надежный. Он не стал упоминать имя Грации. Уверенный, что она говорит правду, он боялся, что может ударить этого грязного священника, если он снова назовет ее шлюхой.


Именно настоятельница заставила отца Винсента замолчать, прежде чем он стал выяснять личность свидетеля. — Верю тебе на слово, брат, потому что ты показал себя честным человеком. Она посмотрела на священника. «Если бы мне сказали правду, я поступил бы и с монахиней, и с ремесленником, как требует Бог, даже если бы вы выбрали другое. Взятки! Как ты смеешь?"


«Деньги были нужны, чтобы накормить ваших монахинь». Он захныкал.


Ее глаза расширились от ужаса. «Я бы обратился к епископу Нориджскому Роджеру Скернингу. Мы здесь праведно служим Богу, и я не тронул бы ни одной монеты, которую вы получили таким образом».


Томас спас худшие новости, рассказанные ему мастером Дюрантом после того, как они услышали это от трактирщика. Мужчина вспомнил продавца реликвий, который останавливался в его гостинице зимой. Когда продавец реликвий слишком много выпил в свой последний вечер, он похвастался своей выгодной сделкой с отцом Винсентом. Хотя трактирщик не сомневался в священном характере приобретенного предмета, он сказал Дюранту, что, как ему известно, священник заплатил большую сумму за несколько волосков из большой коллекции прядей этого человека.


— Есть еще, моя госпожа. Вы помните, когда у вас внезапно стало меньше дохода на содержание вашего стада? Это было примерно в то время, когда ваш священник рассказал вам о новой реликвии?


"Нет!" Отец Винсент начал бить кулаками по полу. «Я только занял денег у монастыря для этой реликвии. Я знал, что это принесет большую награду, которая стоит минимальных страданий от меньшего количества еды…»


Глаза настоятельницы Урселл сверкнули. «Негодяй! Вы украли деньги, чтобы заплатить за эту реликвию, а потом сказали мне, как мало милостыни было зимой и что мы должны обходиться меньшим? Одна монахиня умерла, потому что наш лазарет не смог заплатить за травы для ее лечения». Она наклонилась вперед и зарычала на священника. — Вы солгали, когда сказали, что реликвию передал вам кающийся, и предположили, что подарок мог быть от ангела. Я был ослеплен твоей красивой сказкой и принял работу Дьявола за работу Бога! ”


Священник закрыл глаза руками.


— Деньги, которые он получил от мастера Ларчера, предназначались для возмещения стоимости реликвии, по крайней мере, я так думаю. — тихо сказал Томас.


Откинувшись на спинку кресла, она посмотрела на Томаса, и ее гнев сменился печалью. «Я сообщу епископу. Реликвия будет продана.


Отец Винсент всхлипнул.


Не обращая на него внимания, настоятельница беспокойно заерзала. — Вы клянетесь, что купец и моя монахиня не были любовниками. Если это правда, я бы знал, почему они встретились таким неподобающим образом. Она прошептала последнюю фразу.


— Даю вам слово, что сестра Ройзия никогда не нарушала своих клятв, миледи. Томас склонил голову, чтобы выиграть время. Он не хотел объяснять, как она требовала, но не мог не сделать этого отчасти. Дюран разрешил ему рассказать то, что он должен, но умолял сохранить как можно больше секретов.


Монах выпрямился. «Король планирует вскоре посетить этот город, и один из его придворных узнал, что убийцу подослали убить его, пока он был здесь. Мастеру Ларчеру, который был человеком короля в этом месте, было приказано узнать имя предателя. Поскольку паломники остаются здесь в монастырях и сообщают новости во время посещения, он должен был связаться с конкретными монахами в монастырях Уолсингема, чья лояльность не подвергалась сомнению и которые были в лучшем положении, чтобы подслушать важную информацию. Этим источникам было приказано сообщать ему обо всем, что может привести к поимке убийцы».


Отец Винсент и настоятельница Урселл выглядели одинаково напуганными.


«Сестра Ройся была одна, но она не умела ни читать, ни писать, а словесные сообщения, отправляемые курьером, были небезопасны. Она предложила мастеру встретиться на колокольне, когда у нее будут новости. Мастер Ларчер часто бывал в ваших покоях, миледи, и она могла дать ему сигнал на одном из этих частых собраний. Произносимыми фразами она указывала время. Она опустила веревку. Он взобрался на нее, и они поговорили».


Выглядя больной от горя из-за всего, что она слышала, настоятельница простонала.


«Сестра Ройсия призвала девочку, Грацию, спрятаться в башне, пока она встретится с мастером, чтобы обеспечить ей должный уход».


Священник открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.


— Почему бы не рассказать мне об этом? — прошептала настоятельница.


— Добрая сестра не хотела подвергать опасности ни одного монаха Райхилла этим опасным знанием, включая вас, миледи. Увидев ребенка на улице, она предложила Грации спать в башне, если она будет приходить в те особые случаи, когда будет дан сигнал».


Он поспешил дальше, надеясь, что ни священник, ни настоятельница не спросят подробности, которые он не хотел раскрывать. В конце концов, им не нужно знать, что монахиня решила приютить Грацию каждую ночь после изнасилования вопреки проклятиям отца Винсента. Некоторые из этих ночей также совпадали со встречами. «Сестра Ройсия дала клятву одной из здешних монахинь, что никогда не нарушала своих обетов, даже если другие осуждали ее за распутство. Если понадобится, монахиня это подтвердит.


