# Врата Солнца

Ламберт Дерек

Врата Солнца


Дерек Ламберт


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА


В моей натуре должен быть элемент мазохизма, потому что для испанца было бы достаточно устрашающе написать роман о лабиринте (подходящее слово Джеральда Бренана), которым является Испания, не говоря уже об иностранце. Это тоже может быть истолковано испанцами как наглость. Какой предлог может предложить англичанин для того, чтобы описать в художественной литературе 40 лет испанской истории, начиная с начала гражданской войны в 1936 году? Мое единственное оправдание состоит в том, что я написал книгу, потому что я люблю Испанию и ее народ, и я прошу прощения за ошибки и случайные вольности - чрезмерное упрощение в Гражданской войне фашистов и республиканцев было совершено в интересах ясности - что неизбежно происходить. Однако я хотел бы верить, что, возможно, я расположил слова таким образом, что яркость Испании поднимается со страниц, чтобы скрыть такие неудачи.


1975 г.


ПРОЛОГ


Каждое утро старуха в черном упаковывала Библию в поношенную сумку, ходила в церковь и молилась о прощении.


Сначала новички, пьющие кофе и коньяк под ветчиной, висящей в баре Paraiso, ставили под сомнение ее хрупкую напряженность, но вскоре, как и старые руки, они приняли ее как часть сборочного дня, столь же предсказуемого, как появление Альберто, одноногого. продавец лотерейных билетов и крики оскорблений от Анжелики Перес, когда ее муж выбежал из их квартиры над пекарней.


Никто, если бы они не смогли вернуться на 40 лет назад, не заподозрил бы, что она однажды зажгла факел на скамьях и облачениях, вытащенных из другой церкви, и плюнула на пухлого священника, когда он прошел через перчатку ненависти.


Что касается женщины, то ее не волновало их мнение - она почти не обращала внимания ни на них, ни на приглушенный рев транспорта на M30, ни на крик продавца тряпок, когда она шла по узкой улочке от Маркиза де Зафра в к востоку от Мадрида.


Ей было 68 лет, но она рано потратила свои увлечения и перенесла свои годы нелегко. Иногда она принимала грохот и треск фейерверков за стрельбу, иногда путала форму городской полиции с синими моноблоками, которые когда-то носили ополченцы, но она не останавливалась на прошлом. Она жила скорее в подвешенной капсуле, в которой почти не учитывались удлиняющиеся годы и смена времен года.


Ее блестящие белые волосы были плотно зачесаны в пучок; ее взгляд, хотя фокус был далеким, был устойчивым; и ее лицо еще не приняло фаталистическую маску старого и ненужного.


В этот суровый зимний день она шла своим обычным темпом, который никогда не менялся, потел ли город от августовской жары или съежился перед яростными январскими ветрами. И такова была отдаленная власть ее походки, что толпы разошлись перед ней проворно, как клюющие голуби.


Когда она добралась до углового участка, где дети играли в баскетбол, стены были покрыты исчезающими граффити, а на балконах горшки свешивались герань, она свернула в переулок, где в конце стояла церковь, купол которой напоминал голубой гриб.


Когда она шла по улице, пассажиры ставили рядом с ней часы. Адвокат, практикующий свитки своей подписи, поставщик религиозных трактатов, просматривающих журнал с умеренной порнографией, овощной овощной полирует фрукты с Канарских островов… В 9:18 она входила в церковь, молилась на предпоследней скамье и выходила в 9:23. Какую молитву она держала в часовне своих рук, никто не знал, только то, что так было уже 10 или более лет.


Но сегодня она прошла прямо мимо распахнутой двери церкви, даже не заглянув внутрь, вызвав ужас на этой скромной улице. Чего никто из жителей не знал, так это того, что именно месть придала этому беспристрастному высокомерию вид беспристрастного высокомерия все эти годы, и что сегодня вместо Библии она носит в потертой сумке ружье.


ЧАСТЬ I


1937–1939


ГЛАВА 1


Трудно поверить в это февральское утро 1937 года, что, когда в небе родился новый день, люди на земле внизу умирали.


Том Кэнфилд спустил своего коротенького маленького Поликарпова из облака, чтобы рассмотреть поближе, но все, что он смог увидеть, были туманные болота, кое-где пересекаемые гребнями холмов - вроде спины доисторических монстров, подумал он, - и случайные вспышки взрывающиеся снаряды.


Он коснулся моноплана с его замаскированным фюзеляжем и пурпурно-желто-красным хвостовым оперением еще ниже, как если бы приземлился в тумане над рекой Джарама. Вершины холмов проносились мимо, пар скользил по крыльям; он понятия не имел, летел ли он над фашистской или республиканской линией, только то, что фашисты пытались перерезать дорогу в Валенсию, главный путь снабжения в Мадрид, в 20 милях к северо-западу от осажденной столицы, и их пришлось остановить.


Три месяца назад он не мог сказать вам, где находится Валенсия.


Отчаявшись найти врага, он поднял нос «Поликарпова», известного фашистам как крыса, и беспрепятственно полетел по акрам между туманом и облаками, высокий молодой человек - длиной, заостренный под углами за пределами кабины, - с небрежные светлые волосы, производившие впечатление тепла, и лицо искателя истины. Туман только начинал рассеиваться, когда он заметил другой самолет, разделяющий пространство. Он наклонился и полетел к нему, и по мере того, как он становился все больше и темнее, он идентифицировал его как вражеский биплан «Хейнкель 51».


Враг? Я не знаю пилота, и он меня не знает. Почему мы, пришельцы в чужой стране, должны пытаться стрелять друг в друга с небес? Он поправил свои очки, которые не нуждались в регулировке, и подушечкой большого пальца коснулся кнопки управления 7,62-мм пулеметами маленькой крысы.


Крылья бились в обойме его ребер.


Ему показалось, что немецкий пилот «Хейнкеля» махнул рукой, но он не мог быть уверен. Он помахал в ответ, но понятия не имел, видит ли его немец.


Его грудь болела от хлопка крыльев.


Том научился летать в хорошие дни, в отцовской Cessna на Флойд Беннетт Филд, до того, как его отец погиб на Уолл-стрит во время аварии 1929 года.


Это были дни, когда Том жил со своими родителями в 32-комнатном особняке в Саутгемптоне на Лонг-Айленде, в квартире с видом на Центральный парк и хижине в Джекмане в штате Мэн, недалеко от дома. Канадская граница, где было озеро, фаршированное форелью.


Однодневные сделки на фондовой бирже стерли эти видимые активы и многое другое. Гарри Кэнфилд, который добился своего и гордился этим, перенес инсульт, а его жена стоически оплакивала его выздоровление; «Сессна» была продана, и Том бросил юридический факультет Колумбийского университета, чтобы заработать на жизнь.


Не готовый к рутинному труду, он не преуспел, преуспев только в качестве вышибалы в подпольном баре, пока пять итальянцев не избили его до бессмысленности и не завершили тот период его жизни издольщиком в Арканзасе. К тому времени он жил в доме размером не больше садового сарая в угольном городке в Западной Вирджинии, питался супом из картофельных очисток и стоял в очереди при минусовых температурах в Миннесоте, ожидая испарившейся еды. когда он добрался до начала очереди, и он жил в кирпичной хижине в Центральном парке с великолепным видом на кварталы, где все еще проживали более удачливые жители Нью-Йорка. И он стал бунтовать.


Когда в июле 1936 года в Испании разразилась гражданская война, он и около 3000 других американцев сразу же и страстно отождествили себя с республиканцами - рабочими, крестьянами, народом - и пересекли Атлантику, чтобы помочь им в их ужасных братоубийственных битвах. Кто-то прошел через Пиренеи, кто-то отправился в вербовочный центр Интернациональных бригад в Париже на улице Лафайет.


Интервью Тома дал в Париже постоянно курящий польский полковник с бритой кожей головы и заостренными ушами, который, как считалось, воевал на стороне красных во время гражданской войны в России. Он делал записи в тетради скрипучей ручкой крошечными лиловыми буквами.


Какая квалификация была у Тома?


«Я умею летать», - сказал ему Том.


'Самолет?' Полковник смотрел на него сквозь дым от желтой сигареты.


«Боинги», - сказал Том.


- Stearmans?


«П-26», - соврал Том, потому что Стирманы были тренерами, а этот поляк с блестящим скальпом и измученными глазами, казалось, знал свой самолет.


'Возраст?'


'Двадцать пять.'


«Какая посадочная скорость у Р-26?»


«Высокая, может быть, 75 миль в час».


'Политика?'


'Никто.'


Полковник отложил пережеванную ручку. «У всех есть политическая позиция, осознают они это или нет».


«Хорошо, я за людей».


«Анархист?»


«Звучит хорошо», - сказал Том, которого не подбросило на грузовом судне весь путь от Нью-Йорка до Гавра для допроса.


«Коммунист?»


Том покачал головой и уставился на мокрую от дождя улицу за окном.


«Социалистический?»


'Если ты так говоришь.'


Полковник закурил еще одну сигарету, жадно затягивая дым, словно это была еда. Он нацарапал еще одну запись в тетради. «Почему вы хотите воевать в Испании?»


Том указал на плакат на стене с надписью « ИСПАНИЯ, МОГИЛА ФАШИЗМА» .


«Скажите мне, товарищ Кэнфилд, вы против бедности или против богатства?»


Что это за вопрос? Он сказал: «Я верю в справедливость».


Полковник окунул перо в чернильницу и начал энергично писать. Дождь бродил по окну ручейками. Ленин заговорщически улыбнулся Тому с рамы на стене.


«Вы родились в Нью-Йорке?»


- Бостон, - сказал Том.


«Почему вы не пошли в Гарвард?»


«Вместо этого я пошел издольщиком».


«Пожалуйста, не играй со мной в игры. Понимаете, я тоже жил в Нью-Йорке. Вы не крестьянин, мистер Кэнфилд, с таким акцентом.


«Мой отец разорился».


«Так почему же сын капиталиста хочет бороться за Дело?»


- Потому что неудача - палка о двух концах, товарищ . Когда мы были богаты, я видел только море и небо; когда мы разорились, я увидел землю и людей, пытающихся заставить ее работать на них ».


«И сделал это?»


«Я жил в лачуге с супружеской парой с пятью детьми в угольном городке в Западной Вирджинии. Знаешь, чем они им заплатили?


Полковник покачал головой.


- Уголь, - сказал Том.


«Во что вам заплатили?»


«Идеалы», - сказал Том. - Есть ли у вас возражения против этого, товарищ? думая: «Следи за своим языком, или ты его взорвешь».


«Почему вы не вступили в партию?»


'Какая вечеринка?'


'Здесь только один.'


«Вы не верите в демократов или республиканцев?»


- Между ними не так уж много выбора, правда? Все они капиталисты ».


- Во что вы верите, полковник?


«В классовой борьбе. Я верю, что однажды рабы, а не надсмотрщики, будут править миром ».


- Правило , полковник?


«Сосуществовать. Но, пожалуйста, я должен задавать вопросы. Ты веришь в Бога?'


'Полагаю, что так. Будь он мусульманин, буддист, еврей или католик. Или коммунист, - сказал он.


«Фашисты верят, что Бог на их стороне. Может, тебе стоит воевать на стороне фашистов ».


«Возможно, я должен это сделать».


«Боюсь, мы не можем этого допустить». Полковник почти улыбнулся, а его заостренные уши слегка пошевелились. «Видите ли, нам нужны пилоты». Он наклонился вперед и сделал небольшую неопрятную запись в тетради.


Сначала Париж разочаровал. Жители округа, где он остановился, возмущались наемниками без гроша на своих улицах, а другие иностранцы, участвовавшие в крестовом походе, особенно коммунисты, были враждебно настроены к американцу, который, хотя и собирал фрукты в Калифорнии и собирал утиное дерьмо на востоке. конец Лонг-Айленда для удобрений, по-прежнему обладал блеском привилегии. Он либо спал в трущобах, либо шпионил.


Когда один русский, направлявшийся в Испанию в качестве советника - все они были «советниками», русские - обвинил его в кафе в шпионаже, он прибегнул к своим кулакам, что нередко было уловкой, когда у него не хватало языка. Россиянин, грузин с красивыми глазами и животом, похожим на мешок с картошкой, дрался хорошо, но не мог соперничать с чемпионом Колумбии в среднем весе.


«Итак, - сказал русский сквозь сжатые в кулак губы, - если ты не шпион, что ты, черт возьми?» Он поднялся с обломков стола.


- Думаю, идеалист.


- С таким ударом? Русский осторожно покачал головой и прикоснулся к одному прищуренному глазу. - Вы докладываете Альбасете? Том сказал, что был. «Может быть, я стану вашим комиссаром», - продолжал русский. «Я бы хотел этого». В сопровождении других советников он вышел на залитую дождем улицу.


Когда русские ушли, крепкий мужчина в очках в углу сказал: «Значит, вы упаковываете свои идеалы в кулаки?»


Том, который начал думать, что идеалы могут навлечь на него массу неприятностей, сказал: «Он просил об этом».


'И получил это. Где ты научился так драться? Его акцентом был Бруклин, освежающий, как вода из губки.


- Колумбия, - сказал Том, сидя за столом. «Где ты научился так говорить?»


«Риторический вопрос?»


«Риторический, Иисус!»


«Я приехал из Бруклина, и я не должен использовать длинные слова?» Он подозвал официанта. 'Пиво?'


- Прекрасно, - сказал Том, осматривая ушибленный сустав.


- Вы летчик?


«Я так очевиден?»


«Я вижу это в твоих глазах. В поисках небес. Меня зовут Зайдлер, - протягивает руку через стол. Его хватка была излишне сильной; когда люди крепко держали его за руку и смотрели ему прямо в глаза, Том Кэнфилд искал причины - он стал мудрым на угольных полях и в садах.


Официант поставил на стол две бутылки пива.


«Ты собираешься в Испанию?» - с сомнением спросил Том, потому что с его очками и свитком плоти под подбородком Зайдлер не походил на крестоносца.


«В Альбасете. Где бы это ни было, черт возьми ».


'Почему?' - спросил Том.


«Потому что Испания кажется хорошим местом для полетов».


«Ты пилот? В очках?


«Только для чтения».


«Так почему ты их сейчас носишь?»


«И за пиво», - сказал Зайдлер.


«Ладно, перестань меня подставлять. Почему вы едете в Испанию?


«Разве это не очевидно? Я, немецкий еврей, Гитлер и Муссолини, фашисты в Испании… Или я обращаюсь к пьяному, бросившему колледж? »


«Я собирал утиное дерьмо», - сказал Том.


- Гуано, - сказал Зайдлер. «Лучшее в мире удобрение». Он сделал большой глоток из своего стакана. - Значит, ваш старик разорился?


'Откуда ты знал это?'


«Инстинкт», - сказал Зайдлер, постукивая по носу. «Кто брал у вас интервью? Полак с острыми ушами?


- Он вам сказал?


«Сказал, что ты тоже летчик».


«Очень глупый летчик», - сказал Том. «Глаза ищут в небе… Разве у тебя не проверяли глаза перед тем, как начать летать?»


«Я близорук, а это значит, что я могу видеть большие расстояния».


'Так?'


«Я все время рушусь, - сказал Зайдлер.


После этого Том Кэнфилд наслаждался Парижем.


28 ноября Зайдлер и Кэнфилд отправились с вокзала Аустерлиц на поезде № 77 в первый этап своего пути в испанский город Альбасете, который находится на краю равнины, на полпути между Мадридом и побережьем Средиземного моря.


В поезде было много добровольцев, французских, британских, немцев, поляков, итальянцев и русских советников. Том чувствовал себя неуютно с русскими в кожаных куртках: он отправился в Европу, чтобы бороться с несправедливостью, а не поддерживать Маркса, Ленина или, не дай бог, Сталина. Но когда поезд останавливался на небольших станциях, его утешали толпы на платформах, размахивая знаменами, предлагая вино и со сжатыми кулаками скандировав: «Нет пасаран!» - они не пройдут. Его также воодушевило осознание того, что он и Зайдлер были летчиками, а не пехотинцами; он обнаружил, что во всем существует иерархия.


«Расскажи мне, как ты стал летчиком», - сказал он Зайдлеру, когда поезд медленно миновал вспаханные зимние поля. На его потертую летную куртку пролилось вино, гораздо более потрепанное, чем у Зайдлера, и он почувствовал себя немного пьяным - счастливым оказаться здесь, в Испании.


«Я хотел поступить в ВВС», - сказал Зайдлер, жевая виноград, который ему вручил доброжелатель, и плюясь косточками на пол. - На самом деле вызвались добровольцем, вы не поверите? Я имею в виду, я похож на материал ВВС? '


«Дело в очках», - сказал Том, но это было нечто большее.


«Они были вежливы. «Не совсем то, что мы ищем, мистер Зайдлер, но спасибо за ваши услуги». Так что я вернулся к продаже книг в дисконтном магазине на 42-й улице, научился летать в Нью-Джерси и ждал где-нибудь войны ».


Том указал на миниатюрный стог сена на церкви. «Что это, черт возьми?»


«Гнездо аиста», - сказал Зайдлер. - Ты оставил девушку?


«Ничего серьезного, - сказал Том.


'Родители?'


«У моего отца случился инсульт после того, как его освободили. Они живут в небольшом отеле в северной части штата Нью-Йорк. Они не хотели, чтобы я приехал сюда »- преуменьшение года.


«И ты, очевидно, единственный ребенок».


Очевидно? Он вспомнил дом на Лонг-Айленде, и он вспомнил аллеи расплавленного света на воде, по которым спускались яхты, и мужчин, одетых в шорты и майки мателот, которые пили с его отцом, с жесткими усами, подстриженными к его 60-летию, и его мать покорно читает ему в постели. Тогда она была красавицей, Кэтрин Хепберн постарше, с высокими волосами каштанового цвета. Он никогда не говорил им, что ненавидит лодки, и, лежа на спине на палубе яхты, он представлял себя за штурвалом желтого биплана, исследующего облачные замки на горизонте.


«Но это не так, - сказал он Зайдлеру.


«Два брата, одна сестра, все работают в Швейном центре».


Поезд, к которому они присоединились в Валенсии, остановился на станции, чуть больше платформы, и на борт поднялась дюжина милиционеров. На них были синие комбинезоны и ботинки, или туфли на веревочной подошве, и береты, или кепки - на одном был стальной шлем во французском стиле, а на двоих - окровавленные бинты. Хотя война шла всего четыре месяца, они вели себя как ветераны, и у одного из них был длинноствольный пистолет, который он осторожно положил на колени, как будто он был сделан из стекла. Все они были молоды, но уже не молоды.


Зайдлер заговорил с ними по-испански. Он сказал Тому, что они возвращаются в Мадрид, который чудом выдержал натиск фашистов.


Пока Зайдлер говорил и раздавал «Удачные удары», которые застенчиво воспринимали и рассматривали, как иностранные монеты, Том расстелил карту на коленях и попытался понять войну.


Он знал, что фашисты или националисты были взяты из армии, фаланги и церкви, землевладельцев и промышленников; что республиканцы были социалистами, профсоюзными деятелями, интеллектуалами и рабочим классом.


Он знал, что для защиты своих привилегий фашисты поднялись в июле 1936 года, чтобы свергнуть законное правительство республики, созданное в 1931 году, которое было слишком снисходительным по отношению к бедным. Он где-то читал, что до прихода республики крестьянин зарабатывал по две-три песеты в день.


Он знал, что фашисты во главе с генералом Франсиско Франко с помощью немецких транспортных самолетов вторглись в Испанию из Северной Африки и что на севере, во главе с генералом Эмилио Мола, они смели все перед собой. Но огромные территории Испании, включая города Мадрид, Барселона и Валенсия, все еще находились в руках республиканцев. Враг не пройдет!


Он знал, что мавры, сражавшиеся за Франко, не брали пленных и не отрезали гениталии своих жертв; он знал, что героиней республиканцев была женщина, известная как Ла Пасионария.


Он знал, что по бокам этого экипажа, где на деревянных сиденьях сидели крестьяне со своими живыми цыплятами, а на корзинах с бобами рожкового дерева были нацарапаны буквы UGT, CNT и FAI, но он понятия не имел, что они означают, и стыдился своего невежество.


Равнина прокатилась мимо; вода и грязь от работающего двигателя залили окна полосами.


- Так что еще вы узнали? - спросил Том Зайдлера.


«Этот Альбасете - засранец Испании, но там делают хорошие ножи для убийства».


Позже Том подумал, что ополченцы были правы насчет Альбасете. Было холодно и банально, и кафе были переполнены недовольными членами интернациональных бригад из многих стран, пьющими дешевое красное вино.


В гарнизоне было хуже. Он был цвета глины, стены барака были кладбищами раздавленных клопов, а полы выложены леденящим кровь камнем. Том и Зайдлер были расквартированы вместе с американцами в батальоне Авраама Линкольна - моряками, студентами и коммунистами, - но Франция превалировала: комиссар бригады Андре Марти был крупным французом с комплексом преследований; приказы о плацу отдавались на французском языке; многие униформы, особенно те, которые с негодованием носили британцы, были галльскими остатками других конфликтов.


Он и Зайдлер пожаловались Марти в тот день, когда командир «Авраама Линкольнов», добрый и пьяный, выстрелил из своего пистолета через потолок барака.


Из-за стола Марти, лысеющий с пышными усами, подозрительно взглянул на них.


«Вы - гости в чужой стране. Вы не должны жаловаться - просто подумайте о том, через что проходят бедные ублюдки в Мадриде ».


«Конечно, и мы хотим им помочь», - сказал Зайдлер. «Но инструкторы здесь не могли устроить пизду на пивоварне».


Марти возился с пуговицей на своей смятой коричневой форме.


- Вы еврей? Он пососал усы нижней губой. - А летчик? - как будто это усугубило преступление.


И тогда Том Кэнфилд понял, что Марти завидует, что летчики разные и что это всегда будет преимуществом в жизни.


«Мы пришли сюда не для того, чтобы маршировать и чистить оружие, а для того, чтобы летать», - сказал Том. Он любил слово «летать» и хотел его повторить. «Мы приехали сюда, чтобы бомбить фашистов у ворот Мадрида и сбивать их бомбардировщики с неба. Мы не помогаем Делу, сидящему на задницах; мы хорошо умеем летать ».


Марти, который, как говорили, слушал Сталина, нетерпеливо слушал, и у Тома сложилось впечатление, что его интересовал коммунизм, а не Дело.


«Мне нужны твои паспорта, - сказал Марти.


«Черт возьми».


- На случай, если тебя подстрелят. Тебе нельзя участвовать в этой войне. Статья десять Пакта Лиги Наций ».


'Так что насчет русских?' - спросил Том.


- Советники, - сказал Марти. «Дай мне свой паспорт».


«Ни за что», - сказал Том. Затем он сказал: «Вы имеете в виду, что мы уезжаем отсюда?»


«В Гвадалахару, к северо-востоку от Мадрида. Вас будут обучать советские советники. Сегодня днем поезд. В пути, - сказал Марти, который в своей бригаде мог обходиться без летчиков. Он бросил на стол два пакета документов. Томом был Хосе Эспиноса, Зайдлер Луис Моралес. «В этой войне участвуют только испанцы, - сказал Марти. «Это называется невмешательство».


«Поздравляю, Пепе», - сказал Зайдлер перед офисом.


'Хм?'


«Знакомая форма Хосе».


Том просмотрел свой новый документ, удостоверяющий личность. Это было по-французски. Конечно. Но у него все еще был паспорт.


В последнюю минуту «Хейнкель» из «Легиона Кондор», серебристый с коричнево-зеленым камуфляжем, с нарисованным на фюзеляже пиковым тузом, свернул прочь. Том не винил пилота: крысы российского производства грабили небо. Или, может быть, пилот был не больше фашистом, чем коммунистом, и не видел смысла вступать в бой с незнакомцем на поле битвы, где уже погибло достаточно людей.


Он наклонился и пролетел над рассеивающимся туманом, приземлившись в Гвадалахаре, которую республиканцы захватили в начале боя. Зайдлер играл в покер в палатке с тремя другими пилотами американского патруля. Он выигрывал, но не проявлял никаких эмоций; Том никогда не слышал, чтобы он смеялся.


Том сделал отчет о разведке командиру эскадрильи - он учил испанский, но у него заглохли попытки - раздумывая, стоит ли упоминать «Хейнкель». Если бы он это сделал, командир хотел бы знать, почему он не преследовал его.


- Нет вражеского самолета? - спросил командир, который уже сбил 11 человек.


«One Heinkel 51», - сказал Том.


- Вы не гнались за этим?


Том покачал головой.


«Очень мудро: он, наверное, вел вас в засаду».


Том принес чашку кофе и встретил Зайдлера, идущего по аэродрому, где стояли поликарпов, бипланы Чато 1-15 и луковичные бомбардировщики Туполев. Было холодно, и плачущие облака плыли по течению реки Энарес с гор.


Беда этой войны, в которой братья убивали братьев, а сыновья убивали отцов, думал он, когда они шли к своей загоне, заключалась в том, что все было не так просто. Как можно было ожидать, что иностранец поймет войну, в которой участвовало не менее 13 фракций? Война, в которой республиканцы разделились на коммунистов и анархистов и черт знает на кого еще. Коммунист недавно сказал ему, что ПОУМ, троцкисты, которых он считал, платит фашистам. Работайте над этим.


Они подошли к брикету, и Зайдлер налил каждой по мерке бренди. Том вздрогнул, когда она скользнула по его горлу. Затем он лег на свою железную кровать и уставился на свои ноги, одетые в летающие сапоги на флисовой подкладке; по крайней мере, летчики могли согреться. Когда-то он считал, что Испания - это страна вечного солнечного света… Слит соскользнул в окно хижины, и ветер с гор заиграл панихиду в телефонных линиях.


Зайдлер сел на край своей кровати, осторожно положив кожаный шлем и очки на подушку; только Том знал секрет этих очков - в оправе были линзы, компенсирующие его плохое зрение.


Он недальновидно посмотрел на Тома и сказал: «И как все прошло?»


«Хорошо, я думаю». Он рассказал Зайдлеру, который уже зарегистрировал одно поражение, Junkers 52 во время бомбардировки, о Heinkel. «Не уверен, что хотел его сбить».


«Знаешь, что я почувствовал, когда получил этот« Юнкерс »? Я думал, что это один из тех пассажирских самолетов в кино, когда Гэри Купер или Эррол Флинн пытаются провести его через шторм. И когда он загорелся и погрузился в смертельное погружение, мне показалось, что я вижу пассажиров в окнах. А потом я подумал, что, может быть, это был не бомбардировщик, потому что эти Ju-52 тоже используются в качестве транспортных самолетов - 17 пассажиров, может быть, больше - и, может быть, я их всех убил. Может быть, дети младше нас ».


«Что тебе нужно сделать, - сказал Том, - так это помнить, за что мы сражаемся».


«Иногда я задаюсь вопросом».


«Зверства…»


- Вы имеете в виду, что наши ребята, хорошие ребята, ничего не совершали?


Том молчал. Он не знал.


«В любом случае, - сказал Зайдлер, - я должен сочувствовать вам». Он налил еще бренди. «Я слышал, что у фашистов есть несколько истребителей Fiat с итальянскими экипажами. И что итальянцы собираются атаковать Гвадалахару ».


«Где вы все это слышите?»


«От русских», - сказал Зайдлер.


'Ты говоришь по-русски?'


«И идиш», - сказал Зайдлер. Хижина внезапно залилась розовым светом. «Поехали», - сказал Зайдлер, когда над полем вспыхнули красные сигнальные ракеты.


'В этом?' Том недоверчиво уставился на мокрый снег.


Они пробежали по мокрому снегу, который, по сути, спадал - теперь над облаком виднелось световое свечение, - и забрались в кабины своих Поликарповых. Том знал, что на этот раз он действительно идет на войну, и ему хотелось понять, почему.


Харама - грязно-серая и задумчивая река, которая блуждает к юго-востоку от Мадрида в поисках руководства. Он дал свое название битве, которая велась в долине, отделяющей его холмы-хранители, их фланги цвета хаки были пронизаны местами из хрусталя, но на самом деле битва велась за шоссе на Валенсию, которое пересекает Хараму возле Арганды. В это мрачное февральское утро фашисты отправили армаду «Юнкерс-52» для бомбардировки моста, ведущего через реку.


Том Кэнфилд видел, как они рассыпались в боевом порядке, обремененные бомбами, а над ними - фиаты, итальянские бипланы, которые, как предсказывал Зайдлер, должны были появиться. Он указал на него, и Зайдлер, летевший рядом с ним, глядя через свои очки, кивнул и поднял большой палец.


Фиаты уже отслаивались, чтобы защитить своих беременных подопечных, и крылья снова забились у Тома Кэнфилда. Он крепко ухватился за контрольную колонку. «Но что ты здесь делаешь?» - спросил он себя. «В поисках славы?» Слава богу, он испугался. Как могло быть мужество, если не было страха? Он ждал сигнала от командира эскадрильи и, когда он пришел, когда эскадрилья рассеялась, он осторожно и уверенно потянул за колонну; взлетев в серый свод, он решил, что страх оставил его. Он был не прав.


«Фиат» прилетел к нему из ниоткуда, держался за его спиной. Пули пробили лобовое стекло. Российский тренер сказал ему, что делать, если это произойдет. Он забыл. Он услышал стук выстрелов. Он оглянулся. «Фиат» падал, пылая бабочка на капоте. Зайдлер промчался мимо, подняв сжатый кулак. Враг не пройдет! Зайдлер два, Кэнфилд ноль. Его тошнило от неудач. Он нажал на педаль руля и резко повернул крен, обратив внимание на бомбардировщики, намеревающиеся заморить Мадрид голодом.


Внизу лежал городок Сан-Мартин-де-ла-Вега, расположенный среди извилин реки и прямой линии канала. Он видел рваные отряды войск, но не мог отличить друга от врага.


Зенитный огонь прекратился - смертоносные немецкие 88-мм орудия могли поразить одно из своих в этом многолюдном небе - и истребители ныряли, кренились и метались, как москиты летним вечером.


Том видел, как биплан «Фиат» с фашистским коромыслом и стрелами на фюзеляже нырял на «Поликарпов». Когда он пересек его прицел, он нажал кнопку стрельбы из своих пулеметов. Его маленькая крыса вздрогнула. Пикирование Fiat стало еще круче. Том смотрел это. Он закусил губу изнутри. Погружение становилось все круче. Фиат уткнулся носом в виноградное поле, его хвост торчал из темной почвы. Потом он взорвался.


Том был сбит с толку и обрадовался. И теперь, над холмом, поросшим зонтичной сосной, он охотился, хотел стрелять, тратя патроны, пока «фиаты» ускользали от его взгляда. Они были так близко, что казалось, что, если бы моменты были заморожены, он мог бы протянуть руку и пожать руки вражеским пилотам. Но попытаться попасть под бомбардировщики было ошибкой; вместо этого он атаковал их сбоку. Он выбрал одного, отставшего в тылу своего строя. Пулемет открылся из окон, где Зайдлер представил, как пассажиры смотрят на него; он пролетел прямо по фюзеляжу, оглушенному орудиями, произвел две очереди и накренился. Юнкерс начали оседать; несколько мгновений спустя из одного из его двигателей пошел черный дым; он опустился ниже, как при приземлении, затем, когда он начал катиться, две фигуры выпрыгнули из двери в фюзеляже. «Юнкерс», избавившись от своего веса, повернулся брюхом вверх, снова повернулся и упал, пылая, на землю. Над двумя фигурами расцвели парашюты.


Не глядя вниз, он снова увидел белые обнаженные лица испанцев, убивающих друг друга, и напомнил себе, что среди них есть американцы, итальянцы, британцы и русские, и задумался, действительно ли испанцы хотят, чтобы иностранцы были там, если они не предпочтут поселиться. их обиды по-своему, а затем из луча солнечного света в облаке появился «Фиат» и прогнал свою крысу от усеянного пушками носа до блестящего хвоста.


У Поликарпова была конечность с перерезанными сухожилиями. Том потянул за контрольную колонку. Ничего такого. Он нажал на педаль руля направления. Ничего такого. Не сработали даже закрылки. Одна из его рук тоже была бесполезна; это не было больно, но онемело парил рядом с ним, и он знал, что в него попали. Пропеллер развернулся и остановился, и крыса начала спускаться. Здоровой рукой Том попытался повернуть рукоятку ходовой части, но это тоже не сработало. За ним бежали безлистные верхушки деревьев; он видел лица, стволы автоматов и мокрые следы вспаханной земли.


Он снова потянул за колонну, и, возможно, был небольшой отклик, он не мог быть уверен. Он увидел блеск кристалла на холмах над собой; он увидел, как на него бросается белая стена фермерского дома.


ГЛАВА 2


Ана Гомес была молодой, сильной, черноволосой и, по-своему, красивой, но в ее жизни было горе, и это горе было ее мужем.


Проблема с Хесусом Гомесом заключалась в том, что он не хотел идти на войну, и когда она шла к баррикадам со знаменем и пела вызывающие песни, она часто задавалась вопросом, как она вышла замуж за человека с позвоночником медузы.


Тем не менее, когда она вернулась домой в их лачугу в районе Тетуан в Мадриде и обнаружила, что он добыл хлеб, оливковое масло и бобы и приготовил густой суп, она почувствовала, как нежность тает в ней. Это тоже ее раздражало.


Но в первую очередь ее привлекла его мягкость. Он приехал в Мадрид из Сеговии, потому что там его звали, как называют многие, и он работал уборщиком в музее, наполненном керамикой, и когда он не подметал, не вытирал пыль и не ухаживал за ней тлеющим, но осторожным способом, он писал стихи, которые иногда робко показывал ей. Он настолько отличался от напыщенных молодых людей в ее баррио, что она сначала заинтересовалась, затем заинтриговала, а затем очаровала.


В то время она работала горничной в высоком меланхоличном отеле недалеко от площади Пуэрта-дель-Соль, площади в форме полумесяца, которая является центром Мадрида и, возможно, Испании. Отель был полон отголосков и воспоминаний: папоротники в горшках и латунная фурнитура, истощенная от долгих рук; плитка на полу была черно-белой, и по ней ненадолго постучали шаги, прежде чем погрузиться в всепроникающую сонливость.


Ана, которой платили 10 песет в день и которой часто недоплачивали, потому что времена были тяжелые, спорила с менеджером по поводу облегченного пакета заработной платы, когда прибыл Хесус Гомес с сообщением от куратора музея, который хотел разместить группу экспертов по керамике. в отеле. Хесус выслушал ссору и ждал возле отеля, когда Ана ушла полчаса спустя.


Он галантно прошел рядом с ней и сел с ней за столик у одной из крытых аркад, обрамляющих мостовую на площади Пласа-Майор, и купил два кофе, подаваемых со льдом.


«Я восхищался тем, как ты противостоял этому старому канюку», - сказал он. Он грустно улыбнулся, и она заметила, какой он худой и как солнечный свет находит золотые блики в его карих глазах. Несмотря на жаркий августовский день, на нем был темный костюм, немного мешковатый в коленях, тонкий полосатый галстук и кремовая рубашка с потрепанными манжетами.


«Я все равно проиграла», - сказала она, начиная с ним тепло. Она восхищалась его нежной настойчивостью; в этом была скрытая сила, которой не обладал мальчик, с которым она была молча обручена, сын друга ее отца. Как можно восхищаться тем, кто притворяется пьяным, когда он еще трезв?


«Вам следует просить больше денег, а не жаловаться на то, что вам заплатили меньше».


«Тогда меня уволят».


«Тогда вы должны пожаловаться властям, и будет забастовка во всех гостиницах и всеобщая забастовка в Мадриде. - Скоро мы станем республикой, - сказал Хесус, создав впечатление, что он знал об одном или двух заговорах.


Намного позже она вспомнила слова, произнесенные на площади Пласа-Майор в тот летний день, когда генерал Мигель Примо де Ривера все еще правил и правил Альфонсо XIII; как сильно они произвели на нее впечатление, будучи слишком молодыми даже в возрасте 22 лет, чтобы узнать их такими, какие они есть.


«Мой отец говорит, что наша республика будет не лучше, чем сейчас». Она сосала холодный кофе через трубочку. Сколько сентимо ему обошлось в этом грандиозном месте? - подумала она.


- Значит, ваш отец пессимист. Монархия и диктатура падут, и народ будет править ».


14 апреля 1931 года была провозглашена республика . Но затем республиканцы, которые хотели дать землю крестьянам и Каталонию каталонцам, прожиточный минимум рабочим и образование всем, поссорились между собой, и в ноябре 1933 года Старая гвардия, сплотившаяся католическим отребьем. Роузер, Хосе Мария Хиль Роблес, вернулся к власти. Затем последовали два черных года репрессий, и восстание шахтеров в Астурии на севере было жестоко подавлено молодым генералом по имени Франсиско Франко.


Но сначала, в конце 20-х годов, до того, как Примо де Ривера ушел и король сбежал, Ана и Хесус Гомес были настолько поглощены друг другом, что, несмотря на пьянящие предсказания Хесуса, они мало обращали внимания на запалы, горящие под поверхностью земли. Испания; на самом деле только в 1936 году Ана обнаружила свою ненависть к фашистам, работодателям, священникам и всем, кто стоял у нее на пути.


Когда Хесус предложил замужество, Ана согласилась, игнорируя вопросы, которые иногда задавали ей вопросы, когда она лежала без сна рядом с двумя своими сестрами в тесном доме в конце изрезанного колеями переулка возле блошиного рынка Растро. Почему по прошествии почти года он все еще зарабатывал гроши в вечных сумерках музея, в то время как она, по его велению, потребовала повышения зарплаты на два песеты в день, а ошеломленный управляющий отеля пожаловал ее на такое повышение? Почему он не попытался опубликовать написанные им стихи в тетрадях? Почему он не вступил в профсоюз, ведь где-нибудь в рядах CNT или UGT наверняка нашлось место уборщице музея?


Они поженились во время фиесты Сан-Исидро, святого Мадрида. Церемония, на которой присутствовало множество членов семьи Аны и несколько ее женихов из Сеговии, была проведена в скромной церкви и стоила 20 песет; прием проходил в кафе между табачной фабрикой и больницей для подкидышей, принадлежащей отцу бывшего парня Аны, Эмилио, который обманул всех, по-настоящему напившись грубого вина из Ла-Манчи.


Эмилио, чьи черные волосы были густыми, как мех, и которого товарищи упрекали его за то, что позволили жизнерадостной и своенравной Ане сбежать, обратился к жениху, когда он шел со своей невестой в старый Т-образный седан Ford, предоставленный им. Босс Аны. Он протянул руку.


«Я хочу поздравить тебя», - сказал он Хесусу. «И вы знаете, что это значит для меня». На нем был целлулоидный воротник, который натирал его толстую шею, и он опустил внутрь один палец, чтобы уменьшить болезненность.


Хесус принял рукопожатие. «Я знаю, что это значит для вас», - сказал он. «И я благодарен».


«Откуда вы знаете, что это значит для меня?» Эмилио крепче сжал руку Хесуса, лицо покраснело, хотя было трудно определить, было ли это от напряжения или от вина, циркулирующего в его жилах.


«Очевидно, это должно много значить», - сказал Хесус, пытаясь убрать руку.


Ана, переодевшись из свадебного платья в лимонно-желтое, ждала с сухим волнением в горле. Все трое стояли между кафе, где собрались гости, и Фордом, где носильщик из отеля держал дверь открытой. Ничейная земля.


«Это очень много значит для меня, - хрипло сказал Эмилио, - потому что Ана пообещала мне себя».


«Лжец», - сказала Ана.


«Вы сказали ему, что мы делали вместе?»


«Мы ничего не делали, кроме как торчать, пока ты притворился пьяным». Она не могла представить, что она видела в Эмилио. Возможно, ничего: их союз был решен без всякого упоминания о ней.


Эмилио продолжал сжимать руку Хесуса, румянец на его щеках распространился на шею. Хесус перестал пытаться высвободить свою руку, и их руки образовали несочетаемый союз, но он не показал боли, когда Эмилио сжал сильнее.


Группа у кафе замерла, как будто позировала фотографу, который заблудился в своей черной драпировке.


«Мы много чего сделали», - проворчал Эмилио.


Швейцар из отеля в полированных гетрах, одолженных у шофера, и в серой кепке с блестящим козырьком, медленно передвигал дверь «форда» взад и вперед. Вдали затрещал фейерверк.


Хесусу, подумала Ана, придется ударить его левым кулаком - ужасное событие, которое может случиться в этот день из всех дней, но какая у него была альтернатива?


Хесус улыбнулся. Улыбнулся! Это еще больше огорчило Эмилио.


«Вы были бы удивлены тем, что мы сделали», - сказал он, сжимая руку Хесуса Гомеса до тех пор, пока костяшки его собственного кулака не заблестели.


Наконец Хесус, его улыбка стала шире, чем у того, кто узнает настоящего друга, сказал: «Эмилио, я принимаю твои поздравления, ты хороший человек», и начал трясти зажатой рукой вверх и вниз.


- Каброн , - сказал Эмилио.


«Бог иди с тобой».


«Помочись в материнское молоко».


«Придет твой день», - сказал Хесус, замечание настолько загадочное, что вызвало много споров среди других гостей, когда они вернулись к своему вину.


Двое мужчин смотрели друг на друга, руки ритмично поднимались и опускались, пока, наконец, Эмилио не ослабил хватку и, массируя костяшки пальцев, укоризненно посмотрел на Хесуса Гомеса.


Хесус отсалютовал, приложив палец ко лбу, повернулся, помахал молчаливым гостям, протянул руку своей невесте и повел ее к ожидающему Форду.


Из ванной маленького хостала возле Касо-де-Кампо она сказала: «Вы очень хорошо справились с этим Эмилио. Он свинья.


Она сняла гребни со своих блестящих черных волос, сбросила одежду и посмотрела на себя в зеркало. На улице горел костер, и в его свете танцевали пары. Спросит ли он ее о тех вещах, которые, по утверждениям Эмилио, они сделали вместе?


«Эмилио не такой уж и плохой парень», - сказал Хесус со вздохнувшей двуспальной кровати. «Он был пьян, в этом его беда».


Ему было все равно?


«Он отличный бабник, - сказала Ана.


«Я могу в это поверить».


«И скандалист».


'Это тоже.'


Она провела руками по груди и почувствовала, как напрягаются соски. На что бы это было похоже? Она знала, что это не будет похоже на грязь, с которой некоторые замужние женщины в баррио болтали, пока их мужья пили и играли в домино, в отличие от голливудских фильмов, в которых пары никогда не спали в одной постели, но тем не менее умудрялись заводить веснушчатых детей, которые неизбежно появлялись. за столом для завтрака. Ей хотелось, чтобы он ударил Эмилио, и она знала, что желать этого было неправильным.


В романах невеста всегда надевает ночную рубашку перед тем, как присоединиться к мужу в брачном ложе. Сеньоре Ана Гомес это казалось пустой тратой времени. Она вошла обнаженной в побеленную спальню и, увидев ее, откинул пахнущую чистой простыней; она увидела, что он тоже был обнажен, и впервые заметила гибкие мускулы на его худом теле, и в изумлении, а затем и в отчаянии она присоединилась к нему, и это было похоже на то, о чем она не слышала, о чем читала или ожидается.


Это правда, что Ана Гомес столкнулась со своей ненавистью только во время Гражданской войны, но она, должно быть, прочно росла в темных глубинах ее души, чтобы так энергично показать свою руку.


Когда, хитроумно, это было задумано? В черные годы, когда один из трех ее братьев был избит полицией, потеряв один глаз, за то, что сплотил динамитных шахтеров Астурии? Когда в возрасте 62 лет ее отец, могильщик, измученный годами размещения мертвых, был уволен тем же священником, который выдал ее замуж за Хесуса за то, что он забрал домой умирающие цветы из нескольких могил? Или из-за того, что тот же толстощекый действующий президент отказался крестить ее первенца, Розану, потому что она не посещала мессу регулярно, хотя, пожертвовав 20 песет, он пересмотрел свое решение ... Ах, те черные вороны, которые набивали богатых образование и морили голодом бедняков. Ана верила в Бога, но считала его плохим работодателем.


Как непризнанная ненависть питалась сама собой. Ана заметила изменения в своей внешности. Ее волосы, зачесанные назад черепаховыми гребнями, все еще сияли при расчесывании, оливковая кожа лица все еще была без морщин, а тело все еще было молодым, но в ее выражении была свирепость, не по годам. Она объяснила это неадекватностью мужа.


Не то чтобы он был ленивым, пьяным или своенравным. Он готовил, собирал и убирал, и Розана и Пабло, которому был один год, любили его. Но он заботился только о существовании, а не о продвижении. Почему он не писал свои сонеты кровью и слезами вместо бледных чернил? - спросила Ана, которая после бурных дней ухаживаний и свершений начала задавать много вопросов. Именно она нашла лачугу в Тетуане, именно она нашла ему работу, за которую платили на пять песет в неделю больше, чем в Национальном археологическом музее. Но его фасолевый суп по-прежнему был лучшим в Мадриде.


Когда левое крыло, Народный фронт, снова отправило старую гвардию за пять месяцев до гражданской войны, Ана прекрасно поняла, почему забастовки и кровопролитие охватили страну. Освободившиеся из тюрьмы заключенные хотели отомстить; крестьянам нужна была земля; люди хотели школы; великое собрание Испании хотело Бога, но не его священников. Чего она не понимала, так это разделения внутри Дела, и, хотя она с негодованием отреагировала на то, что молодые фашисты в голубых рубашках терроризируют улицы столицы, она все еще не осознавала ненависть, которая достигала зрелости внутри нее. .


В первый день мая, когда была объявлена всеобщая забастовка, она оставила детей вместе с бабушкой и Хесусом, который послушно, но без особого энтузиазма сопровождал ее, и ее младший брат Антонио маршем по широкой улице , разделяющей Мадрид, в процессии. рябь от путаницы баннеров. Одно привлекло ее внимание: АНТИФАШИСТСКАЯ МИЛИЦИЯ: РАБОЧИЕ ЖЕНЩИНЫ И КРЕСТЬЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ - красное на белом - и шествие сопровождалось пением Народного фронта: «Братья пролетарии, объединяйтесь». В переулках ждала вооруженная полиция с лошадьми и броневиками.


Музыканты играли на мандолинах «Интернационал». Уличные торговцы продавали гравюры Маркса и Ленина, красные звезды и копии нового антифашистского журнала, посвященного женщинам. И действительно, женщины шли высокими маршем, пока вдовы шахтеров из Астурии шли по набережной. Цвета знамен и костюмов сбивали с толку - синий и красный, казалось, подходили к любой политике - и время от времени среди сжатых кулаков поднималась храбрая рука в фашистском приветствии.


После парада орды устремились через Мадрид, через Западный парк и через скромную столичную реку Мансанарес к Каса-де-Кампо, холмистому пастбищу с грубой травой, прежде чем начиналась собственно сельская местность. Там они сели на землю, границы были обозначены веревками или испепеляющими взглядами, отпустили кричащих детей и кормящихся младенцев, вырвали газеты из корзин с хлебом, ветчиной и чоризо , раздали вино и обнажили свои души к свободе, которая должна была скоро наступить. быть их.


Ана разбила лагерь между сосной и кустом желтой метлы, откуда можно было видеть крепостные валы города, дворец и реку внизу, а на севере - смятые снежные вершины Сьерра-де-Гуадаррама.


Ее счастье, когда она расслаблялась среди своего народа, ее Madrileños, которым вскоре предстояло так много, было отправлено ее братом после его третьего глотка вина из боты . Когда струя, розовая на солнце, умерла, он вытер рот тыльной стороной ладони и сказал: «Мне нужно кое-что сказать вам обоим. Секрет », хотя по высоте его голоса она знала, что его открытие не повод для радости.


Антонио, который был на год младше ее, всегда был ее любимым братом. И он так и остался, даже когда женился выше себя, получил работу благодаря своему французскому тестю в Credit Lyonnais, где с помощью телефонов банка он также торговал духами и смешивался с ними. буржуазная толпа. Он был высоким, с плотно завитыми черными волосами, чувственным ртом и ловким мозгом; его щеки часто пахли одеколоном, которым он торговал.


«Я присоединился к Фаланге, - сказал он.


Это была плохая шутка; Ана даже не удосужилась улыбнуться. Иисус взял боту и направил струю вина ему в горло.


«Я серьезно», - сказал Антонио.


«Я знал, что это вино было слишком крепким; это придало крылья твоему мозгу, - сказала Ана.


«Я серьезно, говорю вам». Его голос был грубым от гордости и стыда.


Под сосной стояла тишина. Ромбовидный змей парил высоко в голубом небе, а над ним скользила хищная птица из Сьерры, расправив крылья.


Ана сказала: «Это слова твоей жены. И ее отца.


«Это я говорю, - сказал Антонио.


- Вы фашист? Ана засмеялась.


«Думаешь, это смешно? Через шесть месяцев вы будете плакать ».


«Когда тебя вытащили и расстреляли. Да, тогда я буду плакать ». Она повернулась к Хесусу, но он удобно устроился, положив голову на пучок травы, и смотрел на воздушного змея, который нырял и парил в теплых потоках воздуха.


Антонио наклонился вперед, обхватив руками колени; он снял свой стильный пиджак, и она увидела пульс на его шее. Она вспомнила, как он играл в шарики в обожженной грязи возле их дома и устраивал истерику, когда проиграл.


Он сказал: «Пожалуйста, послушайте меня. Я говорю вам это ради вас ».


«Скажи это своей жене».


«Слушай, женщина! Это фарс, разве ты не видишь? Народный фронт пришел к власти благодаря объединению сил врагов. Но они уже в бою. Как может анархист, который считает, что «каждый человек должен быть своим правительством», сотрудничать с коммунистом, который хочет бюрократического правительства? Как только начнется война, русские, коммунисты, начнут брать верх. Вы хотите, чтобы?'


«Кто сказал что-нибудь о войне?»


«В этом нет никаких сомнений», - сказал Антонио, закуривая сигарету. «Через несколько месяцев мы будем воевать друг с другом».


«С кем я буду сражаться? Несколько пустоголовых фашистов в синих рубашках?


«Послушай, сестра моя. Мы не можем сидеть сложа руки и смотреть, как истекает кровью Испания. Забастовки, поджоги, убийства, власть мафии ». Он уставился на черный табак, тлеющий в его сигарете. «У нас есть армия, у нас есть церковь, у нас есть деньги, у нас есть друзья…»


'Друзья?'


«Я кое-что слышу», - сказал Антонио, который всегда был заговорщиком. «И я говорю вам следующее: дни Республики сочтены».


Хесус, полузакрыв глаза, сказал: «Я уверен, что все уладится само». Он вынул из кармана блокнот и писал в нем несмываемым карандашом.


«Когда-то ты был социалистом, - сказала Ана Антонио.


«И я был беден. Если бы я остался социалистом, коммунистом или анархистом, я остался бы бедным. Сколько восстаний произошло за последние 50 лет? Что нам нужно, так это стабильность через силу! »


- А кто нам это даст? Она взяла боту у мужа, вылила вдохновение в горло. Ее брат фашист? А что насчет их брата, который выбил себе глаз полицейской дубинкой? А что насчет их отца, уволенного священником с золотым корытом под его церковью? А что насчет шахтеров своими самодельными бомбами, расстрелянных военными? А крестьянин, заплативший соломой помещичьей кукурузы?


«Есть много хороших людей, которые ждут, чтобы взять на себя командование».


'Которого?'


«Я сказал достаточно», - сказал Антонио.


Хесус, облизывая кончик карандаша, сказал: «Здравый смысл восторжествует. Испания видела слишком много насилия ».


«Испания была создана насилием», - сказал Антонио. Но теперь настало время мира. После битвы впереди, - сказал он. 'Присоединяйтесь к нам. Бои будут недолгими, но пока они разгораются, вы можете забрать детей в деревню ».


Она смотрела на него с удивлением. «Вы действительно потеряли рассудок?»


«Трудно будет жить тем, кто противостоит нам».


«Угрозы уже? Настало время мира?


Хесус сказал: «Молоко матери Испании - кровь». Он быстро писал в блокноте.


Антонио налил себе еще вина в горло и встал, уперев руки в бедра. «Я пытался», - сказал он. «Ради тебя, твоего мужа и твоих детей. Если вы передумаете, дайте мне знать ».


'Почему вы спрашиваете меня? Почему бы не спросить моего мужа?


Антонио не ответил. Он начал спускаться по склону к Мансанаресу, отделявшему парк от высот города.


Когда он был в 50 метрах от нее, она позвала его. Ромбовидный змей нырнул и ударился о землю; хищная птица повернулась и неторопливо устремилась к горам.


'Что это?'


Он стоял там, между далеким детством и взрослой жизнью.


Она подняла руку, сжала кулак и крикнула: « Нет пасаран! '


Милиционеры пришли за священником на рассвете, в опасное время на беззаконных улицах Мадрида летом 1936 года. Не найдя его, они взяли его церковь.


Заклепанные двери поддались перед четвертым штурмом с обрезанным телеграфным столбом. Следующим пошел Христос на свой жертвенник, разбитый от креста прикладом старинного ружья. Они вырвали святого и мадонну с двух боковых приделов и растоптали их; они вытащили занавески и скамьи на улицу и устроили из них костер; они разбили витраж, который заливал жидкими красками алтарь, когда Ана и Иисус стояли перед пухлым священником на их свадьбе. Они воевали, эти ополченцы в синих комбинезонах, некоторые обнажены до пояса, и на них был ужасный восторг.


Ана, которая знала, где был священник, наблюдала из зияющих дверей и не могла найти в себе вины винить диких людей, которые разряжали накопленную десятилетиями ненависть. После фашистского восстания 17 июля «Безответственные» в рядах республиканцев убили тысячи людей, и неизменно первым отправлялось духовенство. Ана слышала ужасные истории; священника, которого бичевали и короновали терновником, напоили уксусом, а затем расстреляли; эксгумированных тел монахинь, выставленных в Барселоне; отрубленного уха священника, брошенного толпе после того, как его забодали до смерти на арене.


Но хотя она понимала - цветы, которые ее отец взял из могил привилегированных, были почти мертвыми - такие события вызывали у нее тошноту, и она не могла допустить, чтобы это случилось со священником, прячущимся в склепе церкви с золотом и серебром. пластина.


Лидер банды, Красные тигры, кричал: «Если мы не сможем найти священника, мы сожжем дом его босса». У него были измученные черты фанатика; его глаза были налиты кровью, а изо рта пахло алтарным вином.


Ана, которой нелегко далось богохульство, сказала: «Какая польза от этого, ослик , сжечь дом Божий?»


«У него много домов», - сказал вождь. «Как все фашисты». Он сунул канистру с бензином в руку обнаженному милиционеру, который стал брызгать ею на стены. «Что Бог сделал для нас?»


- Он не причинил вам вреда, Федерико. Вы не так плохо справились с оливковым маслом. Сколько было до восстания за литр? »


Он гневно подошел к ней, но заговорил тихо, чтобы никто его не услышал. «Закрой свой рот, женщина. Вы хотите, чтобы вашего писающего мужа расстреляли за сотрудничество с фашистами?


«Как будто он будет сотрудничать с кем угодно. Никто тебе не поверит. Они подумают, что вы пытаетесь занять его место в моей постели.


«Оливковое масло, - громче сказал лидер, - стоит 30 сантимов за литр. Кто может сказать справедливее?


«Я спросил, что это было» .


- Так вы знаете, где священник? - крикнул он, как будто она призналась, и милиционеры остановились в грабеже и с любопытством посмотрели на нее.


Она смотрела в неф церкви, где вместе со своими родителями и братьями она молилась о достойном мире и отсрочке для бездомной бродячей кошки и для своего дедушки, чьи легкие играли музыку, когда он дышал. Она вспомнила скуку преданности и хихиканье, которое иногда срывалось с ее губ, и всю порядочность всего этого. Она отступила назад, чтобы увидеть синий купол. - закричал милиционер, напавший на исповедника с топором. - Вы знаете, где священник, Ана Гомес?


И именно тогда Ана Гомес посетило видение самой себя: сжатый кулак, высоко поднятая голова, проявленная во время беременности жестокость. Она сказала Федерико вытащить скамью из кучи на улице, и когда, ворча, он повиновался, она встала на нее.


Она сказала: «Да, я знаю, где священник», и, прежде чем они успели возразить, подняла руку. «Слушай меня, а потом делай, что хочешь».


Когда они замолчали, она указала на одного молодого человека с загорелой кожей и твердыми мускулами строительного рабочего: «Ты, Начо, женился в этой церкви, не так ли?» И когда он кивнул: «Тогда ваши дети - дети Божьи, и это их дом. Вы можете отойти и увидеть, как он сгорел? Он разжал большой кулак и уставился на ладонь на случай, если в ней есть ответ.


«А тебе, - мужчине с белым телом, чей живот обвис над поясом, - должно быть стыдно. Разве вашу мать не похоронили на кладбище за церковью всего две недели назад? Вы хотите, чтобы ее душа загорелась?


«А ты, - молодому человеку, который набил свои карманы свечами, - положил их обратно». Разве вы не знаете, что это молитвы? Она остановилась, подождала, пока он заберет свечи по десять сантимов каждая.


Когда он вернулся, она подняла обе руки. «Наша борьба не против Бога, а против тех, кто проституировал Его любовь. Если вы поднимете оружие против Бога, вы губите себя, потому что вы пришли в этот мир с Его благословением ».


- Значит, не следует наказывать священника, который растолстел, пока мы голодали? - потребовал ответа Федерико.


Они смотрели на нее, на этих вандалов, и в их взглядах была коллективная мольба.


Она снова ждала. Подняла одну руку, сжала кулак.


«Конечно, он должен быть наказан. То же самое и со всеми остальными черными воронами, предавшими Церковь. Бейте его, плюйте на него, - на меньшее они не согласны, - но не деградируйте. Зачем запачкать руки кровью одного толстого лицемера?


Они приветствовали, и она наблюдала, как мускулы двигались на их худых ребрах, и она увидела свет в их глазах.


'Где он?' потребовал Начо.


Еще одна пауза. Затем: «Под твоими ногами». Они уставились на обожженную грязь. «В хранилищах. С золотом и серебром ».


«У кого есть ключ?»


«Толстый священник. Кто еще?' Она положила руки на бедра. «Не волнуйся. Я достану его ».


Она вошла в церковь. Задолго до того, как священник начал искать алтарь в сводах, он дал ее отцу ключ; Теперь он был у нее в руке, когда она пробиралась через ризницу к двери. Ключ повернулся легко; в тонком свете, пробивающемся через решетчатое окно, она увидела стоящую на коленях фигуру.


Священник сказал: «Итак, дело дошло до этого», а она подумала: «Пожалуйста, Бог, не позволяй ему умолять». «Вот, возьми это». Он протянул ей золотую чашу. «И помоги мне».


Она отдалилась от него и сказала: «Вот что ты должен сделать. Когда вы выйдете на солнечный свет, они будут бить вас, кричать на вас и плевать на вас. Беги, как будто гнев Божий позади тебя, - а, должно быть, думала она, - и беги к старому дому, где я когда-то жила.


«Они убьют меня», - сказал священник. Когда ее зрение привыкло к полумраку, она увидела, что его пухлые щеки превратились в мешочки. «И заставь меня выкопать себе могилу».


Она хотела сказать: «Мой отец мог бы сделать это для вас, если бы вы не уволили его», но вместо этого она сказала: «Дайте им золото и серебро, которые ускорит ваш путь».


«Это ловушка, - сказал священник. Он склонил голову и бормотал молитвы. «Как они могут меня так ненавидеть? Я был для них хорошим священником ».


«Это решать Богу».


«Вы хорошая женщина», - сказал священник, вставая.


Она вернула ему чашу. «Возьми это и другие украшения и следуй за мной».


Он сказал: «Хотел бы я быть храбрым», и она пожалела, что он не сказал этого, потому что это заставило ее подумать о своем муже.


«Если вы верите, - сказала она, - если вы действительно верите, вам нечего бояться».


- Вы верите, Ана Гомес?


«В басне? Черная книга, полная историй? Ангелы с крыльями и дьявол, живущий в темном и глубоком месте? Да, я верю, - сказала она и вышла из хранилища.


В ризнице она разорвала наряд, обернула им ножку разбитого стула, обмакнула в бензин и зажгла спичкой. Она взяла зелено-золотое облачение, пропитанное бензином, и с факелом в одной руке и облачением в другой вышла на солнечный свет.


Толпа в замешательстве уставилась на нее. Она бросила облачение в костер; золотая нить блестела на солнце. Она поднесла к нему фонарик. Пламя перескочило через ткань, заполнив пропитанные бензином светильники церкви. Поднялся густой дым, и в нем плясали искры.


Она повернулась и сделала знак священнику, прячущемуся в церкви. Он снял воротник священника, был одет в серую куртку, брюки и большие черные ботинки, и был больше клоуном, чем священнослужителем. Его глаза сузились в солнечном свете, подголовник задрожал.


Он бросил жертвенник к подножию пламени и побежал. Она плюнула в него, бросила факел в костер и побежала к золоту и серебру.


Толпа заколебалась; затем те, кто был впереди, бросились к добыче. Федерико, вождь, поднял золотой поднос. «И нам пришлось считать наши сентимо», - кричал он.


Затем они погнались за священником, когда, спотыкаясь и спотыкаясь, он достиг края бедной площади. Некоторые сделали перед ним перчатку; прикладами и рукоятью топоров ему попали в плечи. Он попытался защитить лицо пухлыми руками, но не издал ни звука. Ана добралась до него, снова сплюнула и зашипела, чтобы он бежал в переулок слева от него.


Она перекрыла переулок. «Подумать только, мы слушались такого осла», - воскликнула она, и действительно, он выглядел слишком абсурдным, чтобы преследовать его.


Она слушала удаляющийся стук его ботинок по булыжникам. Преследователи колебались и, хмурясь, смотрели друг на друга, ища совета.


Федерико пробивался сквозь них. «С дороги, женщина, - сказал он. «Нам нужен священник».


«Сначала тебе придется переместить меня». Она скрестила руки на груди и уставилась на него.


Он двинулся к ней, но когда он подошел к ней, горящая скамья выскользнула из костра, изрыгая пламя, как пушечный огонь, и тяжелый от пепла дым клубился по площади.


Ана подняла руки над головой. «Это слово Бога».


Когда они разошлись, она вернулась в церковь, заперла дверь и пошла по изрезанным колеями переулкам к дому, где ее ждал священник.


Она слушала передачу «Ла Пасионария» по Мадридскому радио. «Вся страна трепещет от ярости, вызывая вызов ... Лучше умереть на ногах, чем жить на коленях».


А 20 июля она была готова умереть на площади Испании, откуда копье Дон Кихота указывало на казармы Монтаны, в которых осаждены фашистские войска - фашисты позже указывали, что протянутая рука Кихота очень напоминала фашистский салют - и она двинулась вперед. неумолимо продвигался с толпой, штурмовавшей гарнизон.


Она видела, как убивают солдат, хотя многие, как выяснилось позже, были верны республиканцам, и она видела, как стрелок сбрасывал офицеров с галереи высоко в красно-серых казармах на землю.


Она слышала о республиканских отрядах казней, трупах, сложенных в ямах для казней в университете и за Прадо - по слухам, более 10 000 за один месяц - и она задавалась вопросом, был ли среди них ее брат Антонио, потому что хотя буржуазия и священники были честной добычей, не было более ценной жертвы, чем фалангист.


И она слышала о неумолимом прогрессе фашистов на юге под командованием генерала Франсиско Франко с его Африканской армией - взломанных испанских войск в Иностранном легионе, чей боевой клич звучал как «Да здравствует смерть», и о маврах, которые насиловали, когда они не убивали - и четыре колонны генерала Эмилио Мола на севере.


На Мола выпала часть ответственности за убийства в Мадриде. Разве он не хвастался: «В Мадриде у меня пятая колонна: люди, которые сейчас скрываются, которые встанут и поддержат нас в тот момент, когда мы маршируем», - тем самым подстрекая боевиков, многие из которых были преступниками, освобожденными из тюрьмы по ранее объявленной амнистии, к дальнейшим действиям. кровопускание? Он также хвастался корреспонденту газеты, что будет пить с ним кофе на площади Пуэрта-дель-Соль, поэтому каждый день в кафе Молинеро ему наливали кофе.


Она раздавала хлеб беженцам, бродящим по столице, в потных переулках ее старого города, на широких проспектах ее центральной части, и когда 27 августа первый самолет, три Ju-52, бомбили город, она организовала воздушные перевозки. - Меры предосторожности для баррио - противоударные окна обернуть коричневой бумагой, покрасить уличные фонари в синий цвет, сделать подвалы пригодными для жилья.


Так что же я делаю в своем старом доме, пью кофе с врагом, священником?


Ее брат, дворник, которому полиция давным-давно выбила глаз, возмутился. «Что здесь делает эта толстая ворона? Его следовало распять, как всех остальных сыновей шлюх ».


«Сальвадор таил горечь, которую трудно понять любому человеку с двумя глазами», - подумала Ана. Пластырь над розеткой мрачно смотрел на нее. Сальвадор поливал улицы на рассвете, но часто его цель была плохой.


Она тихо сказала: «Он крестил тебя, женился на мне и слушал наши грехи».


«Слушал ли он когда-нибудь свое? Совершал ли он когда-нибудь покаяние?


Священник, щеки его дрожали, когда он говорил, сказал: «Я сделал все, что мог для всех вас. Для всего моего стада ».


«Для моего глаза?»


«Это не было моим делом».


- Вы молились за горняков в Астурии?


«Я молюсь за Человечество», - сказал священник.


«Ах, Царство Божье. Мы должны платить высокую арендную плату, чтобы занять его, отец.


«Иисус был сыном плотника. Бедный человек.


Но, в отличие от нас, он мог творить чудеса. Почему ты учил только богатых, отец?


«Мы сделали ошибки», - признал священник.


Это застало Сальвадора врасплох. Он поправил свою черную повязку, здоровым глазом осуждающе уставившись на Ану. Они трое и ее отец, который умирал по ту сторону тонкой стены, были единственными людьми в доме. Дом был лачугой, но ей никогда не приходило в голову, когда они были семьей. Узорчатая плитка на полу была потертой; побеленные стены были вылеплены ладонями штукатуров, и после смерти матери в дуплах скопилась пыль.


Сальвадор закурил и отчаянно затянулся. «Я должен буду сообщить о его присутствии властям», - сказал он.


'Какие власти?'


Это тоже беспокоило его, как и предполагала Ана. До июля он поддерживал Социалистический профсоюз. Но теперь он подозревал, что сюда проникают коммунисты - русские, которые создали тиранию вместо свободы в результате своей революции. А они, в свою очередь, были в разладе с антисталинскими коммунистами.


Итак, Сальвадор начал двигаться в сторону анархистов, которые верили в свободу через силу и не заботились о политической власти.


Семьи уже разделились между фашистами и республиканцами. «Пожалуйста, Господи, - молилась Ана, пока священник неуверенно пил кофе, - не дай Делу разделить и нас».


- Полиция, - неубедительно сказал Сальвадор.


«Какая полиция? Таких тоже много ».


«Перестань сбивать меня с толку, - сказал Сальвадор. «Избавься от него», - сказал он, указывая на священника.


'Убей его?'


«Просто избавься от него. Я не хочу видеть здесь его лицо ».


- С каких это пор это был твой дом?


- Вы думаете, нашему отцу нужен священник, этот священник?


«Я не знаю, чего бы хотел наш отец, - сказала Ана.


«Вы понимаете, - сказал он, касаясь своей черной повязки, - что мы теперь революционеры?»


«Разве мы не всегда были в духе?»


«Сейчас мы что-то делаем, и мы должны за это благодарить фашистских повстанцев. Мы захватываем страну ».


- Как вы думаете, знают ли об этом фашисты? - спросила Ана, и священник сказал: «Все мы народ Божий», а Сальвадор сказал: «Так почему мы воюем друг с другом?»


Ана и Сальвадор пристально посмотрели друг на друга, но не говорили об Антонио, их брате, который их предал. Удалось ли ему достичь фашистских армий на севере или юге? Это было возможно: безусловно, республиканцы, оказавшиеся в тылу фашистов, приближались к Мадриду. Сальвадор откинул верх своих синих моно, обнажив правое плечо. "Вы знаете, что это?" указывая на ушибленную плоть.


«Конечно», - сказала Ана, которая знала, что ему нужно отвлечься от их брата. «Отдача приклада».


«Знак смерти», - сказал Сальвадор. «Это то, что ищут фашисты, когда захватывают город. Все, у кого были эти синяки, боролись с ними, и они их убивают. В Бадахосе сотни людей с синяками загнали на арену и косили из автоматов ».


- Вы стреляли из винтовки? Ана недоверчиво посмотрела на него. 'Одним глазом?'


«Подумай об этом, - сказал Сальвадор. «Когда вы стреляете из ружья, разве вы не закрываете один глаз?»


«Где ты стрелял из винтовки?» - подозрительно спросила она.


«Нет, кого я стрелял?» Он улыбнулся, насмешливо глядя одним глазом. «Не волнуйтесь, я не убийца. Еще нет. На Каса-де-Кампо есть диапазон, и я тренировался ».


С другой стороны стены послышался стон.


Ана, а вслед за ней Сальвадор, пошли к их отцу, который умирал от туберкулеза. «Он был похож на лежащий там осенний лист», - подумала Ана. Его седые волосы росли пучками, глубоко посаженные глаза безмятежно смотрели на смерть. На столе рядом с ним стояли бутылка минеральной воды и таз, в который можно было плюнуть. Его ценное имущество, палка с рукоятью из слоновой кости в форме собачьей головы, лежало на жесткой чистой простыне рядом с ним. Ему было 67 лет, а на вид он выглядел на 80; его свекровь, которая шла в тот момент, переживет его.


Он признал своих детей легким кивком головы и смотрел поверх них.


- Тебе что-нибудь нужно? - спросила Ана.


Легкое покачивание головой.


Сальвадор взял одну из своих рук, скопление костей, покрытых дряблой кожей, и осторожно сжал ее. «Мы выигрываем войну», - сказал он, но старика не волновали войны. Он закрыл глаза, несколько мгновений держал их закрытыми, затем открыл. Некоторое его потерянное выражение вернулось, и угол его рта, возможно, был улыбкой. Ана обернулась. За ними стоял священник. Сальвадор повернулся к нему, но Ана приложила палец к губам. Он протянул руку, и священник, лишивший его жизни за кражу нескольких увядших цветов, держал ее.


«Да пребудет с вами Бог», - сказал священник.


Вернувшись в гостиную, священник сказал: «Думаю, было бы хорошо, если бы я остался. Я могу провести последний обряд ».


Сальвадор намочил один палец, провел им по горлу и сказал: «Но кто вам их даст?»


Невестка Аны, жена Антонио, пришла к ней домой однажды в конце сентября. Она отказалась от элегантной одежды, которую Ана ассоциировала с девушками в Эстампе, и ее перманентные волны израсходовались сами собой; она была беременна, у нее опухли лодыжки. Ана посмотрела на нее враждебно.


- В трущобах, Мартина Руис? - потребовала она у двери. Не то чтобы лачуга была трущобой; в ней может не быть электрического света или водопровода, но Хесус не оставил пыли на фотографиях суровых предков на стенах гостиной и детской, если это можно назвать половиной перегородки в спальне, все еще пахло младенцами , и мраморная плита раковины была вымыта. Но он сильно отличался от дома Антонио к югу от Ретиро, который был построен на трех этажах с двумя балконами.


«Пожалуйста, впустите меня», - сказала Мартина. Ана заколебалась, но француженка выглядела настороженно и, заметив вздутие живота, открыла дверь пошире.


Хесус помешивал пузырящееся тушеное мясо деревянным черпаком. Продовольствия становилось все меньше по мере того, как фашисты продвигались к Мадриду, но ему всегда удавалось обеспечить. Он без вражды поприветствовал Мартину и продолжил шевелиться.


Мартина сидела на стуле, обитом красной парчой, который Хесус нашел на свалке, дорогая кожа ее туфель впивалась в кожу выше лодыжек.


Ана сказала: «Снимите их, если хотите». Мартина со вздохом сняла туфли. - Так что же мы, бедные революционеры, можем для вас сделать? - спросила Ана.


Мартина бегло говорила по-испански. - Хесусу следует уйти, - сказала она. Ана пожала плечами. В эти дни все подозревали всех. Она сказала Хесусу: «Я слышала, что на рынке есть картошка; посмотрим, сможешь ли ты получить немного.


- Хорошо, кверида . Позаботься о тушенке. Он вытер руки тряпкой и, нежно улыбаясь, вышел на яркий солнечный свет.


«Он добрый человек, - сказала Мартина. 'Джентельмен.'


«Родилась не в то время», - подумала Ана. «Раньше ты никогда не думал о нем много внимания».


«Я не разбираюсь в политике. Это не женское дело ».


- Скажи это Ла Пасионарии. Она наш лидер, наше вдохновение ».


'Действительно? Я думал, что Мануэль Асанья был лидером ».


«Он президент, - сказала Ана. «Это другое. Он номинальный глава: Долорес - наша кровь ». Мартина откинулась на спинку стула. Ана заметила грязные пятна под глазами. - Так что вам нужно? - спросила она ее.


Мартина положила руки на живот. Она уставилась на Ану. Что бы ни происходило, требовалось мужество. Когда она наконец заговорила, слова были метелью.


«Вчера приехала полиция, - сказала она. - СИМ, тайная полиция. Они задавали много вопросов об Антонио. Когда я видел его в последний раз? Когда я его увижу? Вопросы с подвохом… Он подарил вашей дочери подарок, когда вы его увидели? Почему мой отец помог ему бежать? Затем они пошли к моему отцу. Как известно, у него слабое сердце ».


«Я этого не знала, - сказала Ана. Она налила Мартине стакан минеральной воды и протянула ей.


'Он был очень огорчен. Другой допрос мог убить его ». Она потягивала минеральную воду и смотрела на пузыри, поднимающиеся по спирали на поверхность. «Сегодня утром полиция снова пришла ко мне домой. Они задавали вопросы о Марисе ». Она сморгнула слезы. «Не совсем угрозы, но намеки… Какая хорошенькая маленькая девочка была у меня, умная… Они надеялись, что с ней не случится ничего плохого».


Ана твердо сказала: «Полиция не причинит вреда Марисе».


«Если они заберут меня, это повредит ей. А что с ее братом или сестрой? указывая на ее живот. «Что, если бы меня бросили в тюрьму? Я бы не был первым. Затем они ждут, СИМ, пока муж не узнает, что его жена в тюрьме, что его ребенок голодает. Затем он сдается. Затем его допрашивают, пытают и расстреливают в одной из ям для расстрелов ».


- Антонио с вами связывался?


Мартина украдкой отвернулась. «Я не знаю, где он», - сказала она, перебирая в голосе ложь.


«Я не об этом спрашивал».


«У меня есть сообщение, - сказала она. «Через друга».


- Он здоров?


«Он полон духа».


«Он дурак, - сказала Ана. Мартина ничего не сказала. - Так чем я могу вам помочь?


«Вы можете перемещаться по Мадриду. Встречайтесь с людьми, разговаривайте с ними ».


- А вы не можете?


'Ни один из нас не может.'


'Нас?'


'Если вы понимаете, о чем я.'


«Я знаю, что ты имеешь в виду», - сказала Ана. «Фашисты».


«Любой человек с какой-либо собственностью или положением. Старые счеты сводятся ».


«Но не с беременными женщинами. Когда должен родиться ребенок?


«Куда бы я ни пошла, за мной следят», - сказала Мартина. «Они очень хотят Антонио. Он много чего знал. Рождение ребенка ожидается в феврале », - сказала она.


- За вами здесь следили?


'Это имеет значение? Мы невестки. Но есть определенные места, которые я не могу посетить… Она заколебалась. «Могу я доверять тебе хранить секреты?»


'Это зависит. Имена и адреса пятой колонны Молы? Нет, ты не можешь мне доверять.


Мартина обмахнулась черно-серебряным веером; ее волосы, некогда такие аккуратные, были влажными от пота. Она спросила: «Мужчина в клетчатой куртке что-нибудь для тебя значит?»


Ана нахмурилась; это ничего не значило.


«Он англичанин. И он носит клетчатый пиджак ».


«Перестань играть в игры, - сказала Ана.


«Я хочу, чтобы ты поклялся…»


«Я ни в чем не клянусь. А теперь, пожалуйста, я голоден, и Хесус скоро вернется с рынка ».


Мартина резко сказала: «Я должна бежать из Испании. Ради Марисы. Ради твоего племянника, - лукаво сказала она, поглаживая живот одной рукой.


- Мужчина в клетчатой куртке может вам помочь?


- Его зовут Лэнс. Иногда его называют Кинжалом. Он атташе посольства Великобритании на улице Фернандо-эль-Санто. Там полно беженцев… »


«Из армии Молы? Из армии Франко?


«Не шути, - сказала Мартина. 'Если вы понимаете, о чем я. Беженцы из ополчения, из штурмовой гвардии. Лэнс вытаскивает заключенных из тюрьмы. Возможно, ему удастся вывезти их из Испании ».


«И вы хотите, чтобы я…»


«Я не могу», - сказала Мартина.


Ана молчала. Она подумала об Антонио, потом подумала о дочери Мартины, Марисе, потом подумала о нерожденном ребенке, а потом подумала о священнике.


Она сказала: «Не могли бы вы отправиться в путешествие с человеком Божьим, с черной вороной?»


«Я не понимаю, - сказала Мартина.


Ана подумала о том, чтобы рассказать невестке о священнике. Но нет, вы не доверяли таким женщинам, как жена ее брата: они использовали секреты, как другие - пули. Но, возможно, этот человек, Лэнс, сможет избавить ее от священника. И Мартина.


Она подумала, Mi madre! Что я, дочь революции, готовлю побег лицемерного священника и дочери фалангиста?


«Где живет этот англичанин?» спросила она.


'Calle de Espalter. Номер 11. Вы могли бы пойти туда, притворившись, что предлагаете свои услуги в качестве уборщицы ».


Ана засмеялась. «Иногда, - сказала она, - я почти восхищаюсь тобой».


В этот момент вернулся Хесус с корзиной, наполовину заполненной проросшим картофелем.


Несколько дней спустя Ана отправилась на Calle de Espalter, короткую, обсаженную деревьями улицу, примыкающую к Ретиро. Было начало октября, воздух остыл, деревья в парке устали от лета. Милиционеры с винтовками на плечах патрулировали улицу, потому что она находилась в богатой и элегантной части Мадрида; на ветру развевалось знамя: Да здравствует советский . Разбитое стекло хрустнуло под ногами Аны.


Два охранника за пределами тонкого блока подозрительно посмотрели на нее. Они носили синюю униформу и были ответом Республики Гражданской гвардии, которую всегда подозревали в симпатиях к фашистам с их блестящими черными треугольниками и зелено-серой униформой.


'Что ты здесь делаешь?' - спросил ее один из них. Он курил тонкую сигарету, и из его приплюснутого носа струился дым.


«Должен ли я объяснять причины, по которым я гуляю по моему собственному городу?» Она скрестила руки и уставилась на охранников, чья репутация убийц не знала себе равных в Испании. Разве они не убили Хосе Кальво Сотело и не помогли разжечь войну?


«Вы должны указать нам причины», - сказал охранник, но внимательно посмотрел на нее, потому что некоторые мадридские женщины становились более свирепыми, чем их мужчины: Ла Пасионария вывела их из кухни и спальни на опасные улицы.


«Тогда я дам тебе одну: потому что я жив».


Охранник потер помятый нос и посмотрел на коллегу в поисках помощи. Его спутник сказал: «Бумаги?»


'Конечно.' Она не сделала ни малейшего движения, чтобы их показать.


«Если вы меня простите, - сказал первый стражник, указывая на ее дешевую красную юбку и белую блузку, - вы не выглядите так, как будто живете здесь. Вы, может быть, работаете на капиталиста?


Ана сплюнула. Штурмовик отступил на шаг.


«Я надеюсь найти работу. Я должна кормить своих детей и мужа, который является лидером отряда ополченцев. Но не с капиталистом: с иностранцем. А теперь прошу меня извинить. Она встала между ними, продолжила движение по улице, свернула на дом №11 и поднялась по лестнице.


Мужчина, впустивший ее в маленькую квартирку, был худощавым, с сильным носом и маленькими усиками; он много смеялся и носил клетчатую куртку.


Она спросила, безопасно ли говорить. Это заставило его рассмеяться, и она начала задаваться вопросом, действительно ли это был человек, который якобы проводил заключенных из тюрем мимо орудий ожидающих отрядов убийц.


Она сказала: «Я слышала, что вы помогаете людям, внесенным в списки смертников».


Он уставился на нее, и на мгновение она уловила мудрость, которую он изо всех сил старался скрыть.


«Но вас, сеньора, - сказал он со своим испанским акцентом», - в этих списках нет. Вы, конечно, женщина революции ».


Она рассказала ему о Мартине и детях, еще не родившихся, и рассказала ему о священнике. Она добавила: «Если кто-нибудь узнает, что я пришла к вам за помощью, меня убьют».


«Никто не узнает», - сказал он и на этот раз не засмеялся. - Но что мне делать с вашей невесткой, ее дочерью и вашим священником?


- Спрячьте их в своем посольстве?


«Большинство из них находится в частной больнице, и она уже забита».


«Пожалуйста, сеньор Лэнс».


«Я наведу справки».


« La palabra inglesa» , - сказала она. «Слово англичанина. Это все, что мне нужно знать.


'Но …'


«Вы сделали меня очень счастливым», - сказала она, когда он рассмеялся, раскинув руки в покорности; она тоже засмеялась.


Он записал адреса, по которым остановились Мартина и священник, и провел ее к двери.


- И последнее, сеньор Лэнс. Если кто-нибудь спросит, я пришел на работу убирать вашу квартиру ».


Она вышла на залитую солнцем улицу, где за окнами, закрытыми ставнями, в сумерках жили семьи.


Мадрид был обречен.


Как может быть иначе? Правительство собрало чемоданы и 6 ноября бежало в Валенсию, оставив после себя чувство предательства - и стареющего генерала Хосе Миаха, который больше походил на монаха в очках, чем на солдата, отвечавшего за его защиту. Радио Лиссабона передало яркое описание генерала Франсиско Франко, въезжающего в город на белом коне. И иностранные корреспонденты, наблюдающие за подготовкой фашистов к последнему штурму с девятого этажа Telefónica на Гран-Виа, предсказывали его капитуляцию.


К первым выходным месяца фашисты - в основном мавры и иностранные легионеры - ворвались в лесной парк Каса-де-Кампо, пересекая мосты через Мансанарес - то, что осталось от него после долгого жаркого лета - и взбирались на высоты рядом с ним. дворец. Может ли плохо экипированный, плохо подобранный тряпичный мешок ополченцев, бессонных и голодных, с гулкими взрывами черепами, у некоторых из которых есть консервные банки с фруктами, начиненные динамитом, защитить себя от 105-мм артиллерии и немецких бомбардировщиков Легиона Кондор?


Некоторые думали, что это возможно.


Среди них Ла Пасионария, который, одетый в черное и с суровым лицом, проповедовал отвагу ошеломленным бойцам в синих комбинезонах.


Среди них молодой моряк по имени Колл, который бросил динамит под итальянские танки, грохочущие к центру города, вывел их из строя, доказав, что танки не непобедимы, и погиб.


Среди них дети, роющие траншеи, и старушки, кипящие оливковое масло, чтобы полить головы фашистов, и молодые женщины, защищающие мост, уязвимый для нападения врага, и водители трамвая, доставляющие пассажиров на фронт за пять сантимо.


И их вера окрылилась зрелищем российских истребителей, крыс, стреляющих по бомбардировщикам с холодного неба, и солдат, многие из которых были в вельветах и синих беретах, со стальными шлемами на поясах, которые материализовались в воскресенье 8 ноября, воспевая Интернационал. на иностранном языке.


Россияне, конечно. Слух разнесся по израненным проспектам и переулкам: помощь уже под рукой. Только вот они совсем не русские; это были 1900 новобранцев 11-й Интернациональной бригады, немцы, британцы, французы, бельгийцы и поляки; Коммунисты, жулики, интеллигенты, поэты и крестьяне.


Но они вооружили тряпичный мешок защитников надеждой.


Бомбардировщик Ju-52 выглядел невинно. Он откололся от строения и в ноябрьском сером небе, временно свободном от русских истребителей, искал цель с гротескной беспечностью.


Ана заметила, что он шел в общем направлении ее старого дома, но лишь смутно, потому что в то время она была занята спором со своим мужем.


Хесус писал о войне для коммунистической газеты Mundo Obrero и снабжал подписи к прекрасным, жестоким плакатам, которые производили республиканцы.


Она скинула туфли на веревочной подошве и спросила: «Как дела сегодня?» Розана, которая ела семечки в углу комнаты, выплевывая шелуху в корзину, повернула голову; ей было десять лет, и она была чувствительна к атмосфере.


«У меня есть рис, - сказал он. «В нем несколько долгоносиков, но и так мы не получаем достаточно мяса».


«Жалко, - сказала она, - что тебе приходится писать для коммунистической газеты».


«Я пишу для Дела. В любом случае, разве Ла Пасионария не коммунист?


«Она за Дело», - сказала Ана, которая тоже знала, что она коммунистка.


«Она замечательная женщина», - согласился Хесус.


«Огонь в животе», - сказала Ана, которая только что принесла еду и бренди на высокие позиции с видом на Каса-де-Кампо, где 1 мая ее брат Антонио объявил о своем предательстве. Она также пересекла Мансанарес в пригород Карабанчеля и взяла у мертвецов в окопах винтовки и боеприпасы, чтобы отдать их живым, и доставила депешу через центр Мадрида, через Гран-Виа, Аллею бомб, где она видел маленького мальчика, лежащего мертвым в луже собственной крови, и труп старика с трубкой, все еще застрявшего у него во рту.


«Но тем не менее коммунист», - заметил Хесус.


'Так?'


«Это вы жаловались, что я пишу для коммунистической газеты. Было бы ужасно, если бы мы поссорились внутри себя. Коммунисты, анархисты и социалисты… »


Ана сказала: «Лучше сражаться, чем проповедовать».


Розана плюнула в корзину полосатую черно-белую шелуху подсолнечника.


«Я не боец, - сказал Хесус.


«Ты гордишься этим?»


«Я ничем не горжусь». Он подошел к угольной плите, чтобы осмотреть черную кастрюлю с рисом, из которой медленно поднимался пар. Предки на стенах смотрели.


'Даже не я?'


«Я горжусь тобой. И Розана. Он улыбнулся их дочери.


Розана сказала: «Когда война закончится, папа?» и Хесус сказал ей: «Скоро, когда плохие люди будут изгнаны из нашего города».


'Кем?' - спросила Ана, чувствуя, что ею движет ужасная извращенность.


«Нашими солдатами», - сказал Хесус.


Розана сказала: «Почему ты не ссоришься, папа?»


«Некоторые люди рождены, чтобы быть солдатами. Другие… '


- Домработницы, - сказала Ана.


«Или поэты», - сказал он. «Или художники или механики. Механики должны ремонтировать танки и орудия; они не могут сражаться ». Он улыбнулся, но его губы изогнулись.


Розана сломала шелуху между передними зубами и сказала: «Отец Марты Санчес был ранен в живот. Он больше не может есть, потому что там большая дыра ».


«У нее вьющиеся волосы, как у ее отца, и аккуратные зубы, но она уже такая упрямая, как и я», - подумала Ана. Она хочет многого и хитростью добивается этого; она будет горсткой, вот эта.


«Чем фашисты отличаются от нас?» - спросила Розана, и Хесус сказал: «Иногда я задаюсь вопросом, а так ли это».


Земля задрожала, когда взорвались бомбы. Вчера Пабло вернулся с зазубренным осколком, таким горячим, что обжег ему руку.


Ана сказала: «Потому что они жадные».


«И жестоко?» - спросила Розана.


«Но они испанцы, - сказал Хесус. «Родился в разных обстоятельствах».


«Вы только что назвали их плохими людьми», - сказала Розана.


«Ах, ты действительно дочь своей матери». Он перемешал рис, добавив рыбный бульон.


И Ана подумала: я должна это сделать, а он должен вглядываться в прицел пулемета, но с начала войны роль многих женщин изменилась, как будто это и не предполагалось, как будто в этих женщинах всегда была стойкость, которую никогда не признавали. И уважение к женщинам было обнаружено до такой степени, что, как говорили, мужчины и женщины спали вместе на фронте без секса.


Она услышала звук самолета, бренчавшего в небе; Ju-52, возможно, возвращается из своей беззаботной миссии. Она надеялась, что крысы, построенные в России, напали на него до того, как он приземлился. Она интересовалась пилотом и бомбардировщиком, вероятно, немцами. Она интересовалась пилотами «Капрониса», итальянцами. Понимал ли кто-нибудь из них войну, и слышали ли они даже о маленьких городках, которые они бомбили? Она думала, что самым ироничным аспектом войны было присутствие мавров: христианам потребовалось 700 лет, чтобы избавиться от них, и здесь они сражались за Церковь.


Ана взяла боту из-под раковины и налила себе в горло смолистое вино; это сделало канал через ее беспокойства. Розана взяла скакалку и вышла во двор.


Хесус усадил свое худое тело на стул рядом с Аной, взял боту , намочил горло и сказал: «Почему братья убивают братьев, Ана. Вы можете мне это сказать?


«Потому что так должно быть», - сказала она. «Потому что они истекали кровью».


«Разве мы не могли использовать слова вместо пуль?»


«Испанцы всегда дрались». Ее голос потерял некоторую грубость, и ее слова превратились в гладкую гальку во рту. «Но, возможно, наше время пришло. Возможно, эта война зародилась очень давно и ее нужно урегулировать. Возможно, мы больше не будем драться », - сказала она.


«Но мы всегда будем разговаривать», - сказал он, улыбаясь ей, как когда-то улыбался на площади Пласа-Майор, когда она пила кофе со льдом через соломинку и думала, какой он был мудрый молодой человек. «Ты мне нравишься, когда ты задумчивый», - сказал он.


'Неужели это так редко?' Она выпила еще вина, одного из тех кислых вин, которые становятся слаще от рта. Она передала боту Иисусу. «Когда будет готов рис?» спросила она.


«Потом», - сказал он.


'После чего?'


Он запер дверь на засов и снял расчески с ее волос, так что они потемнели и засияли ей на плечах.


Бомба была маленькой. Он удалил ее старый дом из ряда сгорбленных домов так же аккуратно, как стоматолог извлекает зуб, но почти не повредил своих соседей, хотя некоторые балконы ненадежно свисали со стен. Шел легкий дождь, и скудные вещи ее отца и бабушки были разбросаны по мокрой грязи на улице: комод, корзина для шитья, хлопок, спутанный праздничными узорами, кресло-качалка, двигавшееся на ветру, как будто оно было занято, Библия открылась на молитва, медная кровать, на которой ее отец ждал смерти.


Тела положили на носилки. Она сняла с каждой простыни и посмотрела на лица. Ее отец и бабушка, века слились в смерти, Сальвадор теперь слеп на оба глаза, весь гнев прошел. Она не смотрела на их раны, только на их лица. Соседи спокойно наблюдали за ней: в эти дни смерть была товарищем, а не злоумышленником.


Только один обитатель дома был спасен, священник. Взрыв от бомб столь же непостоянен, сколь и яростен, и он выбросил его на улицу, полностью живого под его изорванной одеждой. Священник, который вечером должен был явиться к Лэнсу в посольство Великобритании, сказал Ане: «Это было милосердным освобождением для вашего отца». Она подошла к медной кровати. «Я молился за их души», - сказал он. Она накрыла кровать простыней, потому что было неприлично оставлять ее открытой.


Она сказала: «Почему бы тебе не пойти и не драться, как мужчина?»


Хесус, оторвавшись от тетради, в которой писал стихотворение, выглядел сбитым с толку.


Так поступали и дети: Розана рисовала мелками самолеты, закладывающие бомбы, похожие на яйца, Пабло, который в возрасте восьми лет уже был похож на своего отца, складывал осколки, латунные гильзы и полоску камуфляжа, которые, как говорят, были оторваны от боеприпасов. 52 ружьями крысы.


'Недавно …'


«Меня не волнует недавно. Некоторое время назад было давным-давно. Священник был спасен », - сказала она. "Почему священник?"


«Я не понимаю».


Она сказала ему.


«Ана, дети».


«Они должны знать».


Пабло пристально посмотрел на осколок, лежавший в его ладони.


"Почему священник?" - снова спросила она.


«Не знаю», - ответил он, указывая на детей и качая головой.


«Я не жду этого. Что бы вы знали о жизни и смерти? Написано кровью, а не чернилами ».


Хесус сказал детям: «Почему бы вам не пойти поиграть?»


Они начали собирать свое имущество.


Вдалеке Ана слышала выстрелы, треск винтовок, треск пулеметов и лай тяжелой артиллерии.


«Сегодня утром, - сказала она, - я видела, как крестьянин, беженец, лежал, как Колл, перед танком. Гусеницы перекатились по нему, раздавив, но танк взорвался ».


«Вы хотите, чтобы меня убили. Это оно?'


«Я хочу, чтобы твои дети гордились тобой».


Дети по-прежнему были поглощены очищением, но нижняя губа Пабло дрожала.


Хесус встал, стряхнув бутылку с чернилами о вымытый стол. Он взял газету и впитал ее. Его пальцы были в голубых пятнах. Дети молчали, следя за ним глазами. Он подошел к двери.


«Надеюсь, в баре полно аниса», - сказала Ана.


Его силуэт вырисовывался на фоне угасающего, залитого дождем полуденного света. Он выглядел очень худым - он ел не так много, как дети, и, хотя ему было всего 32 года, он немного сутулился, но все же она его отпустила.


Когда она легла спать, он не вернулся.


Утром она оставила детей у соседки и пошла на фронт со взводом женского ополчения. Они были одеты в синее, на плечах у них были винтовки и еда для мужчин. Сначала они отправились в Университетский город, образцовый университетский городок и пригород к северо-западу от Мадрида, недалеко от Тетуана, где фашисты, перешедшие через Мансанарес, сражались рука об руку с ополчением и интернациональными бригадами. Сражались за факультеты, библиотеки, лаборатории, кабинеты. Покачивались стены незавершенных домов; в воздухе пахло кордитом, кирпичной пылью и темперой, и он звенел иностранными языками. Мавры закололи раненых штыками; Немцы закладывали бомбы в лифты и отправляли их взрывать среди мавров.


Ана застрелила мавра в косынке, когда тот поднял штык над немцем из батальона Тельмана 11-й международной бригады, истекавшим кровью из ранения в груди. Это был первый раз, когда она убила. Она доставила провизию британцам, защищая Зал философии и литературы от фашистов, которые уже захватили Институт гигиены и рака, а также больницы Санта-Кристины и клинические больницы. Кто-то сказал ей, что среди пулеметчиков был английский поэт по имени Корнфорд. Поэт!


Она хладнокровно выполняла свои обязанности. Она больше не думала о молодых мужчинах, которые ничего не знали друг о друге, убивающих друг друга. Вместо этого она думала о своей бабушке, ее отце и одноглазом брате, которые были мертвы, и она думала о живом священнике.


Вместе с другими женщинами она спустилась с высоты к мосту через Мансанарес, по которому фашисты не переходили. С другой стороны сгруппировались мавры, за ними - иностранные легионеры с красными кисточками на серо-зеленых шапках - гориллах . Штурмовики и ополченцы удерживали восточный перевал моста, еще один вход в город. Охранники были вооружены гранатами и винтовками, один из них стрелял из пулемета Льюиса. Когда Ана и ее взвод прибыли, темнокожие мавры в рваной форме продвигались по мосту, пока ополченцы вставляли еще один магазин в пистолет Льюиса. Ана встала на колени позади них, нацелила винтовку, старинную швейцарскую винтовку 1886 года, и нажала на спусковой крючок; винтовка вздрогнула, мавр упал, но она не могла сказать, попала ли в него ее пуля, потому что стреляли другие ополченцы, хотя и неточно, и она сомневалась в решимости этих измученных защитников, которые никогда не хотели быть солдатами . Не было никаких сомнений в решимости мавров, обученных испанцами сражаться с бандитами в Марокко: они не обращали внимания на пули и переступали через мертвых и раненых.


По какой-то причине магазин не подходил к пистолету Льюиса; Вероятно, это был магазин для другого ружья; такие вещи не были неизвестны. Штурмовики и милиционеры попятились. Мавры двинулись вперед, стреляя из винтовок. Милиционер перед Аной вскинул руки и упал на спину.


Ана крикнула женщинам: «Продолжайте стрелять!» Но милиционеры повернулись, бросились к женщинам, закрывая им обзор мавров. Ана встала, нацелила старинную швейцарскую винтовку на ополченцев и выстрелила им над их головами. «Сыновья шлюх!» - кричала она этим мужчинам, которые были пекарями, малярами и сборщиками мусора. 'Вернуться!'


Они колебались.


« Мирда! - кричала Ана, которая никогда не ругалась. - У вас нет cojones ?


Она быстро перезаряжала и стреляла между ними. Упал марокканец. И ополченцы отвернулись от этих женщин, которые были страшнее мавров и пулеметчиков, подогнали магазин к ружью Льюиса и, плотно приставив его к дорожному покрытию, нацелили его на мавров, которые уже почти догнали их.


Чоп-чоп выстрелил, нагромождая тела, которые вскоре оказались слишком высокими и беспорядочными, чтобы резервные мавры не могли ориентироваться. Вместо этого они отступили. Милиционеры отправили их в путь с градом пуль. Потом они со стыдом посмотрели на Ану.


Она посмотрела на скромную реку и подумала: они выбили один глаз Сальвадору дубинкой, затем убрали из виду второй глаз бомбой, сброшенной так же небрежно, как мальчики бросают камни через мосты. Разве они не могли бросить моего отца умирать в свое время?


Она сказала: «Почините следующий журнал». Они кивнули. Затем она привела своих женщин обратно в их район в Тетуане. Хесус стоял во дворе.


Он приобрел кепку с изображением гориллы и патронташ, который он носил поверх синей рубашки, которую она никогда раньше не видела. Через плечо висела винтовка. Дети, сжав руки в кулаки, с удивлением наблюдали за ним.


Она улыбнулась ему. Она была так же счастлива видеть его здесь, как и в те дни, когда весь ее день был занят ожиданием встречи с ним.


'Что за игра?' спросила она.


Он выглядел немного смешно. Он не нашел изящного угла для своей фуражки; его уши были больше, чем она думала под ними; чернила на кончиках его пальцев все еще были синими.


«Игра, в которую ты мне велел, - сказал он. «Вам когда-нибудь приходило в голову, что если бы мы все были трусами, не было бы войн?»


Он выпрямил сутулость в своей спине и, настолько худой, что ей захотелось протянуть руку и почувствовать, как мускулы движутся по его ребрам, прошел мимо нее к месту убийства.


ГЛАВА 3


Февраль 1937 г.


Чимо, философ, легионер и убийца, сказал: «О чем ты думаешь, Амадо?»


Адам Флеминг, укрывшись в траншее от дождя и пуль, сказал: «Англия».


«Более того, Амадо, ты вздохнул». Чимо был знатоком неправды и полуправды, потому что они легко доходили до его собственных уст.


«Почему вы зовете меня Амадо? Меня зовут Адам. Почему не Адамо?


«Вы Амадо. Это ты. Вы, наверное, думали о женщине? Чимо был авторитетом и в отношении женщин.


«Я думал о своей сестре».


Это обеспокоило Чимо. Он массировал зазубренные зубы одним пальцем, и красная кисточка на его кепке- горилле задрожала от его беспокойства. Наконец, он сказал: «Но ты вздохнул».


«Моя сестра в Мадриде…»


- Она не рыжая? Чимо, смахнув капли дождя со своих густых усов, с опаской посмотрел на Адама обезьяньими карими глазами.


«Нет, Чимо, она не красная».


«Тогда быть в Мадриде - плохо. Очень плохой. Они там голодают. А если мы перережем дорогу в Валенсию на другом берегу реки Харама, то голод заставит их сдаться, и это будет великое убийство ».


«Вы были там, когда мы атаковали Мадрид?» - спросил Адам. Он прибыл в Испанию в ноябре прошлого года, но опоздал, чтобы принять участие в атаке, которую Франко отозвал 23-го числа, вместо этого осадив город.


«Я был там», - сказал Чимо. «Они дрались, как дьяволы, красные. Особенно женщины. Ах, эти женщины, более жестокие, чем мавры. Эти Madrileños, эти кошки… Вы должны ими восхищаться. Покинутые их правительством, которое сбежало в Валенсию, сражаясь с 50-летними швейцарскими винтовками, старинным оружием, взятым из музеев ... пустыни …'


«Я слышал, что в городе было много убийств, прежде чем мы атаковали».


- Я тоже это слышал. Мола и его пятая колонна! Очевидно, не правда ли, что красные будут искать их и убивать. Я слышал, они забрали тысячу из Образцовой тюрьмы и расстреляли их в нескольких милях от аэропорта Барахас. «Убийство стало в Испании развлечением», - сказал Чимо.


«Я слышал, что Франко мог бы взять Мадрид, если бы он не решил заменить Москардо в Толедо. Я слышал, - осторожно сказал Адам, - что Франко не хочет слишком быстро выигрывать войну. Он не хочет править людьми, которые еще полны духа ».


«Ты много чего услышишь», - сказал ему Чимо. «Каждый испанец - политик».


Снаряд, выпущенный с позиций республиканцев на дальнем берегу Харамы, к югу от Мадрида, промелькнул под дождем, вырыл воронку в 50 метрах от траншеи и залил грязью их серо-зеленые боевые туники.


- Сыновья шлюх, - сказал Чимо. «Красные свиньи. Это было первое. Второй приземляется позади нас. Третий …'


«Я знаю о дальномерах», - сказал Адам. В кадетском корпусе Эпсом-колледжа он проявил себя достаточно хорошо во всем, кроме катания на икры.


«… Приземляется здесь. С нашим именем на нем.


Дождь хлестал по краю траншеи и промокшим падал на коричневые одеяла, прикрывавшие их ружья; Адам задумался, утопит ли он вшей; он в этом сомневался - они остались в живых.


Чимо сказал: «Скажи мне, Амадо, что ты, англичанин, делаешь в этой траншее в ожидании третьего снаряда?»


- Что ты делаешь, Чимо?


«Я легионарий» .


«За что ты сражаешься, мир?»


'Мир?' Кисточка на его фуражке задрожала. «Мир - враг солдата».


- Сколько тебе лет, Чимо?


«Почти 27».


"Ветеран!"


- А ты, инглес? '


«Двадцать один», - сказал Адам. Признание.


«А за что вы боретесь?»


«Идеалы», - сказал Адам, заставляя замолчать Чимо, который был авторитетом во многих вещах, но чужд идеалам.


Идеалы в Эпсом-колледже тоже были скромными, если только они не были представлены богами спорта, хотя в этой академии из мягкого кирпича были аванпосты, где обучение уступало место регби и крикету.


Адама отправили в Эпсом, недалеко от ипподрома, дома Дерби, потому что его мать хотела, чтобы он стал врачом, а колледж был известен своим вкладом в медицину.


Именно в Эпсоме Адам впервые осознал, что его персонаж был извращен. Впоследствии он решил, что возражал он против попытки наложить привилегии на молодые души. Чтобы достичь этого, были призваны многие просвещенные дисциплины. Игры были обязательными, если не было предъявлено медицинское свидетельство; такой документ рассматривался как свидетельство слабости, и его обладатель был отдан на долю компании других неудачников. Преступления наказывались директором школы или домохозяйкой тростью; правонарушений со стороны старост с тапком, и они никогда не уклонялись от своих обязанностей. Блюда передавались от старших к младшим за столами по всей длине зала, любые отдаленно усвояемые куски убирались по пути, так что самые маленькие посетители получали стимул подняться по служебной лестнице до тех высот, где еда, хотя и в значительной степени неудовлетворительная, была достаточно высокой. наименее теплый. Каждое утро в 8.40 капеллан возносил молитвы; скромные гомосексуальные практики не сильно препятствовали, потому что они были естественным дополнением полового созревания и необходимой подготовкой к суровым гетеросексуальным контактам, которые ожидали впереди.


Адам вызвал гнев как учителей, так и мальчиков не потому, что он был одним из коротышек в стаде, а потому, что он, казалось, был создан, чтобы стать одним из его вождей. Он был невысокого роста, но его мускулы были длинными и извилистыми, выражение его лица было скрытным, а волосы были черными, небрежными и остроконечными.


И что он сделал? Он отказался впихиваться в схватку; он играл в теннис, вид спорта, который вызывает большие подозрения; он выкурил State Express 555 в лощине на Эпсом-Даунс, в то время как остальная часть дома запыхалась бегать по пересеченной местности вокруг ледяной ипподрома; и, что непростительно, он прочитал. Такие проступки неизбежно повлекли за собой возмездие. Но он снова нарушил правила формирования характера, согласно которым вы выносили трость или туфлю со стоицизмом: он выл и вопил, пока наказание не было отменено; затем он встал с сухими глазами и ухмыльнулся своему мучителю.


В конце первого года обучения он сказал матери, что не собирается становиться врачом. И Бог поможет больному населению Великобритании, добавил он, если кто-нибудь из его сокамерников когда-нибудь получит в руки скальпель. Вызвали его отца, который в тот вечер вернулся из Сити и слегка пахнул виски, но, как всегда, он держался подальше от семейных кризисов, считая детей необходимым побочным продуктом брака. Его мать обвинила Адама в неблагодарности, но вскоре привыкла к перспективе иметь в семье адвоката и на вечеринке в саду призналась: «Кто знает, однажды он может стать генеральным прокурором».


Ближе к концу последнего года обучения, перед отъездом в Кембридж, Адам, не намеревавшийся становиться юристом, серьезно поставил под угрозу свою репутацию: он случайно показал, что, несмотря на потребление State Express, он может бегать и настолько быстр, что он был заявлен на милю в чемпионате государственных школ. Пропали палки и тапочки; его вывели из схватки и предложили играть в теннис; ему подавали нежирное мясо и свежие овощи; Учитель математики, сообщивший, что видел, как он покидал кинотеатр Capitol в Эпсоме с продавщицей, был взят в сторону и осужден за вуайеризм.


Для Адама миля была триумфом: он пришел последним.


«Где ты выучил испанский?» - спросил Чимо.


«В Кембридже», - ответил Адам.


Крыса выглянула из-за края траншеи. Позади них открылся один из их пулеметов. - ответил Гатлинг; ему хотелось, чтобы окопы были глубже, но легионеры и мавры привыкли черпать песок в Северной Африке.


«Кембридж, где это?»


«В Англии», - сказал ему Адам. «В Восточной Англии. Здесь есть мост через реку Кам. Там много колледжей. Один из них, Тринити, был основан, а точнее, повторно основан Генрихом VIII. Вы слышали о нем?


«У него было много жен, - сказал Чимо. «Он, должно быть, был глупым королем».


«Он отрубил им головы».


«Не так уж и глупо», - сказал Чимо. «В Кембридже вас научили говорить городским голосом».


«Самый чистый в Испании. Кастильский.


«Скажи это баску; - Скажи это каталонцу, - сказал Чимо, говоривший с широким андалузским акцентом.


Дождь просачивался сквозь одеяло на винтовку Адама, 7-мм испанский маузер. Он повернул голову и заметил минералы, возможно, кварц, влажно сияющие в холмах.


- Каталонский, - сказал Адам. «Басков. Коммунист, анархист, троцкист… В этом наша сила, их заблуждение ».


«Ты знал, что я не умею читать и писать, Амадо?»


'Это имеет значение? Вы говорите достаточно для десяти человек ».


«Все испанцы много говорят. Задайте вопрос испанцу, и он произнесет речь ».


Отработанная пуля пронеслась по грязи, подняв брызги брызг. Чимо сказал: «Скажи мне что-нибудь, Амадо, ты боишься?»


«Я был бы дураком, если бы не был».


«Ты дурак, что вообще здесь находиться: это не твоя война».


«Иногда я задаюсь вопросом, чья это война».


«Умные слова из одной из ваших книг?» У Адама были « Прощай, со всем этим» Роберта Грейвса , французское издание « Улисса» , « Прощай, оружие» Хемингуэя и антивоенная книга Cry Havoc! обозревателя газеты Беверли Николс.


«Ничего умного. Но если бы это было оставлено испанцам, это могло бы быть к настоящему времени уже кончено ».