— Нет сомнений, что сестра Ройсия была убита? Слеза скатилась по щеке настоятельницы Урселл и была резко смахнута.


"Она была. Я полагаю, она узнала, что убийца прибыл в этот монастырь, и послала за мастером Ларчером, чтобы она могла раскрыть свое имя. Вместо этого убийца встретил ее в башне и толкнул на смерть».


"Ей?" Рот отца Винсента приоткрылся.


— Госпожа Эмелин, женщина, которая также пыталась убить настоятельницу Элеонору, была на содержании у врагов короля. Она во всем призналась настоятельнице Элеоноре, прежде чем попыталась ее убить.


"Девушка!" Настоятельница ахнула.


«Кто лучше скроет свою миссию?» Томас посмотрел на свои руки. — Она утверждала, что является вдовой торговца из Нориджа и входила в группу паломников, к которым мы присоединились по пути сюда. Настоятельница Элеонора нашла свою разорванную мантию в покоях, которые они делили здесь. Пропавшая ткань была в руке сестры Ройсии. Он посмотрел на Урселла, заставляя ее критиковать его за то, что он не упомянул, что даже видел ткань. «Я подтвердил, что деталь соответствует дырке в одежде». Так как он не доверял настоятельнице Урселлу предоставить ему улики, он попросил лазарета достать их для него. Это была услуга, которую он будет держать в секрете.


«Мы укрыли предателя». Настоятельница Урселл нервно потерла шею. «Даже Церковь не защитит нас от осуждения. Король Эдуард высоко ценит свою службу в Утремере».


— Вы сделали это без ведома, миледи, и ведь это ваша монахиня погибла, пытаясь спасти ему жизнь. Сама настоятельница Элеонора поклянется в вашей верности, подтвержденной смертью сестры Ройсии, и будет умолять короля Эдуарда предоставить вам арендную плату или собственность, чтобы компенсировать потерю дохода от паломнических значков. Она не может обещать, что ее ходатайство будет удовлетворено, но, как вы знаете, ее брат пользуется благосклонностью короля.


На этот раз слезы облегчения потекли по ее щекам. — Ты и твоя настоятельница безмерно сострадательны, брат. Затем она повернулась к отцу Винсенту. «Что до тебя, то я сообщу епископу о том, как ты предал свое призвание, пытался опозорить этот монастырь и как ты солгал мне, облекаясь в святые заслуги. Реликвия будет продана в пользу бедных». Она вздрогнула. «Я не позволю ни одному кусочку еды, купленному на вырученные деньги, коснуться губ любой из моих монахинь. Это осквернило бы их души». Она поднялась. — Умоляй о помиловании, священник, ибо я ныне отвергаю тебя от глаз моих и буду просить достойного человека вместо тебя. Пусть тебя бросят в темную тюрьму за оставшихся твоих несчастных…»


Но Фома не остался слушать все ее проклятия и убежал, пока она еще их произносила. Ему нужно было присматривать за ребенком и утешать раненую настоятельницу. Чем меньше он видел эту пару, тем лучше, хотя и признал, что нашел небольшое искупление в суровой настоятельнице Урселл.


Глава тридцать третья


Дюран отвернулся от окна своей комнаты в гостинице и улыбнулся монаху, стоявшему у открытой двери. Указав на стол, он сказал: «Я заказал еду, брат, в надежде, что ты присоединишься ко мне».


«Это праздник». Томас понюхал воздух, резкий запах натертой травами и жареной птицы. На маленьком блюдечке блестело обилие дымящихся корнеплодов. Посреди стола стоял оловянный кувшин с двумя бокалами рядом, что наводило на мысль о том, что к трапезе должно быть хорошее вино.


«Боюсь, что мои вкусы сформировались на рынках Нориджа и виноградниках Аквитании, а не на кухнях монастыря».


Томас рассмеялся и был счастлив, что смог это сделать. Дюран слишком хорошо знал свое прошлое, но монах чувствовал, что ему нечего бояться этого человека, хотя другие наверняка боялись. Он также был доволен, что торговец снова позвал его. — И, как вы хорошо знаете, не были моими, мастер Дюран. Тем не менее, я удивлен, что вы и ваша жена не были очарованы чудесами, созданными сестрой Матильдой, надзирательницей кухни нашего монастыря, во время вашего пребывания в монастыре Тиндаль. Ее версия монашеской простоты не лишена земных наслаждений».


На лице виноторговца быстро промелькнуло неопределенное выражение, затем он кивнул. «Я помню, как там обедали. Они были замечательны. К сожалению, мое мнение было искажено, потому что подавался эль, а не вино, а я лучше знаком с виноградом».


Томас ухмыльнулся. «Эль — это местное чудо. Если бы ты остался подольше, возможно, научился бы предпочитать его.


Со смехом Дюран поклонился. — Пожалуйста, присядьте и дайте мне налить немного этого вина. Трактирщик снабжён товарами на любой вкус, а сегодня праздник. Я нахожу его вино очень приятным». Дюран налил в каждую чашку темно-красную жидкость и протянул одну монаху.


Томас поднял свой. «Королю Небес и королю Англии».


— Хорошо сказано, брат.