«Кто бы выиграл?» - спросил Чимо.


«Без немецких и итальянских самолетов наша сторона не смогла бы высадить войска в Испании. Без российских «советников», без их танков и самолетов республиканцы были бы выброшены в море. Возможно, это их война, война Гитлера, Муссолини и Сталина ».


- А Британия? Вы здесь, инглес .


«Большинство моих соотечественников на другой стороне». Адам кивнул в сторону вражеских линий через небольшую, густо изогнутую реку. «С американцами, французами и поляками…»


- И немцы, и итальянцы. Между собой воюют не только испанцы ». Чимо погладил свои экстравагантные усы грязными пальцами. «Почему ты сражаешься на нашей стороне, Амадо? И не путайте меня с идеалами ».


«Потому что я искал во что верить», - сказал Адам.


Позади них разорвался второй снаряд, извергнув сгустки искрящегося камня.


«Третий, - сказал Чимо, - наш».


Четверо из них за обеденным столом в честь 60-летия Уильяма Стоппарда, профессора экономики Оксфордского университета. Кейт, его дочери, 18 лет, и ей уже скучно; Ричард Хибберт из Тринити, Кембридж, который присоединился бы к Интернациональной бригаде, если бы не был пацифистом; и Адам. Тема: невмешательство.


«Это, конечно, весьма позорно, - сказал Стоппард, его заостренная борода с перцем и солью соглашалась с ним.


'Почему?' - спросил Адам в паузе перед десертом. Два свинцовых окна в хаотичном доме недалеко от Ламбурна были открыты, и вечерние запахи каштана и лошадей доносились до него, вызывая беспокойство.


'Почему?' Борода казалась подвешенной в недоумении. Кейт, блондинка с аккуратными чертами лица и волосами, уложенными ледяной волной, уставилась на него. Она вынула из тонкого золотого футляра «Де Решке» и зажгла его.


«Надеюсь, никто не возражает», - сказала она.


«Вообще-то, да, - сказал Адам.


'Очень жаль.' Она выпустила на него струю дыма через стол.


«Возможно, - сказал Стоппард, - вы могли бы объяснить себя, молодой человек».


«Я сомневаюсь в вашем предположении, сэр», - сказал Адам, выпивший перед обедом три порции виски. «Могу ли я предположить, что вы имеете в виду возможность вмешательства на стороне республиканцев?»


Был ли другой вид? спросила тишина.


Хибберт, который был влюблен в Кейт Стоппард, сказал: «Вы, должно быть, читали о зверствах, совершенных фашистами в Бадахосе». Он повернул свое тяжелое и гневное лицо к Стоппарду для одобрения; Борода Стоппарда кивнула.


Адам налил себе вина и сказал: «Вы, должно быть, читали о зверствах, совершенных республиканцами в Мадриде».


Кейт раздавила недокуренную сигарету - в любом случае она не выглядела так, как будто она ей понравилась - и посмотрела на него, аккуратно склонив голову набок. Пламя свечей на столе колыхалось на ветру, вызванном из темноты снаружи.


Стоппард начал читать лекцию.


«Фашисты - это повстанцы. Их мнимая цель: силой свергнуть правительство республики, избранное народом. Их скрытый мотив: восстановить привилегии, которыми они пользовались при монархии - по сути, диктатуру Примо де Риверы, - которые заключались в эксплуатации бедных ».


Адам сказал: «С уважением, сэр, если вы верите, что поверите чему-нибудь». Когда второе молчание за вечер затянулось, он сказал Кейт: «Вот что сказал Веллингтон, когда какой-то идиот сказал ему:« Мистер Джонс, я полагаю? » Я большой поклонник Артура Уэлсли ».


Стоппард сказал: «Возможно, Адам, ты будешь достаточно хорош, чтобы уточнить это последнее утверждение и просветить нас».


Робкая девушка в черно-белой форме подала десерт - лимонное суфле.


«Конечно, - сказал Адам. - Вы верите в Бога, сэр?


«Продолжай, приятель, - сказал Хибберт, яростно копая ложкой суфле.


«Я спрашиваю, потому что не могу понять, как вы можете поддерживать режим, оправдывающий разрушение церквей и убийство священников».


«Ах, Безответственные; Я думал, мы приедем к ним, - снисходительно заметил Стоппард. Он попробовал суфле; его борода одобрила.


«С февраля по июнь этого года, - сосредоточился Адам, - было сожжено 160 церквей. Также было совершено 269 убийств, 113 всеобщих забастовок и 228 полувзвешенных. Испания находилась в состоянии анархии, поэтому неудивительно, что такие генералы, как Мола, Кейпо де Льяно, Франко и другие решили вернуть стабильность? »


- Вы делали уроки по дороге? - спросил Стоппард. Он подмигнул Хибберту.


«Собственно говоря, я это сделал. Вы неизбежно заговорили о невмешательстве. Но ничто не мешает никому вмешиваться. Даже вы, сэр.


Хибберт неуместно сказал: «Джон Корнфорд сражается с интернациональными бригадами. И Соммерфилд. И Эсмонд Ромилли, племянник Черчилля.


«Жаль, что они сражаются не на той стороне».


«Вы фашист, Адам? Чернорубашечник? - спросил Хибберт.


«Кто я, - сказал Адам, наблюдая, как Кейт облизывает лимонное суфле с верхней губы и размышляет о ее груди под шелковым платьем, - я антикоммунист. Все мы знаем, что случилось в России - тирания похуже, чем раньше. Хотим ли мы этого в Испании?


Стоппард отложил ложку и обратился к классу. Он сказал им, что то, что мы наблюдаем в Испании, было упражнением в европейском фашизме. Гитлер хотел помочь Испании, чтобы он мог создать там базы для следующей войны и добыть железную руду в стране. Муссолини помогал, потому что хотел контролировать Средиземное море. И оба хотели испытать свои самолеты, свои орудия и свои танки. Если они, враги будущего, защищали фашистов, почему бы Британии не помочь республиканцам?


Адам, который в Кембридже научился никогда не отвечать прямо на вопросы, сказал: «Что такого особенного между фашизмом и коммунизмом?»


Третья тишина вечера. Кейт вынула из портсигара сигарету и постучала ею по накрашенному ногтю.


Адам сказал: «Гитлер - диктатор?»


Конечно.


- А Сталин?


Так оно и оказалось.


«Разве они оба не антисемиты?»


Возможно.


«Враги, воображаемые или нет, уничтожены?»


Было сходство.


«Оба председательствуют в элитарных обществах, в которых массы подчинены?»


«Это определенно верно для Германии, - сказал Хибберт.


«И Россия. Спросите любого крестьянина ».


«Я не встречал никого в последнее время», - сказал Стоппард, но никто в классе не улыбнулся.


Горничная подала кофе; Стоппард закурил сигару. «Адам, - сказал он почти с нежностью, - только что предположил, что ничто не мешает никому вмешиваться. Вы имели в виду обе стороны. Это верно?'


- Совершенно верно, сэр.


«Тогда почему, Адам, ты не вызываешься добровольцем воевать на стороне фашистов?»


«Я мог бы просто сделать это», - сказал Адам.


Чимо сказал: «У тебя было много женщин, Амадо?»


«Немного», - сказал Адам, занимавшийся любовью с тремя девушками.


«У меня было много, много девочек».


«Я уверен, что они все тебя помнят».


«О, конечно, они помнят Чимо. И я помню одну из них. Вы знаете, она подарила мне подарок ». Он указал на свою промежность.


«Тебе не обязательно иметь дело со шлюхами: ты слишком большой мужчина».


«Вы не знаете девушек. Как ты можешь трахнуть их с компаньоном, сидящим у тебя на коленях?


«К черту сопровождающего», - сказал Адам, старый солдат с трехмесячной службой за спиной.


Кейт взяла Адама в коттедж своего отца в Котсуолдсе на долгие выходные - без согласия отца - через пять дней после званого обеда в Ламбурне.


Они шли по сельской местности, где струйки дыма постоянно поднимались из впадин в холмах, и конские каштаны блестели в разрезе, ракушки ежей и мальчики в носках с гармошкой пинали стайки опавших листьев; в небольших пивных пили пиво со вкусом орехов; они танцевали под записи Лью Стоуна; они занимались любовью на кровати, пахнущей лавандой.


Но на протяжении всего перерыва Адам чувствовал беспокойство. Это посетило его, когда он наблюдал, как солнце поднимается в тумане сквозь ветви линяющей яблони, или когда он чувствовал, как пастырское одиночество утихает по вечерам; это материализовалось в растрате счастья после того, как они занялись любовью.


Сначала он винил в этом вызов, который он принял в Ламбурне: не каждый молодой человек собирался сражаться на стороне фашистов. Этого, конечно, было достаточно, чтобы потревожить самых отважных крестоносцев.


Но только после полудня воскресенья, когда она лежала в постели, изогнувшись спиной к его груди, и его руки были сложены вокруг ее маленькой груди, и он изучал веснушки на ее спине чуть ниже затылка. где ее короткие золотистые волосы все еще были влажными от напряжения, он понял другую причину своего беспокойства.


«Не думай, - сказала она, поворачиваясь к нему, - что тебе придется идти и драться из-за меня». Что ж, он этого не сделал; но внезапно он понял, что она была рядом с ним только потому, что он был готов рискнуть смертью - освежающее изменение по сравнению с обычными молодыми людьми с нормальными жизненными ожиданиями.


И, когда он обдумал эту предпосылку, ему пришло в голову, что, возможно, его мотивы были подозрительными. Действительно ли он верил в фашистское дело или это было своеволие? Несомненно, идеалы были сутью чистоты. Как же тогда и он, и другие англичане, сражавшиеся на противоположных сторонах, могли владеть ими? Могу я ошибаться? - спросил он себя.


Она сказала: «О чем ты думаешь, Адам?» и он сказал: "То и это".


«Вы были в другом месте». Она взяла его руку и положила на мягкие волосы между ее бедер, и он забыл о своей тревоге.


Позже, гуляя по тихому лесу, она взяла его за руку. Как долго продлится война? - спросила она его. Недолго, он сказал ей: Франко был у ворот Мадрида.


'Месяцы?'


«Недели».


«Все было так быстро», - сказала она. «Мы встретились всего несколько дней назад…»


«Что бы сказал твой отец, если бы узнал, что мы делали в его коттедже?»


«Отрежьте нас без гроша», - сразу сказала Кейт.


Нас?


Они сели на бревно, она вынула сигарету из портсигара, закурила и выпустила клубы дыма через суженные губы, как будто они ей неприятны. Над ними поселились взъерошенные голуби.


«Я всегда буду помнить, как ты заступился за себя в тот вечер за ужином», - сказала она.


«Они обсуждали формулы. Математика не всегда верна ».


«Надеюсь, ты так не думаешь только потому, что ...»


'Ты дешевый?'


- Все так говорят?


«Я не знаю, - сказал Адам.


'Как много?'


«Не твое, черт возьми, дело», - сказал Адам.


- Вы не думаете, что я пытаюсь заманить вас в ловушку?


'От рождения ребенка?'


«Я не буду», - сказала она.


- Ты привел меня в коттедж, потому что я собираюсь на войну?


«Потому что ты возвращаешься из этого».


Он обнял ее за талию под пальто. Он чувствовал хрупкую остроту ее костей, плоский живот. Он чувствовал, что от него ожидают произнесения глубоких слов, но они неуловимы.


Он встал. Она отбросила сигарету, и он наступил на нее, растирая ее каблуком своего ботинка. Он повернул ее и указал на коттедж. Когда они вернулись, он зажег костер из сосновых шишек, и они наблюдали, как искры гоняются друг за другом в трубе. Он знал, что она ждала слов, застрявших в его горле, поэтому он выключил свет, и они легли рядом друг с другом, и он смотрел в пещеры костров в поисках ответов и оправданий.


Оправдание было принесено Адаму на серебряном подносе 6 октября, за два дня до назначенного срока начала Михаила. Он сидел в саду дома своих родителей в Ист-Гринстеде и читал газетный обзор последних событий в Испании. Саммер еще не отрекся от престола, солнечный свет сквозь дым освещал хризантемы и стойкие розы, а биплан пересек бледное небо, буксируя баннер, рекламирующий News Chronicle .


Адам прочитал, что генерал Франсиско Франко был назначен главнокомандующим националистической армией и главой государства и что республиканцы создали Народную армию. Казалось, фашисты бушуют - в сентябре они захватили Ирун, Сан-Себастьян и Толедо - и если он не начнет действовать в ближайшее время, будет слишком поздно.


Но было ли достаточно своенравия? Хочу ли я быть солдатом удачи, защитником собственного эго? Он бросил газету и стал ходить по лужайкам. Он был возле пруда, где летом плескались лягушки, когда горничная нашла его и протянула ему письмо на подносе, как будто это было что-то поесть.


Конверт с новой маркой «Эдвард VIII» был отправлен в Лондоне накануне, но письмо принадлежало его сестре, и она находилась в Мадриде. Возник страх, и он несколько мгновений держал конверт, не открывая его.


Письмо было датировано 16 августа, значит, оно должно было быть вывезено из Испании контрабандой - возможно, через Марсель на одном из британских военных кораблей, эвакуирующих беженцев, - и отправлено в Лондон.


Дорогой Адам,


Пако мертв. Его забрали из нашей квартиры две ночи назад и отвезли в деревню под названием Паракуэльос-дель-Харама, где вместе с двумя десятками других подозреваемых он был казнен. Их заставили вырыть братскую могилу, затем расстреляли из пулеметов и прикончили пулями в затылок.


Я говорю подозреваемые. Подозреваю, в чем понятия не имею. Конечно, Пако не интересовался политикой, только его работа, его дом, его дети - и я. Но он был хорошим католиком, архитектором и относительно обеспеченным, так что я полагаю, что это было достаточной причиной. Или, может быть, личная ссора за чертежной доской была урегулирована во имя Республики; так сводятся многие старые счеты. Все, что я знаю, это то, что я потерялся. Я слышу детей и горничную (она напугана больше, чем любой из нас), слышу стрельбу, думаю, я ем и сплю. Считается, что ходить по улицам опасно, но до сих пор Безответственные, как они их называют, не убили иностранку. Не то чтобы меня это волновало, хотя я должен был бы из-за детей.


Часть меня также знает, что я не должен покидать Испанию. Ради Пако, ради детей, потому что они испанцы. Я пишу тебе, потому что мы всегда делились друг с другом, а отец никогда особо не заботился о Пако, не так ли? Ну, скажи ему, что даго мертв. Он был хорошим человеком, Адам ...


Наклонные буквы удлинились, погибли. Письмо было подписано Евой. Ее звали Джулия, но с Адамом всегда была Ева.


Адам с письмом в руке услышал стук камней, брошенных двумя ее мальчиками в пруд; увидел рябь воды под ряской. Они были счастливы в тот день, Адам и Ева, делили семью Евы, делили день, пропахший нарциссами и надеждой, даже разделяя враждебность своего отца, которая теперь, когда у них были дети, была больше семейной шуткой, чем угрозой.


Ах, Пако со здоровой кожей, блестящими волосами и предусмотрительным нравом, который верил, что Испания станет страной возможностей, как только республика поселится ... бедный, наивный Пако, который был вынужден вырыть себе могилу на земле, в которой он верил.


Адам бросил камешек в пруд и наблюдал за зеленой рябью, пока они не коснулись берега, а затем быстро зашагал прочь.


Через пять дней он был в торжественном городе Бургос на севере Испании.


Третий снаряд прибыл в щелевую траншею. Он пришел со звуком разворачивающейся волны и ударом, сотрясшим траншею, погрузился в грязь и мягкий камень, смертельно упав в пяти ярдах от Адама.


«Черт, - сказал Чимо, - нам лучше уйти отсюда».


«Ничего подобного, - сказал Адам. Это было небезызвестно испанским рабочим, работающим с боеприпасами, которые не хотели убивать других испанцев, чтобы обездвижить боеприпасы.


«Есть и бесполезные, и бесполезные. Может, у этого есть предохранитель с задержкой.


«Зачем ему это?


«Так что все мы думаем, что это хорошая блестящая ракушка. Мы даже подходим и гладим его. Затем, свист, нас уносит над деревней. Это красные для вас, эти сыновья шлюх ...


Легионер рядом с Чимо сказал: «Эти ублюдки… Мы пришли сюда сражаться, а не ждать, пока нас разнесет на куски спящий снаряд».


Он выбрался из траншеи и, пригнувшись, побежал к бетонному бункеру у подножия холмов с плоскими вершинами. Остальные последовали за ним. Адам, бросив последний взгляд на наполовину погруженный в грязь снаряд, пошел последним. Его несчастьем было то, что он был хорошим бегуном.


Пригнувшись, он миновал пустые траншеи, разрушенный фермерский дом с гнездом аиста на крыше, сорокопут, сидящий на телеграфном проводе, пробоины от снарядов, шалфей, кусты и безлистные фиговые деревья ... Слева он увидел изгибы реки и управляемая линия канала Джарама.


Пули, выпущенные через реку, пронеслись мимо него. Но чего он опасался, так это тяжелой артиллерии или обстрела одного из немецких истребителей, занявших теперь светящиеся лужи в облаках.


Он первым добрался до бункера. И обнаружил, что его ждет полковник, командующий бандеровским батальоном. Его звали Дельгадо, уроженец Севильи, и, подражая генералу Кейпо де Льяно, который транслировал по радио кровожадные угрозы республиканцам, держался с преувеличенной жесткостью и носил свои усики, как если бы это была медаль; он не любил всех иностранцев, сражались ли они за республиканцев или за фашистов.


Он сказал Адаму: «Я, должно быть, теряю слух - я не слышал приказа отступать».


Адам обратил на себя внимание. «Мы не отступаем…»


'Мы?'


Адам оглянулся и заметил, что последний из легионеров, следовавших за ним, исчез в окопе.


«Я не отступаю. Я пришел сообщить о неразорвавшемся снаряде.


«По моему опыту, неразорвавшиеся снаряды сообщают о себе».


«В нашем окопе. Если бы он сработал, это убило бы многих из нас ».


«Кто приказал покинуть окоп?»


«Никто, сэр».


- Но вы вышли первым? Дельгадо ударил тростью по начищенному сапогу. Он выглядел так, будто только что побрился и принял душ.


«Я бегаю быстрее, - сказал Адам.


- Вы имеете в виду, что остальные тоже сбежали?


«Я не сбегал».


«С трудом можно было сказать, что вы атаковали. Что, если бы другие члены компании последовали вашему примеру?


Адам не ответил: они не ответили.


'Имя?'


«Флеминг, сэр».


- А, Флеминг, - постучал тростью по ботинку. «Почему ты хочешь сражаться за нас, Флеминг? Большинство ваших соотечественников борются за красных ».


«Потому что я антикоммунист».


- Не про-националистический?


«Если я один, значит, я другой».


«Ты начинаешь говорить как дипломат». Дельгадо сделал шаг вперед. «Что заставляет вас думать, что вы можете нам помочь?»


«Я могу стрелять из ружья».


'Где? На фиесте, ярмарке?


Адам сказал ему, что в кадетском корпусе он был отличным стрелком; никаких упоминаний об обмотках.


- В этом кадетском корпусе тебя учили убегать?


«Я научился бегать в колледже».


«Не в том направлении?»


Позади Дельгадо вырисовывался молодой капитан. Адам пожал плечами.


Дельгадо сказал: «Я считаю, что это война испанцев. Я не считаю, что иностранцы должны вмешиваться ».


Адам подумал: «А как насчет мавров?» но он ничего не сказал.


«Странно, что вы выбрали это время для отступления. Мы собирались атаковать через час. Я должен был расстрелять тебя ».


«Я пришел предупредить вас о снаряде».


«Я не верю в эту оболочку. Сколько тебе лет, Флеминг?


Адам сказал ему, что ему 21 год.


«У меня был сын 20 лет. Он мертв».


«Мне очень жаль, - сказал Адам.


«Ему прострелили легкие и живот. Он умер от сильной боли ».


Адам молчал.


- Вы знаете, кто в него стрелял?


«Красные… анархисты, коммунисты, троцкисты…»


- Легион застрелил его в Бадахосе. Он боролся за красных ».


Дождь прекратился, на небе появились голубые пятна, и, несмотря на периодические перестрелки, на телеграфном проводе пела птица. Внутри бункера затрещало радио.


Дельгадо повернулся к капитану. «Отведите этого человека в его траншею», - сказал он. «Я хочу больше узнать об этом невзорвавшемся снаряде».


Капитан надел фуражку и вытащил пистолет.


«В этом нет необходимости», - сказал Адам, но капитан, молодой и блестящий, как Пако, ткнул дулом пистолета «Люгер» в направлении траншеи.


"Сколько вам лет, сэр?" - спросил Адам капитана.


«Да пребудет с вами Бог, если не будет снаряда», - сказал капитан.


Над ними парил ястреб-перепелятник.


Они были в десяти ярдах от траншеи, когда разорвался снаряд.


Атака была отложена до рассвета следующего дня. Затем, поддержанные огнем своих батарей 155-мм артиллерии и боевым выстрелом из 88-мм орудий Легиона Кондор, они двинулись, легионеры и мавры, по мокрой взорванной земле, где летом колыхалась кукуруза, в сторону реки. река, отделяющая их от врага.


Некоторое время во время боя, когда ствол его винтовки был горячим, и на штыке была кровь, у него болели уши от выстрелов, а его череп был полон битвы, он смутно заметил падение самолета с неба, нежно, как сломанная птица. ; он думал, что ситуация выровнялась, но он не мог быть уверен, потому что к тому времени он снова был занят убийством.


ГЛАВА 4


Запах был резким, болезненным и знакомым. Ноздри Тома Кэнфилда дернулись; он открыл глаза. Через несколько секунд он получил это: бобы рожкового дерева. Однажды один из сыновей горничной принес немного в дом на Лонг-Айленде, и они вместе их жевали. Его глаза сфокусировались на темном уголке того места, где он был, и увидел кучу их, сладко разлагающихся стручков.


Перед бобами лежал сломанный пропеллер самолета. Он попытался прикоснуться к нему, но его рука была холодной и тяжелой. Он согнул пальцы; они двигались достаточно хорошо, но между ними была кровь. Он лежал, все еще сосредотачиваясь, затем медленно и неторопливо моргнул. Часть фюзеляжа находилась над ним, радиальный двигатель оголился. Значит, его выбросили из кабины. Он проверил другую руку. Он двигался свободно. Его ноги тоже, но его грудь болела, и боль усиливалась, когда он глубоко дышал.


Он сел. Легкий. За исключением того, что его правая рука ему не принадлежала. Он мог поднять его левой рукой, как если бы это был багаж. Кровь капала с его пальцев. Он поискал рану и нашел ее около локтя. Его большой палец чувствовал себя костью.


Он встал и, прислонившись к стенам, осмотрел дом. Это было бедное место с тонкими перегородками, выкрашенными синей краской. Провисшие кровати были застелены соломенными панелями, на тростниковом столике стоял кувшин с кисло пахнущим вином.


Сила покинула его ноги, и он сел на искалеченный стул. Где он был? За фашистскими линиями, за республиканцами, на нейтральной полосе? Он слышал выстрелы и ядовитые взрывы ручных осколочных гранат; но он не мог сказать, как далеко они были.


Что ему нужно, так это выпить и наложить повязку, чтобы кровь не просачивалась из дыры в руке. Он пошел на кухню, открыл шкаф, покрытый коркой лака, и нашел наполовину полную бутылку бренди «Магно». Он налил немного себе в горло. Он горел, как кислота, но сила вернулась к его ногам. Он сорвал клетчатую занавеску и оторвал полоску; он высвободил раненую руку из летной куртки и перевязал рану, завязав ткань зубами и пальцами здоровой руки.


Он выглянул в окно. Вернулся наземный туман, так что было уже поздно вечером. В тумане мелькнула стрельба.


Несмотря на рану, он был голоден. Он вернулся в кладовую и прогрыз пару стручков саранчи; они заставили его чувствовать себя плохо.


Он похлопал по фюзеляжу «Поликарпова». Было еще тепло.


Он сел и попытался представить себе поле битвы таким, каким он видел его с воздуха. Сверкающие на солнце холмы на западе, пустые кукурузные поля, виноградники, затем канал, река и мост Пиндоке, по которому поезда с сахаром шли от фабрики Ла Поупа к железной дороге в Андалусию. На противоположной стороне реки возвышенности Пингаррон, где закрепились республиканцы. Но он все еще не мог представить, где находится.


Когда вечер наколол первую звезду на небе, он открыл дверь и направился навстречу голосу реки.


Кролик, сложив одно ухо, смотрел на них из своей клетки во дворе. Этот кролик был большой проблемой. Это было домашнее животное, и это был ужин. Нет, больше - обед, обед и суп на ужин на следующий день.


Кролик, серый и мягкий, подергивал усами Ане и детям.


«Я думаю, что он голоден», - сказал Пабло, заключив тем самым в капсулу два основных недостатка кролика - он был мужским и всегда был голоден. Какой смысл держать кролика-самца, который не мог родить других кроликов? Какой смысл тратить пищу на животное, которое само по себе является пропитанием? «А есть ли смысл, - спрашивала себя Ана, - тратить кочерыжку и картофельную кожуру на кролика, когда ее детям угрожают чесотка и рахит»?


Но, несмотря на свой аппетит, несмотря на свою мужественность, этот кролик обладал двумя козырями: он был частью семьи, стучал задними лапами, когда завывала сирена воздушной тревоги, и прижимал уши, когда взрывались бомбы, и он был доступен для шпильки для кроликов. владельцы кроликов-самцов, которые обменяли бы на его услуги кусок мыла или чашку колотого гороха.


Ана с раздражением посмотрела на кролика. Хесус знал бы, что делать.


Но Хесус был в Хараме, сражаясь с фашистами. Борьба и сочинение стихов - два его фронтовых стихотворения были опубликованы в « Мундо Обреро», и одно из них, солдатские мысли о своей семье, висело в рамке на стене среди грозных предков.


Что Хесус сделал бы с кроликом? Уничтожил это? Ана сомневалась в этом: он бы ушел и вернулся с кривой триумфальной улыбкой на лице, с таинственным образом добытой провизией. Как фокусник, он никогда не раскрывал секреты своего обмена, но Ана подозревала, что он обменивал стихи на корм - все еще были источники сострадания под жестокими улицами Мадрида.


Однажды он вернулся в «Трех королей» с куклой для Розаны, которую вырезал перочинным ножом в окопах, а также с блестящими гильзами и обломками бомбы Миллса для военного музея Пабло. Но он изменился с тех пор, как Ана послала его на войну: он все еще хорошо ладил с детьми, но с ней, хотя и был нежным, он был насторожен, и когда они лежали вместе в своей вздыхающей постели, он, казалось, искал девушку, с которой познакомился, и не той женщиной, которой она была сейчас. Они не занимались любовью, пока не поженились, и не занимались любовью сейчас; вместо этого она держала его, пока он не заснул, и гладила его по лбу, когда он хныкал во сне о битве.


Он служил в Народной армии, сформированной для наведения порядка в ополченцах и безответственных организациях, но, когда он уходил от чаболы , наклонившись под тяжестью кровавой бойни, свидетелем которой он был, он совсем не походил на солдата. «Я воин», - подумала Ана, размышляя о кролике, и он должен быть кормильцем.


Еда! Она отвернулась от кролика, дав ему еще одну передышку, и пошла в спальню за своей шалью, потрепанным пальто и туфлями, зашнурованными шнурком, потемневшим от потемнения. Она ненавидела голод, который всегда был с ней, потому что это была слабость, которая отвлекала ее от Дела.


Она оставила Пабло лепить свисток из гильзы, а Розана рисовала акварелью арлекина в черный, красный и желтый цвета, подняв руку в знак приветствия в сжатом кулаке.


Когда она пересекала двор, кролик стукнул ногами.


Сначала она пошла к старухе, которая жила одна в лачуге, которая стояла одиноко, как зуб древнего, на улице, заваленной щебнем. Здесь она плела венки из бумажных цветов, перевязанных черной и красной лентой; цветы всегда были красными, и она всегда была занята. Иногда у нее была дополнительная еда, которой умершие заплатили за свои венки, но сегодня ее не было на виду.


«Всего лишь немного хлеба», - взмолилась Ана, ненавидя себя. «Неважно, просрочено ли оно; Я могу поджарить это ». По крайней мере, в чаболе разводили костры , разжигали их решетками с потолков разрушенных домов и заправляли мебелью - ореховый письменный стол горел два дня.


'Что вы можете предложить?' - спросила старуха. В юности она вышла замуж за члена CNT; когда он умер, она стала любовницей старейшины UGT; теперь она считала, что возраст - это амнистия для прошлого. Ее лицо было в пятнах и крючковато; «В молодости он, должно быть, был достаточно острым, чтобы рубить деревья», - подумала Ана.


'Стихотворение?'


«Ах, стихотворение. Какая прекрасная мысль, Ана Гомес. Под ее больными артритом пальцами расцвел алый креп. «За исключением того, что я не умею читать».


«Если я прочитаю это, ты запомнишь это».


«Я бы предпочла украшения», - сказала старуха.


«У меня нет украшений, только обручальное кольцо».


«У меня есть немного хлеба», - сказала старуха. «Немного риса. По общему признанию, с долгоносиками, но нищие не могут выбирать, не так ли, Ана Гомес?


Ана намотала на палец золотой браслет; она вспомнила, как Иисус поместил это туда.


«У меня есть деньги», - сказала она.


«Кому нужны деньги? На это нечего покупать ».


«Я вернусь», - сказала Ана. С пистолетом! - Скажите, а фашистам венки плетете?


Старуха подозрительно посмотрела на нее. «Я делаю венки за умерших», - сказала она.


«Возможно, однажды она сделает венок для Антонио», - подумала Ана, перешагивая через упавшую акацию на улице, усыпанной битым стеклом. Однажды он вернулся в столицу, вороватый, как извращенец, в берете, грязных вельветовых брюках и с пистолетом за поясом. Он пересек линию фронта, относительно тихо на западной окраине города после ноябрьской ярости, оставив за собой синюю фаланговую рубашку.


Он пришел в чаболу после наступления темноты, когда она кипятила воду на ореховом столе, пылающем в очаге. Он привез с собой сигареты - новую валюту республиканской Испании. Он дал ей шесть пачек, затем, сидя в кресле-качалке Хесуса, сказал: «Я пошел в дом; соседи сказали мне, что Мартина и моя дочь уехали несколько недель назад… »Даже сейчас он чувствовал слабый запах Кельна.


«Она с британцами, - сказала Ана. «В ожидании эвакуации». Она рассказала ему о Кристофере Лэнсе и его службе скорой помощи на британских военных кораблях, ожидающих на побережье Средиземного моря. «Она в порядке, - сказала Ана. «Ребенок должен родиться в начале марта».


Антонио закурил сигарету «Империал». Его кудри были тугими от грязи, а кожа на скулах натянута; он старел с войной.


«Когда она уйдет?»


'Скоро. Перед ней многие ждали ».


«Опасно ли все еще в Мадриде для тех, кто совершил ошибку, добившись успеха?»


«За фашистов, эксплуатирующих рабочих? Не так плохо, как было; настоящие свиньи все мертвы. В остальном… Ана проверила воду своим запястьем, как когда-то, когда дети были еще младенцами. «Они больше не могут покупать твои духи. Разве это не печально?


«Что случилось с духами?»


«Безответственные выпили».


Она подняла кастрюлю с водой из огня, отнесла ее в ванную и велела детям умыться, сначала Розане, затем Пабло.


«Надеюсь, это их отравило», - сказал Антонио. - А как поживаете, старшая сестра?


«Выжить», - сказала Ана.


'Иисус?'


«Борьба».


'Матерь Божья! Он прострелит себе ногу ». Антонио глубоко вдохнул и выпустил дым в сторону огня, наблюдая, как он уходит в трубу.


- А Сальвадор?


Ана расправила спину перед огнем. 'Он мертв.'


Антонио уставился на сигарету, зажатую в руке. 'Папа?'


'Мертвый.'


'Как?'


«Убит одной из ваших бомб». Она положила руки на бедра. «Но священник выжил».


«Я не понимаю».


«Это не имеет значения, - сказала она.


А потом он ушел, и она представила, как он проносится через затемненный кампус, пробирается через линию фронта, где друг и враг зовут друг друга, и направляется на юг, в долину Джарама, чтобы возобновить борьбу против своего народа. .


На площади Пуэрта-дель-Соль она поговорила с продавцом лотерейных билетов. Штаб-квартира лотереи переехала вместе с малодушным правительством в Валенсию, но билеты, которые могли сделать покупателей более богатыми, чем мечта рабочих, все еще продавались в Мадриде. Но как сказала старуха: «Кому нужны деньги?» Если бы первым призом был килограмм сосисок, Ана могла бы присоединиться к синдикату и купить долю децимо , десятую часть билета.


Торговец был молод и широкоплеч, с сильной талией и мускулистыми руками, но его ноги были сморщены, поджавшись под ним, как подушка на инвалидном кресле.


Она спросила его, знает ли он какие-нибудь пищевые ресурсы. Она знала его три года, этого крепкого калека, и они восхищались друг другом.


«Я знаю, где есть свечи».


«Ты не можешь есть свечи, идиот».


«Ты можешь торговать с ними, гуапа» .


- А что мне обменять на свечи?


- Твой кролик. Он очень удачливый. Хотел бы я быть тем кроликом ».


«Если я не смогу достать сегодня еды, я съем того кролика сегодня вечером», - сказала Ана.


«Еще больше я хочу, чтобы я был этим кроликом».


Она нахмурилась, но не была недовольна; ей нравилось его сияние и нравилась его пошлость. Ходили слухи, что в безумные июльские дни он достал пистолет из-под одеяла, прикрывавшего его бедра, и выстрелил фашисту между глазами.


'Как бизнес?' спросила она.


«Сегодня все играют на смерть, а не на цифры».


- У вас достаточно еды?


«Люди хорошо ко мне относятся», - сказал он. «В конце концов, я нахожусь в центре Испании».


«Некоторые люди говорят, что Холм Ангелов - это центр Испании».


'Надеюсь нет; его держат фашисты ».


«Мы держали его в руках на один прекрасный день», - сказала Ана. Энрике Листер взял его в январе. И взяли 400 пленных. Мы показали им, чего ожидать ».


«В то же время эта площадь является центром Испании, потому что находится в руках республиканцев. Километр 0. ' Он указал на площадь, через плечо на красно-белый фасад Министерства внутренних дел с его киосками, в которых продавались товары, которые никому не нужны в наши дни - куклы, гребни и веера, - и магазин зонтов с опилками на полу. «Ты когда-нибудь был здесь, гуапа , в канун Нового года, когда тебе нужно проглотить двенадцать ягод, прежде чем часы пробьют двенадцать?»


«Я была здесь, - сказала она. «И я был в Ретиро в воскресенье, видел жонглеров и ряженых, слушал гитары, ел водяной лед и катался на весельной лодке по озеру».


«Тогда было прекрасно быть в Мадриде, - сказал продавец. «Вот, я дам тебе билет». Он оторвал розовый билет от одной из полосок, свисающих с его шеи.


«Но вам придется за это заплатить».


«Вы можете отплатить мне однажды, когда мы выиграем эту кровавую войну. Теперь, возможно, вы сможете использовать его для обмена на свечу, которую вы можете обменять на банку с фасолью ».


«Если нет, поделитесь с нами кроликом».


«Вы заметили, что все кошки исчезли?»


- Тогда будет много крыс, которых можно будет есть. Где эти свечи?


Он назвал улицу возле Пласа-Майор, где с высоты крыши выглядели как разбросанная пачка разваливающихся игральных карт.


У прилавка, где мужчина с впавшими щеками торговал свечами, Ана воодушевилась. Взглянув на билет, она заметила, что последние три цифры равны 736. Седьмой месяц 36-го года - месяца, в котором разразилась война.


"Что вы предлагаете?" - спросил торговец, у которого дела не пошли, потому что после наступления темноты Мадриленьос лег спать и смотрел, как прожекторы переключают небо и прислушиваются к стрельбе на западе города, и в освещении не было нужды.


«Мне нужно шесть свечей, товарищ, - сказала Ана.


Он оценил ее. Ана была польщена тем, что мужчины до сих пор смотрят на нее таким образом; она также знала, что несла в себе жестокость, которая обескураживала всех, кроме самых бесстрашных.


«Я спросил вас, что вы предлагаете». Сигарета в уголке рта отбивала ритм от его слов.


'Этот.' Она подняла лотерейный билет.


- Вы рассчитываете на это шесть свечей?


Но Ана знала своих Madrileños: они сделали ставку на то, что две мухи ползут по стене.


«Это особенный билет, - сказала Ана. «На это вы сможете купить Hispano-Suiza. И квартира на Кастеллане. И замок в деревне.


«Дай мне взглянуть на этот паспорт в рай».


Она вручила ему билет. Он поднес его к свету, как банкир, ищущий подделку. С оловянного неба пошел холодный дождь.


«Что такого особенного в этом билете?» - спросил продавец.


«Дурачок. Посмотрите на последние три числа. Месяц года, когда началась война ».


Торговец заколебался. Затем он сказал: «Три свечи».


« Ослик! Их все равно ограбили из церкви ».


«Четыре».


«Нет, это я идиот. Я всегда хотел замок на кампо … Верни мне билет ».


Он вручил ей шесть свечей.


Она отнесла их в пекарню на улице Калле-дель-Ареналь, где пекли хлеб для солдат; Дважды в неделю Ана и еще десять женщин из баррио возили этот хлеб на трамвае на фронт. От его теплого запаха слюна болезненно текла у нее во рту, но она никогда не касалась хлеба, лежавшего в жестяных подносах у нее на коленях.


В дверях стоял пухлый с монашеской челкой пекарь, руки в перчатках из муки.


«Вы совершили ошибку, Ана Гомес. Завтра день фронта ».


«Без ошибок, товарищ. Как было электричество прошлой ночью?


«Дважды погас свет. Как человек может печь хлеб в темноте? »


«При свечах», - сказала Ана, протягивая ему шесть свечей. «А теперь дайте мне три таких хлеба». И когда он колебался: «Вы жирны своим хлебом; мои дети голодают ».


Она положила три хлеба на дно своей корзины и накрыла их тканью. Идя домой под дождем, она думала: «Сегодня пятница, и мы сможем поесть - хлеб и немного овощной каши, которая должна была заменить мясо. А в понедельник пайков будет больше. Но что насчет субботы и воскресенья? Мы съедим кролика, - решила она.


Когда она приблизилась к Тетуану, завыла сирена воздушной тревоги. Никто не обратил на это особого внимания: они привыкли к тому, что Юнкерс и Хейнкель откладывают яйца в городе. Она думала, что город - прекрасная цель для бомбардировщиков, крепость на плато.


Она шла по улице с маленькими магазинчиками, охраняемыми двумя танками. Экипажи были в черных кожаных куртках, наверное, русские. В дальнем конце улицы упала бомба; тонкий блок офисов рухнул, захватив с собой балконы и раздавив пустую мясную лавку внизу. В воздухе пахло взрывчаткой и смутой.


Экипажи скрылись в своих танках.


Ана укрылась в дверном проеме рядом с небольшой церковью. Плакат был наклеен на витрину магазина на противоположной стороне улицы, рядом с банком, все еще отображавший биржевые цены прошлого лета. На нем были изображены негр, азиат и европеец в стальных касках; под их крестоносными лицами стояла надпись: «ВСЕ НАРОДЫ МИРА В МЕЖДУНАРОДНЫХ БРИГАДАХ ВМЕСТЕ С ИСПАНСКИМ НАРОДОМ ».


Бомбардировщики лениво улетели на свои базы в Авиле или Гвадалахаре, а экипажи в кожаных куртках вышли из своих танков и стали растягиваться под рыхлым дождем, обдувающим улицу пылью от взрывов.


Ана появилась из дверного проема. Она подумала о хлебе, все еще теплом и мягком в ее сумке, и подумала, какой вкусный он будет сегодня вечером, а затем, предвкушая завтрашний голод, она подумала: «Я убью этого кролика, пока дети играют». Одним ударом лезвия своей руки сломал ему шею. Кто ты, Ана Гомес, чтобы беспокоиться об убийстве домашнего животного, если ты застрелил мавров и испанцев и застрелил бы себе подобных, если бы они повернулись и убежали?


Ей хотелось, чтобы кролик не был таким доверчивым.


Вернувшись домой, она заметила, что лица детей запачканы засохшими слезами.


«Итак, что ты наделал?»


Пабло, дрожа губами, указал во двор: «Кролик сбежал», - сказал он.


В ней закипел гнев. Она пошла в спальню, закрыла за собой дверь и села на край кровати.


Когда она вышла, дети сидели в углу и настороженно смотрели на нее.


«Кто позволил этому ускользнуть?»


«Да, - сказали они оба.


Она кивнула и сказала: «Твой голод будет твоим наказанием».


Затем она достала из сумки один из хлебов и разрезала его на три части. Она нарезала их ломтиками, затем намазала оливковым маслом и посолила.


Они сели и ели как семья.


Резня была космополитичной.


Чимо сообщил подробности Адаму Флемингу, который отдыхал с другими легионерами в оливковой роще у подножия Пингаррона, высот, которые фашисты только что захватили после перехода через Хараму.


Мавры перерезали испанцам глотки; Ирландцы дрались с ирландцами; Итальянцы остановили продвижение фашистов; французы, сражавшиеся за республиканцев, действительно показали, что у них есть cojones ; Балканы, многие из которых были греками, яростно оборонялись; британцы все еще самоубийственно боролись за удержание холма под Пингарроном; американцы ждали битвы.


- Ах, эти янки, - сказал Чимо. «Скоро мы увидим, стреляют ли они, как сержант Йорк».


«Мне вообще повезло, что я сражаюсь», - сказал Адам. 'Повезло остаться в живых. Где вы были, когда у входа в бункер появился Дельгадо?


«Я был дипломатичен», - сказал Чимо. Он проверил лезвие своих желтых зубов на подушечке большого пальца.


"И храбрый?"


«Я ничего не знаю о храбрости: я солдат. Они самые смелые ». Он указал на холмы, где вместе с Народной армией интернациональные бригады сражались, чтобы помешать фашистам выйти на дорогу Мадрид-Валенсия. «Они ничего не знают о боях. Вы видели британцев?


«Я не хочу видеть британцев, - сказал Адам.


Он задавался вопросом, есть ли кто-нибудь, кого он знал из Кембриджа, сражавшийся под командованием Тома Винтрингема, коммунистического военного корреспондента Daily Worker и командующего 600-м британским батальоном, участвовавшим в своем первом сражении.


Поэт Джон Корнфорд уже был мертв, ранен в битве за Мадрид, убит в Андалусии на следующий день после своего 21-го дня рождения. В этом бою половина из 145 членов британской роты номер 1 была убита или ранена.


«Тебе стоит их увидеть», - сказал Чимо. «У них нет карты между собой…»


'Откуда вы знаете?'


«Вы должны увидеть, как они бродят… Их винтовки не смазаны, и они взрываются в их руках. И их форма! Береты, фуражки, пончо, один или два стальных шлема, бриджи, мешковатые слаксы, альпаргаты … »


«Что такое альпаргаты ?» - без интереса спросил Адам. Его тело болело от истощения, а разум - вопросами.


«Туфли из парусины на веревочной подошве. Представьте, что вы носите их в грязи. Наши пушки отстреливают их, пока они еще застряли в нем ».


«Бедные, грустные, потенциальные солдаты», - подумал Адам. Это была настоящая храбрость: это понимал даже Чимо. Но за что ты умираешь? Идеалы? Они у меня тоже есть. Разве не я? Он потрогал письмо сестры в кармане туники.


Больше всего он боялся столкнуться лицом к лицу с англичанином. Мог ли он убить его? И в любом случае должно ли это так отличаться от убийства немца, француза, итальянца, испанца? Конечно, патриотизм - это всего лишь случайность рождения.


Нет, решил он, я не смогу убить его.


Санитар подал холодный рис, который они ели руками, и холодный кофе. Дождь капал с серебристо-зеленых листьев оливковых деревьев. Дождь в Кембридже пах травой; этот дождь пах кордитом.


Адам прислонился к стволу оливкового дерева, прикрывая свой маузер одеялом. Он закрыл глаза и задремал на ногах, дергая конечностями, уклоняясь от штыков. Голос Чимо доходил до него обрывками.


«Я не говорю, что они плохие бойцы, они… но черт, как они могут драться в шкуре крестьян с оружием, которое убивает их вместо нас?»


Дельгадо сказал: «Здесь нет неразорвавшихся снарядов?» На его ботинках была грязь, и его глаза были нахмурены от усталости, но его серо-зеленая форма легиона была недавно отглажена, и он выглядел так, как будто только что покинул парикмахерскую.


Адам оттолкнулся от оливкового дерева. «Еще нет, сэр».


'Хороший. Атакуем через пять минут ».


Адам посмотрел на свои наручные часы. Они отдыхали 35 минут.


«Там много ваших соотечественников», - сказал Дельгадо, указывая на ямчатый холм. «Вам придется убить некоторых».


«Если они не убьют меня, сэр».


«Испанцы дерутся с испанцами… Теперь вы узнаете, на что это похоже».


«Я знаю, на что это похоже, сэр».


'Как ты можешь?'


«Чем это отличается от убийства поляка, бельгийца или грека?»


«Я не хотел, чтобы в моем отряде были иностранцы, - сказал Дельгадо. «Мне повезло: ты единственный. Это наша война ». Он согнул трость двумя руками.


«И война немцев. И итальянцы. Возможно, это больше не ваша война, сэр.


- Инглес , тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты сражаешься не на той стороне?


Дельгадо зашагал прочь, сопровождаемый своим молодым капитаном.


Адам боролся со своей усталостью. Закройте на мгновение веки, и вы окажетесь в кресле прошлого.


Иногда на Эпсом-Даунсе он играл на войне, штурмовав однажды трибуну ипподрома, когда грянул гром, и мастера в хаки стояли на линии огня, выкрикивая противоречивые приказы. Адам воспользовался возможностью выкурить Мимоходящее Облако в гнезде из кустов боярышника.


В небе расцвел красный Очень свет. Легионеры вышли из своего оазиса и двинулись к холму, который защищали британский батальон, интеллектуалы, поэты, авантюристы, евреи из Манчестера, Лидса и Лондона, даже несколько членов ИРА.


Адам, проткнув штыками туман, собирающийся под дождем, двинулся в бой.


Чимо сказал: «Не волнуйся, Амадо, с бригадой сражаются не только британцы, но и испанцы».


Как можно было отличить одно от другого? Перед ними фантомные фигуры. Крики и ругательства на испанском и английском языках.


«Будь рядом со мной». - сказал Чимо. «Я убью твоих англичан за тебя».


«И я убью ваших испанцев».


А затем туман рассеивается, и возникает большая путаница, и становится очевидным, что в своей рабочей униформе красные стреляют как красных, так и фашистов. Адам видит в этой сцене старый, бешено ускоряющийся фильм; когда катушка иссякнет, убийство прекратится.


Он целится из своего маузера и стреляет ни в чем конкретном. Оказывается на краю киноэкрана рядом с наполовину выкопанной траншеей, гильзами и зазубренными осколками гильзы, сияющими в грязи.


Перед ним стоит англичанин с винтовкой, вооруженный штыком, сжатый в пальцы с белыми костяшками пальцев. Он носит шерстяную балаклаву и туфли на веревочной подошве. И очки без оправы, в пятнах от дождя. Англичанин, ладно.


Англичанин протыкает штык вперед. Лезвие влажно блестит, но на нем нет крови. Он быстро моргает за очками, которые можно купить в Woolworths без рецепта.


Адам свободно держит винтовку, пронзенную десятидюймовым лезвием. Он не хочет убивать этого недальновидного англичанина. И он не хочет, чтобы его убили. Когда они смотрят друг на друга, страх вливается в эту паузу во времени, скручивает кишечник Адама и огрубляет ему горло.


До приезда в Испанию он не думал о смерти; теперь это так же близко, как жизнь. Он понимает, что одного удара мокрого штыка, полурытого окопа, сияющих осколков войны и Кейт с влажными волосами, вьющимися на затылке, больше не будет. Что видит англичанин сквозь очки Вулворта без оправы?


«Давай, фашистский ублюдок», - говорит англичанин. 'Драться.'


Но Адам не может двинуться с места. Он открывает рот, но его губы и язык заморожены, как в кошмаре, который иногда его посещает.


Штык англичанина, на этот раз ближе.


«Ах, не могу тебя убить просто так», - продолжает он, северные гласные звучат ровно, как грифель. «Нет, если ты не двинешься».


«И я не могу убить тебя с таким акцентом».


Лепешка тишины в шуме битвы. Затем говорит англичанин.


«Fookin '' ell, - говорит он. Его штык опускается.


Неопровержимое знание распространяется внутри Адама. Кто враг?


Он говорит: «Что мы будем делать?»


Англичанин укоризненно говорит: «Ты не должен быть по другую сторону».


'Почему нет? Я верю в то, за что борюсь ».


«Вы не можете». Англичанин знает, что это правда, и сказать больше нечего.


«Я должен убить тебя», - говорит Адам.


- Если вы этого не сделаете, это сделает какой-нибудь другой мерзавец.


«И тебе стоит попробовать убить меня».


«Англичанин? Нет, парень.


"Почему вы боретесь за красные?"


«Потому что я еврей».


'Ничего больше?'


«Гораздо больше, но ты не поймешь, парень».


`` Я многого не понимаю '', - говорит Адам, когда замечает, что англичанин смотрит за него, когда он слышит щелчок затвора винтовки, когда он поворачивается, отклоняя ствол винтовки Чимо, когда Чимо нажимает на курок, стреляя пулей. в серость над дождем.


И вот туман снова их окутывает, и англичанин исчезает в нем, призрак иллюзиониста. Адам кричит, но его голос поглощен туманом, и нет ответа.


Чимо бьет его по плечу ладонью. «Сын великой шлюхи!»


«Он был англичанином».


'Так? Я убиваю испанцев ».


«Это твоя война».


«Тогда иди домой, каброн» .


Адам рассказывает ему о своей сестре и о том, что республиканцы сделали с Пако.


«Так что это всеобщая война. Так что попробуйте убить врага: если вы этого не сделаете, они обязательно убьют вас ».


И теперь они пытаются это сделать. Вынырнув из тумана, удивив Адама и Чимо, которые подумали, что они позади англичанина; но все чувства говорят неправду в ружейном дыме и в непрекращающемся шуме.


Адам стреляет из винтовки. Один раз, два раза. Мужчины падают. Британский или испанский? Винтовка заклинивает. Он делает выпад штыком, и лезвие становится красным, как маки в поле.


Чимо тянет его за рукав. «Пошли отсюда, Амадо».


И они бегут по склону холма между неглубокими траншеями, по трупам, укрываясь за валунами.


Но эти валуны не являются чьей-либо исключительной собственностью. Эти валуны являются целью в пределах цели холма, которая является целью кампании. И внезапно вокруг них разгорается борьба; настолько толстые, что Адам не всегда может отличить фашистов от красных.


Он выхватывает винтовку из крепкой хватки мертвого солдата. Стреляет. Бязь из пистолета-пулемета. Мужчины падают вперед, что означает, что им выстрелили в спину, но никого нельзя винить, потому что катушка древнего фильма вышла из-под контроля.


Удар по голове, чуть ниже уха; он больше не слышит. Он осторожно пробирается через безмолвную бойню. Он теперь один в тумане ходит пьяной походкой.


Его голова тяжела на плечах, его тело сгибается под ее тяжестью; он хочет лечь и спать. Он спотыкается, сползает в яму от снаряда, остается там, ноги в луже, спиной упираясь в рваную землю. Он чувствует, как земля сдвигается, когда падают снаряды, но ничего не слышит.


Конвой, огибавший битву при Хараме в 3.30 утра, состоял из черного Шевроле, машины скорой помощи и трех грузовиков.


За рулем «Шевроле» сидел Кристофер Лэнс в клетчатой куртке и розово-серо-коричневом галстуке Lancing Old Boys. С ним была невысокая застенчивая женщина по имени Маргарет Хилл, медсестра британо-американской больницы в Мадриде, и Фернанда Якобсон, глава шотландского отделения скорой помощи, которая часто носила килт и тартан и совсем не стеснялась.


Вместе с ними было 72 обвинения: британские беженцы, которым правительство разрешило покинуть Испанию, и испанские беженцы из красных, которым правительство не разрешило. В тот вечер они украдкой собрались в британском посольстве в 8 часов вечера; теперь они направлялись через 32 контрольно-пропускных пункта в Аликанте, чтобы их отвел британский эсминец HMS Esk на север через Средиземное море и через Львиный залив в Марсель и на свободу.


Когда колонна свернула на дорогу Мадрид – Валенсия, позади них разорвались снаряды, а справа от них залаяли и кашляли пулеметы и винтовки.


Мартина Руис слушала их, пока ребенок нетерпеливо двигался внутри нее. В импровизированном британо-американском госпитале в Мадриде на углу Веласкеса в Айяла, прежде чем доложить посольству, она настаивала, что оно не намерено вторгаться во враждебный мир по крайней мере еще на неделю или около того; но даже когда она комфортно улыбалась британским женщинам, боли приходили регулярно.


«Скорая помощь» перепрыгнула через воронку от снаряда; Мартина застонала и положила руки на свой сжатый живот. Священник утешил ее.


«Скоро будет», - сказала стоявшая рядом пожилая испанка. «В Аликанте есть больница».


«Еще ненадолго», - сказала Мартина.


'Я могу сказать.'


«Это мой ребенок», - сказала Мартина Руис.


Конвой остановился. Мартина услышала голоса. Но она доверяла этому англичанину, у которого были пропуска Министерства труда, Военного министерства, британского посольства, синдикатов и самого Азанья.


Дверь «скорой помощи» открылась. Заглянул часовой. Он был небрит и носил блестящую фуражку на растрепанных волосах. Он увидел горб на животе Мартины и улыбнулся. Одной рукой он рожал ребенка, а другой застреливал фашиста, вот этого.


«Мальчик или девочка?» он спросил.


«Девушка», - сказала Мартина, улыбаясь ему.


«Мальчик», - сказала старуха.


«Близнецы», - сказал часовой и, все еще улыбаясь, закрыл двери.


Колонна двинулась. Стрельба стихала.


Ребенок снова толкнулся. «Не в Аликанте, - сказала Мартина ребенку. Там они узнают, кто я, и, хотя они могут позволить вам жить, у вас не будет матери. - Транкило , - сказала она. Пожалуйста, малыш, мальчик или девочка, успокойся .


«Скоро будет», - сказала старуха.


Священник ничего не сказал.


Том Кэнфилд, присев на корточки, двинулся по грязной тропинке рядом с «Джарамой». Вода текла мимо островков черной грязи, на которых рос темный кресс-салат, похожий на сорняк. Аист стоял в одиночестве среди трупов в поле, и его высокомерие и заброшенное пустынное поле заставили Тома решить, что битва здесь прошла, что фашисты переправились через реку, поэтому он должен находиться на территории националистов. Все, что он мог сделать, это продержаться до сумерек, а затем попытаться пересечь реку, как это сделали фашисты, проложить себе путь через их позиции к республиканцам и прицепить машину к авиабазе в Гвадалахаре. Это звучало достаточно легко, за исключением того, что сельская местность с ее виноградниками и залежными кукурузными полями была плоской, а фашистские разведывательные самолеты низко летали над рекой.


Сумерки начали собираться со своим собственным брендом одиночества. Его раненая рука принадлежала кому-то другому; его грудь болела. Отряд Поликарповых пролетел через долину, рассыпаясь и взбираясь, достигнув окраин Мадрида. Один задержался. Зайдлер ищет его. На это можно было поставить хорошие деньги.


Том вспомнил такой вечер, немного жестокий из-за соленого бриза, дующего с Атлантического океана, когда он и девушка сбежали с вечеринки в особняке своего отца в Саутгемптоне и оказались во всех местах картофельных полей на южной развилке. острова. Он взял свой открытый «Мерсер» с проволочными колесами и белоснежными шинами. Это была счастливая девушка с золотыми конечностями и легкими путями, и они задержались в «Мерсере», пока брызги океана не охладили их пыл. Когда они вернулись в дом, вечеринка закончилась, его отец был разорен, и жизнь уже никогда не будет прежней. Но он всегда будет помнить девушку.


Том улыбнулся. Пуля попала в нависшее над рекой дерево, выбив из него кусок сочного дерева. Он упал на землю, укрылся за другим фермерским домом с патио, усыпанным оливковыми камнями. На вымытом столе было немного хлеба и кожаный бурдюк. Хлеб был черствым, но не слишком твердым; он съел это и выпил сладкое темное вино из мехов. Вино сразу опьянило его.


Он услышал лай собаки. Он открыл дверь с шипами, вставив в замок ржавый ключ. Пес был наполовину пойнтер, наполовину охотник, с хлыстым хвостом, коричнево-белой шерстью, коричневым носом и желтоватыми глазами. Он был молод, голоден и взволнован; когда Том погладил ее тощие ребра, она злилась от волнения. Том дал ему последний кусок хлеба.


Открылся крупнокалиберный пулемет; пули с грохотом попали в стены дворика. Воздержавшийся Поликарпов вернулся, выпустив очередь в направлении пулемета. Зайдлер без сомнения. Пулемет перестал стрелять, но Том решил покинуть дом, который был естественной целью. Он вышел из патио. Собака последовала за ним.


Река увела его сквозь дождь в туман. Он подошел к разрушенному мосту, который был взорван, и остановился там, где он был первоначально построен. Он побежал по нему, собака за ним по пятам.


Стрельба стала громче. Пока нет шансов прорваться через фашистские рубежи. Он заметил воронку от снаряда, частично прикрытую куском разрушенного ограждения. Он соскользнул вниз и остановился напротив молодого темноволосого солдата, ошеломленного битвой.


Иногда встреча двух людей - это зачатие. Развивается двойная жизнь, и она обладает особым блеском, даже когда ее партнеры разделены по времени или местоположению. Эти партнеры, хотя и могут сражаться, благословлены, потому что вместе они могут увидеть подтверждение жизни. Все это остается незамеченным в то время; все, кроме легкости между ними.


Том Кэнфилд осознал эту легкость, когда, столкнувшись лицом к лицу с Адамом Флемингом в воронке в центре Испании, он сказал: «Привет, солдат», а Адам скептически ответил: «Я тебя слышу».


А поскольку эти отношения сопутствует абсурдности, Том идиотски рассмеялся и сказал: «Что ты можешь?»


'Слышу тебя. Я был глухим, пока ты не заглянул. А потом он тоже засмеялся.


Том смотрел на него, пока смех не утих. У него было спорное лицо, и, несмотря на смех, его глаза расширились от шока. Том был рад, что он летчик: эти молодые люди с дискуссионных форумов Европы не были готовы к жестокости поля битвы.


«Где ты научился стрелять?» - спросил он, указывая на русскую винтовку в руках молодого человека.


'В колледже.'


'В Англии? Я думал, ты учишься только крикету.


«И теннис. Я много играл в теннис ».


- Потому что вы должны были играть в крикет?


«Вы очень проницательны. Меня зовут Адам Флеминг. Он отсалютовал через мутную воду на дне кратера.


- Том Кэнфилд. Как там дела? ' - спросил он, кивая головой на опускающееся небо.


Адам пожал плечами.


'Пятьдесят на пятьдесят. Я дезориентировался », - сказал он, как будто было необходимо объяснение. «Я не знал, с кем дрался. Может, кто-то выстрелил из ружья слишком близко ко мне. Я чувствовал себя так, словно меня ударили кулаком ».


«Я знаю это чувство», - сказал Том.


- Вы боксер?


«Палач». Том заколебался. - Что заставило вас сюда приехать? Он сунул раненую руку в свою летную куртку; собака устроилась у его ног и закрыла глаза.


«Так же, как ты, наверное. Сложно описать словами ».


«Я бы предположил, что ты довольно ловко говоришь словами».


«Я знал, что совершается великая несправедливость. Я знал, что слов недостаточно; они никогда не были. И ты должен стоять на своем, пока молод ... Я не очень хорошо умею говорить сегодня вечером, - сказал он.


«Думаю, ты слишком долго дрался», - сказал Том.


Над головой разорвался снаряд. Горячий металл зашипел в воде.


Адам сказал: «У моего отца в кабинете была карикатура. Это был художник времен Великой войны по имени Брюс Бэрнсфэтер. На нем были изображены два старых солдата, сидящих в воронке от снаряда, вот так, и один солдат говорит другому: «Если ты знаешь, что лучше, иди туда».


«Это лучшая дыра, которую я знаю», - сказал Том.


«Тебе повезло, что ты летчик».


«Привилегированный фон», - сказал Том. «У моего старика была Cessna».


Он решил, что Флеминг приехал из Лондона; левый интеллектуал, а не такой просвещенный трудяга, как он сам.


Адам сказал: «Ты не сказал мне, что ты здесь делаешь».


«Странно это говорить, но другого выхода не было».


'Я это понимаю. Вы когда-нибудь сомневались?


«Мои мотивы? Конечно, сделал. Я полагаю, что в любом сражающемся здесь иностранце есть немного авантюриста или мученика.


«Но ведь наши мотивы сильнее самолюбия или жалости к себе?» Его голос звучал тревожно.


'Да, конечно. По крайней мере, в моем случае. Я не могу говорить за всех. Знаете, здесь есть несколько обманщиков.


- Думаешь, я один?


«Я думаю, вы ищете аргументов».


«Я терпеть не могу догму. Но ты прав, я слишком спорю. Некоторое время это меня беспокоило. Я задавался вопросом, защищаю ли я какое-то дело из-за извращенности ».


«Не ты», - сказал Том. Он знал этого человека очень давно - хмурый взгляд, когда он допрашивал себя, зарождающаяся улыбка, когда он называл себя блефом.


«Потом я получил письмо от сестры».


Том ждал; есть время ждать, и когда вы знали кого-то так же хорошо, как он знал Адама Флеминга, вы знали, что это было именно такое время.


«Они убили ее мужа».


«Ублюдки».


«Тогда я понял, что должен приехать сюда. Хотел бы я прийти до того, как мне понадобятся доказательства ».


«Ты бы все равно пришел», - сказал Том.


«Но тебе не нужен был толчок».


«Попробуйте пожить в лачуге компании в угольном городке», - сказал Том. «Попробуй набить себе задницу в пыльную чашу Оклахомы».


Он чувствовал, что то, что он сказал, было абсурдно неправильным, но не мог понять почему. Несомненно, можно было сравнить несправедливость в Соединенных Штатах с несправедливостью в Испании. Я знал, что совершается великая несправедливость . Это были слова самого Адама Флеминга.


Но такова спонтанность таких отношений, что предвкушение - это все. Не нужно шутить: просто укажите путь. Не нужно прощаться: в вашем приветствии есть прощание.


И теперь Том Кэнфилд знал.


Он сказал: 'Твоя сестра, где был убит ее муж?'


«В Мадриде», - сказал Адам, который, конечно, знал к этому моменту.


«Но у вас в руках русская винтовка».


- А ты в немецкой летной куртке.


«Я вынул винтовку из тела мертвого республиканца».


«Я купил свою летную куртку в дисконтном магазине в Нью-Йорке».


Дельгадо сказал через край воронки: «Я рад видеть, Флеминг, что вы взяли в плен».


ГЛАВА 5


Моряк Томас Эмлин Джонс, Р. Н., был человеком многих талантов. Он умел петь, как певчий, вырывать гроши из ушей детей, посещающих его корабль, бороться на руках у докового синяка, заставляя его подчиняться, вызывать нежную лихорадку, когда ему угрожают обременительными обязанностями, и настраивать валлийский ритм в своем голосе на волну, которая могла бы уговорить девочки из Портсмута в Перт совершают опасные поступки.


Но акушерство не было одним из его достижений. Когда Мартина Руис вышла из каюты на HMS Esk , закутанная в простыню, поддерживая рукой свой внушительный живот, и сказала: «Пожалуйста, помогите мне, у меня будет ребенок», - он был встревожен.


Он наблюдал, как она вместе с другими беженцами взошла на борт эсминца в окаймленном пальмами порту Аликанте в сумерках, и она напомнила ему галеон на всех парусах, с такой величавой осанкой, что в ближайшем будущем не могло произойти ничего неприятного. И вот она здесь, звонит тревога.


Первым его побуждением было бежать на ногах своего шахтера в лазарет за помощью, но « Эск» остановился к северу от Аликанте, чтобы забрать раненых беженцев с залитого лунным светом пляжа, а корабельный хирург и его помощники были заняты и кровопролитны. В любом случае женщина его не отпустит.


Затащив его в каюту, она легла на койку и сказала: «Это происходит», как и в самом деле, казалось, живот содрогался, тело вздымалось, руки побелели.


Горячая вода и полотенца: они, как вспомнила Тэффи Джонс, были самыми необходимыми. Он наблюдал, как их вели в спальню в темном и пригнувшемся коттедже в долине Рондда, когда его измученная мать рожала одну из его сестер; он слышал, как их зовет доктор в фильме, где героиня падает в метель и рожает близнецов.


Женщина на койке закричала.


Он включил горячую воду в умывальнике и взял с вешалки полотенца.


«Вот-вот, милый, - сказал он, - все будет хорошо, вот видишь». Он держал ее руку, и она схватила ее с ужасающей силой.


Что теперь? «Толкайся», - сказал он, когда акушерка, пахнущая джином, сказала его матери. «Толкни, вот и все, милая, просто помоги ей в пути», - потому что он не сомневался в том, что даму вот-вот добавят в список пассажиров.


Он вымыл ее вспотевшее лицо полотенцем, не слишком горячим, и положил другое на ее работающий живот. Наблюдая за ее агонией, слыша ее крик, он решил, что в будущем будет более внимательным к женщинам. Больше никаких булочек в духовке для Таффи Джонс.


Простыня соскользнула, и между ее широко раскинутых бедер показалась голова. «Толкайте, - мягко сказал он, - толкайте», хотя обращался ли он к матери или ребенку, он не мог сказать. Что вы сделали, когда ребенок наконец родился? Все, что вы слышали в фильмах, - это жалобный крик из-за закрытых дверей.


«Там, там, милая, она уже в пути».


Пальцы Мартины Руис сжали его руку, как когти. Она сказала: «Тебе придется помочь».


Он смотрел на ребенка; казалось, он отказался от борьбы. Возможно, ему не понравилось то, что он увидел. Он положил две лапы на крошечные плечи и очень осторожно потянул; когда он вернется в Кардифф, он женится на девушке, которая работала в газетных киосках, и они возьмут ипотечный кредит на 600 фунтов стерлингов и родят двоих детей.


Младенец, сморщенный и скользкий от слизи и крови, поплыл вперед. Таффи Джонс, зная, что внутри него кипят необъяснимые эмоции, вздохнула. «Она почти у цели», - мягко сказал он. 'Почти готово.'


«В моей сумке», - прошептала Мартина Руис на своем английском с акцентом, который ему было трудно понять. 'Пара ножниц.'


Он открыл ее дорогую на вид сумочку и достал их. Веревку пришлось разрезать и завязать узлом; вот и все. Перспектива не пугала его: авторитет удобно устроился на нем.


Он окунул лезвия ножниц в горячую воду, одним ловким ударом перерезал шнур и завязал его. Затем осмотрел младенца.


«Это девочка», - сказал он Мартине Руис.


Но он не издавал ни звука. Было ли это дыханием? Он поднял его большими руками и с тревогой поднял вверх. Он вспомнил, как шлепок, за которым последовал крик.


«Давай, маленький засранец», - взмолилась Таффи Джонс.


Все еще держа ребенка в одной лапе, он провел пальцами другой по его хлипким ребрам.


И ребенок засмеялся. Таффи Джонс поклялась в этом тогда и много раз позже в портовых барах, где обычно акушерство не ставит на первое место разговорные приоритеты. Кто-то мог принять это первое произнесение за хныканье, но Таффи знала лучше. Он был там, не так ли? - Возможно, внесла вклад в медицинскую науку. Может быть, человечеству », - и, если бы это был его раунд, его пьющие друзья мудро кивнули бы.


В то время Таффи Джонс просто улыбнулась ребенку, который теперь издавал шум, который, возможно, можно было принять за плач, и ворковал: «О, ты, маленький придурок».


Он осторожно вымыл ребенка и передал его матери.


Ана Гомес забеспокоилась. Не сейчас о ее муже, который сражался при Джараме, а о будущем, за которое он боролся.


На площади Испании в Мадриде, недалеко от линии фронта, она наблюдала, как Пабло пинает потертый футбольный мяч возле безводных фонтанов, а Розана делает набросок статуи Дон Кихота.


Пабло намеревался однажды сыграть за «Реал Мадрид»; Розана повесила свои фотографии в Прадо. Или, может быть, он будет играть за московское «Динамо», пока Розана выставляется в Пушкинском музее?


Это было то, что беспокоило Ану, когда она остановилась под падающим солнечным светом, направляясь послушать своего кузена Диего, оратора, если он вообще был, выступает в разрушенной бомбардировкой церкви на Гран-Виа.


Сначала разные фракции крестового похода не беспокоили ее. Все они боролись за одно дело, не так ли, так какая разница, были ли вы FAI, CNT, UGT или региональным сепаратистом? Сама она поддерживала анархизм, потому что вера в то, что «каждый человек должен быть своим собственным правительством, своим собственным законом, своей собственной церковью», казалась чистейшей формой революции.


Но еще более страстно она верила в Испанию - широкую свободную страну, где равенство уравновешивается равноправно с пылью на равнинах и снегом в горах - и теперь она считала, что это видение находится под угрозой. Русскими. Да, они поставляли самолеты, танки и пушки, но разве мы должны платить своей гордостью? Повсюду казалось, что коммунисты берут верх - Сталин снисходительно улыбался ей со знамени на другой стороне площади. А в Барселоне, как она слышала, коммунисты, подчинявшиеся приказам Кремля, были готовы сокрушить коммунистов в ПОУМ, которые были независимы от Кремля.


К чему это привело, спросила себя Ана Гомес, когда не только мы разделены, но и сами подразделения разделены? Где было то единственное лезвие революции, которое так ярко вспыхнуло вначале?


Легкий ветерок развевал знамя Сталина, лукаво улыбаясь.


Ана позвала детей. У кинотеатра Gran Via она встретила Кармен Торрес, которая вела детей к братьям Марксам. Она дала им пять песет и, обогнув воронку от бомбы, пробилась сквозь обломки и битое стекло к церкви.


Он был открыт для неба и обнажен, и когда она пришла, Диего собирался говорить с каменной кафедры. Наблюдая за ним из задней части нефа, Ана почувствовала себя неловко. Хотя она презирала священников, осквернявших религию, она все еще верила в Бога, которого они предали, и ей не нравилось слушать политику вместо молитв в его доме. Но ее беспокойство было не только этим: в церкви без крыши царило лукавство, надутый вызов, а по бокам прихожан стояло несколько мужчин с лицами фанатиков.


Диего салютовал своей пастве сжатым кулаком. 'Враг не пройдет!' - крикнул он, и они швырнули его обратно. Он развел руками. «Мы одно целое», - сказали его руки. Затем с мольбой и вылазкой он поманил их в свои объятия, и когда они были там, он сказал им, что они должны делать.


Диего, с его близорукими глазами, выглядывающими из дымчатых очков и маленьким, разрывающимся пуговицами животом, не имел привлекательной внешности, и, возможно, в этом был секрет его ораторского искусства: никто не мог поверить, что такой огонь может исходить от такого невзрачного тела. .


Но в этот тревожный день даже Диего показался Ане подозрительным. Сначала последовало страстное заявление о том, что они будут вместе бороться с фашистскими угнетателями, которые «грабили их души» - достаточно живо, но предсказуемо, как и предупреждения о жертвах, которые необходимо перенести, и обещания свободы личности, которые будут соблюдаться после буржуазию отправили паковать.


После этого Диего, человек из народа, дрогнул. И хотя обычно его голос парил, подогревая коллективные страсти, прежде чем резко, как орел, нырнуть на свою добычу, он был ровным и осторожным.


Ана слушала. Государственный контроль, централизм… рабочие, конечно, должны сказать свое слово… но пока шла война, страну нужно защищать от беззакония… Что это было?


В кулуарах хлопали люди с лицами фанатиков. Остальная публика последовала их примеру, но привычные возгласы у них застряли в горле. Диего перешел к «нашим хорошим друзьям, русским».


Самолеты сверкали серебром в небе над нефом. Земля содрогнулась от ударов их бомб. Пускались зенитные орудия.


«Мы никогда не должны забывать, что Советский Союз вел гражданскую войну против капиталистической эксплуатации…»


И посмотрите, откуда это их взяло. Диего, почему ты нам читаешь?


« Нет пасаран! - крикнула она и зашагала по проходу к алтарю, подняв руку и сжав кулаки. 'Враг не пройдет!' Ана Гомес, это ты?


Двое мужчин со стороны стояли у нее на пути. Они снисходительно улыбались, но у этих мужчин были змеиные глаза и мускулистые челюсти.


«Пожалуйста, вернись на свое место, Ана Гомес».


Откуда они узнали ее имя?


Она полуобернулась к публике.


- Это тоже женская война, товарищи, на случай, если вы не слышали. Спросите Ла Пасионарию.


Из толпы раздался мужской голос: «Пусть говорит. Где бы мы были без наших женщин? »


«Спасибо, товарищ», - крикнула Ана. Два года назад он бы сказал ей, чтобы она вернулась на кухню!


Один из сторонников сказал: «Встреча окончена. Приказываю всем рассредоточиться по порядку.


Порядок! Это была его ошибка.


«Пусть говорит… Вернись в Москву… Это наша война…» Зрители начали топать ногами и медленно хлопать в ладоши.


Рука бойца потянулась к длинноствольному пистолету на поясе.


«Давай, стреляй в меня», - сказала Ана.


Крики, казалось, слились в уродливый звук, который напомнил ей первое предупреждающее рычание собаки с оскалившимися зубами.


Бойцы переглянулись и пожали плечами.


Диего спустился с кафедры и взял ее за руку. «Что ты пытаешься со мной сделать?» Он снял очки; он был голым без них. «Разве ты не получил мое сообщение?»


'Сообщение? Я не получил сообщения ».


'Чем ты планируешь заняться?'


«Поговори с ними», - сказала Ана, указывая на молчаливую аудиторию. «Как и раньше».


Она протиснулась мимо него и поднялась по ступеням кафедры. Она увидела под собой, как раньше видели священники, лица, ожидающие надежды. Что вы здесь делаете, Ана Гомес, мать двоих детей , жена музея охранник, житель одной из самых бедных барриосов в Мадриде? Кто ты такой, чтобы говорить о надежде?


Она положила обе руки на холодный сустав кафедры. Она понятия не имела, что собиралась сказать, не знала, сорвутся ли какие-нибудь слова с ее губ. Она заметила хмурые лица двух мужчин, которые пытались ее остановить. Она слышала, как она говорила.


«Мой муж сражается при Джараме».


Тишина, тихая, как ночь, охватила людей под ней. Она видела их бедную одежду и их голодные лица, и она чувствовала их потребность в утешении.


«Он не хотел драться». Она остановилась. «Никто из нас не хотел драться».


Выстрелы раздавались вдалеке.


«Все, чего мы хотели, - это денег, чтобы жить прилично - прилично, товарищи, а не пышно. Все, что мы хотели, - это достойное образование для наших детей ».


В собрании хныкал ребенок.


Двое сторонников, казалось, расслабились; один прислонился к столбу.


«Все, что мы хотели, - это доля этой страны. Не грандиозное поместье, а просто приличный участок, который принадлежал нам, а не тем, кто платил нам дюро за честь обрабатывать их землю.


Солнечный свет, пробивающийся сквозь остатки витража, отбрасывал дрожащие цветные лужицы на повернутые кверху лица.


«Все, что мы хотели в этом городе, - это приличная заработная плата, чтобы мы могли кормить наши семьи, давать им дома и жить почти так же хорошо, как священники».


Она уставилась на небо, которое покинули бомбардировщики, и прошептала: «Прости меня, Боже». Но хотя она не знала, откуда пришли эти слова, их нельзя было остановить.


«Нет, мы не хотели воевать: они сделали нас врагами, которые стремились лишить нас права по рождению. Но теперь, по их воле, мы победим, и Испания разделится между нами ».


Они хлопали, а затем аплодировали, и их лица озарила надежда. Двое сторонников захлопали и обменялись взглядами, которые говорили, что им не о чем беспокоиться. Ана профессионально остановилась, затем подняла руки, прижав ладони к аудитории.


«Повторяю, Испания будет разделена между нами . Не среди иностранцев ». Шаркающая тишина. Двое мужчин резко выпрямились и уставились на нее. «Мы всегда будем благодарны за оказанную нам помощь - без нее мы могли бы погибнуть, - но давайте никогда не забывать, что столицей Испании является Мадрид, а не Москва».


Зрители аплодировали, но теперь стали более сдержанными. Бойцы быстро вышли из церкви.


В баре рядом с церковью, где бренди все еще продавали выдающимся революционерам, Диего сказал: «Почему ты так поступил со мной?»


'Что делать?'


«Атакуйте коммунистов».


«Потому что я такой же анархист, как и ты».


«Но я нет: я коммунист».


Диего наклонился вперед на стуле и в отчаянии уставился в свой кофе с добавлением коньяка.


Ана скрестила руки. 'Что ты?'


«Коммунист. Мне даже пообещали партийный билет. Это был коммунистический митинг; Я послал Рамона сказать тебе.


- Рамон? Кто этот Рамон?


«Мой помощник. Но, наверное, по дороге напился ». Он погладил влажные усы обкуренным пальцем. «Вы произносили антикоммунистическую речь на коммунистическом митинге. Mi madre! Он мрачно улыбнулся.


«Я произносил происпанскую речь».


«Столица Испании - Мадрид, а не Москва… Да, очень патриотично, двоюродный брат. Поздравляю вас с приговором к расстрелу ».


«Не будь смешным». Ана глотнула кофе. «Как мог настоящий испанец не согласиться?»


«Это было не совсем дипломатично. Не тогда, когда Москва поставляет нам оружие ».


«Мы платим за них золотом».


«У них есть наше золото: нам все еще нужно их оружие».


«Так что теперь мы должны отдать им наши души? Вы хотите, чтобы Испания стала колонией Советского Союза? »


'Говорите тише; вы сейчас не за кафедрой ». Диего снял очки и огляделся, словно без них лучше видел. «Они нам нужны», - сказал он. «Без них мы обречены».


Ана мягко сказала: «Почему ты продал свою душу, Диего?»


«Потому что я верю, что спасение лежит на коммунистах».


- А как насчет тех мечтаний об анархизме, которые вы когда-то лелеяли? «Есть только один авторитет, и он находится в личности». Кто это сказал, Диего?


'Мне?'


'Ты. На что они купили тебя, Диего?


«Мы все боремся за одно дело».


«Я не об этом спрашивал».


«Мне обещали занять высокий пост в администрации, когда война закончится».


- А большой дом и приличная зарплата?


«Соизмеримо с моим офисом», - сказал Диего.


«Может быть, - сказала Ана, - тебе заплатят рублями».


«Я говорю вам, мы все сражаемся за одно дело».


Именно тогда Ана поняла, что в разговоре пропал один участник - враг, фашисты.


До этого дошло? она спросила себя. Она вышла из бара и пошла по улице к кинотеатру, где ее дети смотрели сериал «Братья Маркс».


На фронте Джарамы бои прекратились на ночь. Бойцы удалились, чтобы обсудить, как лучше убить друг друга утром, и, за исключением периодических взрывов снарядов, которые не давали врагу уснуть, на поле боя было тихо.


В бетонном бункере, захваченном у республиканцев, полковник Карлос Дельгадо считал, что двое иностранцев вмешиваются в его войну. На стене, недавно освобожденной Сталиным, висел портрет Франко; На столе была разложена карта долины Джарама и ее окрестностей, испещренная синими и красными стрелками.


Пальцы Дельгадо ощупали его только что выбритые щеки на предмет беспорядочной щетины, убрали седеющие волосы над ушами в том месте, где лежала его фуражка. Его хаки-зеленая туника была недавно отутюжена, а пояс сиял, как темно-янтарный. Его голос, как и у Франко, был высоким.


«Так почему же, - спросил он по-английски, - два наемника сражались по разные стороны друг от друга в одной воронке от снаряда?»


«Думаю, это можно назвать силой обстоятельств», - сказал Том Кэнфилд.


- Это никому из вас не повредит. Как тебя зовут?' - спросил он Кэнфилда.


- Он перед вами. Хосе Эспиноса ».


«Ваше настоящее имя: невмешательство - банальная шутка».


«Ладно, черт возьми - Томас Кэнфилд».


- Почему вы сражаетесь за чернь, сеньор Кэнфилд?


«Имя, звание и номер. Больше ничего. Не так ли, полковник?


Блестящий капитан вытащил из кобуры длинноствольный пистолет. «Отвечай полковнику, - сказал он.


«У вас нет звания или номера», - сказал Дельгадо.


«Хосе Эспиноза знает».


'Вы еврей?'


«Эспиноза, Хосе, пилот, 3805 год».


«Это не фильм, сеньор Кэнфилд. Пожалуйста, просветите меня: я не могу понять - на самом деле я не могу - почему любой разумный человек должен сражаться за оборванную армию крестьян и городских хулиганов, которые поджигают церкви и убивают любого, кто достаточно трудолюбив, чтобы заработать больше денег, чем они ».


- Тогда вы не очень многого понимаете, полковник.


«Антигитлер? Анти-Муссолини? Антифашистский?


- Антигангстерский, - сказал Том.


«Итак, у нас есть один антифашист». Дельгадо повернулся к Адаму Флемингу, который стоял, расставив ноги, заложив руки за спину, рядом с Кэнфилдом. «И один антикоммунист. Вы оба считаете Испанию подходящим местом, чтобы заниматься своей политикой?


« Ваша политика, сэр», - сказал Адам.


«Приятный климат», - сказал Том.


Дельгадо закурил английскую сигарету, старший служащий. «Я полагаю, - сказал он Кэнфилду, - вы пытались вернуться к республиканским позициям».


«Где бы они ни были», - сказал Том.


«А вы, - обращаясь к Флемингу, - прятались от неразорвавшегося снаряда?»


«Я заблудился, - сказал Адам.


«Возможно, нам следует снабдить иностранных наемников компасами и винтовками».


«Хорошая идея, - сказал Том. «Они могут найти правильную сторону для борьбы».


Капитан ткнул его дулом пистолета в спину.


Дельгадо выпустил струю дыма через бункер. Он колыхался в свете ураганных фонарей.


«Так что мне делать с вами двумя? Один американец сражается на стороне врага, один англичанин проявляет трусость перед лицом врага… »


«Это ложь, - сказал Адам.


«У него сотрясение мозга», - сказал Том.


«Ваша преданность трогательна. Но верность какому, антикоммунисту?


«Я не коммунист», - сказал Том.


«Тогда это ты служишь не на той стороне». Дельгадо курил задумчиво и точно. «Многие заблудшие люди борются за республиканцев. Хорошие офицеры пятого полка, такие как Листер, Модесто и Эль Кампесино, конечно. Когда ему было всего 16 лет, он взорвал четырех гражданских гвардейцев. Потом он воевал в Марокко - с обеих сторон! Не могли бы вы полететь за нами, сеньор Кэнфилд?


«Ты, должно быть, шутишь», - сказал Том.


«Я редко шучу, - сказал Дельгадо. «Я не вижу в этом смысла. Но я рад, что ты остаешься верным стороне, которую по ошибке выбрал воевать ». Он уронил сигарету на пол, раздавив ее каблуком элегантного сапога. «Теперь все, что осталось, - это выбрать способ казни».


Брызги разбивались о нос HMS Esk, когда он пробивался сквозь волну на подходе к Марселю, но Мартина Руис, стоя на палубе со своей пятилетней дочерью Марисой, казалось, не заметила этого, когда он задел по ее лицу и по щекам текли слезы.


Что беспокоило ее, так это будущее, которое ждало впереди через пены и серость для нее самой, Марисы и ее трехдневного ребенка. Как она могла поселиться в Англии?


Что бы она делала без Антонио? Почему ему пришлось сражаться, когда все, что было необходимо, - это ускользнуть в какой-нибудь контролируемый фашистами город, такой как Севилья или Гранада на юге, или Саламанка или Бургос на севере, и затаиться до тех пор, пока Мадрид не будет захвачен? Ей очень хотелось, чтобы Антонио был рядом с ней, чтобы она могла его отругать.


Она споткнулась о покачивающуюся палубу и спустилась вниз. Ее груди болели, а матка болела от пустоты.


Младенец был таким, каким она его оставила в импровизированной кроватке, в ящике с подушками; Опытный моряк Томас Эмлин Джонс был таким же, каким она его оставила, сидя у ящика на койке и читая экземпляр журнала под названием Razzle .


Он поспешно сложил журнал и положил его на койку под кепкой.


«Ни звука», - сказал он. «Не дурацкая птица». Он уставился на свои большие пушистые руки. «Мне было интересно… Как ты собираешься попасть в Англию?»


«Поезд», - сказала она. - Тогда паром.


- Грузовики-лесовозы для перевозки скота, эти паромы. Ты имеешь в виду, что она не больна », - указывая на спящего ребенка.


Мартина взглянула на себя в зеркало. Под ее глазами были тени, а лицо было осушенным.


«Это я заболею». Она говорила по-английски медленно и осторожно.


«И я», - сказала Мариса. Она легла на койку и закрыла глаза.


«Вы удивитесь, сколько моряков заболели морской болезнью», - сказала Таффи Джонс.


Мартина, которая становилась тошнотворной, с любопытством смотрела на его темные, как у церкви, черты лица. «Из какой части Англии вы приехали?» спросила она.


"Англия это?" Его реакция была неожиданной и, как она подозревала, грамматической.


Она непонимающе посмотрела на него. «Разве ты не англичанин?»


«Папа - протестант? Я родом из Уэльса, девочка, и никогда не забывай об этом.


Теперь она поняла. «Он был совсем как баск», - подумала она. 'Мне жаль.'


«Это я должен извиниться, чертов дурак». Он посмотрел на свои руки, сжимая и разжимая их, а затем посмотрел на ребенка. «Я думал, - сказал он, - когда ты приедешь в Англию… Тебе есть куда пойти?»


«Родственница», думая о своем брате Пьере, который работал в Credit Lyonnais в Лондоне.


«Ах, тогда не так уж плохо». Он поправил подушку за головой ребенка. «Но на всякий случай, если этот твой родственник окажется слишком далеко, если ты когда-нибудь застрянешь… Знаешь, если тебе некуда идти, ты всегда можешь приехать к нам в Уэльс». Он протянул ей линованный лист бумаги. - На всякий случай есть адрес. Он неловко встал.


Мартина взяла клочок бумаги. «Спасибо, месье Джонс».


«Ириска».


- Мсье Тэффи. А теперь, - сказала она, когда ребенок зашевелился и приготовился плакать, - я должна ее накормить.


Таффи Джонс поднял кепку и свой экземпляр « Раззла» . «Как ты собираешься называть ее?» он сказал. «Я хотел спросить тебя».


«Изабель».


- Может у нее другое имя?


«Столько, сколько она хочет», - сказала Мартина.


«Меня зовут Томас. Я подумал, может, Томазина - хорошее имя. Как это звучит по-испански? '


«Похоже на Томасину», - сказала Мартина. - А теперь, если вы меня извините.


Изабель Томасина начала хныкать, и поначалу звуки были такими тихими, что для Тэффи Джонс они казались одинокими криками чаек, кружащих над головой.


Был рассвет - классическое время казней. Том Кэнфилд и Адам Флеминг шли под вооруженной охраной. За ними шли Дельгадо и молодой капитан.


В долине лежал туман, но здесь, в виноградном поле, воздух был чистым и все еще пахло ночью. Эскадрилья Капрониса пролетела высоко над Пингарроном.


Адам взглянул на Кэнфилда. Он выглядел задумчивым, вот и все, задумчивым и, с его светлыми волосами и лениво опасным лицом, очень американским, убежденным, что его будут приветствовать в любой точке мира, а если нет, он хотел бы знать причину.


Больше нет, Том Кэнфилд, мы умрем, ты и я. За что? За то, что принесли наши противоречивые идеалы на чужбину?


Он споткнулся о сильно обрезанную лозу. Он оглянулся. Лозы торчали на мокрой земле, как кладбище крестов.


Нет будущего. Жизнь - это сущность, а не последовательность. Оно мое, и когда оно будет разорвано, ни у кого не будет жизни, потому что это я вижу и слышу. Нет вам жизни, полковник Дельгадо, срезая вражеские щетинки с ваших щек режущей бритвой; Никакого повышения по службе, капитан, так удобно со своим длинноствольным пистолетом, и уж точно никакой жизни для вас, Том Кэнфилд, который вошел в мою жизнь всего 12 часов назад.


Они подошли к разрушенному фермерскому дому. Побеленная стена все еще стояла, и на ней были пятна крови и рябины от пуль.


Адам Флеминг открыл рот и закричал, но с его губ не издалось ни звука.


Кэнфилд сказал: «Простите, полковник, могу я задать вам вопрос?»


Дельгадо раздраженно ткнул тростью в пучок крапивы. 'Что это?'


- Вы удовлетворите последнюю просьбу?


'Что это?'


«Не стреляй в меня».


«У вас есть чувство юмора, - сказал Дельгадо. «Иначе зачем вам воевать за республиканцев?»


Адам заметил, что губы Кэнфилда сжались, а на линии его челюсти двигался мускул. Они остановились перед стеной под бамбуковой крышей. Где была расстрельная команда?


Дельгадо, держа трость двумя руками, повернулся и посмотрел на них. «Вы, - Кэнфилду, - будете казнены, потому что были обнаружены в гражданской одежде и с фальшивыми документами. Тебя, - обращаясь к Адаму, - следует казнить за дезертирство.


Должен?


- Но я готов признать, что ты был контужен. Однако вы знаете мое мнение о вмешательстве иностранных наемников в войну Испании. Поэтому кажется логичным, что вы должны выполнить казнь ». Капитан вручил Адаму пистолет. «В конце концов, он враг».


Адам взял пистолет. За ним ухаживали с любовью, и он знал, что механизм будет работать надежно.


Дельгадо указал тростью на окровавленную стену. 'Вон там.' Пятна крови были цвета ржавчины. «Вы хотите, чтобы вам завязали глаза?» - спросил он Кэнфилда.


«Мне нравится смотреть врагу в глаза. Один из уроков бокса ». В его голосе был прерывистый голос, и его тело дрожало, и поскольку они знали друг друга долгое время, по крайней мере 12 часов, Адам знал, что он думал: «Пожалуйста, Боже, не дай мне быть трусом».


Трусость? Кого заботила трусость? Почему они учили детей тому, что это важно? Если я живу, я научу детей, что трусость - это естественно, самое естественное в мире; но я не выживу, потому что не могу стрелять в Тома Кэнфилда.


«Если вы откажетесь, - говорил Дельгадо, - вас тоже казнят за дезертирство, за отказ подчиниться приказу, за трусость».


Вот опять трусость. Хотел бы я приколоть медали к груди всем тем, кто проявил трусость перед лицом врага. Я хотел бы сказать своим детям, что они никогда не должны стыдиться плакать.


'Там.' Дельгадо указал на выбеленную линию на грязи. «Покончим с этим поскорее: мы снова должны атаковать».


Звук самолетов заполнил небо. Адам поднял глаза. Двухмоторные бомбардировщики "Катюска" российского производства.


- Продолжай, - отрезал Дельгадо.


Адам поднял пистолет.


«Я подниму трость», - сказал Дельгадо. «Когда я его уроню, ты будешь стрелять. На всякий случай опустошите бочку.


Адам уставился в дуло пистолета, выровняв грудь Кэнфилда с перевернутым V-образным прицелом и V-образным прицелом. Почему бы мне не застрелить его? Он враг, красный, и я уже убил многих из них.


Кэнфилд сказал: «Как насчет этого…» Он потерял свой приговор, вернул его. '… последний запрос? Сигарета?'


«Ты не куришь, - подумал Адам. Он нажал на курок. Два давления? Почему вы сомневаетесь, Адам Флеминг? Кэнфилд решил сражаться на той стороне, а ты на этой. Вы приехали в Испанию, чтобы убить красных, не так ли? Убийцы священников, убийцы мужа вашей сестры.


Кто враг?


«В разрешении отказано». Трость Дельгадо упала.


Последнее, что запомнил Адам Флеминг, был рев бомбардировщика «Катюска».


Том Кэнфилд решил, что он мертв.


Грохот, острая боль в черепе и крепитация сломанной стены… Теперь все, что он мог видеть, было пылью цвета хаки. Возможно, он умирал. Он проверил свои конечности. Все они двигались безболезненно, кроме руки, раненной в авиакатастрофе. Его рука потянулась к груди в поисках пулевых отверстий. Ничего такого. Пыль стала рассыпаться. Он услышал стон. Он сел.


Бамбуковая ткань лежала у него на коленях. Затем он услышал гул бомбардировщиков «Катюска».


Он встал и поплелся сквозь оседающую пыль. Первое тело, с которым он столкнулся, было телом Дельгадо. Он был еще жив, но на этот раз совсем не выглядел обжаренным. Потом двое солдат и капитан. Один из солдат был мертв. Наконец Адам Флеминг с пистолетом в кулаке. На голове у него была рана, а лицо посерело.


Он опустился рядом с ним на колени. Он был жив, но только что. Его дыхание было поверхностным, и кровь свободно текла из раны на черепе. Том взял с плетеного стула порванную подушку, положил ее себе под голову и попытался остановить кровотечение своим носовым платком.


- Ты собирался меня застрелить? - спросил он человека без сознания. « Я бы выстрелил в тебя ?»


Он слышал голоса. Он опустился на колени за грудой обломков рядом с резиновой куклой без ног. Приближались фашистские солдаты. Они позаботятся о Флеминге.


Он взял пистолет из руки и оглядел остатки фермы. Когда он бежал к оливковой роще, он услышал позади себя шум. Он бросился на землю, и коричнево-белая собака с кормящим носом лизнула его лицо, а затем ударила его в грудь своим длинным хвостом.


- Еще один выживший, - сказал Том. Он похлопал пса по худым ребрам. «Пойдем, поищем завтрак».


Впереди лежал холм, на котором сражался Адам Флеминг. Он начал подниматься к республиканским позициям на другой стороне.


Вдали гремел пулеметный огонь, но вчерашний бой был безлюден, если не считать трупов. Небо было чистым и бледным, над долиной поднимался туман. Это должен был быть прекрасный, знаменательный день.


Теперь он был у подножия холма. Вот он, силуэт, идеальная цель. Он распластался на истерзанной ракушкой земле и, держа рядом с собой собаку, медленно двинулся вверх.


Вокруг него неподвижно лежали тела, многие из которых, судя по виду, британцы, в беретах, балаклавах и униформе, уставившись в небо, словно в поисках причин.


На гребне кротовидного холма он покатился к республиканским позициям. Ударься о камень и лежи неподвижно. Когда он пытался встать, в нем не было сил. Он заметил, что кровь из раненой руки брызнула на каменную плиту. Как долго оно так кровоточило? Боль пронзила его грудь.


Собака заскулила, опущенный хлыстым хвостом.


Он продолжал спускаться по холму, врезаясь в илексовые деревья, скользя по воде, стекающей с вершины холма. Внизу была грунтовая дорога, и ему нужно было добраться до нее. Он рухнул на ароматный участок шалфея в 50 метрах от него. Он протянул руку и пощупал собаку. Или это все иллюзия? Адам Флеминг нажал на курок?


Запах шалфея и собачье тепло исчезли.


Его сменил запах эфира.


Он открыл глаза. Возле его кровати стоял мужчина средних лет с драчливым лицом, славянскими углами взгляда и редкими седыми волосами.


Мужчина сказал: «Пожалуйста, не говори, где я».


«Хорошо, я не буду». Он услышал свой собственный голос; он был тонким и далеким.


- Вы в полевом госпитале. Фактически, монастырь. И вам невероятно повезло, что вы живы, по двум причинам ».


'Которые?'


«Крестьянин нашел тебя истекающим кровью возле грунтовой дороги. Он остановил кровотечение, обвязав полосу твоей рубашки вокруг твоей руки, просунув под нее палку и повернув ее. Примитивный жгут ».


'Во-вторых?'


«Потом я проехал мимо и спас тебе жизнь».


Том закрыл глаза. Он смутно осознавал что-то навязчивое в своей здоровой руке. Он попытался найти его, но не мог пошевелить другой рукой. Он удалился в звездное небо.


«Почему вы приехали в Испанию?» Том спросил доктора Нормана Бетьюна из Монреаля, когда он в следующий раз встал у его постели.


«Мне нужна была война, - сказал Бетьюн. «Чтобы увидеть, смогу ли я спасти жизни в следующем».


«Что это будет дальше?»


«Тот, который мы репетируем», - сказал Бетьюн, который вез охлажденную кровь на передовую вместо того, чтобы ждать, пока раненые с кровотечением дойдут до больниц. 'Как ты себя чувствуешь?'


«Я бы не хотел проводить три раунда с Брэддоком, но, думаю, я в порядке. Чья кровь во мне? Он мотнул головой на трубку, торчащую из его руки.


'Бог знает. Хорошая кровь, судя по твоему виду. Может быть, ты обязан жизнью священнику ».


- Не говори этого комиссару, - сказал Том. «Это все ваши пациенты?» Он указал на сломанных и перевязанных пациентов, лежащих на разных кроватях в монастырской столовой с каменным полом.


- Некоторые, с румянцем на щеках. Первое переливание на фронте сделала 23 декабря прошлого года. Запомните эту дату: может быть, она будет важнее даты начала войны ».


Том приподнялся на подушке и резко сказал: «Когда я снова смогу летать?»


«Когда твою руку починили. Вы сломали его несколько дней назад. Верно?'


«Меня сбили».


- А потом ты, должно быть, упал. А когда вы упали, вы превратили простой перелом в сложный, и осколок кости проник в артерию, и кровотечение превратилось в наводнение ».


«Я могу летать левой рукой».


«Когда твои ребра зашиты».


«Ребра?»


Бетьюн указал на свою грудь. «Они не занимались оказанием первой помощи, когда привязывали вас ремнями».


- Черт, - сказал Том Кэнфилд. «Но боли нет».


«Сделай глубокий вдох».


- Черт, - сказал Том Кэнфилд.


В течение следующих пяти дней Том влюбился и научился разбогатеть.


Девочку звали Жозефина. Ей было 18, и она была строгой, как медсестра, хотя иногда прикосновение пальцев было робким. Она была студенческой медсестрой, получившей военное образование, и приехала из небольшого прибрежного городка, расположенного по обе стороны провинций Валенсия и Аликанте.


Ее отец торговал с британцами в бурные дни торговли изюмом, до того как рынок «Имперские преференции» в Британии и протекционизм в Соединенных Штатах был закрыт, и она говорила на разумном английском, все это время проводя торговлю руками. Ее волосы были светло-каштановыми, с коротким пробором посередине, и однажды она показала Тому свою фотографию в валенсийском национальном платье, и Том, не зная в таких вопросах, подумал, что она похожа на танцора фламенко. Она также показала Тому фотографию небольшого дома с зарешеченными окнами и патио. «Как я могу вернуться туда после Мадрида? Я бы задохнулся ».


Сначала она была очень практична с Томом: меняла ему одежду, ударяла по подушке, измеряла пульс и температуру, приказывала ему встать с постели, когда трубка была удалена из его здоровой руки; но через некоторое время она задержалась немного дольше, чем это было клинически необходимо. Или это было его воображение? Ночью, среди криков и мольб раненых, Том пытался погрузить ее в свои сны, но безуспешно, за исключением одного случая, когда она сняла свой национальный костюм и ступила обнаженной в постель вместе с ним в особняке на Лонг-Айленде.


Но эта мечта была далека от реальности. По правде говоря, древние образцы ухаживания в Испании настолько отличались от тех, что были в Америке, что Том, нервничая между ее визитами, не знал, как подойти к ней. В Штатах вы сделали свой шаг, и вы встречались, а все остальное было предсказуемо, что не означает, что это не было романтичным и глубоким чувством; здесь были деликатесы, которые приводили Тома в замешательство, потому что, хотя он чувствовал их, он не мог их определить.


На третий день, когда она укладывала его руку борным ворсом и переработанной повязкой, он поступил с такой грубой неумелостью, что позже он громко застонал, заставив мужчину, который умирал в постели рядом с ним, поинтересоваться, не лихорадит ли он. . Что он сделал, так это призвал Дело, воскресил позор фашистов, в особенности землевладельцев, и предположил, что республика не смогла бы выжить без вмешательства иностранцев.


Повязка разматывалась немного быстрее; она не говорила; Том почувствовал уход. Он быстро сказал: «Когда все это закончится, я хотел бы посетить ваш дом».


'Почему вы хотите это сделать?' Она разрезала конец повязки посередине, перевернула одну полосу вокруг его предплечья и связала два конца. «Мой отец - помещик».


'Ад!' Том Кэнфилд плотно закрыл глаза и снова открыл их. «Вы знаете, я не имел в виду…»


«Он хорошо относится к своим работникам, и они уважают его. Он собирается организовать коллектив ».


«Я уверен, что он хороший человек».


«Вот, на время хватит». Она коснулась повязки кончиком пальца. «В наши дни мы не так часто меняем повязку. Это идея доктора Хосепа Труэта; он считает, что рана должна зажить сама собой. Он тоже хороший человек. Таких людей в нашей отсталой стране много ».


«Я не верю, что это отсталость».


- Значит, ты лжец. Мы должны быть отсталыми, если не можем выжить без иностранцев ».


«С обеих сторон есть иностранцы».


Она отступила, скрестив руки на синей полосатой блузке своей униформы. Обычно она носила платок, но сегодня она была с непокрытой головой, волосы были зачесаны и отполированы.


«Скажите, сеньор Кэнфилд, вы приехали сюда сражаться за испанцев или против фашистов?»


«Есть разница?»


«За Мануэля Асанья и Ларго Кабальеро или против Гитлера и Муссолини?»


- И то, и другое, - неадекватно сказал Том.


«Как удобно», - Жозефина подошла к следующей кровати, где умирал солдат.


Так что Тому пришлось умолять, и на пятый день она пошла с ним по монастырям рядом с мощеным четырехугольником, где плескался фонтан.


Том заговорил настойчиво. Он сожалел о своих неуклюжих словах, но нервничал. Разве она не знала, как он к ней относился? Он взял ее за руку; было тепло и сухо; она не сняла его. Ему придется вернуться в свою часть, но время от времени он сможет вернуться в монастырь. Сможет ли она, может быть, поехать с ним в деревню, подальше от войны? - Всего несколько часов, - сказал Том, гадая, сколько других пациентов сделали именно такой подход.


Жозефина протянула свободную руку и коснулась лососево-розовой бугенвиллии, бледной на открытой колоннаде. Она спросила, не приходило ли ему в голову, что опасности войны вызывают эмоции, которые можно спутать с любовью? Что в силу обстоятельств коснулись их жизненные циклы; что после войны он вернется в Америку, а она останется в Испании?


- Тогда пойдем со мной, - крикнул Том.


«Мы из разных миров».


«Америка полна ваших предков».


«Когда эта война закончится, появится новая Испания. Будет много людей, которых нужно кормить грудью ».


«Тогда я останусь здесь».


Она мягко покачала головой, говоря: «Это говорит война. Этот человек задается вопросом, будет ли он жив завтра ».


«Я отвезу тебя в полет», - сказал Том. «Мы пролетим над Мадридом, а затем пролетим над апельсиновыми рощами на берегу Средиземного моря. Я покажу вам вашу страну, - сказал он.


«Я вижу это с земли; это мнение имеет значение ».


«А я буду выращивать апельсины», - сказал он. «И мы будем жить в Валенсии, в доме, где тебя не задохнутся».


«Это красивый город, - сказала Жозефина, - с фонтанами, в отличие от этого пигмея», указывая на фонтан, брызги которого покрыли булыжники мхом. - И цветочный рынок, и плоские пляжи, и лиловые закаты, и водные пастбища, где выращивают рис. Вы не поверите, насколько зеленый этот рис, - сказала Жозефина. Ее рука сжалась на его.


«Мы поженимся в Валенсии», - сказал Том Кэнфилд.


Она сказала: «Война придала вашим словам крылья».


- Но вы что-то чувствуете ко мне?


Она не ответила.


«Я буду очень приличен и попрошу ваших родителей взять вас с собой, и я не буду говорить о фашистских землевладельцах, и когда мы будем гулять среди апельсиновых рощ, когда они цветут, мы возьмем с собой сопровождающего. '


Она сказала: «Я не хотела бы иметь сопровождающего». А потом она сказала: «Я обручена». А потом она отвернулась от него, и все, что Том мог слышать, было плеском фонтана.


Обрученная. «Как старомодно, - подумал он. И как жалко позволить простому обручению встать у меня на пути. Тем не менее он снова почувствовал себя неуклюжим.


'Ты его любишь?'


'Он хороший человек.'


- Это… договоренность?


«Мои родители одобряют его», - сказала Жозефина, немного приподняв голову.


'А вы?'


«Я же сказал вам, он хороший человек».


«Значит, ты его не любишь», - сказал Том, его слова были полны облегчения.


Она ничего не сказала.


«Обещай мне одно».


Она ждала.


«Что ты не выйдешь за него замуж до окончания войны».


«Я не могу обещать, - сказала она, - но это маловероятно».


Они повернулись и пошли по своим следам по плитам. В окнах через четырехугольник они могли видеть лица раненых солдат и перевязанные головы детей, которые поверили.


«Итак, - сказал он у скрипучей двери в столовую, - увидимся завтра. Может, мы снова прогуляемся по монастырю ».


«Может быть», - сказала она.


Он быстро поцеловал ее в губы и, чувствуя боль в груди, вернулся к своей кровати.


В тот вечер удача попала в его руки. Умирающий солдат - по его ноге чувствовалась гангрена - протянул Тому свою тарелку супа; он был сделан из костей и утолщен хлебом, но был горячим и на какое-то время заглушал голодные боли.


«Вот, выпей это», - сказал солдат. «Мне это нехорошо». Голос у него был вымученным, английский - неровным.


Том поднял руку. - Выпей.


«Я взял это только для тебя. У меня нет аппетита к еде… на всю жизнь ».


- Чушь собачья, - сказал Том.


«Однажды я был в Америке. На лодках. У меня была девушка в Нью-Йорке. Вот как учить язык в постели ». Смех загремел в его легких. «А какие слова! Тебе нравится мой акцент?


«Если бы я мог говорить по-испански так же хорошо, как вы говорите по-английски, я был бы президентом республики».


«Это не очень хорошо», - сказал умирающий солдат. «Но этого достаточно». Его лицо было тугим и небритым, а глаза остекленели. «Я каталонец», - сказал он через некоторое время. «Мы в Испании богаты языками, а не в Америке. Каталонский, галисийский, баскский - Euskera, как они его называют, - кастильский, который иностранцы считают испанским, пока они не остаются в Барселоне или Бильбао, и Валенсиано, который, если сравнивать его с каталонским, расстраивает валенсийцев. На севере, на границе с Францией, есть даже другой язык - аранаис. Итак, понимаете, если вы думаете о наших людях как о языках, мы очень сложная страна, и одна война не решит наших проблем ».


Он в изнеможении упал на подушку, и Том Кэнфилд почувствовал запах его ран.


«Я думаю, - сказал Том, - что я хотел бы жить в вашей стране».


«Скажите это каталонцу, и он решит, что вы имели в виду Каталонию».


- Испания, - сказал Том. «Мне нравится это ощущение. Это похоже на страну, которая выглянула из-за горы, увидела, что прогресс принесла странам за ее пределами и уединилась в своих собственных ценностях. И эти ценности чертовски лучше, чем те, которые в других странах слывут за изощренность ».


«Если вы верите в это, - сказал умирающий солдат, - вы поверите во что угодно». Он выдавил хрупкую улыбку. «Я люблю Америку. Будвайзер и хот-доги, и небоскребы, и девушки, которые качают задницами при ходьбе… Знаешь, что мне больше всего нравится?


Том покачал головой.


'Выбор.'


«Думаю, мы никогда об этом не думаем», - сказал Том.


«И мне нравятся американцы. Знаю, почему?'


Том снова покачал головой.


«Потому что они естественные. Вы естественны и в то же время милы, потому что знаете, что я конченый человек. Гонер, доброе слово. Мне нравится, как говорят американцы ».