И эти двое подняли кубки за соответствующих лордов.


После того, как Дюран настоял на том, чтобы обслужить монаха, а затем и себя, двое мужчин сели и поели в молчании, которое обоим показалось удобным. Время от времени кто-нибудь кивал в знак признательности мастерству повара с птицей или репой, но они смаковали подношения, как могли бы люди со вкусом.


Отказавшись от очередной порции, Томас откинулся на спинку кресла и отхлебнул вина. «Чему я обязан этим приглашением? Не считайте меня неблагодарным, но я служил, как и вы, только другому господину, и знаю, что на все есть причины.


«Вы и правы, и ошибаетесь. У меня есть причина, но я также скучал по твоей компании. Торговец покраснел.


Томас поднял бровь, но тут же почувствовал себя глупо. Он увидел проблеск уязвимости в глазах мужчины, предательство слабости, которого он не ожидал. — Я рад, что вы это сделали, — мягко сказал он. «Не многие, зная о моем заточении и происхождении, были бы так любезны».


Дюран отвел взгляд. — Ранг твоего сира ставит тебя намного выше меня.


— А то, что касается моей матери, ставит меня гораздо ниже. Монах подождал. «Согласимся ли мы, что их союз и отсутствие божьего благословения на их ложе ставит меня где-то посредине величайшего творения божьего?»


— Тем не менее, я вижу отражение твоего рода в твоих глазах.


Инстинктивно Томас закрыл их. — Я могу быть подменышем, насколько вам известно, и не иметь никакого отношения к тем, кого вы упомянули. Он протянул руку. «Должны ли мы согласиться с тем, что я просто брат Томас из монастыря Тиндаль и должен почитать себя только тогда, когда я лучше всего служу Богу?»


Дюран взял предложенную руку. «Ты должен был служить королю. Вы приняли обеты из глубокого убеждения?


Томас не убрал руку, находя утешение в прикосновении мужчины. «Я этого не делал, но я нашел дом и истинное призвание в монастыре Тиндаль. Настоятельница Элеонора — мудрый руководитель, и я счастлив служить ей».


— Бог дал тебе мир?


«Он дал мне то, что может быть большим даром, — терпение». Томас понял, что торговец убрал руку. Подняв голову, он заметил, что глаза Дюранта, казалось, изменили цвет с зеленого на нежно-коричневый. «Мир исходит от более чистой веры, чем моя».


Торговец сделал глоток из своего вина, словно обдумывая его новый аспект, а затем кивнул. — Как поживает настоятельница Элеонора?


— У нее была сломана рука, но лазарет в Райхилле опытный. Она сказала, что разрыв было легко установить, и нет никаких признаков разложения на плоти внешних ран.


— Ты удивишься, узнав, что монахиня компетентна. Дюран усмехнулся.


«Разве ты не такой же? Вы думали, что из этого монастыря может выйти что-то хорошее?


Торговец пожал плечами. «Сестра Ройсия отдала свою жизнь, чтобы спасти помазанника Божьего».


— Так она и сделала, и, конечно же, Бог нашел место на небесах для ее души, но нам не удалось арестовать предателя.


— Это были мои новости, брат.


Томас сел. — Ты поймал ее?


Дюран налил им обоим еще вина. — Нам дали ее тело. Он поднял руку, чтобы отсрочить любые вопросы. «Я думаю, что Бог, должно быть, устроил эту странную форму правосудия».


"Можешь сказать мне что случилось?"


«Госпожа Эмелин, так она себя называла, присоединилась к группе паломников, возвращавшихся домой по дороге, ведущей в Лондон».


— Тогда не в Норвич.


— Она никогда не была оттуда, брат. Я не знал никого с таким именем, званием или богатством, и осторожные расспросы подтвердили мою правоту. Ее хозяева предоставили все, что она привезла сюда, чтобы доказать, что она богатая вдова купца. Он улыбнулся. — По крайней мере, у монастыря Райхилл есть прекрасная лошадь и несколько драгоценных камней, которые можно продать для более святых целей. Им будет позволено оставить их себе».


"Продолжайте, пожалуйста. Я не должен был прерывать.


«Недалеко отсюда, на участке дороги, заросшей деревьями, на этот путник напали всадники. Изгои, как считали бедные паломники, и опасались за свою жизнь, а также за свои кошельки. Тем не менее, люди ограбили только одного из самых богатых, а затем перерезали горло нашему убийце. Внезапно, без предупреждения, они снова исчезли в лесу. К тому времени, как паломники нашли помощь, преступники уже давно ушли, а госпожа Эмелин совсем умерла.


Томас долго смотрел на него. — Не преступники, если я правильно понял. Люди короля?


— Разве король не хотел бы, чтобы она живой раскрыла имена тех, кто ее подослал?


— Если только ее хозяин уже не был известен, и ее молчание имело большую ценность, чем ее голос.


Дюран рассмеялся. — Умно, брат! Он наклонился вперед. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что больше ничего не знаю ни о ней, ни о ее хозяине?


«Вы не сказали «Клянусь», — ответил монах. «Не имеет значения, делаю я это или нет. Сомневаюсь, что узнаю больше, чем вы мне рассказали.


«У короля много врагов, и у некоторых достаточно денег, чтобы заплатить за хитро спрятанного убийцу».