«Тебе не конец, - сказал Том.


'Уверен, что я являюсь. Разве ты не узнаешь запах смерти?


Том, который думал, что единственный способ спасти его жизнь - это ампутировать ногу, сказал: «Все раны плохо пахнут».


'Твое тоже?'


'Мой тоже.'


«Когда умираешь, ты можешь заметить ложь, так что не делай этого, Янки».


«Хорошо, - сказал Том, - моя рана пахнет чистой».


«Хорошо, потому что я хочу тебе кое-что дать».


«Вы не должны мне ничего давать».


«Вы не загружены, не так ли?»


- Вы имеете в виду богатый?


'Это то, что я имею в виду. Эта девушка из Нью-Йорка спросила, загружен ли я, и когда я сказал, что нет, она забрала мой бумажник, и я был загружен меньше, чем был раньше, но она была хорошей девочкой, эта… »


«Вы знаете много девушек?»


«Многие», - сказал умирающий солдат. «И все лучшие были американцами. А теперь, пока не поздно, я хочу подарить тебе эту вещь ». Он указал на холщовый рюкзак под кроватью. - Открой, Янк.


Том расстегнул рюкзак.


«Внутри мешок с бритвой и немного жидкого мыла для бритья, твердого, как пуля и щетка, шерсть барсука…»


- Понятно, - сказал Том.


«Выбросьте бритвенный прибор. Вырви дно мешка… »Под ним был мешочек из клеенчатой кожи. В сумке была карта. «Возьми карту; это стоит целое состояние ».


«Но у вас должны быть родственники ...»


«Конечно, у меня есть родственники. Все воюют за фашистов ».


И перед смертью он рассказал Тому Кэнфилду о золоте.


ГЛАВА 6


Адам Флеминг выздоровел в Саламанке, университетском городе в 100 или около того милях к северо-западу от Мадрида, где обучение теперь мешало его некогда священной репутации. Адам почувствовал это разложение, и это усугубило его собственное беспокойство.


Что он делал в этом тихом медовом городе, временно оживленном после прибытия Франко, который основал свою штаб-квартиру во дворце епископа?


Он был легко ранен в голову бомбой, упавшей на фермерский дом, и он получил сотрясение мозга, слышал эхо в черепе и иногда головокружительно шатался. Но все это прошло быстро, так почему же два его заявления о воссоединении с отрядом были проигнорированы?


Был ли он все еще под подозрением, несмотря на то, что его объяснение его присутствия в воронке с республиканским наемником было наконец принято? Или фашисты хотели оставить его здесь в заливном, потому что, будучи такой редкостью, англичанин, сражающийся за их дело, был хорошей репутацией? Одним солнечным февральским утром он устроился за столиком на площади Пласа-Майор и задумался. Мягкие фасады, украшенные балконами и увенчанные балюстрадами, окружавшие площадь, были тюремными стенами: аркады под ними - темницы.


Он заказал у официанта бокал красного вина и подумал, что, хотя вокруг полно высокомерных и умных офицеров, ни один город не может быть удален от войны дальше, чем Саламанка, завоеванная фашистами без кровопролития.


Перед ним взад и вперед маршировали старики, в основном мужчины. Два древних человека в очках из гальки, поддерживающие друг друга; чувак с бандитским лицом в верблюжьей куртке и сапогах; толстый прогулок с лысой головой и крашеной монашеской челкой, которая лилово сияла на солнце; три величественные матроны, разделяющие движение младенца в коляске ...


Адам глотнул вино и крепко зажмурил глаза, потому что знал, что его ждет. Холодный пот выступил на его лбу, он ждал, пока видение, которое посещало его много раз с тех пор, как бомба упала на фермерский дом, исчезло, пока трупы не были полностью скрыты туманом. Неужели все было так?


Он открыл глаза. Старики продолжали безмятежно гулять. Тонко светило солнце. Голуби клюнули ему в ноги. Офицер резко пересек площадь, превратив ее в плацдарм.


'С тобой все впорядке?'


Адам поднял глаза. У стола стоял коренастый мужчина с благородным носом, в синем берете и палево-коричневом пальто, доходившем почти до ног.


«Я думал, ты выглядишь немного не по погоде», - сказал он. - Не возражаете, если я сяду?


Адам указал на пустой стул.


- Вы Флеминг, не так ли?


'Откуда ты знал это?' На Адаме была гражданская одежда, черный свитер, твидовый пиджак и серые брюки, которые ему одолжили в больнице на Пасео-де-Сан-Висенте - он подозревал, что это мертвец, - и он не знал этого человека.


«Ну, ты единственный англичанин, сражающийся за Франко в Саламанке. У вас много раз брали интервью?


«Несколько», - сказал Адам.


Официант поставил перед ним бокал красного вина и бокал аниса перед незнакомцем.


«Еще один не повредит». Он звучал очень по-английски. 'Вы не возражаете?' Он достал золотой карандаш и записную книжку, которые положил на стол рядом с беретом.


- Вы можете представиться?


'Хороший мальчик.' Незнакомец предъявил карточку с фотографией, на которой он идентифицировал себя как Эдмунд Росс, представитель лондонского информационного агентства, о котором Адам никогда не слышал. «Лучше, чем газета, - сказал он, - мои рассказы ходят по всему миру».


Вокруг него был благожелательный авторитет, который противоречил его театральному мундиру. Его карие глаза смотрели на Адама, как будто он составлял его портрет.


«Я не думаю, что я большой рассказчик», - сказал Адам.


'Ерунда. Англичанин воюет против интернациональных бригад? Против своих кембриджских приятелей. Что может быть лучше? Редакторы устали от левых интеллектуалов, жертвующих своей молодой жизнью ради Республики ».


«Я думал, что газеты были предупреждены, чтобы они избегали всего, что предполагало британское вмешательство?»


- Чепуха и ерунда, - сказал Росс. - Вы были ранены при Джараме? Он взял золотой карандаш.


'Немного.'


«Да ладно, без ложной скромности». Он сделал заметку. О том, чего Адам не мог представить.


«Я не сделал ничего, чем можно было бы похвастаться».


Росс налил воды из кувшина в свой анис и смотрел, как он мутнеет.


Затем он перегнулся через стол и сказал: «У нас нет никаких сомнений?»


«Сомнения? Почему я должен?'


«Любой умный человек сомневается. Я всегда считал Сомневающегося Томаса самым злым человеком. Лично я бы канонизировал его ». Его карие глаза смотрели на Адама. «В этой войне есть что сказать обоим сторонам…»


'Здесь?'


- Вы слышали об Унамуно? Адам этого не сделал. «Возможно, мне не следовало тебе говорить…»


«Тогда не надо».


Официант принес еще один анис и еще один бокал вина.


«Он был здесь ректором университета. И он выступил в День скачек, годовщину того дня, когда Колумб открыл Америку, и это отмечается в большом зале. Как бы то ни было, Миллан Астрей был там. Вы, конечно, слышали о нем.


«Основатель Иностранного легиона».


'Хороший мальчик. И Унамуно сидел в кресле. Во всяком случае, было много фанатичных речей - баскских и каталонских националистов называли «раковыми опухолями нации» и тому подобными. Затем встал Унамуно, чтобы произнести заключительную речь ». Росс откинул свой мутно-желтый напиток и указал на стакан Адама. «Выпей, завтра мы можем умереть». По сигналу официант подал свежие напитки. «Знаешь, что он сказал?» Адам покачал головой. «Он сказал:« Все вы цепляетесь за мои слова ». Прямо как ты. Я прав?'


'Так что он сказал?' Адам отпил вино.


«Он сказал, что иногда молчать - значит солгать».


'Он прав.'


Росс сделал запись в блокноте.


Затем он попытался услышать боевой клич Легиона. Вы должны это знать ».


«Да здравствует смерть».


'Отличная работа. Что ж, старый Унамуно - ему было 72 года - сказал, что этот «диковинный парадокс» его отталкивает. Этот Эль Мутиладо, то есть Миллан Астрай, был военным калекой, и скоро будет намного больше таких, как он, «если Бог не придет нам на помощь».


«Война - это ад, - сказал Адам. «Генерал Шерман».


'Хорошо хорошо. Как бы то ни было, Унамуно был далек от завершения. Он обвинил фашистов в осквернении университета и сказал им, что, хотя они победят «грубой силой», они никогда не убедят ».


'Почему?' - спросил Адам.


«Потому что, - сказал он, - им понадобится то, чего им не хватало -« разум и право в борьбе ». Так что ты об этом думаешь, молодой Флеминг?


«Он был храбрым человеком. Что с ним произошло?'


«Его, конечно, уволили, и он умер 31 декабря прошлого года. Говорят, о разбитом сердце. Как вы думаете, он был оправдан в своих словах?


'Ты?'


«Умное мышление, мне это нравится. Итак, как и я, вы восхищаетесь покойным ректором Университета Саламанки ».


«Я сказал, что он был храбрым».


- Но вы, конечно, восхищаетесь храбростью.


«И трусость», - сказал Адам.


Росс заставил свои карие глаза улыбнуться. «Тебе следует стать дипломатом, Адам».


Адам, которому не нравилось преждевременное использование его христианского имени, сказал: «Я сомневаюсь в этом: дипломаты не спорят».


«Вот почему вы присоединились к Франко, потому что сами доказали это?»


«Конечно, я спорил. Аргументы, которые я слышал в Британии, были неправильными ». Но был ли Унамуно неправ?


- Вы видели кого-нибудь из своих кембриджских приятелей в Джараме?


« Друзья? Адам попытался вспомнить, где он услышал застенчивый английский язык Росс. 'Никто.'


- Предположим, вы встретились лицом к лицу с одним из них. Вы бы его убили?


- Убил бы он меня?


«Я должен задавать вопросы, старик».


«Я полагаю, мы могли убить друг друга».


Адам прикусил губу: призраки снова двинулись в путь.


«Вы не совсем помогаете», - сказал Росс. «Люди хотят знать, что вас мотивирует».


- А вам нужен рассказ?


'Точно.'


Как насчет: англичанина обвиняют в трусости перед лицом врага? Поймал передачу военных секретов американцу, служащему в рядах республиканцев. Приговорен к смерти. Приговор смягчается, если он застрелил американца. Это была бы история.


- А как насчет того, что англичанину запрещено возвращаться на фронт? - предложил Адам.


'Был ли ты?'


«Я уверен, что вы знаете обо мне все, мистер Росс».


«Может быть, ты не совсем в форме? Вы сейчас не выглядели на сто процентов ».


Солдаты, республиканцы или фашисты, падают вперед ...


«Я в полном порядке». Адам коснулся повязки на голове. «Небольшая рана на коже черепа».


Росс сказал: «Что вы делали, когда взорвался снаряд или бомба?»


Он знал?


«Я был в фермерском доме. Стоя во внутреннем дворике.


- Что ты делаешь, Адам?


«Знаешь, - подумал Адам.


«Занимаюсь своим делом».


«Странно, правда, англичанин сражается с англичанином, немец воюет с немецким, итальянец воюет с итальянцем…»


'Ты? Английский, то есть.


- Вы, может быть, предпочитаете компанию американцев?


Внезапно наступила тишина. И пока это продолжалось, слышное, как шум моря в раковине, Адам уловил преувеличенный акцент из ее глубин: студент из Кении.


Адам спросил: «Когда вы в последний раз были в Найроби?» - его голос дрожит в тишине.


Росс встал.


«Никогда не был там, старик. Я был в Танганьике, Дар-эс-Салам. Мой отец служил в немецкой армии и женился на англичанке. Он был чертовски хорошим солдатом, - сказал Росс.


Он надел берет и сунул записную книжку в карман своего театрального пальто.


- У тебя есть все, что ты хочешь от меня?


«О да, у меня все в порядке». Ему удалось еще раз натянуто улыбнуться. - Небольшой совет, старик. Не слишком умничай, можешь сам ковырять в карманах ».


Когда он шел по площади, прощаясь со стариками перед собой, Адам крикнул: «Передайте привет полковнику Дельгадо».


На следующий день Адам еще раз подал заявку на отправку обратно в свою часть. Дельгадо, который, должно быть, послал Росса в ловушку, был тяжело ранен и не вернется на действительную службу в течение нескольких месяцев, если вообще не вернется, поэтому Харама, где все еще находилось его подразделение, казался Адаму более безопасным местом, чем Саламанка.


Но серьезный молодой медик его не отпускал. Он покачал головой, как марионетка, нацарапал неразборчивые слова из истории болезни Адама и сказал: «Я рекомендую вам десятидневный отпуск по болезни. Предлагаю тебе отправиться на юг, к солнцу ».


«Но со мной все в порядке».


Медицинский офицер резко поднял глаза. «Это мне решать, и я хорошо знаком с симптомами контузии. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не решила заявить о вас в неподчинении ».


Вернувшись на Plaza Mayor с еще одним бокалом вина, Адам размышлял, где ему уйти. Гранада, Севилья, обе взяты фашистами в начале войны ... Херес за лекарственным хересом ... Но я не кровавый турист: я приехал сюда, чтобы сражаться за дело.


А потом он получил это. Мадрид. Увидеть сестру, чья тяжелая утрата убедила его в правильности его инстинктов. Но как оздоровительный курорт у него был один недостаток: он находился в тылу врага.


Из Саламанки он сел на поезд до Медины-дель-Кампо, что в 50 милях от города. Дорога заняла два с четвертью часа. Там он связался с Авилой и на лифте проехал оставшиеся 70 миль до Мадрида, потому что не знал контуров линии фронта к западу от столицы, куда в ноябре прошлого года фашисты проникли до самого Мадрида. университет перед стойлом. Никто его не расспрашивал - в конце концов, он был легионером в свежеотглаженной форме, с красной кисточкой на подпрыгивающей кепке, англичанином, который был ранен, сражаясь за движение с бумагами, разрешающими ему взять отпуск по болезни. В холщовой сумке он нес грязную форму цвета хаки, туфли на веревочной подошве и пистолет.


Он ехал на грузовике, везя на фронт хлеб, оливковое масло и копченую ветчину. Он сидел рядом с возницей, карлистом, который поддерживал претензии на престол не Альфонсо XIII, а Претендента Альфонсо Карлоса, который умер в Вене в сентябре. Он был родом из Наварры, что на севере, где карлисты в своих красных беретах горячо поддерживали националистов.


Он вел грузовик на пугающей скорости по горной дороге между Сьерра-де-Гредос и Сьерра-де-Гвадаррама по слегка падающему снегу. Сквозь снег Адам увидел смятые белые вершины в стороне от полей сражений.


Водитель, полный лет за рулем, с довольным полированным лицом рассказал Адаму, как фашисты удерживали Авилу, когда ей угрожали республиканцы.


«Вы бы видели красную колонку». Его возглавил Мангада, который не ест мяса и загорает без одежды. Под его началом была мадридская сволочь и кучка проституток, раздающих оспу так же, как мы раздаем пули. Затем внезапно появляется Санта-Тереза, - подняв одну руку, когда Адам протестовал и заставляя грузовик резко свернуть, - и говорит Мангаде, что в Авиле полно вооруженных людей, чего, конечно же, не было. Так что он делает? Прекращает наступление и возвращается в Мадрид. Видишь ли, инглес , Бог с нами ».


Адам сказал: «Санта Тереза умерла в 1582 году».


«Ее город был оккупирован толпой, поэтому она вернулась».


Водитель закурил: грузовик снова свернул, колеса оставили на снегу черные петли.


Адам сказал: «Почему вы поддержали утверждения Альфонсо Карлоса?»


- Конечно, потому, что он был законным наследником престола.


«Вы лучше объясните мне это», - сказал Адам, который думал, что единственными роялистами в Испании были монархисты, поддерживающие изгнанного Альфонсо XIII.


«Это очень сложно».


«Расскажи мне, что ты знаешь», - сказал Адам.


«Насколько я понимаю, - сказал водитель, нахмурившись, - в Испании когда-то был закон, согласно которому женщина не может наследовать трон. Что ж, правительство приняло постановление об отмене этого закона ».


'Так?'


«Король Карлос IV никогда не подписывал указов, поэтому постановление никогда не стало законом страны. Следующий король, Фердинанд VII, оставил корону своему будущему ребенку. Хорошо, если бы это был мальчик.


- У него была дочь?


«Два, - сказал водитель. - Но у него был брат, как вы понимаете, значит, брат был законным наследником престола. И что случилось?'


«Первая дочь стала королевой?»


«Фердинанд был слабым человеком, но у него была сильная жена Мария Кристина. Так ее первенец Изабелла стала королевой. Но Мария Кристина правила много лет как регент. Изабелла стала королевой в 13 лет, а позже родила девять детей от разных любовников. Последний, - с удовольствием сказал водитель, - был сыном повара и актера. Она сделала его государственным министром!


«Но все это было давным-давно».


«Фердинанд умер в 1833 году».


«Так почему ты так сильно к этому относишься?»


«Потому что монархия была обманом, и мы вели две войны из-за нее. Потому что мы представляем старую Испанию. Потому что мы верим в Церковь. Что произошло за 100 лет после смерти Фердинанда? Марксизм и анархизм, вот что. Эта война, - сказал водитель, - должна была случиться: она была написана очень давно ».


- Но ваш кандидат на престол Альфонсо Карлос мертв. Кого вы хотите стать королем, когда выиграете войну?


Водитель пожал плечами через руль. Альфонсо Карлос усыновил принца Ксавьера своим наследником. Но он очень далекий. Происходит от двоюродного брата Карлоса IV ...


«Далеко, как Сибирь», - сказал Адам.


«Возможно, мы больше не поддерживаем королей; возможно, мы стоим за традиции ».


Но уж точно тринадцатый Альфонсо снова станет королем. Или его сын Дон Хуан ».


«Вы действительно хотите знать, кто станет королем, когда эта война закончится?»


«Скажи мне, - сказал Адам.


- Франко, - сказал водитель.


Адам покинул передовые позиции фашистов в университете в 23:00. Луна судорожно светила. Время от времени звучали выстрелы и пулеметы, солдаты с обеих сторон перекликались через мешки с песком и колючую проволоку.


Пригнувшись, Адам двинулся вдоль основания изможденной стены. Кирпичи скрипели, порошкообразный дождь лился сквозь раструбы окон без стекол, когда он переодевался в фашистскую форму. Его ноги нашли лужи и щебень, а однажды - тело. Он пересек демаркационную линию? Был ли он все еще Адамом Флемингом, легионарио ? Или он уже был Флемингом, Адамом, Date de naissance : 10-10-1918. Lieu de naissance: Лондон. Nationalité: английский. Платит: Англия. Вилле: Ист-Гринстед. Политическая партия; Антифашистский. Дата входа : 16-11-1936. Профессия : Студент. Чимо нашла пустой паспорт Международной бригады на трупе в Джараме и отдала его Адаму. Слева вверху была фотография на паспорт, на которой Адам прищурился, глядя на оператора.


Щелкнул затвор. Голос как Андалуз, как и Шимо сказал: «Идите вперед и представьтесь». Держась рукой за пистолет за поясом, Адам шагнул вперед и протянул паспорт солдату, стоявшему в тени, глаза которого сияли в лунном свете.


" Inglés? Какого черта ты здесь делаешь? Вы должны быть в Джараме ».


Адам, усилив свой акцент, сказал: «Я был ранен». Он постучал головой. «Панцирный шок. Они привезли меня сюда на лечение. Он указал на больницу Санта-Кристина. «Никто не сказал мне, что его забрали фашисты».


«Какой отряд, товарищ?»


«Пятнадцатый Интернационал».


«Где вы выучили испанский?»


«Политехнический».


'Где это находится?'


«Лондон», - сказал Адам.


«Я хотел бы поехать туда когда-нибудь», - сказал солдат и вернул паспорт Адаму. «Пройдите, товарищ, и продолжайте идти на восток».


Адам пробирался сквозь завалы к центру города. Он запомнил маршрут до дома своей сестры возле Ретиро. Он добрался до площади Испании, почти безлюдной, с несколькими пешеходами, смертельно бледными в свете выкрашенных в синий цвет уличных фонарей, и направился на юго-восток по Гран-Виа. В одном кинотеатре показывали «Праздник голубя» .


Однажды его остановил милиционер, размахивающий старинным ружьем. Милиционер осмотрел паспорт вверх ногами и, выкурив две сигареты, разрешил ему пройти. Следуя своей памяти, он пересек широкие просторы Салона-дель-Прадо и Пасео-де-Реколетос на площади Пласа-де-ла-Сибелес, где греческая богиня Кибела сидела под дождем в колеснице, запряженной двумя львами, и спустился по холму. Calle de Alcalá в сторону парка.


Дом стоял на углу высокой террасы, украшенной балконами, залитыми стеклом, каким-то образом уцелевшим от бомб. Вокруг него был благородный и уединенный вид, и небритый милиционер в вестибюле рядом со старомодным, вышедшим из строя лифтом для клеток держался неуклюже.


Он изучил паспорт Адама с преувеличенным интересом; он сказал, что большинство обитателей террасы были членами Пятой колонны, и он думал, что все такие дома должны быть заняты рабочими. Разве не в этом и заключалась революция - в равенстве?


«Но моя сестра англичанка».


- Тогда почему она не вернется в Англию?


«Потому что она вышла замуж за испанца».


«Но он мертв».


«Его мальчики - нет».


Упоминание о детях имело свой обычный эффект. Милиционер больше не был городским воином: он был носильщиком с ружьем и страстно желал, чтобы война не проникла в детскую. Он сказал, что они были хорошими детьми, и «между вами и мной я не думаю, что их отец был фашистом, но когда мужчины чувствуют запах крови, что вы можете сделать?»


«Мальчики испанцы, - сказал Адам. «Вот почему Ева должна остаться».


'Канун?' Милиционер подозрительно посмотрел на него.


'Юлия. Я зову ее Евой, потому что меня зовут Адам ».


«В Испании, - сказал милиционер, - у каждого есть прозвище». Он остановился, когда по мраморной лестнице спустилась смуглая властная женщина. « Прощай , Ана Гомес».


Женщина уставилась на Адама, как будто вглядывалась в прицел винтовки. Потом она ушла.


«У этого нет прозвища», - сказал милиционер.


'Кто она?'


«Боец. Ее брат и его жена жили здесь в квартире, а ее брат… Теперь он был фашистом. Он сражался с фалангой ».


- Что она здесь делала?


- Убедиться, что там нет ничего стоящего воровства. Она очень верная. Он почесал рукой щетину на подбородке. «Мне нравится твоя Ева. Она дает мне морковь, - загадочно сказал он.


Адам поднялся по лестнице на второй этаж и позвонил в звонок. Он почувствовал, что кто-то изучает его через Глаз Иуды. Затем дверь распахнулась, ее руки обвились вокруг его шеи, и она плакала.


В элегантной гостиной, которая не использовалась за деревянными ставнями, он спросил: «Что такое морковь?» - потому что он не мог придумать, что еще сказать, а потом они смеялись, как всегда.


«Великое открытие», - сказала она. «Морковь держится во влажной земле. У меня их три коробки, часть отдаю милиционеру. На самом деле он довольно милый, хотя и не стал бы благодарить меня за такие слова. Хочешь моркови, Адам? Тертые, вареные, нарезанные кубиками - я даже приготовила мармелад из моркови. Это отвратительно, - сказала она.


- А мальчики?


«Они в порядке, но это сложно. Я стараюсь учить их, потому что их жизнь в школе была бы невыносимой, даже если бы я мог ее найти, но я никогда не был хорош в колледже ».


«Ты умел прогуливать занятия», - сказал Адам. «Это то, в чем вы были хороши».


Он улыбнулся и осмотрел ее. Она была довольна и любима так долго, что беспокойство, притягивающее ее глаза, было неудобным посетителем. Ее тело было наклонным, а светлые волосы были сильно зачесаны. Но если она надеялась, что это сделало ее членом пролетариата, то она, к сожалению, ошибалась.


Пако блестяще взглянул на них с фотографии на крыше черного «Стейнвея».


Адам достал пакеты из карманов своей грязной туники. Ломтики ветчины, сыр Манчего, молочный шоколад, две плитки мыла «Груша», тюбик зубной пасты Pepsodent, четыре пакетика чая.


- Никакой моркови?


«Я не мог больше принести - меня бы застрелили, если бы меня поймали».


Она взяла коричневый полупрозрачный кусок мыла и понюхала его. «Домой», - сказала она. А потом: «Нет, это дом». Она села на табурет пианино, все еще держа мыло, и свободной рукой взяла несколько нот; они висели в комнате под люстрой.


«Я никогда не могла играть», - сказала она. «Как ты можешь учиться, когда влюблен в своего учителя музыки?» Она посмотрела на фотографию Пако; Пианино покрылось налетом пыли, но фотография была безупречной. - Какого черта вы сюда попали? И когда он сказал ей, она сказала: «Тогда почему бы тебе не остаться?»


«Потому что я должен бороться за то, что выбрал».


- И был ли ваш выбор правильным?


«Я подозреваю, что каждый сделал правильный выбор».


- Вы знали, что здесь женщин побивают камнями, если они носят шляпы?


«Некоторые шляпы, которые ты носил, следовало побить камнями».


«Что так печально, - сказала Джулия, снова нюхая мыло, - что люди здесь борются за равенство, и все, что у них есть, - это трудности, о которых они никогда раньше не знали».


- Вы все еще можете так говорить после того, что они сделали с Пако?


«Я буду любить Пако, пока живу, - сказала Джулия, - но они этого не сделали. Ни испанцы, ни мадридцы. Это сделали несколько сумасшедших; но, конечно, безумие заразительно ».


«Вы меня удивляете», - сказал Адам. «Они убивают вашего мужа, и вы становитесь коммунистом».


«Я никогда не был очень умным, но во многих отношениях я мудрее тебя, Адам».


«Вы знаете, что вы делаете со мной? Я пришел сюда, чтобы сразиться с людьми, которые убили Пако, а теперь вы лишаете меня моей цели.


«Ты бы все равно пришла», - сказала Джулия. «Эта война должна вестись, и в ней должны быть две стороны». Она играла на пианино каскадом нот. - Я позволю себе банальность. Вы не возражаете?'


Депрессия мрачно опустилась на Адама. 'Будь моим гостем.'


«Я не хочу думать, что Пако умер напрасно. Ну как тебе клише? Она взяла его фотографию и положила себе на колени. «Он тоже был республиканцем». Слезы упали на фотографию, и она вытерла их небольшим платком.


Адам узнал о невысказанной оценке, когда взял двух мальчиков Джулии, Маноло и Хуана, на прогулку по Ретиро. Они не спрашивали: «Почему папа должен был умереть?» но молча: «Почему ты жив, когда он мертв?»


Он взял их на весельную лодку по замшелым водам озера и купил в ларьке два корня солодки и бутылку газированной воды. Они наблюдали за девушками, флиртующими с вооруженными солдатами Народной армии, играли в бирки среди ливанских кедров и розариев. Мальчики проявили некоторый интерес к статуе Падшего Ангела, немного больше к двум монархам с размытыми носами, но большую часть времени они вели себя послушно и укоризненно. Они заставили Адама почувствовать себя дядей на сцене.


На обед они ели оладьи с мясными овощами и морковь; они выпили бутылку «Риохи», которую сохранила Джулия, и мальчики съели шоколад на десерт.


- Разве это не хорошо для дяди Адама? - потребовала Джулия, и, глядя на их пустые тарелки, они сказали, что это действительно так. Когда сумерки стали дымными, и случайная стрельба превратилась в ночь Гая Фокса, Адам увидел их такими, какими они могут однажды стать.


Когда они остались одни, Джулия сказала: «Разве ты не можешь остаться?» и Адам сказал: «Вы же не хотите, чтобы я стал перебежчиком?»


«Идеалы бывают в разных одеждах».


Он поцеловал ее в лоб. «Вы действительно стали очень мудрыми».


«И очень потерянный».


«Я никогда не буду далеко», - сказал он, взяв сумку и направившись к двери.


Она протянула ему коробку, украшенную рождественской упаковкой и розовыми бантами. 'Подарок. Не открывай сейчас.


Он развернул коробку на улице. Внутри была морковь.


Выздоровление Тома Кэнфилда было занято амбициозными мечтами, в которых он и Жозефина разделили жизнь большого удовлетворения, финансируемую золотом. Золото, по словам каталонского солдата, который умер в постели рядом с ним, было частью золотого запаса Испании, который весной 1936 года был четвертым по величине в мире. В сентябре, сказал ему солдат, Кабинет министров решил отправить большую часть этого в Россию - чтобы вывести его из лап фашистов в случае падения Мадрида и открыть слиток в Москве для оплаты советской помощи. Но это должно было быть сделано тайно, потому что, если бы анархисты узнали, что коммунистам было передано золото на сумму 500 миллионов долларов, была бы гражданская война внутри гражданской войны. Золото, хранившееся в хранилищах Банка Испании на Пласа-де-ла-Сибелес, было загружено в ящики с боеприпасами и 50 солдат Народной армии отнесли к ожидающим грузовикам.


«Какое золото», - сказал каталонец Тому, сидевшему в плетеном кресле рядом с его кроватью. «Не только слитки - хотя их было 13 коробок - но и монеты со всего мира. Суверены, доллары, песеты… »


«Откуда вы все это знаете? - спросил Том.


«Угадай, кто был одним из этих 50 солдат».


Первая партия была доставлена на железнодорожную станцию Аточа за полчаса до полуночи 15 сентября и отправлена в поезд, направлявшийся в средиземноморский порт Картахена на юго-востоке. В Картахене это и все последующие грузы хранились за стальными дверями в трех пещерах. Затем, под наблюдением Александра Орлова, офицера НКВД, российской тайной полиции и советника разведки Республики, русские, стоявшие неподалеку от гавани, вели грузовики на грузовиках и погрузили испанские моряки на четыре советских корабля. в Volgores, Jruso, Ким и Нева .


Согласно испанским данным, на корабли было погружено 7 800 ящиков. По мнению россиян 7900 человек. И русские, по словам каталонца, были правы, потому что той ночью с нежелательной помощью немцев, бомбивших гавань, с одного из кораблей было выгружено 100 ящиков.


- Вы имеете в виду угнанный?


«Американское выражение? Это хорошо.'


«Кто организовал этот угон?»


«Угадай, кто был одним из солдат в том первом поезде». Каталонка улыбнулась. «Это было не очень сложно. Не с помощью двух офицеров на корабле. Орлов подсчитал, что на один грузовик хватило 50 ящиков, а у нас на борту было 100. В этом грузовике это было похоже на поездку на беременной слонихе ».


- Вы все еще были там?


«Угадай, кто был одним из солдат, охранявших золото в пещерах».


'Сколько вас?'


«Восемь, включая двух российских офицеров и двух членов экипажа. Им заплатили. Конечно, в золоте. Они собирались переправить его на берег в Одессе ».


«Но золото собиралось заплатить за оружие для Дела».


Причина? Коммунизм? Вы приехали в Испанию, чтобы бороться за коммунизм, сеньор Том?


«Я приехал бороться с фашизмом».


«Что совсем другое». Его голос становился слабым, и Тому пришлось наклониться вперед в плетеном кресле, чтобы его услышать. «С коммунизмом плохо только в одном: он не работает. Так почему бы нескольким испанцам, которые не считают победу республиканцев несомненной верой, - опять же американцами, - не взять небольшую страховку на будущее? »


«Сотня ящиков слитков? Немного страховки.


«Для одного человека, конечно».


Том нахмурился. Каталонец указал на свою гниющую ногу. - Как вы думаете, где я это взял?


- Джарама?


- На фронте в Кордове. Мои друзья, мои очень близкие друзья, все умерли там ».


Том начал понимать. - Другие угонщики?


«Все золото мое. С минуты на минуту.


«Ты не умираешь», - сказал Том, хотя знал, что каталонец говорит правду.


«Я уже знакомлюсь со смертью. В наши дни в Испании он частый гость, и бывают случаи, когда вы приветствуете его в своем доме ».


«Я не могу забрать все это золото», - сказал Том.


- Это мне сказать, сеньор Кэнфилд. Это мое золото, и я не хочу, чтобы оно было у моих родственников-фашистов ».


- Все они фашисты, ваши родственники?


«Они думают, что я предатель. Таких семей в Испании много. Это самая печальная вещь в этой войне. Намного печальнее смерти ».


Том, думая о Жозефине, сказал: «Где это золото?»


- Ах, значит, в душе вы авантюрист. Американский авантюрист. Я рад, что золото переходит в американо » .


"Где это золото?"


«В горах к северу, недалеко от границы с Францией. Он отмечен на карте. Берегите эту карту, сеньор Том. Он протянул руку, и Том держал ее. «Обещай мне одно. Что вы найдете это золото, сохраните его и будете делать с ним то, что считаете лучшим. Для себя и для Жозефины ».


- Откуда вы знаете о Жозефине?


«Я испанец», - сказал он, и это были его последние слова.


Когда его забрали, Том долго сидел в плетеном кресле и думал о золоте. Разве это не представляло все, с чем он пришел сражаться? Но что это было? Он больше не был уверен, что знает. Он беспокоился много дней и ночей, пока ему не приснился почти идеальный сон, в котором он и Жозефина, родители троих детей, двух мальчиков и одной девочки, владели целой провинцией апельсинов, сделанных из золота.


Затем к его постели подошла новая медсестра и сказала, что Жозефина ушла.


Том написал:


Дорогая Жозефина, я очень тебя люблю. Ни за кого не выходи замуж. Я найду способ связаться с тобой. Потом вместе пролетим над апельсиновыми рощами.


Том.


Он адресовал его только сеньорите Хосефине Ронде из маленького городка в Валенсии, где она жила, потому что она сказала ему, что этого достаточно, а надзирательница, которая сказала, что ей предоставили отпуск из-за «плохих новостей», не имела дальнейших подробностей. «И не рассталась бы с ними, будь вы самим генералом Миаджей», - предполагал ее тон.


«Я не одобряю отношения между медсестрами и пациентами», - сказала она ему по-английски.


- Она оставила сообщение?


«Насколько я знаю, - сказала надзирательница, и Том понял, что она лжет.


«Почему неправильно, мэм, чтобы пациент влюбился в медсестру?»


«Это не плохо для пациента: это неправильно для медсестры. Пациенты умирают - или возвращаются в далекие места, где клянутся, что никогда не забудут и, скорее всего, никогда не забудут, даже когда они женаты на девушке по соседству и имеют четверых детей. Америка, сеньор Кэнфилд, очень далеко от Испании.


Том сказал: «Я собираюсь жениться на Жозефине Ронде, мэм», и только позже ему пришло в голову, что надзирательница, возможно, когда-то была влюблена в пациента.


Он попросил медсестру отправить письмо в Мадрид.


Вскоре Тома выписали. Собака с хлыстым хвостом ждала его у монастыря. Он ехал с ним на пятитонном грузовике в Гвадалахару. Зайдлер стоял у хижины. Он сказал: «Что тебя удерживало?»


В марте Ана устроилась горничной в отеле «Флорида» на Пласа-де-Кальяо. Заработок был жалким, но оставшиеся там иностранные корреспонденты приносили ей остатки еды из гостиницы «Гран Виа», где они ели в подвальном ресторане; она предпочла бы работать в Gaylords, где останавливались русские советники, потому что они ели лучше, но там был длинный лист ожидания на работу, и в любом случае, поскольку ее выступление в разрушенной церкви, для нее было безопаснее оставаться здоровой. очистить от коммунистов.


Корреспонденты делили свое время между линией фронта, баром Chicote и Telefónica. Они много жаловались на цензуру; они вспомнили другие кампании и другие отели, они проводили шлюх через затемненный вестибюль в свои комнаты, и они много пили. Но Ане они нравились, потому что, в отличие от репортеров в кино, они много смеялись и были добрыми.


Из Флориды, когда Розана и Пабло были в школе, она пошла к линии фронта в университете, над Мансанаресом, где она встретила других женщин из своего баррио . Там раздали хлеб, оливковое масло, соль и сигареты. Однажды она спросила, может ли она увидеть врага из траншеи, и мужчины, помня о своей свирепости, когда Мадрид удерживался четырьмя месяцами ранее, позволили ей занять залитую водой щель и стрелять в фашистов.


В трамвае, возвращающемся домой, Ана думала о Хесусе и его нежных поступках. Где он был? Джарама кончился, тупик, расточительство. Гвадалахара, куда были отправлены фашисты? Она не получала от него вестей несколько недель, но это было не редкость, когда вы были замужем за солдатом. Хесус солдат? Она грустно улыбнулась, когда трамвай проехал мимо груд щебня.


Во дворе за чаболой Пабло пинал свой потертый футбольный мяч с той же интенсивностью, с какой другие дети из трущоб, надеясь стать Хоселито или Бельмонте, тренировались в корриде, ожидая, когда они станут espontaneos и перепрыгнут через барьер, чтобы сразиться с быком, прежде чем его бросят. отправился в тюрьму. Амбиции Пабло были менее опасными: он хотел играть за «Реал Мадрид». Ана знал, что даже сейчас, ведя мяч по высыхающим лужам, он слышал рев толпы, когда мяч летел от его ноги в сетку на Чамартине.


Розана сидела у двери, нарисованная на холсте из накрахмаленного мешка. Она все еще рисовала самолеты, бомбы и пушки, но самолеты утратили любознательные лица, бомбы - хрупкость, похожую на яйца, пистолеты - свои пули, гоняющиеся друг за другом, как сломанные грифели карандашей. Ее война шла из детской: ее бомбы были злобно выпущены, а у самолетов - акульи лица.


Ана подняла вверх пакет с горохом, рыбой и тремя апельсинами, припасенными для нее корреспондентами, и сказала: «Сегодня праздник».


«Мы должны делиться ими?» Розана кивнула в чаболе .


Диего стоял перед холодной решеткой, заложив руки за спину. Он тепло поприветствовал ее, приподнимаясь на цыпочках, как голливудский англичанин перед пылающим огнем.


Она села, сбросила туфли и молча смотрела на него.


«Я пришел предупредить тебя», - сказал он, отпуская одну руку и ища ею свои маленькие влажные усики.


«Мне не нужны предупреждения».


«Ты жесткая сука».


«Большинство женщин в наши дни».


«И упрямый». Она потерла босые ступни друг о друга, приподняв стопу. «Ваше выступление на днях расстроило многих людей».


«Тогда это должна была быть хорошая речь».


«Это обсуждалось на заседании комитета партии».


'Где? В Gaylords? Мне сказали, что еда там очень хорошая. Возможно, ты принесешь нам икры, Диего.


«Меня там не было. Ты причинила мне много вреда, Ана.


«Я оплакиваю тебя», - сказала Ана.


«Вы и глупы, и упрямы. Неужели вы не понимаете, что без коммунистов мы не выиграем эту войну? Что они поставляют наши пушки, наши танки, наши самолеты, наши боеприпасы? Мы сражаемся с фашистами, Ана, а не с коммунистами ».


- Хотите, чтобы на ней стояла коробка?


« Мирда! Коммунисты организуют нашу армию. Как это было раньше? Отребье, вот что.


«Отважный сброд», - сказала Ана.


- Но все равно сброд. Вы не выиграете войны с храбрыми, самоубийственными мобами ».


«Как тебе их победить, Диего? Стать колонией Советского Союза? »


«Вы идете на компромисс».


«Преследование?»


«Мы должны сотрудничать с Кремлем. Конечно, даже вы это видите ». Он помолился руками над маленьким узким животиком.


- Чтобы в Коминтерне устроилась уютная работа?


«Чтобы мы могли выиграть войну».


Мяч влетел в комнату. Пабло подобрал его, покачивая головой, как будто пропустил открытый гол.


«Кто бы мог подумать, - сказал Диего, - что я пришел сделать тебе одолжение?»


- И одновременно заниматься этим?


«И твои дети». Он сделал паузу, рассчитывая время оратора. «Жизнь может стать для тебя очень трудной, Ана».


«Сложнее, чем сейчас?» Она резко засмеялась.


«В тюрьме всегда тяжелее».


Ана встала, уперев руки в бедра. - Пусть попробуют, кузен. Пусть попробуют. Если коммунисты бросят меня в тюрьму, то женщины этого баррио пойдут маршем к Гейлордам, а женщины Мадрида пойдут с ними, и тогда Бог поможет коммунистам, потому что никто другой не пойдет ».


Диего развел руками невидимую публику. «Хорошо, - сказал он. 'Я пытался.' Он медленно подошел к двери.


«Диего». Он повернулся. «Вы помните, как это было вначале?»


Он посмотрел на нее. Он открыл губы, но его язык не нашел слов. Он вышел на тусклый солнечный свет.


Сообщение принес запыленный молодой солдат на мотоцикле. У него были прекрасные золотистые волосы на предплечьях и обкуренные пальцы; Ана хорошо помнила волосы и ногти.


Она осторожно открыла конверт кухонным ножом, чтобы его можно было использовать снова. Она прочитала краткую записку внутри, затем положила ее в разрезанный конверт. Она положила конверт на подушку кровати.


Потом она подала детям завтрак. Отрубное сусло и то, что осталось от вчерашних апельсинов и козьего молока, привезенных другом из деревни. В то утро дети были шумными. Но она не увещевала их: она искала детали, которые сбивали с толку форму истины. Когда они уходили в школу, она стояла у двери и махала рукой, когда они открывали ворота, которые открывались на самодельных проволочных петлях, и шли по грязной дороге, начинающей твердеть на солнце. Футбольный мяч Пабло лежал посреди двора.


Она убрала со стола, поставив на место вазу с засушенными цветами и травами; Хесус выбрал тех, у кого были дети, когда они провели неделю в Каталонии с одним из ее дядей. Когда они собрали шелестящий букет, его одолел приступ чихания; он даже чихал в доме, когда был рядом с миской; Ана улыбнулась - поэты никогда не должны чихать.


Держась подальше от спальни, где конверт лежал на подушке, она подошла к двери. Высоко в голубом небе пролетел самолет. Один из них или один из наших? Дети всегда знали…


Детали начали терять свою силу. Она покрутила золотое кольцо на пальце; это было тепло, обещания были выполнены. Она помахала соседу; сосед, который, должно быть, видел мотоциклиста, неуверенно махнул в ответ. Она пошла в спальню, посмотрела на конверт, затем подняла его, ощупывая его большим и указательным пальцами, как одинокие люди, получающие небольшие письма. Она вынула письмо с официальной формулировкой. Слова не изменились:… в Джараме в течение февраля .


«Я убила его», - подумала она.


Она смотрела в окно на футбольный мяч, лежащий посреди двора.


ГЛАВА 7.


Когда Том Кэнфилд покинул монастырь, он сбежал, как орел, освобожденный из клетки, в небо.


Там он яростно сражался - некоторые говорили самоубийственно - против новых Мессершмиттов 109, которые превосходили все истребители республиканцев, сбив четыре из них.


Он был на севере, когда фашистские бомбардировщики разрушили город Герника, убив более 1000 его жителей и уничтожив 600-летний дуб, который был мечом баскского народа. Он тоже был там, когда пала их столица Бильбао.


Он летел с Зайдлером с аэродрома недалеко от Таррагоны, когда 15 апреля 1938 года фашисты достигли Винароза на побережье Средиземного моря, разрезав республиканские силы на две части.


Все время вел дневник.


5 мая 1937 . Теперь мы ссоримся друг с другом. Коммунисты против ПОУМ в Барселоне, ПОУМ - марксисты, которые хотят быть независимыми от Москвы. Стрельба ведется много, и коммунисты утверждают, что ПОУМ получают фашисты. Это то, за что я приехал в Испанию, чтобы бороться?


29 октября 1937 . Республиканское правительство переехало на север из Валенсии в Барселону.


30 ноября 1937 . Выздоравливает после лихорадки, так что у меня много времени, чтобы написать. Я думаю о Дж. Большую часть времени, когда я не жую тряпку с Зайдлером, не сбиваю мессершмитты и не сбиваюсь. Все эти девушки в Штатах, а я здесь одержима, одержима одной сеньоритой. Если бы я мог полететь на юг, в Валенсию, и попытаться найти ее, но меня предупредили, что если я попробую что-нибудь подобное, меня обвинят в дезертирстве и застрелят, а после того, что произошло в Хараме, кто я такой, чтобы спорить? Интересно, что случилось с Флемингом? Стрелял бы он в меня? У меня есть подозрение, что очень скоро мы, сборные, отправимся домой. Я останусь на месте, пока не найду J. Могла ли она выйти за этого парня? Она вообще получила мое письмо?


12 декабря 1937 . Прочтите в газете о визите в Мадрид членов Британской лейбористской партии с их лидером Клементом Эттли, который на фотографии выглядит как гробовщик на свадьбе. Что хорошего они могут сделать, кроме как выкурить свои трубки и пожать руку покрытым вшами солдатам, которые не видели мыла с прошлого Рождества? По крайней мере, мы можем добиться большего. Поль Робсон поражал их в госпитале Международной бригады в Беникасиме, особенно батальоне Авраама Линкольна. Я встретил парня из Кливленда, который был там, когда пел. Он считал, что все плакали ведрами «Old Man River». Хотел бы я быть там, это могло бы частично восстановить мою веру. Я думаю , что я до сих пор верю в Causa , но, Иисус, я хочу там было не так много-боевых действий , так много горечи.


Рождество 1937 года . Не особо праздник. Что тут праздновать? В любом случае, как мне сказали, испанцы больше празднуют Трех Королей или Крещение.


12 марта 1938 . Только что слышал, что лидер Линкольна Мерриман был убит, когда фашисты ворвались в провинцию Арагон. Отступление быстро превращается в бегство. Слухи о казнях за трусость, дезертирство и некомпетентность. Интернациональные бригады все еще героически сражаются, но, как говорят, вот-вот распадутся. И, как обычно, много вины лежит в небе - доминируют Heinkel 111 и итальянские бомбардировщики Savoia, поддерживаемые Messerschmitts и Fiat. Но мы стараемся изо всех сил с нашими маленькими крысами.


13 марта 1938 . Планетарный самолет разнесен в клочья самолетом 109. Зайдлер тоже сбил. Итак, мы отправимся на пару дней в залы Барселоны.


15 марта 1938 . Плотники? Что ж, мы нашли что-то вроде ночного клуба, где продавали разбавленный вермут, и что-то вроде джазовой группы играли, и было несколько доступных девушек, но я полагаю, что мясники не процветают на рационе из 150 граммов хлеба и 100 граммов цыплят. -горох и 50 грамм обычного сушеного горошка, без мяса последний месяц. Мы с Зайдлером шли по улице Ramblas и пытались представить ее такой, какой она была до возведения баррикад, до того, как она превратилась в траур по погибшим в Барселоне. Это было несложно. Киоски на одном конце - я купил двух Ника Картера, вы не поверите - а затем птичий рынок, цветочный рынок и еще несколько киосков, где раньше можно было купить газировку, и, наконец, набережная. И здания! Шпили, купола, башенки, балконы, изразцы, окаймленные синими керамическими цветами…


Я пишу это в отеле «Маджестик» рядом с площадью Каталонии, где можно поесть за 50 песет. Зайдлер спит в постели рядом со мной. Он храпит, но без очков выглядит почти по-детски. Мои первые впечатления от Барселоны: яркий, независимый город, которому удалось сохранить свою элегантность салонов и заводов на заднем дворе. Создается впечатление, что Мадрида не существует; или, если это так, это столица чужой страны, другого Парижа или Рима. Если Франко выиграет эту войну, а он действительно должен это сделать, у него будет не меньше проблем с народом Каталонии, чем с басками.


16 марта 1938 . Один из крупнейших налетов на практически беззащитную Барселону. Фактически, восемь рейдов за четыре часа. Полная луна, натч. Днем мы бродили по городу, пили пиво, которое привезли с базы, и раздавали сигареты. Золотая пыль! Зайдлер дал девушке целую пачку и исчез с ней на полчаса. Это было в районе Баррио Чино. Этот район между Рамблас и Паралело представляет собой концентрат убожества и жизненной силы. Гангстеры, карманники, шлюхи, нищие, инвалиды, старики и женщины, возвращающиеся в прошлое. Попав в нее, вы больше не удивляетесь, почему мужчины и женщины становятся революционерами.


Мы вернулись в отель рано, как раз вовремя, для первого налета в 10.15. На гидросамолетах (Hydro-Heinkels), в первую очередь, с базирования на Майорке. За ними последовали Савойя. Боже, если бы я был в своей маленькой крысочке, я бы вложил в эту партию свои бакенбарды. Если вы можете забыть о том, что происходит на земле - например, о концентрированной бойне в Пятом округе, откуда нет выхода (возможно, никогда не было) - в воздушном налете есть ужасная красота. Прожекторы пробегают по небу, иногда ловя самолет, как серебряная рыба, красные трассирующие пули, гоняющиеся друг за другом к звездам, сверкающая вспышка зенитных орудий, которые, кажется, никогда ни во что не попадают, извергающийся красный рев взрывающихся бомб ...


17 марта 1938 . Целые улицы раздавлены гигантской рукой… многоквартирные дома разрезаны пополам, уединение открыто (даже велосипед, свисающий с балки), уличные автомобили искалечены… тела лежат на улице Ramblas… кровь застыла на тротуарах… мальчик на руках у полицейского , поднял безжизненный из-под завалов, который был его домом ... Что он сделал, чтобы расстроить фашистов?


19 марта 1938 . Вернувшись на базу, моя крыса зашила хвост. Я убегаю в небо. Избавьтесь от воспоминаний в синем пространстве и в долинах между горами облаков. Но видения возвращаются, когда я приземляюсь. Они говорят, что Франко в ярости из-за террористических бомбардировок Барселоны и приказал их прекратить. Для некоторых немного поздно. Желаю, чтобы увиденное подтвердило мое решение приехать сюда. Но я не был добровольцем в борьбе за коммунистов или анархистов, если на то пошло, или за врагов религии. Я пришел сюда, потому что это было единственное, что мне оставалось делать. Иногда мне хочется остаться там, в голубом небе.


В Лондоне, в 700 милях от Барселоны, Адам Флеминг направился по Флит-стрит в сторону Сити, чтобы пройти собеседование по поводу работы, которую, как он подозревал, он не хотел.


Действительно, с момента его принудительного возвращения из Испании 17 месяцев назад в апреле 1937 года он мало чего хотел. Он еще раз посетил Кембридж, но его ленивые послабления вызвали у него беспокойство, и когда он созерцал воды Кэма, он услышал выстрелы над Джарамой. Он провел выходные с Кейт Стоппард в коттедже в Котсуолдсе, но ее настойчивое отношение к нему как к погибшему герою раздражало его, и он ушел преждевременно. Он работал в трех разных компаниях - чайной, нефтяной и балтийского янтаря, - но их бухгалтерские книги были тюремными решетками.


Что его заинтриговало в предстоящей работе, так это письмо от управляющего директора: «… я понимаю, что у нас может быть много общего». Откуда он мог знать? Компания, судя по бланку, занималась импортом / экспортом; что ж, это могло покрыть множество грехов, и это было еще одним маленьким стимулом для поездки в Город из его квартиры в Мэрилебон.


Он колебался перед газетным киоском на углу Ладгейт-Серкус. В эти дни он покупал газеты с неохотой, потому что каждый день они задавались вопросом, за что он косвенно боролся. Немецкая оккупация Австрии, предполагаемое приобретение Судет, преследование евреев… Неужели он действительно был настолько невиновен, что не признал фашизм таким, каким он был? И сегодня премьер-министр Невилл Чемберлен вылетел в Мюнхен, чтобы встретиться с Даладье, Муссолини и Гитлером.


Адам купил вечернюю газету, но никаких серьезных новостей о результате не было, только предположения.


Он поднялся на Ладгейт-Хилл. Здания укреплялись мешками с песком на случай войны. Когда он навещал своих родителей, которые все еще не понимали, почему он ушел из дома, рыли траншеи, выдавали противогазы.


Адам обошел собор Святого Павла и пошел по Кэннон-стрит в сторону особняка. Несмотря на угрозу войны, создавалось впечатление послеобеденной усталости - медленные красные автобусы, вертикальные такси, клюющие голуби и клерки, возвращающиеся в свои офисы. Адам хотел крикнуть: «Мне приказали застрелить моего лучшего друга».


Он свернул в переулок.


Офисы находились в атрофированном и закопченном здании, украшенном тремя латунными пластинами, зажатыми между гранитом корпорации. Адама встретила седая женщина, пахнущая камфорой. По ее словам, мистер Треппер ждал его.


Треппер, несмотря на свое среднеевропейское имя, выглядел как можно более англичанином. Лысеющий, с чертами контр-адмирала, он был одним из тех мужчин, о которых женщины говорили: «Он, должно быть, был красив в свое время», и все еще думали, что так оно и есть. Он источал прямоту и был устало вежлив.


'Чай?' Он жестом пригласил Адама сесть через стол, заваленный бумагами, утяжеленными латунными гильзами.


'Нет, спасибо.'


Треппер приподнял брови. - Что-нибудь посильнее?


Адам покачал головой; ему казалось, что он прошел испытание.


«Сигарета?» Треппер предложил помятый золотой футляр.


«Я не курю».


«Секретные пороки?»


«Я прочитал « Колодец одиночества » .


'И почему бы нет?' Треппер выбрал сигарету и зажег ее спичкой «Лебединая Веста». Адам считал, что ему следует курить бульдожью трубку, и сомневался, был ли он автором полученного письма «… Я понимаю, что у нас может быть много общего».


«Важный день», - сказал Треппер, выпустив дым в окно, серое, как туман. «Как вы думаете, как это пойдет?»


«Бедная Чехословакия, - сказал Адам.


«Не в пользу умиротворения?»


«Ни невмешательства».


- Но ведь вы боролись за фашистов, не так ли?


«Я не сторонник слабости. Сила порождает мир, - сказал Адам. «Откуда вы узнали, что я боролся с фашистами?»


Треппер указал сигаретой на тонированную фотографию Георга VI на облупившихся обоях позади него. - Вы в душе роялист?


«До определенного момента, - сказал Адам. «Я был полностью за отречение».


- Из-за миссис Симпсон?


«Потому что он был слаб», - сказал Адам. «И вы все еще не ответили на мой вопрос».


«Я считаю своим делом узнавать все, что можно о соискателях на работу».


«Вы обратились ко мне», - указал Адам.


«Потому что мне понравилось то, что я узнал о тебе».


'Почему я?'


«Вы практикуете то, что проповедуете: вы сильны. Хотя иногда аргументированно затуманиваешь вопрос. Знаете, это не сила.


- Стоппард?


'Извините меня пожалуйста?'


- Это Стоппард рассказал вам обо мне?


«Не думаю, что знаю кого-нибудь по имени Стоппард». Треппер ткнул пальцем в белый шелковый носовой платок в нагрудном кармане жемчужно-серого костюма. Костюм не соответствовал характеру: это был костюм негодяя. «Где вы были ранены?»


«Какая часть моего тела или какая часть Испании?» Треппер снисходительно улыбнулся. «В Джараме. Это что-нибудь для вас значит?


«Если бы фашисты перерезали дорогу Мадрид-Валенсия, война закончилась бы чертовски быстрее. Но у меня никогда не было впечатления, что Франко хотел, чтобы это закончилось быстро. Он хочет, чтобы его враг был побежден и истощен ».


«В любом случае я не был тяжело ранен; Я был контужен ».


- За это вас вычеркнули из строя?


Адам, который подозревал, что он все равно знал, рассказал ему о неразорвавшемся снаряде, встрече в воронке от бомбы с Кэнфилдом и его усилиях в Саламанке по предотвращению репатриации. Он добавил: «Знаете, мне не нужно отвечать ни на один из этих вопросов. Это не допрос. Что вы все равно импортируете-экспортируете? »


«Кто-то, - сказал Треппер, - должно быть, прикасался к вам».


«Командир моего подразделения не любил иностранное вмешательство».


- Даже 40 000 итальянских солдат?


«Он думал, что испанцы должны уладить свои разногласия между собой. Я обратился к Франко, - сказал Адам.


'А также?'


'Я здесь.'


- Что вы думаете о Франко?


«Выживший».


«Честно говоря, я думаю, что все это республиканцы. Их последней игрой был «Эбро»; теперь фашисты пересекли его. Почему ты сражался за фашистов, Адам?


«Мне нравится быть на стороне победителей».


«Но в душе вы фашист… На самом деле я член Британского союза фашистов».


- Банда Мосли? Адам недоверчиво посмотрел на него.


«Они патриоты», - сказал Треппер. «Больше, чем вы можете сказать о коммунистах».


«Они - еврейские ловушки».


Он вспомнил Шордич в Ист-Энде, где в один жаркий июльский день, пахнущий смолой, он наблюдал, как солдаты сэра Освальда Мосли в черных рубашках проводили кампанию из своего штаба на Минтерн-стрит. Он снова услышал стук их барабанов, лязг тарелок и разбитие витрин, и увидел, как еврейские лавочники смотрели на него с жалким покорностью.


«Как бы вы себя чувствовали, - спросил Треппер, закуривая еще одну сигарету, - если бы вы сводили концы с концами в торговле тряпками, а еврей, бежавший от немцев, прихватив с собой фамильные драгоценности, открылся перед вами и лишил вас бизнеса. ? '


«Я бы открыл кондитерскую, - сказал Адам. «Кому нужен магазин платьев рядом с кондитерской? Все эти липкие пальцы… - Он встал. «Это твое письмо, ты ошибся».


'Неправильный?'


«У нас нет ни черта общего».


'Если ты так говоришь.' Треппер без смущения откинулся на спинку стула.


Адам толкнул дверь. 'Кстати, что вы импортируете?'


'Это и то.'


- А экспорт?


- Пушки, - сказал Треппер. «Заинтересованы?»


Адам плотно закрыл за собой дверь. Пахнущая камфорой секретарша улыбнулась ему, когда он направился к солнечному свету.


В тот день Чемберлен купил небольшую отсрочку, используя чехословацкую территорию для чеканки монет, и объявил по возвращении в Англию из Мюнхена, что он обеспечил «мир в наше время».


Пока Британия перевооружалась, Адам присоединился к Территориальной армии и продал рекламные места для журналов, чтобы оплатить свою комнату в Мэрилебон, няню, ванную комнату и кухню, которые стоили 30 шиллингов в неделю. Ему было скучно и большую часть времени он был сломлен, экономно ел в чайных Lyons или ABC, время от времени пил полпинты биттера в Volunteer и укрывался от дождя в публичных библиотеках.


В библиотеках он читал газеты и однажды узнал, что интернациональные бригады покинули Испанию. Он соединил их давние увлечения со своими собственными и почувствовал себя опустошенным.


Почему они ушли? Потому что, согласно редакционной статье, ветераны в основном были мертвы или ушли, а Хуан Негрин, преемник Ларго Кабальеро на посту премьер-министра Республики, одержал моральную победу, предложив свой выход в Лигу Наций.


Адам понял, что есть и другая причина: республиканцы проиграли, и, в конце концов, иностранцы будут просто помехой.


Адам, 20-летний ветеран войны, отказался от участия в «Добровольце» и неуклюже напился выручкой от продажи помещений в « Everybody’s и John Bull» . Стоя у бара, он мог слышать, как себя ведет скучно и однообразно, и, когда закрылось, позволил провести себя домой мужчине средних лет с целенаправленным свернутым зонтиком, одетым в прилично мятый синий костюм и Кромби.


Адам открыл дверь своих комнат на Ноттингем-стрит классическим рывком, и его товарищ, отдав честь зонтиком, исчез в дождливой ночи. Адам лег спать полуодетым и драматично оплакивал Испанию в подушку.


Его спутник явился на следующее утро в 11.30. На этот раз на нем был темно-серый костюм и галстук гвардейской бригады. Он сел на единственный мягкий стул в комнате рядом с выбитыми зубьями газового камина, скрестил ноги и, сложив руки на ручке зонтика, осмотрел холостяцкие обломки комнаты.


Адам сказал: «Хотите чаю?» Это было последнее, чего он хотел; Пиво могло помочь, но решительно не чай. Он задавался вопросом, что хотел мужчина средних лет, имя которого он не мог вспомнить; если бы его рот был немного менее сухим, а его череп менее резонансным, он бы спросил его.


'Кофе?'


'Я посмотрю.' Адам, затягивая пояс халата, вошел в безобразную кухню. Он нашел бутылку «Кэмп-кофе» и нагрел кастрюлю с молоком.


- Мы чувствуем себя немного хрупкими? Голос незнакомца доносился до него из гостиной. «Вряд ли удивительно. Мы выпили несколько. Arriba España » .


Они что-то устроили сегодня утром? Адам наблюдал, как на поверхности молока образуется морщинистая кожа. Он почувствовал себя немного больным. «Я много говорил об Испании?»


- Вы мало о чем еще говорили. Понятно. Это был травмирующий опыт для всех вас, молодежь. За какую бы сторону вы ни сражались ».


Адам небрежно сказал: «Я много говорил о настоящих боях?» Он всегда боялся, что, будучи пьяным, он войдет в повторяющийся сон, в котором пулей и штыком он убивает друга и врага без разбора; что в компании он замирает с открытым ртом и беззвучно кричит.


«Вас больше беспокоило возвращение интернациональных бригад».


«Бедные ублюдки, - сказал Адам. «Они вышли крестоносцами и вернулись беженцами».


«Лучше потерять достоинство, чем жизнь».


«Полагаю, ты прав». Адам смешал молоко и жидкий кофе в двух треснувших кружках и протянул одну незнакомцу. «Я вернулся с позором».


Незнакомец отпил бледное пиво. - Вы говорили об этом вчера вечером. Часто. Вы помните мое имя?


'Вау?' Адам нахмурился.


- Хаксли. Как у Олдоса.


- Мы договорились встретиться сегодня утром?


«Я не видел особого смысла в назначении встречи».


Адам внезапно подумал, не странный ли он. Он был извиняюще элегантен, с крыльями седых волос, зачесанными над ушами, но в нем была сдержанная мускулистость спортсмена на пенсии, все еще в хорошей форме. Он, конечно, не выглядел странным, но они носили много обличий.


Хаксли поставил кружку на камин рядом с вестминстерскими курантами и сказал: «Думаю, этого достаточно. А теперь, я думаю, вам следует знать, что вы отлично справились.


«Через что прошел?»


«Треппер - один из лучших, что у нас есть, - сказал Хаксли.


Пораженный, Адам сказал: «Что лучше?»


«Эксперты», - сказал Хаксли. «То есть характера».


«Пушки?»


«Забудь об этом, - сказал Хаксли.


- Мосли?


«Даже не знает, что его зовут Освальд».


«Ради всего святого, - взорвался Адам, - что, черт возьми, это все?»


«На объяснение уходит много времени. Видишь ли, - сказал Хаксли, кончиками пальцев касаясь прядей волос над ушами, - мы уже какое-то время следим за тобой.


'Мы?'


«С того момента, как ты уехал в Испанию. Может, чуть раньше. Не так уж много англичан сражалось на стороне фашистов?


«Много немцев и итальянцев. Враги будущего ».


Хаксли с явным удовлетворением опустился на стул. «Это как раз то, о чем я хочу поговорить с вами», - сказал он.


Адам сел на растрепанную кровать. Хаксли сделал комнату еще более неухоженной.


«Вам должно быть очевидно, - сказал Хаксли своим осторожным голосом, - что рано или поздно мы будем в состоянии войны с Германией и, предположительно, с Италией».


Адам сказал, что эта возможность не ускользнула от его внимания, даже если она ускользнула от Болдуина, а затем и от Чемберлена.


«И Испания сыграет жизненно важную роль в этой войне. Если Франко присоединится к Гитлеру, немцы смогут прорваться через Пиренейский полуостров к Гибралтару. Если мы потеряем Гиб, мы потеряем Средиземное море ».


«Что ж, - сказал Адам, дрожа, - он определенно не станет связываться с русскими». Он чиркнул спичкой, наклонился вперед и зажег газовый огонь; его сломанные клыки светились, и маленькие голубые огоньки вспыхивали у их корней.


«Мы не думаем, - Хаксли предпочитал первое лицо во множественном числе, - что Франко захочет пойти на войну. С другой стороны, он должен отдавать предпочтение державам Оси. Без них он не смог бы выиграть гражданскую войну ».


«Он еще не выиграл, - сказал Адам.


'Просто вопрос времени.' Хаксли понюхал газ, выходящий из резиновой трубы, ведущей к доблестному маленькому костру. - Хотите прогуляться?


'Почему нет?' Адам удалился в ванную, умылся, почистил зубы и поморщился, глядя на лицо в зеркале; темные черты искателя истины тупо смотрели в ответ. Он надел фланели, черную рубашку-поло и твидовый пиджак Harris с обязательной кожаной обивкой на локтях.


Риджентс-парк, украшенный инеем и пахнущий опавшими листьями, помог его оживить.


Хаксли, тыкая в листья острием зонтика, сказал; «Вы любопытный случай, Адам».


«Я вообще не понимал, что у меня был случай».


«Я имею в виду борьбу за фашистов. При нормальных обстоятельствах мы бы вообще не стали рассматривать вас ».


- За что меня считали? Адам наблюдал, как две хорошенькие няни толкают коляски с аристократической каретой; он улыбнулся им, и один улыбнулся в ответ.


«Почему вы воевали за фашистов?»


«Вы бы« считали меня », если бы я боролся за республиканцев?


«Большинство молодых людей, которые уехали в Испанию, сделали это».


«Чего вы не понимаете, так это того, что никто из нас не был сторонником чего-либо. Мы все были против. Они были против фашистов, я был против коммунистов. Следили ли вы за тем, что происходило в России в этом году? Чистки, инсценированные процессы, казни? Или вы были слишком заняты сосредоточением внимания на немецкой агрессии?


«Я надеюсь, - сказал Хаксли, протыкая лист, когда они кружили над озером, катаясь на лодках, - что вы не поддерживаете Гитлера».


«Я же сказал вам, я ни в чем не профи. Очевидно, нам придется сражаться с немцами, - Хаксли вздохнул с облегчением, - но я не думаю, что мы должны упускать из виду тот факт, что коммунисты - тоже наши враги.


«Вы кажетесь немного параноиком».


«Возможно, да», - подумал Адам, стреляя из винтовки в смятение тел и слыша выстрелы и крики.


'С тобой все впорядке?'


'Мне нужно пиво.'


'Собачья шерсть? Отличная идея.' Хаксли обозначил выход из Ганноверских ворот своим зонтиком. - Но я лучше скажу свое слово, прежде чем мы пойдем в паб. Вы видите, что находитесь в уникальном положении. Эпсом, Кембридж ...


«… Выпал».


«Испанец, сражался за Франко…»


'… проверено.'


'Недействительны. Кровавый герой. Фашисты встретят вас снова ».


«Кто сказал, что я хочу вернуться?»


'Мы делаем.'


«Ради всего святого, кто мы такие?»


«Видите ли, - сказал Хаксли, когда они шли в общем направлении площадки для игры в крикет Лорда, - к среднему англичанину в Мадриде будут относиться очень осторожно, когда разразится война. Если Франко поддерживает Гитлера, тогда мы враг. Но не ты: ты был одним из них. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы присоединиться к дипломатическому корпусу, Адам?


«Дипломаты не спорят».


«Тогда вы совершите освежающие изменения на мадридской арене».


«Что именно вы хотите, чтобы я сделал?»


«Мы хотим, чтобы вы работали на нас».


'Стать шпионом?'


«Слово, которое мы не поощряем».


«Против фашистов, за которых я боролся?»


Зонт указывал на высокие стены Лорда. «Красные индейцы разбили лагерь на поле в 1844 году и устроили стрельбу из лука. Боже мой, - сказал Хаксли, - как времена меняются.


К концу 1937 года, когда между победами при Бельчите и Теруэле оптимисты все еще считали, что у Республики есть надежда, Ана Гомес сделала то, что никогда не считала возможным: она покинула Мадрид.


Она сделала это для детей, потому что угрозы коммунистов теперь были острием ножа мясника, и она сделала это для себя, потому что ей больше не было места в атрофированном городе. Она сказала детям, что они собираются жить на великой равнине Ла-Манча.


«Там, где Дон Кихот крутил мельницы», - напомнила она Розане.


Заметили ли они в ней изменение, безразличие? Она даже не знала, насколько сильно на них повлияла тяжелая утрата; в наши дни смерть была обычным явлением, как зубная боль. Они казались смущенными, но позже в их спальне их голоса казались одинокими. Но Ану мучило не одиночество; ни, в этом отношении, предсказуемого горя; она была оторвана от своего вдовства и считала себя чужой.


Тем временем она упаковывала их скудные пожитки в потрепанные чемоданы и картонные коробки, придумывала оригинальные блюда и обменивалась окопными сплетнями с иностранными корреспондентами во Флориде.


Накануне вечером перед тем, как она посадила детей в поезд в Сьюдад-Реаль, в 110 милях к югу от Мадрида, ее посетил член коммунистической партии в черной кожаной куртке с красной звездой на лацкане. Это был хорошо отрепетированный мужчина со светлыми волосами и глазами, которому, казалось, было немного стыдно за себя.


«Мы обратили внимание, Ана Гомес, - начал он, - что вы планируете переехать».


Кто им сказал? Старая сука, которая теперь плетет венки исключительно из красного, а не из анархического черно-красного?


Она не пригласила его в дом, где чемоданы и ящики, обвязанные веревкой, дадут ему все необходимые ответы, даже адрес, написанный черными чернилами.


"Что, если я?"


- Вы причинили Делу большой ущерб в Мадриде, сеньора.


- Возможно, ваше дело.


«Общее дело. Можем ли мы войти внутрь? Его дыхание дымилось в холодном воздухе, а обморожения на пальцах - обычная жалоба в Мадриде в наши дни - были болезненными.


«Я люблю подышать свежим воздухом в это время вечером», - солгала Ана.


Пожав плечами, он сунул руки в кожаную куртку. - Куда вы идете, Ана Гомес?


«Мое дело, товарищ».


«Наше дело, товарищ».


«Мы не в России, - сказала Ана.


«Я не русский».


- Но вы обучались в Москве?


«Я Мадриленьо», - сказал он с искрой гордости.


Ана, предположив, что он был членом SIM, секретной полиции, сказала: «Тогда как Madrileño, как кошка, вы поймете, что, хотя мы экстраверты, мы наслаждаемся уединением».


«Вы умеете говорить, сеньора. А теперь, пожалуйста, куда ты идешь? Он вынул руки из-под пиджака и потер их друг о друга; чешуйки кожи упали на землю.


- Если я не решу тебе сказать?


«Мы узнаем».


«Если я наделал столько хлопот, разве тебе не приятно, что я уезжаю из Мадрида?»


'Получивший удовольствие. Мы хотим убедиться, что вы больше не делаете то, что собираетесь ».


Ана задумчиво посмотрела на него. Он был человеком, который не гордился собой.


«Если я скажу тебе, ты оставишь детей в покое?»


«Как будто мы навредим им».


'Твое слово?'


Он протянул руку, и она взяла ее, ощутив ее блестящие неровности и шероховатость.


Она сказала: «Где сейчас самые ожесточенные бои?»


Он провел пальцами по своим светлым волосам. - Наверное, Теруэль.


«Тогда я буду там, - сказала Ана.


Когда он ушел, она вошла в дом и села во главе вымытого стола. Затем она пошла в свою спальню, достала газетные вырезки стихов Хесуса из старого бумажника под подушкой и долго смотрела на них, произнося ласковые слова.


На следующее утро она посадила детей на поезд в Сьюдад-Реаль, где их встретил другой двоюродный брат, старший брат Диего. Не то чтобы они хотели уйти - голод и опасность были частью взросления в Мадриде - но они приняли мудрость взрослых, потому что другого не было. За исключением одного момента на платформе: Розана бросилась к Ане и прижалась к ней. Затем Пабло взял сестру за руку и проводил ее к поезду, а Ана свалила за ними бесчестный багаж.


Они не махали, когда поезд, от паровоза которого клубились дым, пар и грязь, тронулся с места, но они прижались лицом к грязному окну, и на мгновение Ана почувствовала разделение плоти. Затем плоскостность снова улеглась, и она вернулась в свой пустой дом.


Там она посидела несколько мгновений рядом со своим багажом и выпила немного кашицы, так как была полна решимости поддерживать форму для того, что ждало впереди. «Мой муж мертв, - подумала она, - мои дети ушли, мой кузен полон ненависти ко мне, брат - враг». Это поистине семейная война.


Она надела толстое нижнее белье, черное платье и фуражку гориллы, бросила последний взгляд на предков на стене и заперла входную дверь; не то чтобы это могло отпугнуть незваного гостя, но одно из преимуществ бедности состояло в том, что грабителю нечего было предложить.


От чаболы она пошла, неся картонный чемодан, к шоссе, ведущему в Валенсию; там она попала в грузовик с боеприпасами в Теруэль, один из самых холодных городов Испании, в 150 милях к востоку от Мадрида и на высоте 3000 футов. В Таранконе водитель, веселый и небритый разбойник, свернул налево и остановился на обед в Куэнке, где дома нависают над отвесной скалой. Он купил хлеб, оливки и кувшин сырого вина и потребовал уплаты в 30 милях от Теруэля. Ана убрала его руку с талии, потянув за мизинец так, чтобы он мог сломаться; Затем она вынула из-за пояса пистолет, который она приобрела во время боя в университете, и воткнула ему в ребра. - Убери руки от меня, каброн .


Он пожал плечами, засмеялся, завел двигатель и поехал в снег, непрерывно падающий вокруг Теруэля.


Было 17 декабря, и 11-я дивизия Энрике Листера 22-го корпуса армии Леванте окружила обнесенный стеной город.


Ана уложила чемодан в коттедж и направилась к холму с видом на реку Турия, где мертвые все еще лежали в снегу. Она вытащила винтовку из застывшей руки фашиста в стальном шлеме и пристегнула его ремень и подсумки для боеприпасов. Затем она пошла на битву.


Сначала они ей не позволили. Они сказали, что эта мрачная и кровавая крепость не место для женщины. Затем она нашла офицера 18-го армейского корпуса, которого знала во время обороны Мадрида в ноябре 1936 года. Он сказал своему начальнику, что ничто иное, как снаряд, да еще и бронебойный, не остановит Ану Гомес.


«Вы бы видели ее на мосту через Мансанарес», - сказал офицер своему начальнику, укрываясь за холмом из валунов от снега, который в сумерках несся с гор, как картечь. «Она стреляла в фашистов, хорошо, но она была так же готова стрелять в любых республиканцев, которые хотели отступить». Старший офицер устало махнул Ане в бой.


И она безжалостно сражалась, стреляя из ружья из-за коричневых камней, лежа на земле, пока минометные снаряды поднимали грязь и снег, спала между теплыми телами измученных мужчин, макая твердый хлеб в кастрюли с обжигающим тушеным мясом козла, ползая вверх, труп трупом к стенам города.


21-го прибыли динамиты из угольных шахт Астурии и бомбили мавританские башни за стенами, где когда-то Эль Сид сражался с маврами. В течение нескольких дней защитники Теруэля были загнаны в угол в Банке Испании, монастыре Санта-Клары и канцелярии губернатора.


В канун Рождества, пока обмороженные, ликующие солдаты останавливались, чтобы петь Интернационал, а вызывающие голоса превращались в кристаллы в ночном воздухе, Ана стояла в своей черной юбке, куртке с флисовой подкладкой и фуражке гориллы и продолжала рассчитывать. бизнес.


Сражался ли здесь кто-нибудь при Джараме? Знали ли они высокого солдата с мягким лицом, который писал стихи для Мундо Обреро ? Как бы то ни было, будут другие сражения, другие сходы ветеранов, и однажды кто-нибудь вспомнит, как он погиб.


Но никогда не забывай, Ана, что, хотя ты не стреляла ему в спину, это ты послал его на смерть. Но с местью приходит немного покоя; так оно и есть.


Итак, Ана, ныне известная как Ла Виуда Негра , Черная Вдова, сражалась с войсками, которые 8 января 1938 года одержали знаменитую победу, когда командир гарнизона сдался вместе с епископом Теруэля на его стороне и сражался в арьергарде. в следующем месяце, когда фашисты отбили город.


Принимала участие в переходе через реку Эбро в июле 1938 г .; в ноябре следующего года она приняла участие в ретрите через ту же реку. Она была в Каталонии, как кровоточащая кровь беженцев, среди них сбитых с толку стариков и детей без конечностей, истекших кровью через заснеженные вершины Пиренеев во Францию; она была там, когда пали Таррагона и столица, Барселона. Когда пришел конец, она была в Аликанте, где тысячи беженцев ждали кораблей, чтобы их эвакуировать.


Она слышала о борьбе между премьер-министром Хуаном Негрином и полковником Сегизмундо Касадо, пришедшим к власти в Мадриде. Негрин хотел, чтобы сопротивление продолжалось, Касадо хотел прекращения кровопролития, заключения мира путем переговоров и избавления от коммунистов. Она слышала, что в Мадриде республиканцы сражались с республиканцами точно так же, как они сражались с фашистами тем храбрым, давным-давно летом 1936 года. Она слышала, что Ла Пасионария покинула Испанию самолетом из Эльды, в нескольких милях от Аликанте; она слышала, что Негрин прилетел во Францию из того же аэропорта. Она слышала, что в полдень 27 марта фашистские войска взяли Мадрид. 1 апреля она услышала победное коммюнике Франко, в котором говорилось: «Война окончена».


Но не для нее.


Она вспомнила, как гость в отеле недалеко от площади Пуэрта-дель-Соль сказал ей, что в Великобритании 1 апреля известно как День всех дураков. По ее мнению, эта война должна была закончиться в аналогичный день в Испании, 28 декабря, в День невинных.


Хесус был невиновным.


ЧАСТЬ II


1940–1945


ГЛАВА 8.


Какая война?


По крайней мере, полмиллиона испанцев погибли, и ни одного не было.


Спросите любого крестьянина, который зарезал призового быка помещика и теперь боялся стука собственного палача в дверь.


Спросите фашистского мэра, который, ожидая мести своих прихожан, наскоро организовал фермерскую коммуну и спел Интернационал на ступенях ратуши.


Спросите ленивого и раздраженного младшего сына, который объявил своего трудолюбивого старшего брата членом Фаланги.


Спросите привилегированных людей из Мадрида, Барселоны или Валенсии, которые вели переговоры с коммунистическими комиссарами.


Спросите у солидеров, фашистов или республиканцев, которые предали мечу своих соотечественников.


Спросите у родителей молодых калек mutilados de guerra , которые носили ботинки на руках, потому что у них не было ног.


Спроси и вежливые улыбки принимали скользкие углы. Взгляд устремлен на далекие горизонты. Запомнились важные встречи. Двери плотно закрыты.


Какая война?


Амнезия в связи с конфликтом, оставившим глубокие шрамы в его душе, была одной из самых серьезных проблем для недавно приобретенных дипломатических навыков Адама Флеминга.


В первые дни в Мадриде он иногда допускал грубые ошибки. На званом обеде, устроенном испанским дипломатом в ресторане «Ботин», он вовлек обходительного чиновника из министерства иностранных дел в разговор о гражданской войне.


«Что это была за гражданская война, сеньор Флеминг?» - спросил дипломат. «Американец или англичанин?» И когда Адам наткнулся на него, он сказал: «Это был крестовый поход, а не гражданская война. Крестовый поход против тех, кто желал Испании зла ».


А на вечеринке, устроенной редактором немецкой газеты в отеле «Ритц», на встрече шпионов, в основном нацистов, он выпил слишком много шнапса и расспросил берлинского обозревателя об уничтожении Герники Легионом Кондор. Но имя, похоже, не подходило. Все, что сказал обозреватель, было: «Я должен напомнить вам, герр Флеминг, что Легион Кондор был составлен из добровольцев, как и Интернациональные бригады».


Однако неосмотрительность Адама была в значительной степени прощена, потому что он сражался на стороне фашистов в войне, которой никогда не было. Иронично, подумал он, что теперь он должен интриговать против них.


Но, хотя мрачные настроения и видения, посетившие Адама, остались, шпионаж действительно обеспечил некоторое чувство удовлетворения. Немцы не только выиграли Вторую мировую войну на всех фронтах - они оккупировали большую часть Европы и нацелились на осажденную Великобританию - но в эти поздние летние дни 1940 года они действовали так, как если бы они управляли Испанией из Берлина. Они подвергали цензуре испанские газеты, вели кампании против Британии в таких изданиях, как Arriba , заполняли лучшие отели своими делегациями, препятствовали побегу британских военнопленных из Франции и воинственно вглядывались в Испанию с вершин французских Пиренеев.


Старое упорство Адама всплыло на поверхность, время от времени погружаясь в гладкие скалы дипломатии, которые он, будучи вторым секретарем британского посольства, был вынужден соблюдать. Как мог студент, известный своими извращенными дебатами в Кембриджском союзе, научиться идти на компромисс?


Его отношение, которое ему не всегда удавалось скрыть в посольстве на Фернандо-эль-Санто, где сэр Сэмюэл Хоар был послом, не вызывало у него симпатии к его коллегам, и иногда он задавался вопросом, подозревают ли они его истинное призвание. В конце концов, он был маловероятным кандидатом на одну из самых важных миссий в дипломатической сфере.


Он был освобожден от рутинных и примирительных обязанностей вмешательством маловероятного благодетеля, немецкого шпиона.


Было 11 часов утра 16 сентября, сухое и ожидающее утро. Он сидел в своем дипломатично-сером костюме на углу Серрано и Аяла, в баре, обставленном мореным дубом и окрашенными в серебро колоннами и украшенными изображениями скаковых лошадей, пил кофе и размышлял о брифинге, полученном от Хаксли об их поездке. последняя прогулка по Риджентс-парку.


«В общих чертах, - протыкая пустую пачку игроков острием своего зонтика, - мы хотим знать, намеревается ли Франко связать свою судьбу с Гитлером. Разумно, не правда ли? В частности, нам необходимо знать о намерениях г-на Гитлера независимо от того, сотрудничает ли с ним Каудильо. Другими словами, он намерен пройти маршем через Испанию и отправиться в яремную вену - Гибралтар? » Хаксли вынул из зонтика синюю пачку сигарет военного времени. «Что бы ты сделал, Адам, если бы Гитлер действительно попытался ущипнуть Гибралтар?»


'Взорвать?'


'Мысль. Хотя это может отрезать тебе Камень назло твоему лицу. Знаешь, что бы я сделал на месте Черчилля? Я бы пообещал Франко, что, когда мы выиграем войну, у него будет Гиб, при условии, что он не заключит сделку с Гитлером ». Он взглянул на часы. - Время выпить пинту?


Адам просмотрел утреннюю газету в баре в Мадриде. Ранее этим утром BBC сообщила, что Люфтваффе потерпели сокрушительное поражение, когда Королевские ВВС "Спитфайрс" и "Харрикейнз" сбили с неба свои бомбардировщики и истребители над Великобританией. В кратком сообщении в испанской газете просто зафиксировано бомбардировки Англии «стратегическими целями».


Незнакомец сказал: «Вы ничего об этом не прочитаете».


Адам поднял глаза. Он был невысокого роста, с такими аккуратными каштановыми волосами, что они напоминали парик, и улыбки в уголках его глаз. По неосторожности он надел клетку принца Уэльского и броги.


- Что не будет читать?


«Насчет авианалета. По данным британских газет, ВВС США сбили 175 гуннов ».


«Вы из посольства?» Он напомнил Адаму актера, переигравшего роль англичанина. У него тоже были проблемы с шипением.


'Так сказать.' Это предположение, казалось, понравилось ему. «Им тоже удалось вытащить бомбу замедленного действия из собора Святого Павла». Он поправил несуществующие усы. - Хотите прогуляться?


'Почему я должен?'


- У меня есть кое-что для вас. И нет, я не чудак ». Его голос дрожал от сдерживаемого смеха; липкие улыбки двигались в унисон. «Может быть в ваших интересах; но что бы вы ни делали, не устраивайте здесь сцен ».


«Как бы я хотел - я тоже англичанин!» Адам оставил мелочь на столе и последовал за незнакомцем на тротуар под деревьями акации.


«Вы действительно думаете, что я англичанин?» - сказал незнакомец, когда его догнал Адам. Он поправил язычок желтого шелкового носового платка, свисающего из нагрудного кармана его пиджака.


«По-английски, как сосиски и квашеная капуста».


Смех незнакомца был подобен треснувшему льду.


Они пошли на юг. Улицы были элегантно переполнены, но даже сейчас, спустя 18 месяцев после окончания Гражданской войны, они выглядели так, как будто только что вышли из нафталиновых шаров. Адаму было интересно, каково это было в бедном пригороде, где голод все еще стоял во главе стола.


Наконец незнакомец вышел с ней. «Фактически, австриец».


«Гитлер тоже, - сказал Адам.


«И да, я в посольстве. Посольство Германии. Разве я не обманул тебя ни на минуту?


«Прежде, чем вы заговорили. Это твое, - сказал Адам. «Ты шипишь их».


«Я должен над этим поработать. Кстати, имя Мозер. Он протянул руку, и Адам подумал: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь пожимал руку во время ходьбы», но он все равно взял австрийца за руку. - Мозер… Это я тоже шипел?


«Направляйся своим« Мозером », - сказал Адам. Что, если бы кто-нибудь из посольства Великобритании увидел, что он общается с австрийцем из посольства Германии? Они сообщат о нем, и его начальник под прикрытием в канцелярии очистит его, и все будут шептать: «Так говорил», но игра продолжалась.


Адам сказал: «Итак, что это за предложение?»


«Мы изучали твою форму, старик».


«Я не скаковая лошадь».


«Ваша профашистская позиция в Великобритании в 1936 году. Ваше участие в националистической армии во время гражданской войны. Думаю, вы тоже бегло говорите по-испански. Никакого шипения. Он громко засмеялся.


«Я тоже говорю по-немецки. Вы бы предпочли, чтобы мы говорили на вашем языке?


«Нет, - сказал Мозер, - давайте придерживаться английского, старик. В конце концов, мы похожи на двух англичан ». Он с тревогой взглянул на Адама.


'Чего ты хочешь?'


«Вы не были слишком счастливы в Лондоне. Одна работа за другой. Солдаты, которые сражались за Франко, не ценятся, а?


Прошли попрошайничество одноногий мужчина. Перед ним на тротуаре лежал синий берет; рядом - кусок картона с информацией о том, что он ветеран войны, и его жена и дети должны содержать. Его щеки впали от голода. Адам бросил в берет 25 песет.


- Эй, давай, старик, - возразил Мозер.


«Он, должно быть, воевал на стороне фашистов, - сказал Адам, - иначе его бы там не было. Теперь об этом предложении ...


- Я полагаю, вы были противником Комми.


«Вот почему я сражался на стороне фашистов».


«Германия по-прежнему выступает против Комми, - сказал Мозер.


«Не поэтому ли Гитлер подписал со Сталиным пакт о ненападении?»


«Просто выжидаю, старик», - понизил голос. «Не забывай, что сказал Риббентроп шестью месяцами ранее». Он остановился, молча шевеля губами. Затем: «Мы останемся непреклонными в отношении Советов. Мы никогда не придем к пониманию с большевистской Россией ».


«Ему не потребовалось много времени, чтобы передумать, - сказал Адам. «Как бы то ни было, Сталин подписал пакт только потому, что Великобритания и Франция отказались подписать его с ним».


- Тоже выжидает. Когда англичане поймут, что последняя борьба будет с коммунистами? »


- Предложение, герр Мозер. Адам, у которого была встреча с сестрой, взглянул на часы.


- Думаю, это очевидно. Мы хотим, чтобы вы помогли нам бороться с коммунизмом ».


Адам остановился и посмотрел на австрийца, который кончиками пальцев погладил свои невидимые усы. «Я всегда думал, - медленно сказал он, - что хотел бы жить не по средствам».


На щеках Мозера появилась улыбка в уголках глаз. «Это можно устроить, старик». Он протянул руку. «Я думаю, что все будет очень хорошо», - сказал он, удовлетворенно шипя «удовлетворительно».


Адам рассказал Атертону, своему начальнику МИ6 в канцелярии, о подходе Мозера, когда они сидели на скамейке в парке возле розариев в Ретиро, наблюдая за мальчиком в матроске и девушкой в бутылочно-зеленом пальто и шляпе, играющих в обруч. .


«Ах, наш друг Мозер». Атертон был хорошо упитанным мужчиной, плотно сидящим в костюмах с мелкими полосками. «Шестой отдел РСХА. Непримиримые враги абвера. Слава богу, немецкая разведка разделена так же, как и республиканцы во время гражданской войны. Что ж, у вас все хорошо, молодой Флеминг. Он похлопал Адама по колену. «Теперь у вас есть шанс стать двойным агентом и накормить этих педерастов множеством быков».


Мальчик в матроске ударил обручем. Девушка захлопала в ладоши. Обруч мчался по дорожке мимо заброшенных цветов роз.


Адам неуверенно сказал: «Думаю, было бы неплохо, если бы я выглядел крайне патриотичным и антинацистским. Приятели Мозера хотели бы этого. Идеальное прикрытие для шпионажа в британском посольстве ».


'Хорошая мысль.' Атертон, у которого всегда создавалось впечатление, что он только что вышел из долгого пребывания в ванне, осмотрел свои маленькие розовые ногти. - Что-нибудь в уме?


«Как насчет того, чтобы помочь спастись беглым британским военнопленным из испанских тюрем?»


'Превосходно. Это один из крестовых походов Сэма Хора. Он встал, меловые полоски на его костюме затянулись. 'Я посмотрю что я могу сделать.'


Мальчик ударил обручем в сторону Атертона. Он смотрел на это, затем с удивительной ловкостью отступил в сторону. «Оле», - сказал он, когда обруч ударился о скамейку и лениво затих на дорожке.


Три недели спустя, на второй неделе октября, Адам проехал через Арагон и Каталонию в Фигерас на северо-востоке Испании, недалеко от границы с Францией. Многие британские военнопленные, бежавшие из Франции в Испанию, были заключены там в тюрьму, и это путешествие дало ему первую возможность наблюдать лишения победы.


Каждый раз, когда черный салон посольства с развевающимся на капоте «Юнион Джеком» останавливался в деревне, его осаждали дети с набухшими от голода желудками. Адам раздавал деньги и сигареты, но им нужна была еда.


Он видел стариков, которые копались в развалинах домов. Они проиграли войну, эти старики и эти дети, и их дома еще не были восстановлены. Он видел крестьян со связанными за спиной руками, которых под дулом пистолета вели по пыльным дорогам к забвению.


Он свернул не туда и пришел в концлагерь - 250 000 республиканцев, как утверждается, все еще были заперты - и услышал выстрелы, залп, за которым следовали прерывистые выстрелы, которые характерны для казни, проведенной с применением винтовок и завершившихся стрельбой из пистолетов. Он попытался поговорить с некоторыми из истощенных заключенных по ту сторону проволоки, но двое гражданских гвардейцев, солнечные лучи отражали их черные треуголки, махали ему пистолетами-пулеметами.


К тому времени, как он добрался до Фигераса, его знакомые призраки снова нанесли визит. Они набрались смелости в долгом путешествии и в пахнущем зимой ветром, дующем с Пиренеев, угрожающе вырисовывались в метели его мыслей.


Заключенным, которого хотел видеть Адам, был младший лейтенант Питер Чарльзуорт из 6-го батальона легкой пехоты Дарем, который был захвачен во Франции во время битвы при Аррасе 21 мая, за пять дней до эвакуации в Дюнкерке. Он сбежал из временного лагеря для военнопленных, бежал на юг через Париж, Дижон, Лион и Ним и пересек границу с Испанией в Ле Пертусе. Чарльзуорт был арестован испанской пограничной полицией и доставлен в тюрьму Фигераса, где находился в течение трех месяцев.


Адам не ожидал, что испанцы будут сотрудничать: они только что признали существование Чарльзуорта. Теперь они будут утверждать, что в соответствии с Гаагской конвенцией 1907 года им потребуется доказательство того, что он был беглым военнопленным, и указывать под давлением Германии, что даже если это так, он въехал в Испанию нелегально, без паспорта или визы. «Откуда мы знаем, что он не шпион-республиканец?» они бы спросили.


Чарльзуорт, одетый в синюю рыбацкую майку и мятые серые брюки, определенно не был похож на шпиона. Это был худощавый пес с мрачными усами и укоризненными карими глазами. И он не выглядел разгневанным своим заключением; Он подразумевал, что если бы не война, он никогда бы не отправился дальше на юг, чем Скарборо, не говоря уже о том, чтобы принять участие в памятной битве и увидеть внутреннюю часть испанской тюрьмы.


Он заверил Адама, что испанцы обращались с ним «довольно прилично», чего нельзя было сказать о некоторых красных, делявших с ним тюрьму. Там была одна вещь , которую Адам мог сделать для него: получить слово к его жене в Бишоп Окленд , что он был хорошо.


Адам сказал: «Ты действительно хочешь уйти, не так ли?» Они смотрели друг на друга через стол, весь в бороздках от сигаретных ожогов.


«Конечно, знаю», хотя у Адама создалось впечатление, что он не торопился возвращаться к миссис Чарльзуорт.


«Ну, черт возьми, я тебя вытащу, - сказал Адам. «Ты - тестовый пример. Если мы спрыгнем на вас, у остальных бедняг, которые думали, что они ушли на свободу, появится шанс.


«Немцы забрали мои документы, - сказал Чарльзуорт. «Но я дал им только имя, звание и номер».


«Ну, у нас есть дубликаты ваших армейских записей, свидетельство о рождении, фотография и ваши стоматологические записи…»


«Так что шансов не так много».


'Которого?'


«Быть оставленным здесь».


«Нет», - сказал Адам. - Тебя это расстраивает?


«Конечно, нет. Интересно, где будет моя следующая публикация ».


«Сначала ты получишь отпуск», - сказал Адам. «Чтобы быть с женой».


«Это будет хорошо», - сказал Чарлзуорт.


«Мы вытащим вас через Гибралтар».


Чарльзуорт просиял. - Я проведу там несколько дней?


«Я, кроме этого, - сказал Адам. - Что вы были на гражданской улице, мистер Чарльзуорт?


«Я был туристическим агентом, - сказал Чарльзуорт.


В офисе начальника тюрьмы Адам передал документы и фотографию Чарльзуворта. «Я не думаю, что здесь могут быть какие-либо сомнения», - сказал он.


Губернатор, бледный и пухлый, с морщинистой лысиной, осторожно посмотрел на документы. «Я сожалею, что у меня нет полномочий, - начал он.


«Да, ты знаешь, ты босс».


«Власть должна исходить от ...»


«Министерство иностранных дел, Министерство войны и Министерство внутренних дел. Я знаю, что у вас есть власть от всех троих, - сказал Адам, который знал, что имеет власть от всех, кроме Министерства внутренних дел.


«Мне придется сделать пару телефонных звонков».


'Пожалуйста, сделай. Я не собираюсь уезжать отсюда без лейтенанта Чарльзуорта. Если станет известно, что британский дипломат содержится в тюрьме Фигераса, это вызовет настоящий переполох ».


«Но ты не будешь».


«Я сообщу иначе».


«Где ты выучил испанский?» - спросил губернатор.


'Мадрид. Где еще?'


- Если вы меня извините. Губернатор встал из-за стола в скудно обставленном кабинете с запахом карболы, где Хосе Антонио Примо де Ривера и Франко правили из рамок для картин, и вышел за дверь. Когда он вернулся, он сказал: «Вроде все в порядке».


«Вы были очень полезны», - сказал Адам, который, несмотря на себя, изучал основы дипломатии.


Он поговорил с Чарльзуортом в своей камере, которую он разделил с неудачливым тореадором, зарезавшим свою жену, карманника и двух республиканских солдат, пойманных в бегах в Пиренеях.


«Я заберу тебя с собой завтра», - сказал он.


- В Гибралтар?


«Если только вы не предпочитаете лететь в Лиссабон».


Чарльзуорт подумал об этом. Затем он сказал: «Нет, я думаю, что предпочитаю Гиб. Но не связывайтесь сейчас с миссис Чарльзуорт. Мы же не хотим ее беспокоить, правда?


На следующий день Адам доставил Чарльзуорта в посольство и обратил свое внимание на стадион Пуэнте-де-Вальекас, где, как сообщается, был заключен в тюрьму британский солдат вместе с тысячами сторонников республиканской партии.


Вооруженный своими дипломатическими бумагами и своим безупречным акцентом, Адам обнаружил, что солдат с бритой головой и одетым, как Чарльзворт, в рыбачьей майке и серых брюках, как Чарльзуорт, сидящим на многоярусной скамейке, смотрел на взбитую землю, на которой стояли лагеря заключенные. Ночью прошел дождь, и одежда, покрывающая их худые тела, парила на тусклом солнце.


Солдат, которого звали Томпсон, без удивления поприветствовал Адама. «Думал, ты никогда не доберешься сюда», - сказал он с сильным, как кровяная колба, скаузским акцентом. Он похлопал по скамейке. «В любом случае у меня хорошее место; всегда делал. Видел последнюю игру «Ливерпуля» за день до начала войны. Ничуть не ударил «Челси».


Адам оглядел стадион. Заключенные, переправлявшиеся в концлагеря или расстрельные команды, вяло жались друг к другу, чтобы согреться. Время от времени через громкоговоритель объявлялось имя, и заключенный вставал и сутулился к столу, где его похитители решали его судьбу.


Томпсон указал на пустые ярусы высоко над ним. - От них ребят расчистили. Слишком легко покончить жизнь самоубийством, нырнув головой вперед. Есть пидор?


Адам вручил ему пачку родиана. Томпсон взял два и отдал остальных заключенным, сгорбившимся вокруг него. Они зажигали их трясущимися руками, жадно вдыхая, держа их сложенными ладонями.


Томпсон сказал: «Тебе нужно поторопиться, парень, говорят, гестапо не на пути, чтобы забрать меня обратно во Францию. Черт знает, почему они думают, что я такой важный ».


«Потому что ты использовал новый путь к бегству», - сказал ему Адам. - И вы попали в Мадрид. Им нужны подробности. А поскольку вы в штатском, они, возможно, не слишком вежливы по этому поводу ».


«Тогда давай сядем на велосипеды», - сказал Томпсон.


Когда они покинули стадион, у ворот остановился «Мерседес» посольства Германии, и из него вышли двое мужчин в темных пальто.


На обратном пути в посольство Великобритании Адам заметил, что бригады рабочих ремонтируют поврежденные бомбой и восстанавливают дома, которые были удалены, как вырванные зубы с террас. Заключенным, работающим на восстановлении, были сокращены сроки заключения, но потребовалось много усилий, чтобы добиться значительных результатов за 20-летний период. Все, полагал Адам, было лучше, чем ждать вызова палача или медленной смерти от недоедания. Сообщается, что за один год умерло около 200 000 человек. Эта цифра потрясла Адама, но статистические данные ошеломляют. Теперь фигуры внезапно превратились в плоть и кровь. Сколько человек было на стадионе чисто из-за географической катастрофы? Потому что они родились на республиканской территории?


Томпсон зажег родианец со словами: «Притих, не так ли, парень?»


«Я думал о другой войне, - сказал Адам.


«Что ж, тебе нравится этот ублюдок», - сказал Томпсон. Он потер бритую кожу головы. «Должно быть здорово иметь такую удобную работу, как ваша».


Атертон ждал Адама в своем офисе. Он поднял лист почтовой бумаги с бланком испанского министерства внутренних дел. «Что это за попытки поговорить с заключенными в концентрационном лагере?» он потребовал.


«Я выбрал неправильную дорогу», - сказал Адам.


«Вы должны быть антинемецким, а не антифашистским. В конце концов, вы боролись за педерастов.


«Я был спасу британского военнопленного. И я уже спас другой сегодня. И немцы сделали мне , как я покинул Вальекас стадион. Мозер думает, что у меня идеальный фронт. В посольстве. Настолько чертовски патриотичен, что я должен получить доступ к секретным документам ».


Атертон, от которого слабо пахло мылом Груши, протянул Адаму еще один лист бумаги. «Попробуйте это по размеру», - сказал он. «Ничего особенного, но это только начало. Мягко, мягко, обезьяна-кошачий язык.


Это была точная копия письма от 12 октября 1940 года посла к Уинстону Черчиллю, который стал премьер-министром после отставки Невилла Чемберлена пятью месяцами ранее.


Я полностью согласен с тем, что необходимо срочно принять меры для предотвращения, как вы выразились, завершения медового месяца между Франко и Гитлером. Ситуация, конечно, логичная, потому что без помощи Гитлера проблематично, выиграл бы Франко гражданскую войну. Тем не менее, несмотря на его очевидную медлительность, когда требуются решения, Франко сегодня является одним из самых способных лидеров в Европе и замечательным противником для бахвальства Гитлера. (На днях я слышал, как его описывали как голубя-голубя с мудростью совы и когтями орла.) Мы, естественно, будем преследовать все пути в наших усилиях, чтобы вызвать разобщенность между фюрером и каудильо, хотя Гитлер и его рисунки на Гибралтаре, о которых я упоминал в своем предыдущем сообщении, могут вызвать больше разногласий, чем мы когда-либо можем надеяться произвести .


«Какие рисунки на Гибралтаре?» - спросил Адам.


'Твоя догадка так же хороша как и моя.'


«Разве вы не видели предыдущее сообщение?»


«Не было ни одного», - сказал Атертон, заложив руки за голову и подвергнув опасности пуговицы на жилете.


'Это подделка?'


'Абсолютно.'


«Кто подчеркнул последнюю часть?»


- Да, - сказал Атертон.


'Кто написал письмо?'


'Я сделал. «Довольно хорошо, - подумал я. Особенно что касается надутых голубей и орлов ».


«Как должно было быть отправлено письмо?»


- Конечно, в сумке.


«Как вы можете продолжить путь?»


«Не будь наглым».


'Какой в этом смысл?'


Атертон вздохнул, отвел руки от затылка и погрозил Адаму мизинцем.


«Во-первых, и это самое главное - мы подтверждаем вашу репутацию с Мозером. Вы его протеже, и он сделает все возможное, чтобы превозносить ваши добродетели с Шестым Департаментом. Один над Абвером и тому подобное. Во-вторых, рисунки на Гибралтаре повергнут их в панику. Что мы знаем?


«Ну, - сказал Адам, - что мы знаем?»


- Собственно говоря, милая Фанни Адамс. Но у них наверняка есть какие-то рисунки на Гибе, не так ли? И угадайте, что они попросят вас узнать?


'Содержание предыдущего сообщения?'


- Отлично, - сказал Атертон. «Вот тогда вы можете начать ловить рыбу для нас. Видите ли, мы действительно хотели бы знать, каков их дизайн на Gib. Тогда мы сможем сказать Франко, и это дерьмо, как говорится, действительно ударит по фанату ».


- Ты не думаешь, что они все это увидят?


«Мой дорогой Адам, - сказал Атертон, - никогда не ошибайтесь, думая, что те, кто работает на интеллект, обязательно умны».


Адам встретил Мозера воскресным вечером на скамейке под хрустящими листьями каштанов на площади Пласа-де-Санта-Ана. Мозер был в остроконечной кепке, в твиде и курил сигару, пахнущую Днями подарков в Ист-Гринстеде.


«Привет, старик, - сказал Мозер. «Присядь». Он затянулся сигарой; его сияние образовало когти из улыбок в уголках его глаз. 'Что-нибудь для меня?'


- Вообще-то, да. Что-то из сумки ».


«Говори тише, старик», - в его голосе прозвучало скрытое возбуждение. «Что-нибудь горячее?


«Тепло», - сказал Адам. «Он здесь, внутри этой копии ABC» . Он передал газету Мозеру.


'Насколько тепло?'


- Гибралтар, - прошептал Адам.


'Что насчет этого?'


«Немецкий план», - сказал Адам.


Шуршали листья каштанов. Мимо прошли старики в беретах. Сигара Мозера засветилась и потускнела.


'Вы уверены?'


«Конечно, я уверен».


«Боже Всемогущий, это динамит».


«Подтверждение», - подумал Адам.


Мозер сказал: «Лучше я пойду в путь».


- Разве мы что-то не забыли?


Мозер полез во внутренний карман своего твидового пиджака и протянул Адаму конверт. «Двадцать пять фунтов. В песетах. Хорошо, старик?


Адам сказал, что все в порядке.


На следующий день Адам пошел со своей сестрой, которая знала, где делать покупки, в магазин с голыми полками: из-под прилавка он купил сигареты, вино, сыр Манчего, оливки, банки с анчоусами и сушеный тунец. Он отнес их в Пуэнте-де-Вальекас, показал охранникам свои дипломатические документы и вручил коричневые бумажные пакеты заключенным, сидевшим вокруг Томпсона.


Каждый из них сначала выкурил сигарету, а затем упал на еду и питье. Перед тем, как он ушел, один из них - кривоногий, с полным ртом сломанных зубов - протянул ему медальон и попросил доставить его. Адам открыл медальон. Внутри была фотография молодого человека с красивым бандитским лицом.


'Ты?'


- Приклад во рту творит чудеса с твоими зубами. Он должен быть у каждого дантиста ».


«Кому мне его отдать?»


«Молодая девушка из Ла-Манчи. Вот адрес. Он протянул Адаму клочок бумаги. «Просто скажи ей, что это прислал ее дядя».


- Разве она не может навестить вас?


«Не туда, куда я иду». Он улыбнулся своей зубастой улыбкой. "Вы сделаете это?"


«Это долгий путь», - сказал Адам, глядя на адрес, нацарапанный несмываемым карандашом.


Заключенный протянул руку. - Слово англичанина?


Адам взял его за руку; его хватка была сильной. «Как зовут девушку?»


Розана Гомес. Хороший ребенок. Скажи ее брату, что однажды он будет играть за «Мадрид».


Из громкоговорителя раздался голос. Мужское имя. Заключенный взял еще одну сигарету, закурил и сунул в угол рта под веселым углом. «Это я, - сказал он. На полпути к таблицам суждений он повернулся. «Не забывай, hombre . В противном случае, когда мы встречаемся там наверху, «указывая на небо» или там внизу, «указывая на землю», это… »Он перерезал себе горло одним пальцем.


Сигарета закачалась в уголке его рта, и он усмехнулся - это был молодой человек с лицом бандита в медальоне.


ГЛАВА 9


Одна из маленьких трагедий жизни заключается в том, что безрассудные и романтические представления часто заперты в телах, которые никогда не были созданы для того, чтобы найти им хорошее применение.


Сол Зейдлер был обладателем именно такой неудачной комбинации. У него были романтические и дерзкие наклонности, но он также был приземистым, с двойным подбородком и близорукостью.


Это был Том Кэнфилд, который с его теплыми светлыми волосами, лицом летчика и длинными, не совсем неудобными конечностями был создан для тех подвигов, которые Зайдлер держал в упряжке со школьных времен. В один жаркий августовский день 1939 года в Париже Зайдлер с радостью помог преодолеть его безответные чувства.


- Вы действительно без ума от нее? - спросил он Тома в кафе, где они впервые встретились.


'Дурацкий вопрос.' Том рисовал узоры из своего стакана Pernod на мраморной поверхности стола.


'Ладно ладно. Итак, мы говорим о возвращении в Испанию ».


«Я не должен был уходить».


«Если бы ты остался, тебя бы расстреляли. Полет за красными, сбивая проклятых Хейнкелей и Юнкерсов, Господи! Как бы то ни было, мы как раз вовремя выбрались ».


- На почтовом самолете DC-2 до Орана. Разве мы не могли лететь прямо во Францию?


«Когда мы приземлились, у нас закончился бензин. Постарайтесь быть реалистами ».


«Мне очень жаль, - сказал Том. «Как мне вернуться в Испанию?» Он заказал еще два перно и увидел, как желтая жидкость стала молочной, когда официант добавил воды.


«Сначала вам нужен паспорт, - сказал Зайдлер.


Официант вытер стол тряпкой. За другим столиком сидел старик с крыжовниковым подбородком и читал статью в газете с заголовком « Эйнштейн предупреждает США об экспериментах с атомными бомбами» .


«Подделка?»


Зайдлер покачал головой. «Как вы знаете, когда мы приехали в Альбасете, некоторые ребята сдали свои паспорта. «Допустим, вы потеряете их на фронте… Что будет, если фашисты их возьмут? Разве Америка не должна быть нейтральной? » И так далее, и так далее? Как вы думаете, куда делись эти паспорта?


'Москва?'


«Черт возьми. Сдан тайной полиции и хранится в холодильнике. Подождите, пока их владельцы не будут признаны добрыми и мертвыми, а затем лечите их на предмет советских агентов, проникающих в Соединенные Штаты. Что ж, не все эти паспорта дошли до Москвы, потому что не все комиссары были так лояльны Джо Сталину, как казалось ».