Томас поднял один палец. «Я подозреваю, что из-за этой войны у валлийцев мало денег, но они умный народ». Он поднял другую. «Мусульмане доказали свои таланты с человеком, который зарезал короля Эдуарда в Акре, слугой, которому король научился доверять, но я сомневаюсь, что они пошлют другого так далеко в земли христиан». Какое-то время он изучал свою руку, а затем поднял третий палец. «Отчужденные и лишенные наследства от последнего мятежа, некоторые из которых находятся при дворах недружественных королей…»


Дюран прочистил горло.


Монах оторвался от своей руки.


— Не пытайся узнать правду, — сказал купец. "Не важно. Женщина умерла и погребена без имени в могиле, которую никто не найдет».


Вздохнув, Томас допил остатки вина и отказался от большего.


Дюран посмотрел на него с грустью на лице. — Благодарю вас за то, что вы не назвали мое имя настоятельнице Урселл. Если вы рассказали своей настоятельнице, она поймет, что лучше никому не рассказывать о моей причастности к этому делу.


«Конечно, король хотел бы снова использовать вас в своей особой службе».


Дюран не ответил. Вместо этого он сказал: «Королю расскажут, как преданно вы оба служили ему в этом вопросе».


«Мое имя не нужно упоминать. Вместо этого я бы попросил милостыню от имени моей настоятельницы.


— Каких услуг она желает?


«Будьте любезны в своем отчете о монастыре Райхилл. Отец Винсент — человек с сморщенной душой, но не предатель, и настоятельница Урселл была обезумела, обнаружив, что невольно укрывала женщину. Это была монахиня из Райхилла, которая отдала свою жизнь за короля Эдуарда. Подарок, чтобы накормить и одеть монахинь, будет приветствоваться».


Дюран встал. — Как желает настоятельница Элеонора, я позабочусь о том, чтобы они страдали не больше, чем из-за собственного ошибочного суждения, и предложу, чтобы монастырь не голодал после проявленной ими преданности.


— Я благодарен за ваше гостеприимство, мастер Дюран. Томас поднялся из-за стола. «Тиндал тоже может быть благодарен, когда они обнаружат, что я ел слишком много здесь, чтобы есть там в течение многих дней».


Дюран подошел к окну и посмотрел на дорогу. «Я скоро уеду отсюда. По правде говоря, я действительно собирался сделать паломничество сюда частью своей цели. Этот долг я выполнил так же хорошо, как и свою работу на короля. Он повернулся к монаху. — Я бы хотел, чтобы мы снова объединили свои усилия, брат.


Какое-то время Томас колебался, а затем сказал то, что думал. «Если воля Божья соединится с волей короля Эдуарда…»


— А ваша настоятельница…


«Если Бог потребует справедливости, которую требует и король, я знаю, что она будет готова оказать мне мои скромные усилия».


— Мы слишком похожи, брат. Дюран улыбнулся, а затем подошел к монаху и встал на колени. «Вы дадите мне последнее благословение, которым я могу поделиться со своей женой?»


Когда Томас сделал это, Дюран встал и внезапно притянул его к себе, нежно целуя в каждую щеку.


Это было всего мгновение, но Томас ощутил эмоции, которых не испытывал годами. Это был намек на радость, чувство настолько незнакомое, что он почти не узнавал его.


Дюран отступил назад и пробормотал: «После всего, что мы здесь сделали вместе, разве мы не братья? У меня нет никого из чрева моей матери, кто остался бы в этом мире».


— И у меня нет родственников, которые назвали бы меня так, — ответил Томас хриплым голосом.


«Тогда мы обменяемся поцелуем, как могли бы братья, которые жаждут разделить радость достижения друг друга в достойном начинании?»


Томас закрыл глаза, его сердце колотилось так, что он больше ничего не слышал, но затем он посмотрел на Дюранта. — Да, — сказал он.


Купец взял монаха на руки и нежно поцеловал в губы. — Таким образом, мы почтили наши усилия как избранные братья с общей целью, — прошептал он Томасу на ухо.


Монах знал, что, должно быть, произнес ответ, но все, что его заботило, это прикосновение дыхания Дюранта к его щеке.


Торговец отошел. «Я должен просить вас об этом. Вернись к своей настоятельнице, как я к своей жене. Возьми настоятельницу Элеонору по моему благоволению и по доброй воле короля, который, несомненно, будет чтить ее так же, как и ее брата, сэра Хью. И я поделюсь благословением, которое вы мне дали, с моей женой в Норидже.


Томас уставился на него, заметив, что лицо торговца порозовело. Но из-за жара, который он чувствовал на собственных щеках, он боялся, что его собственные будут такого же оттенка.


Дюран развернулся и зашагал обратно к окну. — А теперь иди, брат, — пробормотал он. «Поскольку вы обязаны служить Богу, пожалуйста, уходите».


Глава тридцать четвертая


Настоятельница Элеонора сидела в кресле с высокой спинкой в приемной настоятельницы Урселл и слушала, как брат Томас сообщает последние новости.


Настоятельница Урселл настояла на том, чтобы она заняла эти апартаменты. Ее немедленной реакцией был любезный отказ, но брат Томас обратился к лазарету с обязательным строгим авторитетом. Вместе они утверждали, что Элеонора должна согласиться, если она хочет ускорить свое исцеление и скорее вернуться в свой монастырь.