«Они в Париже?»


'Некоторые из них. Но вы не могли себе этого позволить. Хорошо, вы получили часть своей зарплаты на счет в Париже; но вы можете забыть остаток, внесенный на счет в Испании ».


'Сколько?'


«Тот, кто ворует паспорта НКВД, должен быть игроком…»


'Сколько?'


«Подрежь ему золото, и ты получишь новую личность. Перекрестите его дважды, и вы потеряете личность ».


«Но ребята, у которых были эти паспорта… Должно быть, они воевали на стороне республиканцев. Разве один из тех паспортов не является смертным приговором в Испании?


'Неа.' Зайдлер поднял бокал перед девушкой, сидящей за соседним столиком. «Эти паспорта были обработаны россиянами для их собственных целей. Их невозможно отследить до их законных владельцев в Испании ».


- Какого черта вы все это знаете?


Зайдлер постучал по носу. «Я просто знаю упомянутого комиссара. Как и вы, когда это происходит ».


- О боже, - сказал Том, когда русский, которого он сбил в кафе тремя годами ранее, вошел в дверь.


Глаза русского все еще были блестяще темными, но его картофельный живот уменьшился, а вместе с ним и его боевой дух. «Вот дерьмо», - сказал он. «Ты из всех людей». Как и многие русские, он говорил по-английски с легким американским акцентом. «Вот, пойдем в темный угол».


Он заказал два пива. Зайдлер, уходя с девушкой, махнул рукой от двери.


«Итак, - сказал русский, - мы проиграли».


«Кто проиграл, коммунисты?»


«Испания проиграла». Он выпил пива и слизнул пену с губ. «Меня зовут Белов. Нас не представили в прошлый раз, когда мы встречались ... Я всегда помню, как спрашивал тебя, не шпион ли ты. Вы знаете, что вам ответили?


Том покачал головой.


«Вы сказали, что были идеалистом. - Все мы, - сказал Белов, глядя на улицу. Шел дождь, как и три года назад, и когда дверь открылась, в кафе закрались влажные городские запахи. «Я был коммунистом, а вы… антифашистом?»


«Коммунисты не особо много сделали для достижения идеалов».


"Кто сделал?" Его грустные глаза смотрели на Тома с лица его синяка. «В любом случае, что такое идеалы? Бегство от реальности? Благочестивая роскошь?


Том попытался вспомнить, что он когда-то чувствовал. Он сказал: «Может быть, идеалы невиновны».


«Тогда, слава богу, я научился цинизму. Если бы я вернулся в Советский Союз, меня бы расстреляли. Испорченный Западом, работа на американскую разведку… какая-то чушь в этом роде. Говорят, что единственный выживший важный военный советник - Малиновский ».


- Проблема с идеалами, - медленно произнес Том, - в том, что их можно украсть.


'И использовал. Боже мой, как их использовали в Испании ».


«Где ты научился говорить по-английски?»


'В Москве. Довольно хорошо, да? Я думаю, они собирались отправить меня в Штаты, чтобы распространять информацию ».


«Чертовски хорошо», - сказал Том.


«Так что же у нас осталось, когда наши идеалы исчерпаны?»


«Выживание», - сказал Том.


«Расскажите мне о золоте», - сказал Белов.


И когда Том сказал ему: «Хорошо, ты можешь получить свой паспорт, но это будет стоить тебе четверть того, за что ты продашь золото».


- Так кому нужен паспорт?


'Двадцать процентов?'


'10.'


«Хорошо, пятнадцать». Белов протянул руку, и Том взял ее.


«Удачи, Джек, - сказал Белов.


'Джек?'


Белов достал паспорт изнутри потрепанного пиджака и протянул Тому. Джек Рэймонд Палмер из Сан-Диего.


"Что я был?" - спросил Том, закрывая паспорт.


Лектор. Коммунист. Идеалист ». Белов криво улыбнулся. - Знаете, большинство коммунистов. Проблема в том, что они тоже колонисты.


'Возраст?'


'Двадцать девять. О праве?'


«Достаточно близко».


«Ребенок», - сказал Белов.


Том отхлебнул пива. «За выживание», - поднял стакан и осушил его.


«Я выпью за это».


«И к черту идеалы».


Белов опустил стакан. «Я не могу пить за это».


'Но ты сказал -'


«Мы должны выжить. На самом деле задумайтесь над этим. Но, возможно, идеалы тоже сохранятся. Как маки на поле битвы ».


«Кроваво-красный», - сказал Том.


«За выживание».


'И любовь.'


«И идеалы».


«И невиновность».


В спальне своего маленького, пахнущего супом отеля, Том Кэнфилд, пьяный, лежит на латунной кровати и задает Джеку Палмеру много вопросов.


- Вы социалист, Джек?


'Полагаю, что так.'


«Социалисты против перевооружения, верно?»


'Имеет смысл.'


- Тогда какого черта такие люди, как ты, взялись за оружие в Испании?


«Потому что мы были антифашистами».


«Ты не можешь съесть свой пирог и съесть его, Джек».


Пульс движения снаружи. Бьет в уши и превращается в воды Сены.


«А теперь сконцентрируйся, Джек. Верните свой разум назад. На дворе 1936 год, ваш отец обанкротился, а вы зарабатываете себе на жизнь в пыльной тазе. Почему Испания?


«Хорошо, поехали. Я видел много неравенства в Штатах. И вдруг в Испании выкристаллизовалась вся гнилая ситуация. Но в Испании с этим что-то делали ».


'Который был?'


«Обездоленные восстали против привилегированных. И мальчик, они когда-нибудь были обездоленными. Целая история притеснений. Что тогда происходит? Привилегированные нанесли ответный удар. Армия, Церковь, Фаланга… Я должен был уйти, Том. Я должен был пойти.'


«Скажи мне одну вещь, Джек, теперь, когда ты знаешь то, что знаешь, ты бы по-прежнему вызвался добровольцем?»


«Ага, я бы стал. Понимаете, имело значение только то, во что я верил.


«Слава богу, ты это сказал».


Он протягивает руки, и они, как один, тонут в манящих глубинах Сены.


Водитель старого такси «Ситроен», везущего Тома в Ле Бурже, чтобы успеть на рейс «Эйр Франс» в Мадрид, поднял руку и постучал по наручным часам.


«Хорошо, - сказал Зайдлер. «Не торопись». Он протянул руку. 'Хорошо заботиться.'


«Что ты собираешься делать в Нью-Йорке?»


«Откройте книжный магазин со скидкой. Небольшая прибыль, но подумайте обо всех этих романах. Романтика, приключения ... Я буду жить их подержанными, пока будущая миссис Зайдлер не войдет в магазин и не попросит книгу о гражданской войне в Испании, и я скажу: «Вы не хотите читать об этом, леди, вы хотите услышать об этом ».


Таксист завел двигатель «Ситроена».


Зайдлер сказал: «Так каковы ваши приоритеты?»


«Сначала девушка из Валенсии».


«Я, я бы пошел за золотом».


- Тогда золото. Затем собака с хвостом, которая может забить вас до смерти. Потом …'


Зайдлер с любопытством посмотрел на него. 'Есть больше?'


«Парень, которому приказали застрелить меня. Он сражался на стороне победителей. Скорее всего, он все еще там. Я хотел бы знать, спустил бы он курок. Это, - сказал Том, - развеет в моей голове множество сомнений.


Он сел в такси. Когда он ускорялся по улице, он выглянул в заднее стекло. Зайдлер стоял на тротуаре, энергично протирая очки.


Странно, что, хотя он летал в Республику более двух лет, он никогда не был в Мадриде. В каком-то смысле Том стал рассматривать Барселону как столицу Испании: республиканское правительство покинуло Мадрид, сначала в Валенсию, а затем в Барселону.


Говорят, что гражданина Барселоны всегда можно узнать, потому что он ходит быстрее, чем Мадриленьо, но в это нежное сентябрьское утро все шли одинаково осторожно, как будто они все еще не доверяли миру, установившемуся на этой земле всего пять месяцев назад. . В самом деле, если бы ваши симпатии были республиканскими, было бы многому не доверять.


Том прогуливался по Пуэрто-дель-Соль, мимо заброшенных киосков, где продавались газеты и журналы, пропагандирующие фашистские и нацистские дела. Он купил газету и экземпляр журнала вооруженных сил Германии Signal , переведенного на испанский язык. Журнал, напечатанный до того, как 3 сентября Великобритания и Франция объявили войну Германии, был полон солдат и авиаторов, победоносно смотрящих в бесконечность летнего неба; Была даже фотография итальянской модели в прозрачной ночной рубашке, обнажающей ноги до бедер, а промежность застенчиво скрыта поясом одежды, которую цензор, должно быть, пропустил из-за тевтонского происхождения журнала. В то утро Том видел, как священник упрекал пару ходить под руку, читал листовку, в которой женщинам рекомендовалось носить платья с длинными рукавами из соображений приличия.


Он прошел по переулку, заказал кофе в кафе, оклеенном фотографиями довоенных тореадоров и футболистов, и прочитал газету. Испания заявила о своем нейтралитете, и это объявление сопровождалось добродушными фотографиями Гитлера и Франко. Немецкая армия прорывалась через Польшу, а Россия стояла на восточной границе, чтобы захватить кусок, обещанный в пакте о ненападении с Германией, подписанном в предыдущем месяце. Кто бы мог подумать во время Гражданской войны, что заклятые враги, Гитлер и Сталин, оба поигрывая мускулами в Испании, однажды через эмиссаров Риббентропа и Молотова посмотрят друг другу в расчетливые глаза и пожмут друг другу руки? Что об этом думал Франко, заклятый враг России?


Незнакомец, который присоединился к Тому за столом под фотографией матадора, Бельмонте, был одет в черное кожаное пальто, несмотря на теплый день; его волосы были гладкими и черными, а лицо худым и каким-то образом старше его волос. Он пил кофе птичьими глотками и держал в левой руке сигарету.


Он подтолкнул через стол пачку Ideales. «Дым?» Его голос был высоким, мало чем отличаясь от голоса Франко.


«Нет, спасибо, я не курю».


«Американец?»


Том, разочарованный тем, что с тех пор, как познакомился с Жозефиной, работал над своим испанским, признался.


- Как ты думаешь, как продвигается война? переходя на английский.


«Ранние дни», - сказал Том.


«Как вы думаете, Америка будет вмешиваться?»


- Вы имеете в виду вмешаться?


«Я не очень хорошо владею английским». Он затушил сигарету и протянул хрупкую руку. «Меня зовут Игнасио. Начо для краткости. Как видите, я левша, левша. Зловещий - подходящее прилагательное для моей профессии. Видите ли, мистер ...


«Палмер».


«Я член Cuerpo de Vigilancia . Другими словами милиционер, мент. Обычно я держу это при себе, потому что это влияет на то, как люди разговаривают ». Он закурил еще одну сигарету; его ногти были отполированы, но два его пальца были настолько испачканы табачной смолой, что напомнили Тому старинные клавиши пианино. «Это настоящий недостаток, мистер Хантер, - он задумчиво улыбнулся своей шутке, - быть левшой. В школе учитель пытался заставить меня писать правой рукой, а когда я потерпел неудачу, за упорство ударил меня линейкой по левой руке. Я думаю, это произвело на меня сильное впечатление. Возможно, поэтому я стал полицейским ». Он снова извиняюще улыбнулся Тому.


- Кого ты хочешь выиграть в войне, Начо?


«Вопрос не в том, кого я хочу выиграть. Это очевидно для меня , кто собирается выиграть.


«Нацисты?»


«У Чемберлена и Даладье есть только один выбор - прийти к соглашению с Гитлером».


- А его приятель Сталин?


Игнасио молчал.


Том сказал: «Я бы не стал недооценивать британцев, Игнасио. Вероломный Альбион . Коварные ублюдки, снова задаваясь вопросом, застрелил бы его Адам Флеминг.


«У них был бы шанс, только если бы вмешалась Америка. Я спрашивал вас раньше, мистер Палмер… Как вы думаете, они будут?


«Рузвельт объявил состояние« ограниченного чрезвычайного положения в стране »».


«В Испании мы узнали, что слова могут быстро превратиться в пулю. Он также санкционировал увеличение численности вооруженных сил, не так ли?


«Он не вмешивался в дела Испании, - сказал Том.


- А вы, мистер Палмер?


«Я был в то время в Париже».


«Так было много людей. У них была привычка приезжать в Испанию. Могу я посмотреть ваш паспорт, мистер Палмер? Он протянул левую руку. - Вы знаете, что не иметь при себе удостоверение личности - это преступление?


Том вручил ему свой паспорт. Игнасио перелистывал страницы, как скучающий иммиграционный офицер.


- О чем вы читали лекции, мистер Палмер?


«Экономика».


«Что вы делали в Париже?»


'Я отказался. Я хотел увидеть мир ».


«Париж, Мадрид? Очень маленький мир ... '


«Я любил Париж. Я уверен, что полюблю Мадрид ».


Игнасио сделал несколько пометок в синей записной книжке. «У вас много денег?»


'Достаточно.'


«В наши дни хорошо жить в Мадриде стоит больших денег».


Том сказал: «Могу я увидеть ваше удостоверение личности, Игнасио?»


Игнасио закурил еще одну сигарету. На этот раз улыбка длилась дольше; наконец он вручил Тому свое удостоверение личности. Молодой Игнасио с упитанным лицом угрожающе уставился на Тома. Том вернул удостоверение.


- Доволен, мистер Палмер?


«В наши дни нельзя никому доверять».


«Скажите, каковы ваши первые впечатления от Мадрида?»


«Это пьянство», - сказал Том.


'Это займет некоторое время. Красные вели себя как свиньи ».


Осторожно, Томас Кэнфилд, он тебя подставляет, мальчик.


«Я слышал, что они сделали со священниками».


«Не только священники. Любой, кто что-то сделал из себя. Всем, у кого есть гордость. Вы слышали о ямах для стрельбы, где их заставляли рыть себе могилы, прежде чем расстрелять их? '


«Нет, - сказал Том, - я не слышал о них».


- Свиньи, - сказал Игнасио.


«Испанцы точно такие же». Осторожно, мальчик.


«Произошло великое очищение, - сказал Игнасио. «Возможно, он должен быть в каждой стране. Теперь мы собираемся восстановить Испанию, и мы будем уважать старые и устоявшиеся добродетели. Бог и семья, честолюбие и честь. Нет ничего плохого в этом, мистер Палмер?


- Черт, нет, - сказал Том.


«Они очень драгоценны. Их нужно защищать - и любого, кто им угрожает, нужно наказывать. Мы не можем допустить инакомыслия. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. Видите ли, мистер Палмер, мы должны построить и жертвенник, и фундамент ». Он резко встал. «Наслаждайтесь Испанией. И не забывайте, что Леонардо да Винчи был левым ».


«Как и Джек-Потрошитель», - подумал Том.


Из-под другой фотографии, на этот раз футболиста, который играл за «Реал Мадрид», Том позвонил в посольство Великобритании и спросил, может ли кто-нибудь помочь ему найти г-на Адама Флеминга, который жил в Испании. Оператор заколебался, а затем сказал Тому, что со всеми такими запросами занимается мистер Атертон.


Голос Атертона звонко доносился из трубки настенного телефона. Флеминг? Он позвонил в колокол, но он не смог его точно определить. Не мог бы звонивший объяснить, почему он хотел видеть мистера Флеминга? Ах, товарищи по войне! Ничего похожего на веселость воспоминаний о невзгодах. Вы тоже воевали за победоносную армию? Республиканцы, э ... еще одно колебание - они, казалось, застряли в коммутаторе посольства, как сухарики в горле. Но разве вы не говорили, что вы старые товарищи? Длинная история, ах… шорох бумаги. Атертон только что вспомнил; его Флеминг был Чарльзом Винтуром Флемингом, и он импортировал бритвенные лезвия - их остро не хватало - в Испанию.


Том заменил трубку. Что ж, это был долгий путь. Адам Флеминг, вероятно, был офицером британского экспедиционного корпуса во Франции, ожидавшим сражения с теми самыми немцами, которые были его союзниками в Испании. Он заплатил за кофе и вышел на улицу. Остались Жозефина, собака и золото. Он зашел в свой номер в отеле «Париж» на улице Калле-де-Алькала, собрал чемодан, сел на трамвай до железнодорожного вокзала и на поезд, идущий на юго-восток в провинцию Валенсия. Через долину Харама, где он чуть не умер, через Аранхуэс, мимо унылых и пустых пастбищ овец и чахлых ветряных мельниц Ла-Манчи, мимо соленых озер, замков и виноградников в Альбасете, где он и Зайдлер вышли сражаться за Дело.


Он пересел на поезд в Ла Энсина, ночевал в Каркагенте, уютно устроившись среди апельсиновых и тутовых деревьев. На следующее утро он сел на узкоколейный поезд, идущий в Гандию и Дению.


Когда поезд приближался к родному городу Жозефины, Том почувствовал легкость в груди. Получила ли она когда-нибудь написанное им письмо? Я тебя очень сильно люблю. Не выходи замуж за другого ... Если она не получила его, то, вероятно, вышла замуж за испанца, с которым была «обручена». Если бы она была получила письмо , которое она может еще замуж его: испанцы были очень строги о таких соглашениях. И какие плохие новости вызвали ее домой? И вернулась ли она затем в монастырь возле Джарамы? Предположим, ее здесь нет? Она не ответила ни на одно из последующих писем, которые он написал. Или она? Он так часто менял базу… Или письма были источником развлечения в городе? Том помассировал руки и так яростно закусил губу, что сидящая напротив него старуха в черном, как по Библии, спросила, не болен ли он.


Он попытался расслабиться. Апельсины в рощах между морем и колючими серыми горами на западе казались зелеными и тяжелыми на ветвях; клубы дыма поднимались к безмятежному небу; деревни, шевелящиеся под крышами из осенних листьев, собирались вокруг церквей, переживших недавнее богохульство.


К тому времени, как поезд прибыл на станцию, он был в таком возбуждении, что старуха перешла на другую сторону вагона. Он дико улыбнулся ей и, взяв сумку, ступил на платформу. Он был единственным пассажиром, вышедшим на берег; единственным обитателем платформы был истощенный бродячий кот.


Он пошел по грунтовой дороге, за которым на некотором расстоянии шла кошка. Женщина в синем платке мыла порог своего дома на террасе охристых домов; две маленькие девочки прыгали по нарисованным в пыли квадратам; на кота угрюмо смотрела тупоголовая собака. Где-то в разгаре какой-то мужчина спел плач из Андалусии. Том отложил сумку. Был ли это домашний средиземноморский рай, о котором говорила Жозефина? Могу я здесь жить?


Он услышал шум двигателей и, взяв сумку, направился через железнодорожную ветку, мимо низкого навеса станции, на другую насыпанную дорогу. Теперь он мог видеть гладкое море и гавань, зажатую между двумя когтями из сухого камня. Пульсация исходила от двух рыбацких лодок, лениво толкающих стрелы в гавани; грузовое судно сломано кренилось у пристани; железнодорожный локомотив остановился на ржавчине.


Он прошел мимо пальм к бару на террасе домов с балконами, похожими на броши. Он заказал пиво и, на глазах у задумчивого бармена, сел на табурет, охраняя свою сумку. Позади него люди неопределенного возраста играли в карты, шлепая их, как будто они были очень рады избавиться от них. Франко и Марлен Дитрих, разделенные бутылкой аперитива с травами, ласково смотрели на гавань из-за бара. Мухи гудели по убывающим кругам.


Том сказал бармену на осторожном кастильском: «Не могли бы вы мне помочь?»


Бармен с пробором по центру, как парикмахер гангстера, продолжал полировать стакан.


Том сказал: «Я кое-кого ищу».


Бармен отполировал.


Один из карточных игроков взглянул вверх. «Он говорит только на Валенсиано».


«Только иногда», - сказал другой, и они втайне засмеялись.


Том повернулся к карточным игрокам. «Я пытаюсь найти кого-нибудь по имени Жозефина Ронда».


Наступила тишина.


- Кто-нибудь ее знает?


Первый карточный игрок сказал: «Ронда - очень распространенное имя здесь. Сейчас в баре три ронда.


«Тогда ты должен помочь мне».


Зазвонил церковный колокол.


Бармен налил себе немного напитка грязного цвета из бутылки без этикеток и залил его себе в горло, слизывая остатки с губ кончиком языка.


- Наверняка кто-нибудь знает Жозефину Ронду?


Молчание затянулось. Шлепки, шлепки из карт. Пульсировать от рыбацких лодок, плывущих по заброшенной гавани.


Том сказал бармену: «Дайте мне этого выпить», указывая на бутылку с напитком грязного цвета. Бармен взял другой стакан и начал его полировать. Том перегнулся через стойку и сбросил его со стула ладонью.


Бармен медленно встал. Он сказал по-кастильски: «Я засрал в молоко твоей матери», но все равно налил себе напиток.


«Где я могу найти Жозефину Ронду?»


На отвисшей щеке бармена появились красные рубцы.


«Я не знаю ни одной Жозефины Ронды, - сказал он.


Первый карточный игрок сказал: «Вы американец?»


«Нет, - сказал Том, - китаец».


«Послушай мой совет, не задавай слишком много вопросов».


- Тебе есть что скрывать?


Игрок в карты бросил карту и поднял монеты в берет в середине стола. «Возможно, каждому есть что скрывать».


«Никто не может мне помочь?»


Церковные колокола перестали звенеть; двигатели на рыбацких лодках были выключены, и воцарилась тишина.


«Я найду ее», - сказал Том.


Они наблюдали за ним за дверью.


Он прошел по главной улице мимо бакалейной лавки, где продавали нут и оливковое масло; мимо пахнущей дрожжами пекарни и кисло-пахнущей винодельней; мимо точильщика ножей, искалеченного продавца лотерейных билетов и похорон. На небольшой площади, увитой розовато-лиловыми бугенвилльями, старики задержались в прошлом, в то время как уже не молодые люди ждали, чтобы занять свободные места на деревянных скамейках.


Он шел по улице под тонкой полосой голубого неба. Он смутно чувствовал, что за ним следят. Он оглянулся. Двое детей исчезли в дверных проемах под засыпанными геранью балконами.


Он подошел к меньшей площади. Малиновый гибискус цвел на разбросанных кустах в песчаном саду, окруженном невысокой стеной. Том сел на стену. Маленькая девочка с начищенными волосами и цыганско-коричневой кожей села на стене напротив него и стала есть пипас , семечки, растрескивая их передними зубами и выплевывая шелуху. Том улыбнулся ей; она смотрела на него равнодушно.


Женщина вышла на площадь и заговорила с ребенком. Она была крепкого телосложения, эта женщина, но держалась с галеоновой грацией. На ней было платье цвета ржавчины, которое много раз стирали, и ее черные волосы, деликатно зачесанные годами, были удержаны гребнем из черепаховой расчески. Она была защищена марлей застенчивости, но Том, студент из Испании, знал, что, когда марля упадет, эта женщина сможет заполнить вечер словами.


Она подошла к нему окольным путем. Она сказала: «Я так понимаю, вы ищете Жозефину Ронду». Ее руки были скрещены, руки зажаты под локтями.


'Ты знаешь, где она?'


Женщина сказала: «Возможно, мы могли бы немного погулять».


Они достигли кладбища, огражденного остроконечным кипарисом. Она кивнула в его сторону. «Война поместила в свои стены множество людей. А теперь этот город мертв ».


Она открыла дверь в белой стене напротив кладбища. Патио недавно поливали, и герань в глиняных горшках капала под фиговым деревом с блуждающими ветвями. Женщина вошла в дом, а Том сел за тростниковый стол; поверх стены он мог видеть валы разрушенного замка, который видел много войн. Она вернулась с кувшином домашнего лимонада и тарелкой небольшого печенья со вкусом меда.


Она села напротив него. Желтый лист упал со смоковницы на стол. Она смахнула его. Том улыбнулся и протянул полукруглое печенье. «Вкусно», - сказал он.


«Да», - признала она. «Я делаю хорошее печенье. Я их создавал прямо во время войны. Здесь было тяжело, но не так сложно, как в других местах. У нас были апельсины и овощи, и у нас была рыба, которую мы обменивали на хлеб в других деревнях ».


Чтобы добраться до темы Жозефины, потребуется много времени: Том знал это; он сдерживал свое нетерпение. «Не многие говорят о войне», - сказал он на своем ужасном, но улучшающемся испанском.


'Это правда. Война, просто небольшое недоразумение. Она рассмеялась без юмора. «Но то, что я должен вам сказать, касается войны, и мне приятно говорить об этом. Во многом здесь была частная война, потому что наши города, Валенсия и Аликанте, были одними из последних, кто пал от фашистов ».


Она отпила лимонад. Том подумал: «Что она может сказать мне о войне?» Страх двигался внутри него.


Она сказала: «Были посещены многие дома, многие мужчины были взяты на небольшой пасео , небольшую прогулку. Они не вернулись. Многие люди бежали; Было бы неразумно оставаться, если ты был богат. У меня не было такой проблемы ». Она улыбнулась и преобразилась.


«Они вернулись?»


«О да, они вернулись, когда война закончилась, и тогда настала очередь бедняков прятаться или бежать. Они разбросаны по всей Европе, по всему миру. Так же, как когда-то было с евреями. Как это называлось?


«Диаспора», - сказал ей Том. Но тысячи беженцев-республиканцев оказались во французских лагерях. Французы не хотели их и говорят, что условия в этих лагерях такие же плохие, как и в концлагерях ».


Она яростно покачала головой. «Нет ничего хуже концентрационных лагерей. Есть один к югу от Аликанте, между Эльче и Ориуэлой, в роще пальм. Пальмы умирают от того, что они видели ».


Том мягко сказал: «Вы упомянули Жозефину Ронду…»


«Один из стариков в баре в порту сказал мне, что вы ее искали».


- А вы можете мне помочь?


Она откусила небольшой кусок печенья. Ласточки сидели на телеграфном проводе над внутренним двориком, словно музыкальные ноты.


«Итак, - сказала она, - такие маленькие городки, как наш, пострадали дважды. Сначала с одной стороны, потом с другой ».


«Но вы верили в то, что произошло, когда республиканцы восстали против фашистов?» - спросил Том, потому что явно еще не пришло время обсуждать Жозефину.


«О да, я верил. Помещики и священники… Они были людьми суровыми. Но даже когда церкви горели, я молился каждый день ».


'За что?' - спросил Том.


«Для моей дочери Жозефины».


Ласточки оторвались от телеграфного провода и полетели на юг. Когда они ушли, Том сказал: «Ваши молитвы были услышаны: она помогла вылечить многих раненых».


- Вы были одним из них?


«Я думаю, ты это знаешь».


- Сеньор Кэнфилд?


- Она говорила обо мне?


«Она получила от вас письма из Барселоны».


«Не из Мадрида?»


Мать Жозефины покачала головой.


«Я отдал один медсестре…»


«В те дни почта была очень плохой… Она сказала, что оставила для тебя сообщение в монастыре».


«Когда я вернусь, - подумал Том, - я задушу эту матрону». Костяшки пальцев на кулаках побелели.


«А когда пришли ваши письма из Барселоны, было уже слишком поздно».


'За что?' Страх, заключенный в его теле, хлопнул крыльями.


«Вы знаете, почему она вернулась сюда?»


'Плохие новости; это все, что я знал ».


«Мой муж умер», - сказала мать Жозефины.


«Мне искренне жаль». Слишком поздно для чего?


«Это не имело отношения к войне. У него было хрупкое сердце. Жозефина была нашим единственным ребенком ...


Было?


И перед смертью он сказал, что хочет, чтобы она вышла замуж. К ней novio . Он был умным молодым человеком и имел хорошие перспективы в банке ».


- Жозефина замужем?


«Церемония прошла здесь в церкви. Ее новио был одним из тех, кто пытался сжечь его, но Бог задул пламя. Я не думаю, что Бог был счастлив, что он женился в церкви, которую пытался разрушить ».


Том ждал.


«Они пришли за ним через три дня после свадьбы, - сказала мать Жозефины.


'Кто пришел?'


«Фашисты. Настала его очередь прогуляться. В основном они возили на скалы красных. Там у них было два выбора: быть застреленным или пройти по скалам по скалам далеко внизу ».


- А муж Жозефины?


«Ему повезло. У него, должно быть, были хорошие друзья среди фашистов. Его увезли в лагерь ».


'Где?'


Мать Жозефины пожала плечами. 'Здесь очень много. Его нет в Ориуэле - мы проверили.


'Его имя?'


- Гарсия. Не может быть более распространенного имени, чем это.


- А Жозефина?


«Она в Мадриде. Это все, что я знаю. Она пишет, но в ее письмах нет адреса ».


'Она кормит?'


«Она говорит, что счастлива. Это все. Я знаю, что это неправда ».


Том перегнулся через стол и коснулся ее руки. «Я найду ее», - сказал он.


Это был второй раз за день, когда он использовал эти четыре слова.


В тот же день он сел на поезд до Валенсии, чтобы забрать собаку, которую он оставил с испанским летчиком. Но он исчез, унося с собой карающий хвост.


На следующий день он начал поиски Жозефины в Мадриде. Он посетил каждую больницу, каждую клинику, каждый дом престарелых в городе. Никто не слышал о Жозефине Ронде.


Он раздвинул сеть шире. Он достиг Толедо на юге и Саламанки на западе, до Сеговии на севере и Куэнки на востоке. До Жозефины Ронды дело не дошло.


Он попытался проверить лагеря на предмет наличия заключенного по имени Гарсия, но власти посмеялись над ним.


Нет, Жозефина. Никакого Адама Флеминга. Нет собаки. Осталось золото. Но сначала, подумал он, я попытаюсь еще раз найти Адама Флеминга. Стрелял бы он в меня?


ГЛАВА 10.


Комната без окон была длиной с двух высоких мужчин и шириной в полтора; Диего, двоюродный брат Аны, прожил в нем шесть месяцев, две недели, три дня и 48 минут.


Он знал холмы и долины белоснежных стен, созвездия и туманности фигурных лучей, равнины и русла рек кирпичного пола.


Он скормил мертвых мух пауку, висящему на его дрожащей паутине, расположенной под углом между балкой и потолком; он с тревогой ждал, когда насекомые натерутся внутри балок; он тщетно пытался подружиться с гекконом, который жил где-то за его книгами. Комната была его спальней, гостиной, библиотекой, кабинетом и ванной.


Он появлялся в деревне только один раз - через три недели после того, как прибыл в деревню в Ла-Манче, к югу от Сьюдад-Реаль, - но информатор заметил его. Через полчаса Гражданская гвардия заехала в дом в конце пыльной улицы.


Но этот дом на террасе был обманчиво большим, с внутренним двором и хлевом для двух ослов и темной гостиной, где в дверном проеме сидела бабушка с двумя дружками, плетущими корзины, и его скрипучими спальнями; и было достаточно легко построить фальшивую стену и установить за ней Диего.


Не то чтобы они искали слишком усердно. Союзники или враги, в зависимости от военной удачи, они стали невосприимчивыми к лояльности и воспринимали в этом пуэбло только необходимость выжить в голодные годы, которые ожидали впереди. Если разоблачения были вызваны страхом заговора - жители деревни, как и большинство испанцев, болели душой от кровопролития, - тогда полицейские взяли свои карабины и отправились искать заговорщиков; если они были засеяны враждой или завистью, они искали глазами с тяжелыми веками.


И действительно, разоблачение Диего было именно таким делом, направленным на хозяина дома, который был веселым анархистом во время войны, а не на его кузена, который с мокрыми сбритыми усами и узким животом провисал, как сдутый воздушный шар. , в страхе притаился за фальшивой стеной. Несколько бокалов крепкого сырого вина во дворе среди клюющих цыплят, несколько беглых постукиваний по стенам, которые явно существовали со времен мавританской оккупации, и полицейские ушли, любезно потные под своими зловещими черными шляпами.


Их визит очаровал Розану Гомес, почти 14 лет, и ее 12-летнего брата Пабло, которые внесли значительный вклад в Великую Интригу - присутствие толстого бледного человека в секретной комнате. Другим детям, если они умели читать, приходилось красть свое волнение из сборников рассказов: их дети были сидячими жильцами.


Но что действительно поддерживало интригу, которая в противном случае могла бы увядать и умереть, как это обычно бывает с детским энтузиазмом, так это их клятвы хранить тайну. Лежа на соломенном матрасе над гостиной, они обсуждали личность незнакомца, отвергая подслушанные намёки на коммунизм, потому что это имело тусклый оттенок, и включили в короткий список по наущению Пабло Хосе Антонио Примо де Ривера, лидера Фаланги. который, по мнению властей менее информированных, чем Пабло, был казнен в Аликанте в 1936 году.


«Но зачем ему прятаться в доме республиканца?» - спросила Розана, все еще работая кистью.


«Потому что не только фашисты восхищались им», - сказал Пабло, чья интуиция может однажды сослужить ему хорошую службу на футбольном поле. «Все сделали».


Но он даже не похож на Хосе Антонио. Хосе Антонио был красив; он похож на слизня.


«Хирургия», - загадочно сказал Пабло, переворачивая матрас на том месте, где когда-то нашли мертвую мышь, и симулируя мгновенный сон.


Поэтому Розана решила схватиться с дядей Кико, на самом деле не дядей, а дальним родственником ее матери.


Открытие произошло однажды днем, когда он сидел во дворе среди цыплят и смотрел, как она рисует, в то время как его жена отдыхала. Сломанная сигара торчала из его счастливого мятежного лица, а голова была склонена под любопытным углом.


Он направил сигару на ее картину. 'Что это?'


«Поле битвы, на котором погиб папа», - сказала она ему.


- А этот крест в небе?


«Для всех, кто умер вместе с ним».


'С обеих сторон?' Его голова наклонилась еще круче.


«Не знаю», - сказала Розана. «Я не хочу об этом думать. Потому что, понимаете, если этот крест предназначен для обеих сторон, значит, никто из них не умер ».


Он кивнул; его движения обычно были резкими, но эти несколько кивков были медленными и задумчивыми. «Я понимаю, - сказал он. Он вынул сигару, перевязанную папиросной бумагой, изо рта и уставился на струящийся из нее дым. «Твой отец был хорошим человеком», - сказал он в конце концов.


Дядя Кико тоже был хорошим человеком, но она ему этого не сказала; это было бы неверностью ее отцу. Кико хорошо относился к дядям, а не к отцам. Она любила его, но только потому, что ее отец погиб на поле битвы под крестом в небе. В то время как ее отец обращался к ней со словами, иногда невысказанными, Кико доходил до нее шутками. Она подозревала, что иногда взрослые, которые все время шутили, стыдились своих истинных мыслей.


Она нанесла белую краску на крест, поднимающийся из грозовых туч, и повела Диего на войну.


- Он дрался на одной стороне с вами, дядя Кико?


«Он не дрался, - сказал Кико. Он положил сигару в рот и шумно потянул за нее; он сам катал эти корявые цилиндры, и они пахли дымом, который поднимался от мусора, когда его сжигали на пустыре в конце улицы.


- Тогда почему он прячется?


«Все от чего-то прячутся».


Это казалось неудовлетворительным ответом.


Она попробовала еще раз. - Так от чего прячется дядя Диего?


- Вы считаете его дядей?


«Нет», - ответила Розана, понимая, что Кико снова избегает вопроса. - Но он же ваш родственник, не так ли?


«Мне не нравится думать о нем как о таковом».


«Если он тебе не нравится, почему ты его прячешь?»


«Он семья. В Испании семьи - это кланы. Вот почему так много женщин носят черное: всегда есть кого оплакивать ».


«Вы были коммунистом?» пытаясь шокировать его до нескромности.


Он снова зажег свою сигару кремневой зажигалкой с длинным фитилем. Затем он сказал: «Я боролся за то, во что верил».


- Диего был коммунистом?


«Не волнуйся больше о Диего», - сказал Кико более суровым голосом, чем она когда-либо слышала.


Она сделала последнюю попытку. - Это Хосе Антонио?


Затем Кико засмеялся, снова дядя, и смех превратился в слезы в уголках его глаз.


Пабло схватился с их матерью, когда она нанесла один из своих интенсивных, мимолетных визитов с севера. Он швырнул свой футбольный мяч в угол двора возле ослиного двора и наклонился к нему.


«Мама, почему ты не можешь остаться с нами?»


«Возможно, когда-нибудь я это сделаю», - сказала Ана, мягко покачиваясь в кресле-качалке.


Пабло забрал футбольный мяч. «Почему ты должен оставаться на севере?»


«Еще многое предстоит сделать».


"Что за вещи?" - спросил Пабло, который знал, что они связаны с его отцом.


«Создание будущего».


Он подделал мяч, провел его мимо двух сбитых с толку игроков «Атлетико Авиасьон» и, собравшись с силами, пробил по воротам, обрамленным входом на пыльную улицу.


- Вы в бегах, как дядя Диего?


Он слышал эту фразу, когда Кико водил их в кинотеатр в Сьюдад-Реале, и она ему понравилась, хотя Диего точно не бежал, потому что он был слизняком.


«Диего тебе не дядя».


«Почему он прячется здесь?»


Его мать, одетая, как обычно, в черное, немного быстрее покачивалась в ротанговом кресле. «Во время войны произошло много плохого».


Пабло знал это - в его жизни была дыра с тех пор, как умер его отец. Он нетерпеливо кивнул.


«Были несправедливости, - продолжала его мать. «Так всегда бывает на войнах. И они задерживаются потом. Диего должен избавиться от этой несправедливости ».


'Как ты?'


«В некотором смысле». Она протянула руку и коснулась его щеки, но между ними было расстояние, невидимая стена, которая была здесь уже давно. «Но так будет не всегда. Однажды мы все будем вместе ».


«Чего я не могу понять, - осторожно сказал Пабло, - так это того, почему вы должны быть в бегах, если вы боролись за свою страну».


«Мы хотели другую страну», - сказала его мать. «Однажды ты поймешь», но он не думал, что поймет.


Он сильно ударил по мячу и смотрел, как он летит в верхний левый угол сетки, и слышал рев толпы.


Деревня, которая оставалась в руках республиканцев на протяжении всей войны, была второстепенной мыслью. Выжженное общежитие - даже питьевая вода летом стоила 50 сантимов за бутыль - оставалось там некоторое время в залитом солнцем прошлом для мужчин, которые работали на пшеничных полях, оливковых рощах или виноградниках на великой равнине Ла-Манча, где все Овечьи тропы Испании сходятся, и горизонты безграничны.


Улицы - главная улица и несколько слепых поворотов - летом были покрыты пылью, а после шторма - грязью цвета ириски. В них находилась преклоненная на коленях церковь, которая потеряла свой шпиль из-за шальной фашистской бомбы; магазин, в котором продавались пайки для пигмеев, длинные белые свечи и деревянные прищепки, вырезанные цыганами; классная комната, где преподавал переживший революцию священник; и коммунальная прачечная, где хозяйки яростно истирали и стирали одежду.


Если деревня обладала одним достоинством, то это чистота: дома, сгруппированные против медной жары лета и неумолимых ветров зимы, были белыми, как детские зубы, а пороги не были осквернены следами.


На севере лежали нетронутые горы Толедо, на юге - ленивые воды реки Джудиана, на востоке - скромный городок Сьюдад-Реаль, на западе - рудники ртути Альмадена. Когда Ана отправилась на юг, чтобы навестить своих детей, она повела их гулять по пшеничным полям, которые начинали оправляться от восторженного внимания освобожденных крестьян и где маки цвели кроваво-красными, как война.


Она описывала замки Ла-Манчи, в то время как Розана рисовала их в своем уме, и Пабло атаковал их с помощью тонкой расстановки войск, но она хотела, когда ветерок ласкал созревающую пшеницу, чтобы она могла рассказать им о Пиренеях, где она теперь жила, где горы пики захватывали плененные облака, а орлы правили небом. О неукротимых мужчинах и женщинах, с которыми она все еще боролась в безмолвных сосновых лесах, над головокружительными обрывами, через расчлененные валунами реки, взрывая мосты, спасая заложников и убивая фашистов, которые все еще оставались врагами.


О ее встрече с человеком, известным как Эль Сентидо - хитростью быка, который знает, что его истинный противник - не плащ, а человек, стоящий за ним, - который сделал все это возможным.


Лагерь беженцев, один из 15, где французы разместили своих гостей из Испании, был восхитительно расположен на пляже, омываемом синим Средиземным морем, в Аржелесе недалеко от Перпиньяна в юго-восточной части Франции.


Жилье было ограничено - несколько палаток и хижин, построенных из коряги, - и жителей поощряли пользоваться природными удобствами: летом они могли лежать с москитами под звездами, зимой они могли спать и в то же время отдыхать. очищенный дождем, хлынувшим с Пиренеев.


Фактически, учебная программа была ориентирована на выживание, потому что было признано, что беженцы, часто обмороженные, иногда без конечностей, которые прошли через горные метели, чтобы воспользоваться гостеприимством своего соседа, уступят только в том случае, если их потакают.


Поэтому еда была строго нормирована, санитария минимальна. В случае крайней необходимости оказывалась медицинская помощь: тех, кто не выдержал режима, хоронили достойно. Любой, кто пытался избежать этой милости, был застрелен сенегальским охранником.


Ана пробыла в лагере два месяца, когда к ней подошел Эль Сентидо . Это был баск, лет тридцати с небольшим, борцовский присед и хищная походка, черные волосы были в изобилии повсюду, кроме черепа, серые глаза смотрели на улыбку, застывшую, когда Бильбао пал перед националистами.


Был май, идеальная погода для отпуска, если вы не страдали дизентерией или гангреной, и она стояла у высокого проволочного забора, глядя на море.


Он присоединился к ней, прислонившись спиной к забору, засунув руки в карманы своих заплатанных синих брюк, и сказал: «Мы уезжаем сегодня вечером. Вы хотите пойти с нами?'


'Мы?' Она наблюдала за этим человеком в течение долгого времени, потому что его было трудно игнорировать, и она наблюдала, как он совершал величайшие жестокие поступки и акты глубокого сострадания.


«Нас двадцать. Мы возвращаемся, чтобы продолжить бой ».


«Против чего?» потому что она знала, что Эль Сентидо , как его называли по-кастильски, не горевал по Испании - он горевал по Эускади , баскской республике, которая была создана в начале войны республиканцами и аннулирована Франко.


«Против врага, фашистов».


«Это были такие люди, как вы, которые разрушили Дело».


«Мне сказали, что вы спорили. Крепкий, как торо-браво , и боевой бык ». Его голос был хриплым, и он плохо говорил по-кастильски; неохотно, она почувствовала.


«Вы нас разделили. Вы и каталонцы, и коммунисты, и все остальные… »


«Мы тоже разделились. Вы были бы удивлены, сколько басков хотели сражаться за Франко. Вы не должны презирать людей, потому что у них есть личные привязанности - они рождаются с ними. Важна большая несправедливость. Вы знаете, кто сидел на первом фашистском танке, вошедшем в Барселону?


'Франко?'


«Немецкая еврейка салютует, как хорошая фашистка. Как вы думаете, что сделали бы из этого все евреи, которые воевали на стороне республиканцев? '


«Если бы мы были едины, - сказала Ана, - ее бы не было на этом танке».


«Но мы извлекли уроки, гуапа» . Давно никто ее так не называл. «Сначала фашисты, потом наши собственные обиды. Например, мы близки по духу каталонцам. Они тоже были республикой. Больше никогда. Фашисты вырезали каталонский язык и запретили его танцы, но они никогда не уничтожат его душу. И наши ».


'Какое твое настоящее имя?' - спросила Ана.


«Сабино», - сказал он ей. «Меня назвали в честь баскского героя Сабино де Арана Гойри. Он назвал нашу мечту Эускади » . Он сделал паузу. «Ты пойдешь с нами?»


«Зачем тебе я, женщина?»


- Ваша репутация раньше вас пересекла Пиренеи. Но меня озадачивает, почему такая женщина все еще здесь, в плену ».


«Я озадачен тем, что Эль Сентидо все еще здесь».


«Я набираю. Для этого мне нужно выжидать ».


«Я тоже выжидал».


«Тогда у нас есть сделка». Он поцеловал ее в обе щеки.


«Вы только что говорили о личных обидах. - У меня тоже есть, - сказала Ана.


- Тогда однажды ты должен уладить это. Но сначала великая несправедливость ».


Восемь часов спустя, в лунном свете, Сабино воткнул нож между ребрами охранника, который вошел в лагерь, чтобы исследовать пожар, схватил свой пистолет-пулемет и застрелил двух своих подкрепленных товарищей.


Безмолвно 20 беженцев направились к земле, откуда они пришли на другую сторону Пиренеев. Подойдя к предгорьям, они направились на запад, чтобы избежать постов, где их ждали пограничная полиция и Гвардия Гражданская , и начали подъем.


Ана хотела бы рассказать детям о ночных путешествиях по долинам с темной травой, где звенели коровьи колокольчики, когда скот двигался в их пастбищных снах.


О звездах, упавших с небес на смятые вершины, где никогда не тает снег. О запахе раздавленных под ногами диких трав и морозном привкусе горных ручьев.


Около нее падают с пропасти в скопление олеандра в высохшем русле реки. О засаде пограничной полиции на горном перевале, организованной Сабино так, что они напали друг на друга.


О пещерах, где они обосновались - святилищах глубоко в скале, соединенных капающими проходами, прорезанных сталактитами и сталагмитами, украшенными доисторическими фресками с изображением лошадей, серны и бизонов.


Но как вы можете сказать детям, которые ищут среди соломы колосья пшеницы, потирая их руками, сдувая мякину и откусывая твердые зерна, что вы партизан, бандит, разыскиваемая женщина, за которую заплатили? голова?


Она повернулась и повела их обратно в деревню, беззащитную в ожидании зимы. На окраине они встретили одного из гвардейцев гражданской , крепкого и мускулистого мужчину, который мог бы стать мясником, если бы обстоятельства не сделали из него полицейского. Он был умен, этот кабо , несмотря на его подпругу, с пистолетом в кобуре, треуголком, сияющим в угасающем солнечном свете, но его черты были искажены.


«Сеньора, пару слов на ухо». Он повел ее к площади, где на рассвете энкаргадо выбрал мужчин, которым посчастливилось работать на полях или в оливковых рощах за пять песет в день. «Может быть, дети могли бы немного поиграть самостоятельно?»


Она велела им идти домой, но он сказал: «Нет, сеньора, не сейчас. Пусть играют там у пальмы ».


«У нас проблема», - сказал он ей, когда дети были на другой стороне площади. «В село прибыл незнакомец. Он носит строгие костюмы и задает много вопросов ».


- Один из ваших людей?


'Боюсь, что так. Надеемся, он ненадолго ».


«Значит, у его визита должна быть особая причина».


«Это касается вашего кузена, - сказал капрал.


- Диего? и приложила руку ко рту, чтобы стереть имя.


Кабо мягко сказал: «Нет, не Диего. Другой твой кузен, Кико.


«Он хороший человек, - сказала Ана. «Он полон смеха. Дети его любят ». Она со страхом уставилась на толстого капрала.


Он положил две руки на пояс и немного приподнял его. «Он был осужден», - сказал он.


'За что?'


'Я думаю, ты знаешь.'


«За то, что он сделал во время войны?»


«Он был республиканцем, анархистом. Он был очень активен в деревне ».


«Так было с миллионом других жителей других деревень».


«И многие были осуждены. Многие сидят в тюрьме. Многие в лагерях. Многие мертвы. Вашему кузену Кико пока везет. Он внимательно осмотрел твердые, блестящие ладони своих рук. «Но я хочу поговорить с тобой не о Кико».


'Мне?'


Толстый капрал виновато кивнул.


«Тогда арестуйте меня».


«Я привел вас на эту площадь не для этого».


«Я не понимаю».


«Мне не обязательно быть фашистом, потому что я в этой форме. Он улыбнулся своей дружелюбной мясной улыбкой. «Я очень восхищаюсь вами, Ана Гомес; Я не хочу видеть, как тебе причинят вред. Так что вы должны прятаться, пока этот человек в строгом костюме не покинет деревню. Затем попрощайтесь со своими детьми и возвращайтесь туда, откуда вы пришли ».


- А Кико?


«Они уже забрали его. Его жена будет присматривать за вашими детьми. Я заберу их сейчас и скажу человеку в строгом костюме, что ты ушел. Вам придется поверить мне, Ана Гомес: у вас нет другого выбора. А времени у тебя мало ...


Она пересекла площадь и велела Пабло и Розане идти домой с капралом. Она сказала им сказать, что она покинула деревню, и они мудро кивнули, как дети, которые слишком быстро выросли, и она отвернулась, потому что знала, что Пабло не хотел бы, чтобы она увидела, как дрожит его нижняя губа.


Она сказала капралу, что будет спрятаться в конюшне рядом с церковью, и наблюдала, как он ведет детей через площадь. Он выглядел, подумала она, так, словно водил их в школу.


Позже, когда незнакомец уехал из села, она вернулась в дом. Было темно, и небо блестело любопытными звездами. Жена Кико сидела одна в гостиной, ее красивое лицо в форме сердца все еще было потрясено.


Ана протянула руки и подошла к ней. Она хотела сказать: «Не волнуйся, он вернется», но ложь никогда не давалась ей легко.


Она попрощалась с детьми, которые не спали на матрасе. Она сказала им, что вернется, и сказала это легко, потому что это была правда.


Но кто осудил Кико и ее самого? Она рассказала об этом жене Кико перед отъездом.


«Полиция никогда тебе не скажет, - сказала жена Кико. «Это одно из обещаний, которые они дают информаторам».


- Но зачем кому-то желать Кико вреда?


'Это уже было. Но на этот раз это было важнее. Потому что ты был здесь, - сказала она. «Информатор, должно быть, звонил в Сьюдад-Реаль. Предложите информацию, которая приведет к поимке Аны Гомес, Черной вдовы, и ваши собственные преступления могут быть прощены ».


Они уставились в коридор на перегородку, за которой скрывался Диего.


Еще одна деревня. В предгорьях Пиренеев, на испанской стороне границы, в 350 милях к северу от деревни в Ла-Манче, где Ана была предана. Он был серым и уютным, с альпийскими крышами, которые зимой покрывались снегом, двумя барами, разливающими горячий дух, приготовленным из горных ягод, универсальным магазином, в котором хранились чоризо, напоминающие палки из красного мрамора, аптекой и романской церковью, которая с помощь Бога и древних каменщиков сопротивлялась планам анархистских поджигателей.


Это было республиканское решение, и после войны было вынесено несколько сдерживающих приговоров - казнь, несколько тюремных заключений. Затем он вернулся в свое уединенное долинное существование, которому угрожали только слухи о партизанах в горах.


В этот свежий день ближе к концу октября 1940 года один из крупнейших землевладельцев в этом районе и, по его собственной оценке, самый важный человек в деревне, сидел в одном из двух баров, потягивая стакан воды для огня.


Его звали Дон Федерико, и он был живым противоречием тому аргументу, который утверждает, что наша внешность не обязательно отражает наш характер. У него был тонкий вопрошающий нос, кассовые глаза и уши грызунов. Когда разразилась война, он бежал через границу во Францию, взяв с собой мешки с деньгами; когда он был выигран, он вернулся, чтобы получить от своих рабочих в поле и лесу максимум работы за минимальную плату.


Он допил зелье и, чувствуя, как тепло начинает проникать в его тощий нос, заказал еще одно. Ему понравился этот бар, потому что он был строго обставлен - школьные столы и стулья, настенные часы с гипнотическим маятником - и всеохватывающее тепло исходило от дровяной печи в углу.


Он наполовину допил вторую рюмку, когда к нему за столом присоединился бородатый незнакомец в охотничьей одежде, высоких сапогах, вельветовых брюках и зеленой куртке с двустволкой в руках. На мгновение это ошеломило дона Федерико, потому что он не привык находиться в компании здесь или где-либо еще; но, конечно, этот человек был иностранцем и не был отравлен неблагодарностью жителей деревни.


Незнакомец пригласил его выпить, и дон Федерико был достаточно любезен, чтобы согласиться. Они говорили о погоде - впереди суровая зима, потому что ягоды на кустах густые, - и о почве в долине, атрофированной в результате любительской обработки почвы. Хозяин сунул свежие поленья в горловину печи, маятник часов ритмично качнулся, и дон Федерико, приняв еще глоток, почувствовал приятную усталость, настолько сильную, что, когда незнакомец признался, что он, как и дон Федерико, В начале войны дон Федерико увез свои деньги во Францию, и сказал: «Это был мудрый курс», не задаваясь вопросом, откуда незнакомец узнал, что он поступил с такой проницательностью.


- И, как и я, вы его вернули?


'Конечно.'


Незнакомец погладил стволы своего ружья, лежащего на столе. «У меня есть просьба об одолжении», - сказал он более мягко.


«Выскажи свое мнение», - призвал дон Федерико, который понимал, насколько хороши милости.


«Я красный».


'Конечно.' Дон Федерико одарил его острой улыбкой.


«И партизан».


На худом лице дона Федерико появилась улыбка.


«А мне нужно 50 000 песет».


Дон Федерико стер кончиками пальцев улыбку. «Мне понравилось ваше гостеприимство, - сказал он, вставая. «В соседнем городе есть банк, и я уверен, что они вас примут».


«Сядь, жадный до денег, с гранитным сердцем сын шлюхи», - сказал незнакомец. Он переместил ружье так, чтобы его стволы указывали на живот дона Федерико. «Я хочу деньги завтра в десять утра. Здесь. Скажи кому-нибудь, и я повешу тебя в своем леднике рядом с кабаном, которого я застрелил сегодня ».


Незнакомец улыбнулся, взял пистолет и неторопливо вышел из бара.


Дон Федерико немного подождал, прежде чем поехать на своем Fiat 500 в свой большой холодный дом. Оттуда он позвонил в пограничную и муниципальную полицию, а также в Гражданскую гвардию . Гардия посоветовала ему взять с собой деньги , потому что , если он не посторонний могли застрелить его на месте.


На следующее утро улица, на которой стоял бар, была забита скрытой полицией. Дон Федерико сел за столик у плиты. Печь не горела, и сквозь полуоткрытую дверь дышал октябрьский ветерок, полный зимних угроз. Деньги, все использованные банкноты, лежали в мешке между его ногами. Он пил воду из огня тонкими глотками. Он не боялся, потому что жадность давно вытеснила трусость. И, по правде говоря, он наслаждался ситуацией, потому что она смело вложила в нее жизнь скупого применения.