Она уступила. Теперь она была рада, даже несмотря на то, что настоятельница Урселл была вынуждена укрыться в более жесткой постели в компании своих монахинь.


Сегодня было ее первое продолжительное время вне постели. Большинство ее травм были незначительными неприятностями, но ее раненая рука пульсировала, и ей не хватало ее обычной энергии. Глядя на своего монаха, она заметила его беспокойство, улыбнулась, чтобы успокоить его, а затем осторожно попыталась найти более удобное положение, чтобы облегчить сломанную руку, прежде чем прокомментировать то, что он только что сказал.


«Я не верю в историю о случайных разбойниках, брат. Атака была слишком удобной, а их нежелание причинять вред или воровать у других противоестественно для тех, кто живет разорением и воровством».


— Если группа намеревалась только заставить ее замолчать, они успешно справились с этим, миледи. Мы должны быть благодарны за то, что невиновные в путешествии не пострадали из-за того, что предатель решил спрятаться среди них».


«Один купец может не согласиться, но в остальном разбойники проявили необыкновенное милосердие, доброту, которая говорит в пользу тех, кто их послал». Она снова переместила руку в другое положение. Используя это как предлог, она огляделась.


Нынешняя служанка настоятельницы Урселл, молодая монахиня с торжественными манерами, стояла у двери с опущенной головой, но Элеонора была уверена, что ее уши были готовы к любому интересному, что могло быть сказано. — Интересно, кому служила госпожа Эмелин. Она улыбнулась своему монаху и склонила голову в сторону монахини. — Я предполагаю, что никто не знает.


— Я не слышал никаких слухов, — ответил он, осторожно давая понять, что понял ее смысл. — Ты хорошо поправляешься?


— Именно так, с помощью немного окопника, а потом тысячелистника от синяков и порезов. Чтобы облегчить боль в моей руке, лазарет добавил несколько капель макового сока в прекрасное вино, присланное щедрым виноторговцем из Нориджа.


Томас моргнул, его щеки порозовели. — Действительно добрый.


«Среди монахинь настоятельницы Урселл есть прекрасная целительница, которая стремится улучшить свои навыки и задает много вопросов о нашей больнице. Я пообещал представить их сестре Анне по возвращении. Возможно, мы сможем скопировать один из наших травников и отправить его обратно в знак благодарности за заботу.


Томас отвел взгляд.


Элеонора знала его мысли. По его мнению, Райхилл не имела права на подарок после того зла, которое оно породило, и высокомерия, с которым оно обращалось с ней. Но мы должны согласиться, подумала она, что лазарет проявил ко мне компетентность и много доброты.


«Благодарность за простые вещи так же, как и за великие, — это урок, который я могу извлечь из этого паломничества, брат», — сказала она в ответ на его невысказанную озабоченность. «Путешествие сюда, несмотря на перерывы, было хорошим».


«Вы нашли покой, который искали?»


«У меня было в Святом доме, но прежде чем я потерял сознание на колокольне, я почувствовал что-то неопределенное». Она стала задумчивой. «Я ничего не видел и не слышал голоса, но я был полон покоя. Если бы я умер при том падении, я думаю, я мог бы предстать перед Богом, довольный тем, что я больше не несу ни одного греха, которым я был обременен. Что бы ни говорили некоторые о событиях прошлого лета, Богоматерь Уолсингемская дала мне понять, что я не виноват в таких выводах».


«В то лето мы видели великое зло».


«Возможно, кто-то в деревне научился состраданию».


«Мы можем молиться, чтобы это было так, но я никогда больше не хочу быть окруженным такой большой ненавистью, как в тот день, когда я стоял посреди толпы, кричащей о крови семьи».


Погрузившись в собственные воспоминания о том времени, они погрузились в долгое молчание.


Снаружи птицы пели о надежде и радости. В ближайшем будущем они будут строить гнезда для своих яиц и искать пищу для родившихся птенцов. Воздух намекал, что цветы и листья скоро распустятся, чтобы сгнать с земли цвет смерти. Весна, казалось, пришла как раз к пасхальной неделе и большому количеству кающихся, которые приедут сюда, включая короля Эдуарда.


— Я не останусь до его приезда. Элеонора посмотрела на своего монаха, зная, что он поймет ее намек.


— А если ты к тому времени недостаточно выздоровеешь?


— Мы должны что-то устроить, чтобы я мог вернуться в наш монастырь. Я не останусь в Уолсингеме, даже если мои травмы замедлят обратный путь». Она взглянула на монахиню у двери. «Мое присутствие будет отвлекать. Придворные, склонные к щедрости, могли дать Тиндалю из уважения к моему брату. В данном случае Райхилл нуждается в дарах, чтобы выжить, гораздо больше, чем нам, особенно от короля.


Какое-то время он изучал ее, затем выражение его лица стало мягким.


Как хорошо он меня знает, подумала она, и понимает, что я тоже тоскую по дому, где чувствую себя в безопасности. Настоятельнице не понадобилась болезненная рука, чтобы напомнить ей, что ее паломничество чуть не закончилось фатально.


Взглянув на слугу настоятельницы Урселл у двери, Томас сказал: «Я отправил запрошенное сообщение нашему королю, включая ваши молитвы, чтобы он был щедр к этому месту».


— Но нам нужно решить еще одно важное дело, брат.


— Я надеялся, что мы согласны по этому вопросу, миледи.


Она улыбнулась его рвению. — Она ждет, пока ее позовут?


— Она стоит за дверью.


— Тогда приведи ее.


Фома попросил открыть дверь, и вошла монахиня, подруга сестры Ройсии, держа Грацию за руку.


Ребенок встал на колени и скрестил руки. Теперь она была одета в простой халат и не пахла улицей.


— Я вымыл ее, миледи, и распутал ей волосы. Монахиня посмотрела на свою худую подопечную. «Сестра Ройсия сказала, что она была хорошим ребенком, хотя и выросла слишком дикой». Ее брови нахмурились от беспокойства. — Я позаботился о том, чтобы ее накормили, как требовал брат Томас, но она мало ест.


С благодарностью за нежную заботу Элеонора отпустила монахиню и велела девочке встать и сесть на стул. — Расскажи мне о своих родственниках, дитя.


Грация заколебалась, взглянув на Томаса.


Он кивнул.


— Они мертвы, миледи. У меня нет семьи на Земле».


— А кем они были при жизни?


«Честный, но бедный. У меня не осталось братьев и сестер. Все умерли от последней лихорадки».


Элеонора протянула здоровую руку. "Ты жИл. У Бога есть для тебя цель».


Немного поколебавшись, Грасия взяла его. «Если это так, у Него есть странный способ показать это».


К удивлению девушки, Элеонора рассмеялась. «Он часто так делает. Я бы хотел, чтобы ты не страдал так, как страдал, но я верю, что мучения, возможно, закончились».


Томас ухмыльнулся.


Грация выглядела настороженно, как может только ребенок, забывший опыт невыполненных обещаний.


«Хотели бы вы вернуться с нами в Тиндаль? Я не спрашиваю, есть ли у вас призвание к религиозной жизни, и не требую этого».


Грация вздрогнула, но вместо того, чтобы отстраниться, крепче сжала руку настоятельницы.


— Ты молод и нуждаешься в заботе хороших женщин.


— Я должен служить, миледи. Я не буду жить на милостыню».


— Я не просил тебя приходить в наш монастырь для работы в поле.


«Я должен что-то делать, чтобы заработать себе на хлеб. Я достаточно долго попрошайничал на улицах.


«Может, это и гордыня, — подумала Элинор, — но форма была благородной, а не греховной». «Сначала ты должен набраться сил, а потом я настаиваю, чтобы ты прошел через испытания воспитания».


Грация с готовностью кивнула.


«Когда вы проживете с нами некоторое время, вы можете решить, продолжать ли жить в стенах или найти жизнь без них, но вы не должны выходить без навыков и хорошего здоровья, чтобы выжить».


«Моя госпожа, у меня нет любви к миру. Слишком много насилия, и я его боюсь. Могу я остаться служанкой у ваших монахинь?»


— Ты слишком молод, чтобы решать, дитя мое.


— Но вы не заставите меня уйти, если я этого не захочу?


"Я даю тебе слово. Когда голод станет смутным воспоминанием и ты приобретешь все, что необходимо для жизни в этом мире, тогда ты и только ты можешь решить, уйти или остаться».


— И мне никогда больше не придется видеть того купца, который меня изнасиловал? Она начала плакать. «Миледи, он угрожал задушить меня, если когда-нибудь наткнется на меня, пока я сплю. Он верил, что я буду распространять историю о том, что он сделал, и поклялся, что я не доживу до этого. Я мог убежать от скал отца Винсента, но не мог вечно бодрствовать!»


С глубоким несчастьем Элеонора смотрела, как дрожит девочка, и проклинала тех, кто вызовет такой ужас у любого ребенка. Она сжала руку Грации и страстно желала, чтобы две добрые руки обняли ее. "Я клянусь. Тебе больше не нужно его бояться, и ты будешь спать без страха». В тишине она пообещала Богу, что защитит эту девушку, если ей придется отдать за это свою жизнь.


— Могу я задать два последних вопроса, миледи? Я не хочу испытывать твое терпение».


«Мне нравятся вопросы. Если я не могу на них ответить, я скажу это честно».


«Могу ли я изменить свое имя с Грации на Фелицию?» Она посмотрела через плечо на дверь. «Подруга сестры Ройсии сказала мне, что мне очень повезло, когда брат Томас взял на себя заботу обо мне. Она сказала, что слово на латыни было Felicia.


— Я согласен с этим, но только если ты со временем решишь принять обеты. Благодать — это атрибут Бога, и, таким образом, Грация — священное имя».


«Могу ли я очень скоро приступить к служению тем, кто находится в стенах монастыря?»


«Когда вы достаточно сильны, вы можете». Глаза Элеоноры блеснули. — У тебя есть какая-то работа на уме?


– Все самое необходимое, миледи. Она выпрямила спину. «Я могу быстро бегать и точно помню, что мне говорят…»


— Ты любишь кошек, дитя мое?


Девушка выглядела озадаченной. «Они многому меня научили, когда я наблюдал за ними на улицах. Бог создал умного зверя, когда создал кошку».


— Если ты собираешься служить мне, ты должен быть нежен с огромным оранжевым существом, которое делит со мной квартиру. Я назвал его Артуром, но он не избалованный. Он охраняет кухню от паразитов.


Грация задохнулась. — Вы хотите, чтобы я служил вам, миледи?


«Моя служанка только что вышла замуж, и мне нужна молодая женщина, сдержанная, умная и наблюдательная. Вы обладаете этими качествами, и обязанности не сложны. Вы не возражаете против задания? На самом деле, подумала Элеонора, этот ребенок был лишь немногим моложе Гиты в то время, когда она стала ее служанкой.


Когда девушка заплакала, эти слезы были радостными. Настоятельница Элеонора соскользнула со стула, опустилась рядом с ней на колени и крепко держала ее одной рукой.


Глава тридцать пятая


Толпа счастливых паломников, возвращающихся в Норидж, была шумной. Некоторые пели; другие молились вслух. День обещал быть теплым, и благоухающий ветерок приносил радость тем душам, недавно омывшимся у святынь.


Лошадь мастера Дюранта разделяла общее стремление вернуться домой, но ее всадник сопротивлялся. Торговец замедлил шаг, пока он и его лошадь не оказались в тылу путешествующей группы. Наконец, он развернул свою лошадь и посмотрел на город Уолсингем.


Конским фырканьем и покачивая головой, его лошадка протестовала против задержки, но подчинилась. В конце концов, этот мастер всегда был добрым.


Очертания города смягчил утренний туман. Колокола монастырей и церквей прозвонили час службы. Звук преследовал. Для Дюрана это было также горько. Он склонил голову и помолился, еще раз признавшись Богу, что он еще не раскаивается во всех своих грехах, и особенно в тех, которые были совершены после того, как его долг перед королем Эдуардом был исполнен.


Предыдущей ночью, последней в Уолсингеме, он проскользнул из гостиницы в самое темное время суток в переулок на узкой улочке и искал то место, которое хорошо знал. Там он и еще один мужчина нашли друг друга. Каждый избегал взгляда другого, приближаясь. Увидеть значило запомнить. Память может привести к безумию — или, может быть, к размышлению о вопросах, неугодных королям и епископам.


Их поцелуи были жесткими и короткими, ласки отчаянными, но на мгновение после этого они обняли друг друга, как это делают смертные, когда оба желают, чтобы их поступок означал любовь. Затем мужчина сбежал, а Дюран пошел обратно в гостиницу, сдерживая стоны из других темных закоулков, эхом отдающиеся в его ушах.


В туманном свете этого утра он стряхнул с себя воспоминание и похлопал беспокойную лошадь по шее, позволив ей вернуться к паломникам, которые не ушли далеко по дороге.


Пообещав, что это будет его последний взгляд назад, он посмотрел через плечо на Уолсингема. Его сердце чувствовало себя так, словно кто-то вырезал из него куски плоти тупым ножом, но его боль не имела ничего общего с тем, что он сделал прошлой ночью. Причиной был брат Томас.


Прижав руку к груди, он застонал и поехал дальше, заставляя свои мысли думать о том, что нужно сделать по возвращении в Норвич к ожидавшей его жене.


По правде говоря, он любил ее. В начале своего брака они согласились лежать вместе только для того, чтобы зачать детей, как это часто делали самые благочестивые. Когда их единственный младенец умер, его жена страдала больше, чем он, и он скорбел достаточно глубоко. Ее мрачное настроение, казалось, снизошло, когда ее считали наиболее плодовитой, и она призналась, что не может спариваться с ним из-за боли, которую это причиняет. В отличие от большинства мужей, он воспринял эту новость с нежной заботой и никогда не жаловался на ее неуплату брачного долга. Со временем они сблизились, если не считать грусти от отсутствия смеющихся детей. Это горе они разделяли.


Затем она услышала о репутации монастыря Тиндал как целителя. По ее настоянию они отправились туда, где она получила травы и бальзам, которые облегчили ее настроение и притупили боль от полового акта. Теперь она очень хотела, чтобы он подарил ей ребенка.


Отчасти он разделял ее радость, радуясь тому, что она больше не страдает и может родить детей. Она была хорошей женщиной, компетентной в доме и в делах, верной и послушной, но он не стремился жениться на ней, как другие мужчины любили своих жен. Он был самым счастливым, когда они разделяли привязанность, но не страсть.


Он вздохнул. В прошлом ему было достаточно легко вернуться к этим необходимым обманам после того, как его миссии для короля закончились, и у него была ночь облегчения. На этот раз он боялся этого, особенно радостного выражения лица жены. Было бы нелегко солгать с ней, даже родить ребенка, которого они оба хотели. Он бы так и поступил, но теперь была разница. Дюрант из Нориджа, виноторговец и шпион, влюбился в монаха.


Он тоже был в ужасе. Одно дело искать случайных встреч с мужчинами, которых он не знал, и даже отказываться признаться в этом до тех пор, пока не придется, но его душа выла от богохульства желания лечь с человеком, поклявшимся Богу. Тем не менее, он также знал, что, возможно, за одну ночь в объятиях этого каштановолосого монаха готов страдать от вечности в адском огне. Именно эта правда пугала его больше всего.


Слезы катились по его щекам, и он тихо всхлипывал, склонив голову, чтобы скрыть свою агонию. Одна ночь? Он предпочел бы, чтобы это было на всю жизнь.


Мать в группе паломников услышала его рыдания и спросила, какое утешение нужно.


Он покачал головой и попытался улыбнуться.


Теперь, предполагая, что его слезы были радостными, она наклонилась к своему маленькому сыну и указала на того человека, который плакал, потому что он обрел Божье прощение и очистился от своих грехов.


Дюран насухо вытер щеки. Если это объяснение заставило ее сына колебаться, прежде чем совершить какую-либо жестокость, пусть мальчик в это поверит.


Чего бы ни желало его сердце, его тоска по брату Томасу была обречена. Даже если бы монах разделил его похоть, если бы не его любовь, он никогда не ляжет с Дюрантом. Он дал обеты, клятвы, которые он чтил, и ясно дал понять, что находит утешение в монастыре. После всех страданий Томаса за тот единственный раз, когда он переспал с мужчиной по имени Джайлз, Дюран также знал, что никогда не попытается соблазнить его. Это было бы еще более тяжким святотатством.


Купец погнал лошадь быстрее. Когда он вернется домой, он попытается похоронить свое горе вместе с наградой от короля в том треснутом сосуде возле уборной. Затем он ляжет со своей женой, как они должны сделать, чтобы родить долгожданного ребенка.


Но когда я это сделаю, подумал он, я воображу, что нахожусь в объятиях каштановолосого мужчины без пострига, которого зовут Томасом.


***


Томас поспешил вниз по улице, чтобы встретить настоятельницу Элеонору монастыря Райхилл. Хотя ее рука будет долго заживать, она настояла, чтобы они спланировали свое возвращение в монастырь Тиндаль как можно скорее. По ее словам, необходимо найти тележку, чтобы перевезти ее и ребенка. Адам, ее осел, избавится от ее веса на обратном пути. Когда они представили выражение довольства зверя, когда им сообщили новости, они оба рассмеялись.


Проходя мимо гостиницы, он помедлил, а затем пошел дальше. Торговца там не будет. Он сказал ему, что присоединится к большой группе паломников, возвращающихся в Норвич рано утром. Мысль о том, что он никогда больше не увидит Дюранта, огорчала его.


Он снова посмотрел на гостиницу. Каким бы сложным и беспокойным ни был Дюран, он нравился Томасу. Если бы он был честен, то почувствовал бы нечто большее, эмоцию, которую не мог точно определить. Уж точно не любовь, подумал он. Он почувствовал это только однажды, преданность, за которую он страдал в тюрьме, а потом терпел насмешки со стороны того самого человека, который так же рьяно, как и он, в спаривании.


Но удовольствие, которое он находил в компании Дюранта, было больше, чем просто удовольствие работать с ним, чтобы спасти жизнь короля, хотя это было частью этого.


Стремился ли он к более светской жизни? Ему не всегда нравилось шпионить в пользу церкви, выискивая тех, кто действовал против интересов провозглашенной веры, но ему нравилось разгадывать тайны, когда к этому призывали его и его настоятельницу.


Хотя он по-прежнему не обладал глубокой верой, он уже не сожалел о принятии обетов. Тиндаль был его домом, и у него были друзья, которые приносили ему радость как в монастыре, так и за его пределами. Перед этим паломничеством в Уолсингем он женился на Краунере Ральфе и госпоже Гите, двух людях, которых любил больше, чем себя, и с нетерпением ждал возможности крестить их детей. Каким бы ни было его первоначальное нежелание вступать в Орден, он обрел покой. Он больше не смотрел ни на одну женщину с вожделением. В лице настоятельницы Элеоноры у него был достойный сюзерен, и она была довольна его службой. Сестра Анна дала ему любовь, которую могла дать только старшая сестра во плоти, и научила его многому, что помогало в исцелении тел.


Нет, сказал он себе, я не оставлю монастырь, чтобы служить королю, как это делает Дюран, даже если бы мне было обещано редкое прощение за нарушение моих клятв.


Однако встреча с Дюрантом что-то в нем изменила. Он страстно желал других мужчин, некоторые даже вызывали в нем нежность, но он никогда не забудет тот поцелуй, который охотно разделил с купцом той ночью в гостинице. Разница, неопределенная и настойчивая, между Дюрантом и всеми остальными мужчинами грызла его.


Внезапно Томас остановился, застыв в изумлении от того, что только что пришло ему в голову.


С резким вздохом он понял, что больше не тоскует по Джайлзу.


Если бы он встретил его на этой улице, этого человека, которого он любил с детства, он бы не плакал и не страдал. Он мог бы предложить ему благословение, молясь, чтобы он обрел удовлетворение и чтобы его оставшиеся годы на Земле были радостными, но он не жаждал бы ни поцелуя, ни объятий. Если Джайлз предложит и то, и другое, он подчинится без огорчения и желания. Джайлз стал воспоминанием, одновременно приятным и грустным, но гноящаяся рана затянулась.


Взглянув вверх, Фома спросил Бога, почему это произошло. Как обычно, Он молчал, и все же монах скорее чувствовал, чем слышал, тихий шепот в легком ветерке, ласкающем его лицо.


— Неважно, полностью ли я понимаю, — пробормотал он. Хотя он и отрицал, что обрел покой, когда Дюран спросил об этом, теперь он почувствовал это. С необъяснимым убеждением он также считал, что причиной тому была его встреча с этим купцом. Возможно, подумал он, мы с ним еще встретимся.


Затем он поспешил в монастырь Райхилл, так же сильно желая вернуться домой, как и его настоятельница.