Пять минут одиннадцатого, а незнакомца не заметили.


Десять минут.


Дон Федерико теперь боялся унижения.


Пятнадцать минут.


Ты сын великой шлюхи, где ты?


Ему показалось, что он слышит хихиканье полицейских, заглядывающих в прицелы своих винтовок за топками дымоходов, на чердаках, за валунами на склонах над деревней.


У стойки бара остановился черный «Ситроен» с низким брюшком. Из него вышел капитан гражданской гвардии в красиво сшитой форме и в шляпе, излучающей солнечные лучи.


Он сказал дону Федерико: «Мы думаем, что задержали вашего человека».


Задержан . Дону Федерико понравился образ этого слова.


«Возможно, - сказал капитан, - вы захотите пойти со мной, чтобы опознать этого бандита».


Дон Федерико с сумкой в руке вошел в «ситроен» рядом с капитаном. В восьми милях от деревни «Ситроен» остановился, и капитан с пистолетом в руке сказал: «Я должен сказать тебе, дон Федерико, что я тоже красный, и я должен попросить тебя передать сумку с деньгами. . '


Пещера рядом с галереей сталактитов и сталагмитов была относительно сухой, а почерневшая дыра в крыше служила дымоходом. Когда Сабино вошел, Ана пыталась вывести пламя из беспорядочной груды соснового дерева и шишек. Густо поднимался дым, отчего у нее слезились глаза.


Сабино положил форму капитана Гражданской гвардии и мешок с деньгами в один из углов пещеры и опустился рядом с ней на колени. Он разделил шишки в кучу, зажег их горящей головкой, дождался, пока они загорятся, затем обвил их сосновыми палками.


«У огня должно быть сердце», - сказал он хриплым голосом. Он лежал на соломенном матрасе, заложив руки за голову. Он напомнил Ане хорошо поевшего медведя.


«А у тебя есть сердце?»


«Это душа, которой мне не хватает». Он затянулся сигаретой. «Тот умер в Бильбао».


- Вы кого-то потеряли?


'Моя жена.'


Тишина, перемежаемая потрескиванием огня, заполнила пещеру.


«Мне очень жаль», - сказала Ана через некоторое время, потому что больше нечего было сказать.


«По крайней мере, вы понимаете».


«Я послала своего мужа на смерть».


«Виновата война. Вы были просто его инструментом ».


«Я убила его», - сказала она.


Он похлопал по матрасу. «Подойди, сядь здесь».


Она поколебалась, затем присоединилась к нему.


«Мы отомстим за вашего мужа, за вас и за меня».


- А ваша жена?


«Я не ищу мести за нее. Я соглашусь на то, что мы с ней хотели ».


- Эускади?


«Это очень чистое видение. Мне жаль, что вы этого не понимаете ».


«Сначала Испания», - сказала она. - Тогда Эускади . Я соглашусь на это ».


Он затянулся сигаретой. Его лицо светилось в его свете.


Он сказал: «Хотите узнать о басках?»


«Я послушаю, - сказала она.


«Наш язык очень старый. Один из старейших в мире. И мы находимся в нашей стране с незапамятных времен. Они говорят, что мы единственные выжившие из коренного населения Европы. Вы, испанцы, вы, Мадриленьо, новые арендаторы.


«Кто хочет быть самым старым жителем?»


«Наша земля была защищена от внешнего мира горами и лесами; вот почему мы сохранили наш характер. Вы напоминаете мне басков: вы упрямы, как бык, который не знает, когда умереть ». Сосновые палки упали в самое сердце огня и загорелись. «Я не буду мучить вас нашей историей; достаточно сказать, что мы всегда были более независимыми, чем кто-либо другой. И мы уважаем наших женщин ».


Ана собиралась сказать, что не заметила, но это было бы неправдой: рыцарство могло носить грубые доспехи.


«А теперь мы едим и пьем! Вы должны попробовать наше свежее вино, наш сидр. Любите спорт?'


«Мой сын следит за тем, чтобы мне нравился футбол».


«Я был отличным игроком в пелоту . И дровосек ».


«Вы похожи на рестлера», - сказала Ана.


«Это должно быть комплиментом, но вы делаете из этого оскорбление». Он пошевелил своим тяжелым телом, и солома под ним зашуршала. «Мы тоже большие игроки».


«Любой испанец сделает ставку на то, что две мухи влезут в стену».


«Мы хотим свою страну. Разве вы этого не понимаете?


«Я понимаю искренних людей», - сказала она.


«Вы меня не понимаете?»


Синий дым от костра клубился и разматывался, увлекая за собой искры.


«Я этого не говорил».


Он протянул одну руку и притянул ее к матрасу рядом с собой.


Она подумала о Хесусе и задалась вопросом, нашел ли он поэзию в своей смерти.


Она сказала: «Подожди».


Она вышла из пещеры в угол галереи, где вылила на себя кувшин ледяной воды и намылилась мылом, сделанным из остатков винного пресса и каустической соды. Она вспомнила, как давным-давно раздевалась в маленькой и обычной гостинице в Мадриде, которую благословили той ночью. Она подумала, как хорошо Хесус был с детьми и как полезен он был в доме, и как невинно он выглядел, когда пошел на войну.


Затем она вернулась в теплую, пахнущую дымом пещеру. Сабино тоже был голым. Он протянул руки, и они разделили то, что отняла у них война. Но когда разделение закончилось, Хесус вернулся, и она знала, что он никогда не оставит ее. И по мере того, как она становилась старше, его присутствие становилось все сильнее, пока однажды она не встала рядом с ним.


В том же году она посетила детей еще раз, а затем еще раз в январе 1941 года.


Это был второй раз, когда дети рассказали ей об англичанине, который приехал в деревню на черной машине с развевающимся на капоте «Юнион Джеком».


«Каким он был, этот англичанин?» - спросила Ана.


- Темно, - сказала Розана. «Полный глубоких мыслей».


«Добрый», - сказал Пабло. «Он принес нам шоколад, ветчину и фрукты».


«И это», - сказала Розана, показывая Ане медальон с фотографией Кико.


Тогда Ана знала. Зачем еще присылают медальон?


- Где этот англичанин познакомился с дядей Кико?


Пабло быстро сказал: «На стадионе. Не Чамартин, - с сожалением добавил он.


«Его собирались судить», - сказала Розана. «Ты думаешь, он мертв, мама?»


«Только не дядя Кико», - сказал Пабло. Он отправил сообщение. Он сказал, что однажды я буду играть за «Мадрид» ».


- Так и сделаете, - сказала Ана. - Этот англичанин из британского посольства?


И когда они кивнули: «Тогда мне придется пойти и увидеть его».


«Он поддерживает команду под названием« Арсенал », - сказал Пабло.


«Я хотела бы однажды нарисовать его», - сказала Розана.


ГЛАВА 11


Он был известен как Эль-Пистола . У него, конечно, были и другие имена, но они были просто ярлыками, которые он оставил, чтобы удовлетворить бюрократов. Для почтальона, бакалейщика, клиентов, для себя он был Эль Пистола .


Это имя отозвалось эхом через годы, когда произошел его первый взрыв. Скромная попытка, в которой он взорвал смесь древесного угля, серы и селитры, результат отразился в его черепе меньше, чем трещина вокруг уха, полученная им от отца. Второй взрыв, кульминация эксперимента с пушечным хлопком, дестабилизированного долгим жарким летом, разбил окна на расстояние двух кварталов, но он не был привлечен к ответственности из-за повреждений, нанесенных его телу; вместо этого ему было разрешено продавать лотерейные билеты, и, когда он сидел в своем инвалидном кресле, билеты падали с его плеч лентами, его голова иногда дергалась, когда в его черепе гремели крекеры и пушки.


Именно в El Pistola Адам Флеминг купил свои лотерейные билеты. С момента своего прибытия в Мадрид он стал страстным игроком - тенденция, которая беспокоила Атертона, находя в капризах удачи спасение от судьбы, которая привела его к Хараме. Могло ли это быть неудачей, а не его собственным убийственным намерением, которое привело к гибели убитых им солдат?


В этот январский день 1941 года Адам остановился рядом с Эль Пистола , который сидел в своем инвалидном кресле на площади Колон напротив статуи Христофора Колумба, чтобы купить билет на лотерею. Он вложил несколько билетов в рождественский розыгрыш « Эль Гордо , Толстый», но ему не повезло; Впоследствии в январе он вложил вдвое большую сумму в Эль-Ниньо , Дитя, и ему не повезло; по закону средних чисел ему скоро повезло.


Он сунул руку в карман своего «Кромби», но Эль-Пистола , плотно завернутый в клетчатое одеяло, снег стекал с его плеч, тряхнул одним пальцем. «Не сегодня, сеньор Флеминг». Его лицо, сделавшееся пухлым и детским после дела с пушкой, сияло знанием, которое ему не терпелось передать.


'Почему нет?'


«Вы забыли дату?»


«Тринадцатый? Но сегодня не пятница ...


«На самом деле это не так: сегодня вторник, а в Испании вторник тринадцатого числа не повезло. Я должен знать - это был день, когда я экспериментировал с пушком. Купите завтра, сеньор Флеминг, тогда, может быть, вам повезет.


Но стоит ли мне выбрать номер сегодня? - подумал Адам. Или это тоже не повезет? Он старался не смотреть на номера билетов. Но один прыгнул на него. 31939. Третий день месяца 1939 года. Третье сентября, день, когда Великобритания и Франция объявили войну Германии? Вряд ли благоприятный, но неотразимый. Адам решил купить этот номер на следующий день.


Как будто совпадения засчитываются! Его мозг становился таким же запутанным, как мозг Эль-Пистолы . Тем не менее шанс был всегда, и это помогало сохранять надежду по всей Испании. Быть богатым сверх того, о чем мечтают работающие мужчины ...


Адам быстро прошел по широкой улице и свернул на Фернандо эль-Санто. Секретарша посольства, ветеран Великой войны, раненный в Ипре, который всегда выглядел так, словно собирался привлечь к себе внимание, сказал: «Гость для вас, мистер Флеминг». Он предупредительно кивнул женщине, сидящей в холле под фотографией Уинстона Черчилля.


Она была полностью одета в черное, темные волосы были зачесаны назад, ястребиный оттенок ее тонкокостного лица. Адам подумал: «Я встречал тебя где-то раньше».


Он сел на противоположной стороне стола со стеклянной столешницей, на котором стояли загнутые копии « Picture Post» и « John Bull», и сказал: «Я так понимаю, вы хотите меня видеть, сеньора…»


«Чтобы посмотреть на тебя», - сказала она.


Администратор закашлялся за своим столом. Все, что было необходимо, - сказал кашель, - это сигнал от Адама выполнить обычную процедуру изгнания, когда нарушитель спокойствия или сумасшедший позвонил в посольство.


«Ну, ты смотришь», - сказал Адам. Ее темные глаза смотрели на него с подножия мраморной лестницы в доме, где жила его сестра.


«Так что это правда, - сказала она.


«То, что мы встречались раньше?»


«Что вы фашист».


«Война окончена, сеньора Гомес». «Боец», - сказал милиционер в блоке.


'Не для меня.'


«У вас двое прекрасных детей», - сказал Адам. «Им нужно позволить забыть войну».


«Их жизнь основана на войне. На нем была основана Испания будущего ».


«Ваша дочь будет прекрасным художником. Пабло однажды будет играть в футбол за «Мадрид» ».


Но она не улыбалась. Ее руки неподвижно лежали на коленях; ее карие глаза пристально смотрели на него.


Он расстегнул пальто и скрестил ноги. Черчилль непоколебимо смотрел на них.


Она сказала: «Спасибо за шоколад и ветчину. И для медальона. Как Кико?


«В отставку», - сказал ей Адам. «Как и все на этом стадионе». Он не сказал ей о сломанных зубах.


'Он мертв?'


'Возможно.'


Она уставилась на свои руки. Затем сказал: «Он заботился о моих детях».


- А вы не можете?


«Я думаю, вы понимаете. Как хороший фашист, ты должен ».


«Война окончена», - снова сказал он.


«Я знал, что вы фашист, когда дети сказали, что вы из британского посольства. Они сказали, что вы прекрасно говорите по-кастильски; они сказали, что вы знаете Испанию ... Не годится для англичан нанять республиканца в свое посольство, не так ли, сеньор Флеминг?


«Многие в посольстве хорошо говорят по-испански».


«Но они не пробрались в многоквартирные дома, в которых фашисты жили во время войны…»


Адам наклонился вперед. - Что вы там делали, Ана Гомес?


- Вы воевали с фашистами, сеньор Флеминг?


- Думаю, вы знаете ответ, сеньора Гомес.


- В Джараме?


«Это было единственное место, где я сражался».


Ее руки переместились на коленях. - Тогда послушайте меня хорошо. Никогда больше не обращайся к моим детям. Оставьте нас в покое. Понимаешь?'


«Я не глухонемой, - сказал Адам. Он встал. «Надеюсь, детям понравился шоколад, ветчина и фрукты».


«Если бы я был там и знал, кто ты, они бы это не съели».


Она тоже встала. Секретарша настороженно наблюдала за ней.


Адам сказал: «Хотел бы я поговорить с тобой. Я бы хотел обсудить много вещей ».


«Единственное, что я хотел бы услышать от вас, сеньор Флеминг, - это ваше признание на смертном одре».


Она быстро вышла из вестибюля в падающий снег.


Презрение, с которым Ана Гомес смотрела на него, было настолько свирепым, что Адаму, сидящему в своем маленьком кабинете и изучавшему испанские газеты, было трудно сосредоточиться. Что было источником такой ненависти?


Он взглянул на копию фалангистской газеты. Как и следовало ожидать, в нем мало рассказывалось об успехах британцев в Северной Африке - 6-я австралийская дивизия только что захватила Бардию в Ливии - но зато содержалась длинная статья о блестящих способностях немецкого посла в Мадриде барона Эберхарда фон Сторера.


Сэр Сэмюэл Хоар также очень уважал высоких, искушенных немцев - точно так же, потому что они были ближайшими соседями. Хор зарезервировал свою селезенку для нацистского пропагандиста в Мадриде, турка по имени Лазар, который, как считалось, спал на алтаре в своей спальне, и министра иностранных дел Испании Рамона Серрано Суньера, зятя Франко.


Адам не совсем разделял возмущение Хора по поводу пронацистской позиции Франко и Серрано Суньера. Германия и Италия помогли Франко выиграть Гражданскую войну: Британия ничего не сделала. Фактически Адам считал, что, исповедуя бессмертную дружбу с Гитлером и одновременно отказывая ему в доступе через Испанию в Гибралтар, Франко оказал Великобритании огромную услугу.


На встрече с адмиралом Вильгельмом Канарисом в июле прошлого года «Каудильо» не слишком обрадовались нападению на Скалу через Испанию. После встречи с каудильо в Андае на французской границе в октябре Гитлер якобы сказал, что он «предпочел бы вырвать четыре зуба», чем когда-либо встретиться с ним снова.


По мнению Адама, Франко, осторожный и проницательный галичанин, тонкоголосый и миниатюрный, никогда полностью не отдававший себя нацистам, был непревзойденным переговорщиком. До полной отдачи он хотел зерна. Почему нет? Люди падали на улицах Мадрида от голода. Дайте ему зерно, и он будет искать больше уступок - например, кусок французских колоний в Африке.


Чего Гитлер не понял, так это упорной гордости, на которой основан испанский характер. Его издевались, и поэтому его перехитрили. Адам надеялся, что британцы не совершили той же ошибки. Если бы они уступили испанскому достоинству, то историки однажды могли бы признать, что Генералисимо спасли Гибралтар для Британии, сохранили Средиземное море открытым для своих кораблей и помогли ей выиграть войну.


Телефон зазвонил. Мозер. «Я должен тебя увидеть», - сказал он. 'Теперь. Это очень срочно.' В его голосе было что-то нервное, прерывистое.


'Где?'


«В Каса-де-Кампо. На склоне к северу от холма Моран. Там есть старинное укрепление времен Гражданской войны. Не позволяйте никому следовать за вами ».


'Где ты сейчас?'


Линия оборвалась.


Адам взял такси до окраины большого природного парка и пошел по бледно-зимней траве. Снег падал неуверенно, птицы раздраженно вздымались из зонтичных сосен. То, что осталось от укрепления, представляло собой три невысоких стены в форме буквы U. Мозер опирался на одну из них. На нем был плащ от Burberry и остроконечная твидовая кепка.


Он протянул руку в перчатке. «Хорошо, что вы пришли, старик». Под его правым глазом возникло подергивание.


'В чем проблема?' Адам поднял воротник своего «Кромби» и сунул руки в карманы. Снег слегка падал ему на щеки.


Мозер украдкой уставился на сосны. - За тобой не следили?


- Насколько я знаю, нет.


Мозер, с каштановыми волосами, торчащими из шапки над ушами, сказал: «Плохие новости», прошипев в последний раз.


- Меня взорвали?


'Ничего подобного. Если уж на то пошло, это меня взорвали. Видите ли, когда-то я совершил непростительное преступление, а теперь разоблачен ».


'В чем было преступление?'


«Я родился евреем, - сказал Мозер.


Ветерок вздохнул в соснах.


- RHSA знает?


«Гиммлер знает», - сказал Мозер дрожащим голосом. «Кто-то, должно быть, сдавил, когда он был в Мадриде».


«Но это было в октябре прошлого года». Адам вспомнил драпированные свастики, дрожащие на ветру.


«С тех пор они, должно быть, изучали меня».


«Они не торопились, - сказал Адам.


«Немецкая разведка очень бюрократична. Вы бы так не подумали, если бы руководил такой человек, как Гиммлер ».


- Кто вас осудил?


- Думаю, друг. Мозер потер глаза пальцами в перчатках.


«Очень дорогой друг?»


«Я никогда не скрывал своих наклонностей», - сказал Мозер, и внезапно Адаму стало его жалко. - Знаешь, я очень тобой восхищаюсь.


«Так что ты хочешь, чтобы я сделал?»


- Сделка, - сказал Мозер. - Пойдем?


Они миновали ухаживающую пару, лежащую, обвившуюся на траве, изолированную от холода страстью, и одинокого человека, который выглядел так, словно искал тело на поле битвы.


«Что за сделка?»


- Вы когда-нибудь слышали об операции «Феликс»?


'Гибралтар?' - интуитивно спросил Адам.


«У меня есть подробности здесь». Мозер похлопал по передней части плаща.


Адам сжал кулаки в карманах. «Что вы хотите взамен?»


- Убежище, - сказал Мозер.


«В Мадриде? Вас застрелят еще до того, как вы доберетесь до нашего посольства. В Мадриде агентов гестапо больше, чем сотрудников дорожной полиции ».


«Нет, - сказал Мозер. «Не в Мадриде, старик. Англия », и Адама ненадолго посетило нелепое видение Мозера, охотящегося на розовых лошадей.


«Как вы предлагаете нам это сделать?»


«Это просто», - тихо прошипел Мозер. «Ночной рейс из аэропорта Барахас в Лиссабон».


«Немцы проверяют каждый рейс; ты знаешь что.'


«Особый рейс. Один пассажир ». Мозер коснулся руки Адама. «Я думаю, вашим людям было бы очень интересно узнать о планах Гитлера захватить Скалу».


«Я должен сначала увидеть планы».


'Конечно.'


«Вы понимаете, что я могу забрать их у вас сейчас».


«Не думаю, старик», - сказал Мозер, доставая из кармана плаща пистолет «Вальтер» калибра 7,65 мм.


Адам сказал: «Ты никогда не перестаешь меня удивлять. Вы бы меня застрелили?


«Как бы я ни восхищался тобой, боюсь, я бы стал. Но в этом нет необходимости? Он серьезно посмотрел на Адама.


«Убери пушку и дай мне взглянуть на операцию« Феликс ».


'Твое слово?'


«У тебя есть это», - сказал Адам. - Когда планируется операция «Феликс»?


«10 января», - сказал Мозер, кладя «вальтер» в карман плаща.


«Это через два дня».


«Я умею считать, старик».


«А когда ты хочешь лететь в Англию?»


«Сегодня вечером», - сказал Мозер, поправляя фуражку.


Дата предполагаемого вторжения в Гибралтар, указанная Мозером, была, строго говоря, неточной, но приписка значительно оживила обычно тяжеловесный Атертон. Как и весь план битвы.


Он прикрепил каждую страницу к доске объявлений из зеленого сукна на стене своего кабинета, а карты и схемы на своем столе выложил чернильницами, весами и окаменелостями.


Он указал на ряд домов с видом на Гибралтар на материке между Ла-Линеа и Альхесирас - Вилла Леон, Сан-Луис, Вилла Исабель и Хаус Келлер. «Ну, мы знаем о них», - сказал он, массируя мягкие руки. «Смотровые площадки, известные как« Шпионский ряд на скале »».


Он прочитал вслух отчет, составленный абвером, немецкой военной разведкой. « Внезапная атака невозможна. Отвесные скалы и опасные ветры исключают возможность приземления планеров и парашютистов. Обычное продвижение через нейтральный перешеек, соединяющее Скалу с Испанией, будет уязвимо для сильного и точного огня .


Адам указал на подробную карту Скалы. «И они знают, откуда будет стрелять». Указательным пальцем он ткнул несколько батарей - принцессу Кэролайн, Гласис, Монтегю, Брейкнек, Напье, Дьявольскую пропасть…


Атертон продолжил читать : « Требуются войска, 65 383 …» Атертон беззвучно присвистнул. «Интересно, почему именно эти три нечетные? Плюс 1094 лошади, 13 179 тонн боеприпасов, 136 тонн еды в день и всего 9000 тонн топлива. С транзитными базами в Бургосе, Саламанке, Мериде и Севилье . Интересно, как Франко отнесется к этому?


«В Саламанке есть хорошая больница, - сказал Адам, - если они сломаются, подняв все эти боеприпасы».


- А, и дивизия Тотенкопфа СС «Мертвая голова» в качестве поддержки, если британцы попытаются высадиться в Испании за атакой . Как если бы мы хотели, - сказал Атертон, показывая клавиатуру с квадратными зубьями.


« Приблизительная численность гарнизона на Гибралтаре: 10 000 человек. Потенциал осады: 18 месяцев . Не за горами, - восхищенно прокомментировал он. И послушайте: дубликаты обороны Гибралтара были построены для тренировок недалеко от Безансона, потому что известняковые образования в горах Юра во Франции очень напоминают Скалу . Это шутка, чтобы взорвать их, а, Адам?


«Это выдало бы игру», - сказал Адам.


« Ответственный за атаку: фельдмаршал Вальтер фон Райхенау, командующий 6-й армией . Замечательная деталь, Адам. За это вам дадут невидимый гонг. Итак, если они не могут выдержать внезапную атаку, как, черт возьми, они собираются с этим справиться? ' Он пробежался пальцем по плану на случай непредвиденных обстоятельств. «А, вот и все в прекрасных руках Адольфа… Два гонга, Адам и рыцарский титул за неуказанные услуги».


- А что насчет Мозера?


«Не беспокойся о своем приятеле, - сказал Атертон. - Сегодня вечером мы доставим его в Лиссабон. А теперь давайте посмотрим, что фюрер может предложить. Директива № 18, 12 ноября 1940 года ... Блицкриг: самолеты люфтваффе вылетают из Франции, бомбят ВМС и высадляются в Испании ... специальные подразделения блокируют полуостров ... затем главный удар с материковой части Испании ... Немцы укрепят свои позиции и закрыть проливы . Ужасные положения для нас… если, конечно, итальянцы не напали на Грецию и не взвели ее так сильно, что немцам пришлось пойти им на помощь и на время покинуть Гибралтар ».


«Но немцы по-прежнему хотят Гибралтар», - сказал Адам.


«Если Франко пропустит их через Испанию,« читая по плану », то немцы намереваются выстрелить 100 снарядов по каждой подходящей огневой позиции на Скале. Всего на Скале 210 немецких тяжелых орудий против 98 артиллерийских и 50 зенитных орудий. У них хороший интеллект, - сказал Атертон. «Шпионская улица - и испанские рабочие каждый день пересекают границу в Гиб».


- Но план Франко сорвал?


- Так сказать, - сказал Атертон. «Он так много напевал и бормотал, что Гитлер решил отложить Феликса».


«Значит, 10 января неточно?»


«Это было последнее твердое свидание. Начало операции через Испанию с последующим прямым нападением на Гиб 4 или 5 февраля ».


'И сейчас?'


«Очень интересно, - сказал Атертон. «Гитлер по-прежнему оказывает давление на Франко, но это звучит так, как если бы он был полон энтузиазма. До сих пор интересен этот постскриптум.


Адам ждал.


«Внезапно операция превращается в Феликса-Генриха. И назначена его дата - 15 октября. Это огромный шаг вперед. Интересно, знает ли Франко…


«Думаю, нам следует сказать ему», - сказал Адам. «Потому что это звучит так, как будто Гитлер намеревается пройти через Испанию, нравится это каудильо или нет».


«Мы, конечно, сделаем это», - сказал Атертон. «Перемешайте с помощью большой дрянной деревянной ложки. Но что меня интригует, так это то, почему Гитлер отложил Феликса на девять месяцев. Что он собирается делать тем временем?


Квартира Евы рассеяла пыль и мрак. В керамических горшках цвели анемоны; предки, страдающие диспепсией в масле, сбежали из стен; высокие комнаты сузились; Ева играла Шопена на Steinway.


Адам, перебравшийся в комнату с примыкающей к ней ванной комнатой, беспокойно патрулировал реанимированные комнаты. Атертон пообещал позвонить и сообщить новости о Мозере до выхода новостей в 9 часов на следующий день после его полета из Мадрида в Лондон через Лиссабон, а сейчас было 8.54.


К его удивлению, Адам забеспокоился о судьбе напыщенного маленького австрийца, чьи манеры, его попытки компенсировать его чувство неполноценности в его отсутствие стали милыми.


Он прошел в гостиную, где сидела Ева с находчивой американкой по имени Ирен Хэдфилд, внешне мало чем отличавшейся от Нормы Ширер. Они пили кофе и ели твердые бутерброды с ветчиной серрано и чоризо .


Ева сказала: «Расслабься, ты выглядишь как один из тех мужей из кино, которые ждут, чтобы узнать, горд ли он отцом мальчика или девочки».


Адам крутил стрелку на циферблате радио, пока не взял BBC. Ободряющий голос Алвара Лидделла. Рузвельт попросил Конгресс выделить 10 811 000 000 долларов на оборону в 1942 году ...


«Черт возьми, - воскликнула Ирэн Хэдфилд.


Адам поднял палец.


... авианалёт на Кардифф ... дальнейшее наступление британских и австралийских войск в Ливии ...


Надежный голос сделал Адама еще более беспокойным. Почему не позвонил Атертон?


Ирен сказала: «Этот Рузвельт, он не последователен».


«Потому что он отказался отправить оружие в Испанию во время гражданской войны?»


- Потому что, когда война почти закончилась, он сказал, что хотел бы этого. Вы ведь воевали на стороне фашистов?


«Ты чертовски хорошо знаешь, что я сделал».


'Горжусь этим?'


'Что вы думаете?' Ирен Хэдфилд начинала действовать ему под кожу. «Вы бы боролись за красных?»


«Я пацифист».


«Один из великих незнающих… Что ты делаешь в Мадриде, Ирэн?»


Ева улыбнулась, и теперь в ее улыбке было тепло, застывшее во время войны; ее фигура тоже расширилась, и ее волосы были мягко завиты. «Она работает со мной в Красном Кресте».


Как его сестра жила так, как она? - подумал Адам. Деньги, должно быть, пропали. Может быть , ее муж был уже членом фаланги.


Ирэн сказала: «Я богатая сука. Что ж, дочь богатого сукиного сына.


«В Мадриде?»


'В деле.'


«Удобная пристань, Мадрид».


'Ты должен знать.'


«Если вы работаете на Красный Крест, разве вы не должны носить носилки в Северной Африке?»


«Это ваша война, а не наша».


«Гражданская война была вашей войной?»


«Это должна была быть всеобщая война», - сказала Ирэн. «И не позволяй мне мешать тебе избавляться от комплексов по этому поводу».


«Примите мои извинения, - сказал Адам, - что я не сражаюсь за проигравшую сторону».


В коридоре зазвонил телефон. Адам подошел к нему.


Атертон сказал: «Они на седьмом небе от счастья».


«Кто на седьмом небе?»


«Ты знаешь кто», - сказал Атертон. «Три гонга и рыцарство».


«Ты собирался рассказать мне о…»


'Наш друг.' Пауза. «Он бы не поселился в Британии, Адам».


Адам схватил трубку. 'О чем ты, черт возьми, говоришь?'


'Происшествие. По дороге в аэропорт.


Адам уставился на трубку. «Что за несчастный случай?»


«Морозная ночь… скользкая поверхность… чертовски великая Hispano-Suiza движется в обратном направлении».


'Мертвый?'


- Так боюсь, Адам. Жертва войны ...


'Водитель?'


«Выброшено».


«Вы убили его», - сказал Адам.


«Держись, старик».


«Не называй меня стариком». Адам положил трубку.


«Мозер, - мягко сказал он, - тебе бы подошла охота на розовый».


Он вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь.


Лотерейный билет не выигрывал ни крупных призов, ни, в этом отношении, ни одного из меньших призов; и ни один из билетов, которые Адам все больше покупал в El Pistola в последующие месяцы, не был более успешным. Подобно человеку, который больше не ожидает хороших новостей в своем почтовом ящике, Адам философски относился к этим разочарованиям: он убедил себя, что его жизнь и его азартные игры идут параллельным курсом и что когда первое изменится к лучшему, то изменится и его жизнь. второй. Но в тот момент его жизнь не показала никаких признаков поворота колеса фортуны, революции которого теперь включали покер и пелоту , испанскую игру с мячом, которая предоставляет легкодоступную услугу для тех, кто желает потерять свои сбережения без утомительного приложения. К призракам гражданской войны присоединился Мозер, и Испания поселилась в Лос-Аньос-де-Хамбре , Годах голода.


Куда бы он ни пошел, он видел очереди за углем и едой. Он видел, как проститутки торгуются на улицах за деньги, чтобы купить своим детям еду. Он видел привилегированных, которые прятались в своих домах почти три года, выставляя напоказ легкую милость богатства в шикарных ресторанах. Он покупал лепешки из люпиновой муки у женщин, глаза которых блестели от отчаяния. Он слушал, как заключаются сделки на черном рынке, этом вездесущем спутнике человеческих страданий.


Теперь, когда его контакт в посольстве Германии был мертв, убит, гуманитарные обязанности Адама, несмотря на увещевания Атертона, заменили его разведывательную деятельность. «У Мозера должен быть преемник», - сказал Атертон. - RHSA должно знать, что вы были здесь связным с Мозером. Иди туда, Адам, и сделайся доступным.


Адам умудрился создать впечатление, что он именно это и делал, но когда он покинул посольство на тайную встречу, он либо бродил один по Ретиро, либо пошел в кафе в старом квартале за площадью Пласа-Майор и стал искать ответы в чашках с кофе. темный кофе с добавлением бренди. Этот предлог позволил ему продолжать посещать заключенных и лагеря беженцев, и за один месяц он освободил 14 военнопленных, которые были репатриированы в Великобританию через Гибралтар.


Во время его визитов в лагеря, заполненные французами, голландцами, бельгийцами, поляками, чехами и евреями, спасающимися от нацистов, к Адаму время от времени присоединялась Ирэн Хэдфилд, посредница Красного Креста. Вместе они пробирались мимо сбившихся в кучу семей, девушек с бритыми головами, домашних собак, которые приподнимались на тонких ногах, чтобы защитить своих хозяев, старушек, кольца которых давно соскользнули с их тонких, как кость пальцев, пальцев.


Адаму казалось, что Европа населена бегущими бездомными. Сначала испанцы, которые искали убежища во Франции - многие из них были отправлены обратно правительством Виши, марионетки немцев, - а теперь эти жалкие орды.


Ирен указала на то, что испанское правительство, которому было очень тяжело кормить своих подданных, делает все возможное для изгоев.


«Вы должны увидеть некоторые из их проездных документов», - сказала она. «До войны над ними бы посмеялись за границу. Проблема с вами, британец, в том, что вы думаете, что вы единственная страна, которая имеет значение в Европе ».


«В настоящий момент мы», - сказал Адам. «Мы единственные, кто сражается».


Они сидели в баре в долине Эбро недалеко от Сарагосы, пили красное вино, ели оливки и твердый хлеб, ожидая, когда утихнет буря, разразившаяся над холмами Торреро. Сверкали молнии, раскатился гром, и дождь, хлынувший высоко в полуразрушенном дворе, источал запахи пыли и зимней спячки.


- Ждете, что американцы снова вам помогут?


Адам подтолкнул хлеб по выцветшей клеенке. «Никогда не спорь на пустой желудок, это отражает состояние твоей головы».


«Ха, черт возьми, ха. Все британцы такие же заносчивые, как вы?


Адам не ответил. Он был доволен, что вино не повлияло на его суждение. Он съел немного оливок, снова наполнил свой стакан, выпил половину, поднес к свету и осушил; это было достаточно безобидно, в отличие от вина из Риохи, которое он пил в Мадриде.


Молодой бармен с грустным лицом, полируя стакан, смотрел сквозь дождь в поисках утраченной любви. Старики, сидящие под плакатом, рекламирующим корриду, которая состоялась шесть месяцев назад, ядовито шлепали домино по своему столу. Молния расколола небо; над стойкой грянул гром.


Ирен, чьи каштановые кудри были немного выпрямлены во время рывка под дождем, сказала: «Что ж, однажды мы помогли тебе выбраться из беспорядка. Думаю, нам придется повторить это снова ».


«Может быть, мы не будем вас спрашивать», - когда он говорил, осознавая, что допустил грубую ошибку.


Ирэн откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. «Слышу ли я, как кто-то говорит:« Дайте нам инструменты, и мы закончим работу »?» Вы забыли, что за день до того, как Черчилль передал свой призыв к оружию, Палата представителей одобрила законопроект об аренде и ссуде?


Адам сказал: « Мы закончим работу, а не ты».


Ирэн откусила оливку. Адам выпил еще вина.


Ирэн сказала: «Ты шпион, Адам?»


'Конечно.'


'Юлия -'


'Канун.'


'... говорит, что не знает, что вы делаете в посольстве'.


«Помимо спасения военнослужащих».


«Вот что заставляет меня задуматься. Канцелярия носит политический, а не гуманитарный характер ».


«Я говорю по-испански, я знаю страну».


«Конечно, вы были хорошим фашистом».


Адам укусил оливковую косточку. «Все в посольстве - шпионы. Даже посол. Он выпил еще вина и отгрыз кусок твердого, как пуля, хлеба. Дождь хлестал по окнам, зигзагообразными потоками хлынув на подоконник. Он взглянул на часы. Четыре часа. До Мадрида был долгий путь в темноте по узкой дороге, залитой водой.


Он сказал: «Думаю, нам нужно допить, поехать в Сарагосу и переночевать».


«Вы водитель», - сказала Ирэн, оставив его с мыслью, что она добралась бы до Мадрида.


Дождь разливался по полям, и небо сияло серебристым светом.


«Пойдем, - сказал Адам.


Когда он подошел к бару, чтобы заплатить, где-то в жилом помещении зазвонил телефон, напугав грустного бармена в его задумчивости. Когда он вернулся, он сказал: «Вы не можете уйти, сеньор, дорога размыта».


- В Сарагосу?


«В обоих направлениях». Он вздохнул.


«Когда его отремонтируют?»


Бармен развел руками.


Адам сказал Ирэн.


Она сказала: «Чушь собачья, должен быть выход».


«Он должен знать».


- Фуей. Вы хотите, чтобы я вел машину?


«Не в твоем состоянии».


«Что, черт возьми, это должно значить?»


«Это вино крепче, чем ты думаешь», - сказал Адам, тщательно подбирая слова.


«Слушай, умник, я могу выпить тебя под столом в любое время, когда захочешь».


Он взял ее за руку и, немного наклонившись в сторону, вывел из бара через потрескавшийся бетон к машине посольства. Небольшие водотоки коричневой воды пересекали дорогу; шины прошипели сквозь них, разбрызгивая брызги.


'Что я тебе сказал?' - сказала она, расстегивая пальто и кончиками пальцев расчесывая мокрые волосы.


«Что же ты мне? Слова были скользкими на его языке.


Впереди дорога заканчивалась небольшим оврагом; что-то похожее на приток Эбро хлынуло через него. По обе стороны от потока лежали поля с водой. Сгустились сумерки. Еще одна часть шторма появилась над холмами Торреро. Моргнула молния, заворчал гром.


Адам сделал пятибалльный поворот и поехал обратно к штанге.


'Так что ты хочешь сделать?' он спросил. «Попробовать другое направление?»


«Я знаю, когда меня бьют», - сказала Ирэн.


Они прошли через двор. В мерцающем свете, запахе грязи и слабого электричества, видя впереди ограждение бара, Адам испытал эмоции, которые, должно быть, зародились в нем в течение долгого времени.


Их встретил шлепок домино и ласковая улыбка молодого бармена. Адам спросил его, есть ли свободные номера. Бармен оторвал взгляд от размытого горизонта. Он сказал, что узнает.


Дождь вернулся и выстрелил в окно. Молния рассекала небо, оставаясь в вашем мозгу, даже когда вы закрываете глаза.


Бармен вернулся. Была одна комната. Он одарил их улыбкой, одновременно извиняющейся, романтичной и заговорщической.


Ирэн сказала: «Я не верю в это».


«Мой отец, - сказал бармен, - хочет знать, есть ли у вас паспорта».


Адам вручил ему свой дипломатический паспорт.


Бармен, не впечатленный, взял его. «Это будет 50 песет», - сказал он.


«Я до сих пор не верю в это», - сказала Ирэн, когда они поднимались по лестнице. В углу комнаты стоял соломенный матрас. Ничего больше.


«Давайте сначала пообедаем», - сказал Адам. - Бутылка Боллинджера. Паштет из фуа-гра - говорят, здесь очень хорошо. Форель с миндалем… »


Они съели кусочки бескровного мяса, миниатюрный картофель в кожуре, хлеб, намазанный оливковым маслом и солью, и выпили еще один кувшин вина. Они лежали полностью одетые по разные стороны матраса, прислушиваясь к буре.


Когда Адам проснулся, буря прошла. Вода капала с вечнозеленых листьев, и солнечный свет украшал их застежки, и птицы пели. Лежа на матрасе, голова кружилась от вина, он вспомнил эмоции, которые он испытал, переходя двор накануне вечером. Теперь он понял, что они имели в виду: он испанец.


Он протянул руку и коснулся лица Ирэн Хэдфилд. Затем он откатился.


Три дня спустя Адам сидел в своем офисе в посольстве и думал об Ирен Хэдфилд, когда зазвонил домашний телефон и секретарша, обращая внимание, сказала: «Мистер Джек Палмер из Сан-Диего хочет увидеть вас, мистер Флеминг».


"Что он хочет?"


«Он не скажет, за исключением того, что это вам выгодно».


«Скажи ему, что я спущусь», - раздраженно сказал Адам.


Когда он вошел в вестибюль, Том Кэнфилд поднял руки и сказал: «Не стреляйте».


ГЛАВА 12


А теперь золото.


Том, сидя в вагоне работающего поезда, смотрел на нескольких испанцев, марширующих мимо окна. Пшеничные поля и виноградники, заросли кустарников и горы, рассекающие голубое небо. Америка казалась частью чужой юности.


Точно так же перед отъездом из Мадрида он зарегистрировался в посольстве Соединенных Штатов - как Томас Кэнфилд, а не как Джек Палмер - после того, как в сентябре прошлого года был принят на военную службу всех американских мужчин в возрасте от 21 до 35 лет для прохождения годичной военной подготовки.


Тридцать пять. Господи, ему всего семь лет не хватило. В любом случае академический - он сообщил об этом доктору посольства, который выслушал его легкие и объявил, что от него потребуют драться только в том случае, если пенсионеры будут призваны укомплектовать последнюю оборону вокруг Белого дома.


После этого он отправился в британское посольство и с помощью простой уловки, заменив Палмера на Кэнфилда, встретил Адама Флеминга, который, вероятно, был там все время. Почему они были такими осторожными?


Глядя на крестьян, работающих на полях, как несчастные черные вороны, Том вспомнил темный бар за Пласа-Майор, где он пил фино, пока старый бармен наливал бренди в черный кофе Флеминга. Это были два старых участника кампании: Адам в полосатой полоске, Том в своей летной куртке, невидимые медали звенели у них на груди.


- Эта дыра от снаряда, - сказал Кэнфилд. «Я все еще мечтаю об этом; слышу, как крысы плещутся в воде ».


«Я слышу выстрелы», - сказал Адам. «И я вижу штыки». Его глаза смотрели на них отстраненно, а рука, держащая чашку, слегка дрожала.


«Этот ублюдок Дельгадо».


«Он был ублюдком».


«Будем надеяться, что он получил по заслугам».


«Я часто задаюсь вопросом, что случилось с Чимо, - сказал Адам.


- Кто чимо?


«Легионер, с которым я сражался. Я пытался выследить его, но никто не хочет знать о войне ».


- Вы вернулись в Англию?


'Некоторое время.'


Адам был менее общителен, чем его помнил Том. Он предположил, что было неловко встретить человека, которого вы когда-то собирались убить. Тем не менее между ними была та же легкость, которую он запомнил в воронке. Братство.


«Не годен для активной службы, как я? Странно, не правда ли, что мы были годны для ведения войны в другой стране, но не в нашей собственной ».


«Я был дипломатически непригоден».


'Что это должно означать?'


«Они думали, что от меня будет больше пользы как от дипломата, чем от солдата. Мой испанский, мои знания Испании ... »


Адам поманил бармена, который налил еще жидкого хереса в стакан Тома и бренди для Адама. Том подумал, что пил слишком жадно. Бармен поставил бутылки на полку перед пестрым зеркалом, дал им соленый миндаль и оливки и удалился в свой арсенал бочек в раскаленной тьме в конце бара.


Адам сказал: «Ты вернулся в Штаты?»


'В Париж. Но это долгая история ».


- Сеньор Палмер?


Том приложил палец к губам. Темная полоса сделала из него заговорщика.


«Кто бы мог подумать шесть лет назад, что до этого дойдет», - сказал Адам. «Теперь мы иностранцы в своих странах».


"Как Англия?"


«В шорохе», - сказал Адам.


«Они, должно быть, знали, что война разразится в любой момент».


- Они это прекрасно знали. Но они не знали, что такое война. Не такие как мы ».


«Некоторые сделали», - сказал Том. «Те, кто сражался в последней войне, чтобы положить конец всем войнам».


«Молодые люди этого не сделали. Для них это были противогазы, мешки с песком и тренировки с территориальными войсками ».


«Вы часто задаетесь вопросом, почему мы сделали то, что сделали, вы и я?»


«Все время», - сказал Адам. Он резко откусил соленый миндаль. «Тем более, что мы воевали на противоположных сторонах».


Группа хорошо одетых бизнесменов вышла из света и изолировалась в конце бара. Бармен в артрите направился им навстречу. Где-то снаружи без энтузиазма плакал ребенок.


«На этой войне им говорят убивать друг друга: мы вызвались добровольцами. Почему?'


«Самое печальное, - сказал Адам, - что трудно вспомнить, почему». Он взглянул на часы. «Я должен вернуться».


Они прошли по площади Пласа-Майор. Пошел дождь, полируя одинокую статую Филиппа III. На полпути Том остановился. «Я должен кое-что знать».


«Я бы спустил курок?» Лицо Адама было мокрым от дождя, а под глазами были пятна, похожие на увядающие синяки.


- Ну, а вы?


Адам какое-то время смотрел на него. Затем он сказал: «Нет, не думаю, что стал бы», - и Том был извращенцем разочарован.


Пока поезд, везущий Тома к его горшку с золотом, несся по заснеженным предгорьям Пиренеев, избалованная маленькая девочка подпрыгивала на коленях своего крестного в квартире в 800 милях отсюда в Кенсингтоне, Лондон. Изабель Томасина Руис не знала, почему ей приходилось терпеть эту рутину каждый раз, когда дядя Том навещал его, но она очень надеялась, что галоп на его коленях скоро закончится. - Так поступает джентльмен. Трит, рысь, трит, рысь ... »


Мартина Руис, сидящая на диване в стиле регентства в строгой комфортабельной квартире за Альберт-холлом, покрывая ногти лаком, была склонна согласиться с мнением дочери о Томасе Эмлине Джонсе, но он, в конце концов, привел ее в этот мир и помог ей еще до того, как началось новое процветание Антонио. Она просто хотела, чтобы он остался в море еще немного, возможно, охраняя атлантические конвои.


«Вот как идет фермер…»


«Осторожный Том, - сказала Мартина, протягивая руку, чтобы вытереть розовые ногти.


Она взяла старую газету и прочитала на первой полосе о смерти Альфонсо XIII из Испании в Риме 28 февраля. Она была очень молода и жила в Париже, когда король с его насмешливым лицом и театральными усами бежал из Испании в 1931 году, незадолго до прихода Второй республики, но его кончина заставила ее тосковать по своей приемной стране. Его сын, Дон Хуан, граф Барселоны, стал королем в изгнании. Возможно, однажды его сын Хуан Карлос станет правителем Мадрида; ему было всего три года.


И, возможно, теперь, наконец, они смогут вернуться домой, оставив Марису, чтобы закончить образование в Англии. Мартина не углублялась в дела Антонио, потому что они ей надоели, но она знала, что, хотя духи требовали частых посещений Грасса и Женевы, теперь они были подчинены вольфраму. Она знала, что вольфрам, также известный как вольфрам, поставлялся Испанией немцам, которые нуждались в нем для повышения прочности стали для их оружия, и знала, что скоро за тонну будет приносить 7000 фунтов стерлингов. Она также знала, что союзники должны были превзойти немцев и что посредник, Антонио, должен был нажиться на таких переговорах. «Сегодня вечером я займусь Антонио», - подумала она. После того, как он поел и до того, как мы занялись любовью.


Мартина согнула пальцы; ногти были довольно сухими. Ей посчастливилось получить лак в Британии времен войны, так же как ей посчастливилось приобрести духи в Мадриде. И Антонио посчастливилось жениться на мне. Где была его сестра, крестьянин, Ана? Она всегда смущала, а теперь, согласно сообщениям из Мадрида, она была своего рода лидером партизан в Пиренеях.


«Давай, Том, - сказала она, - хватит - ты измучишься. Сегодня девушки не гонятся за тобой?


«Стоят в очереди на улице», - сказал он ей.


Когда он качнулся к двери, Изабель включила радио.


Антонио вернулся домой в семь. На нем было пальто с бархатными лацканами и серый костюм с узкой талией. Его волосы были туго завиты, и она заметила, насколько они седые на висках. Его лицо выглядело голодным, но так было всегда; его глаза были блестящими, зрачки расширены. Он вяло ел и выпил всего несколько глотков вина, и она нелогично задавалась вопросом, нашел ли он другую женщину.


Позже он осторожно разделся и лег в кровать рядом с ней. Как обычно, от него слегка пахло духами. Закинув руки за голову, он неопределенно говорил о переговорах о помощи Великобритании Испании, вскользь упомянув вольфрам.


Боже, подумала она, неужели до этого дошло? Кончиками пальцев она ощупала кости своего собственного тела и их непоколебимые углы и напряженно легла рядом с ним.


Он сказал: «Кстати, мы вернемся в Мадрид на следующей неделе».


Затем он повернулся к ней и с удивительной легкостью вошел в нее.


Том с рюкзаком на спине вышел из поезда в Хаке, на высоте 2700 футов на плато в Пиренеях, в 30 милях от французской границы. Железная дорога впереди была заблокирована снегом, и, по-видимому, это был путь в Баньос-де-Пантикоса.


Он в нерешительности стоял перед станцией гарнизонного городка, вдыхая яркий воздух и чувствуя, как он холодит в легких. Он не рассчитывал столько снега, ни в марте.


Из станции вышли двое из Гражданской гвардии в плащах, между ними стоял толстый заключенный в ножнах. Они тоже неуверенно оглядывались по сторонам, как будто ночной снег прервал их путь к смерти или заключению. Затем они отправились в какой-то незапланированный пункт назначения, предположительно в полицейский участок, и ноги заключенного бешено звенели.


Том бродил по узким улочкам над рекой. Они были засыпаны снегом, и горожане спали в своих закрытых домах, а солдаты - в казармах. В конце концов он удалился в собор. Внутри было холодно, как в гробнице, но успокаивало по-своему. Старухи преклоняли колени в молитве; свечи горели под непоколебимыми ореолами.


Он сел на предпоследнюю скамью и взял карту-схему, которую дал ему умирающий в монастыре. Вероятно, было кощунственно производить корыстные расчеты во дворце Бога, но Бог наверняка поймет, потому что на улице он сделал чертовски холодным.


Карта была грубой. Черные чернила на белой бумаге для картриджей. Коричневый полумесяц из кофейной чашки в углу. Масштаб, обширный. Координаторы, два креста, похожие на прицелы, в Баньос-де-Пантикоса, курорте в 40 милях от Хаки. Что лежало на пересечении каждого креста, не раскрыто.


Маленький небритый мужчина с белым лбом над ореховыми чертами сел рядом с Томом и наклонился вперед в молитве. Его молитвы достигли Тома в глотке чеснока и несвежего вина, а затем приняли телесный оборот.


«Сеньор, я видел, как вы вышли из поезда».


Том сложил карту и сунул ее в один из мешочков рюкзака; позже он спрятал это в переплет своего дневника. 'Что из этого?' Его испанский становился инстинктивным - ну, почти - и он этим гордился.


- Вы хотите где-нибудь остановиться?


«Я хочу попасть в Баньос-де-Пантикоса».


«Дорога закрыта, сеньор».


- Я знаю, - сказал Том набожным голосом в мраке ладана.


«Это также опасно».


«Почему опасно?»


«Из-за партизан. Они убивают Гражданскую гвардию и фашистов, но иногда совершают ошибки. Это может вам дорого обойтись, - произнес мужчина, произнеся серию резких слов.


«Что может мне стоить?»


«Мул. Это единственный путь. Я могу дать вам два очень дешевых.


"Насколько дешево?"


«Двадцать пять песет в день».


- Десять, - сказал Том, отводя взгляд от алтаря.


'Двадцать.'


'Пятнадцать.'


Они остановились на 17 песет 50 сентимо.


По пути из собора Том уронил 2 песеты 50 сентимо в ящик для пожертвований, который выглядел пренебрежительно. Новый товарищ Тома признался, что он был известен как Нищий, что не совсем так, потому что он был Поставщиком, выпрашивающим то, что он давал.


- Вы просили мулов?


«Мулы мои: мы живем вместе много лет».


Нищий отвел Тома в конюшню возле монастыря бенедиктинцев, где мулы стоически ждали. В конюшне, вне досягаемости копыт мулов, стояла коллекция товаров, которые просили предоставить. Китайская собака, трубка для ушей, беспроводная связь для кошачьих усов, доска для чистки, кастаньеты, футбольные бутсы, Библия ...


Нищий налил вина из глиняного кувшина. Том отпил немного: у него был привкус трав, и он осушил свой стакан.


'Вы живете здесь?'


«Живи здесь, спи здесь, прячься здесь».


«От кого ты прячешься?»


«Кто угодно, все. Видите ли, я выпросил много секретов. В наши дни горы - опасное место. Партизаны борются за проигранное дело, и никто больше не хочет новой войны - они слишком много пострадали. Поэтому они предают партизан, а затем партизаны ищут мести в деревнях ».


- Вы их предаете?


«Черт, что за вопрос». Он провел костяшкой пальцев по своему белому лбу. «Но я не виню информаторов: ведь они на их стороне».


- Хака, конечно, рыжая?


«Хака, - сказал Нищий, подняв бокал для тоста, - была колыбелью войны. Республика началась здесь 13 декабря 1930 года. Начало и конец королей ».


«Король умер на днях», - сказал ему Том.


«Я выпью за это».


«Сколько времени это займет у нас?» - спросил Том, сидя на деревянном ящике рядом с испорченным беспроводным устройством Ultra.


«Два дня, может быть, три».


- С двумя мулами?


«По пути будут другие мулы. Я буду умолять и обеспечу ».


- А если тает снег?


«Тогда мы утонем».


К ночи они достигли деревни в 15 милях от Хаки. Нищий выпросил конюшню для них двоих, и на кухне постоялого двора они ели тушеное мясо, пили вино из боты и спали на соломе рядом с измученными мулами. Морозные узоры из папоротника и пальм застыли на внутренней стороне окна, и сквозь них Том мог видеть зубы гор, звезды над ними и чувствовать запах снега.


Нищий прошел мимо боты и, когда Том налил ему вино в глотку, сказал: «Скажите, сеньор, почему вы хотите посещать бани в такое время?»


- Они теплые, правда?


«О банях ходит много странных историй, - сказал Нищий.


'Такие как?'


«Незнакомец, пришедший в Хаку, сказал, что радуга на этом закончилась».


'Что он имел в виду под этим?'


«Ваше предположение не хуже моего - он был очень пьян».


"Как давно это было?" - спросил Том, подавляя интерес в голосе.


'Во время войны. Во время войны не было реального времени. Только время красных и время фашистов. Вы были убиты одним или другим. Это не имело значения.


Нищий зарылся в солому. - Как вы думаете, сеньор Том, что он имел в виду, говоря о радуге?


«Это стихи», - сказал Том.


«Черт, это все? Я думал, это означает, что там было золото ».


Нищий лениво пошевелился по соломе и начал храпеть.


Они снова отправились в путь на рассвете, позавтракав хлебом, оливковым маслом и ледяной водой из колодца. Ледяная пыль висела в утреннем воздухе, и появляющиеся горы смотрели на них с презрением. Сосны росли резко, как острие карандаша на далеких снежных склонах, а орлы хищно отдыхали в зимнем синем небе. Когда началась стрельба, мулы, упорно двигаясь, только что обогнули поворот под нависающей скалой.


«Вот дерьмо», - сказал Нищий.


Он спрыгнул с мула и бросился за валун. Том присоединился к нему. Мулы остановились и посмотрели на них.


Гражданская гвардия в плащах и треуголках бежала в ущелье, когда пули раскалывали валуны. Один стоял на коленях и стрелял из ружья в источник огня высоко среди горных вершин. На трассе стоял снегоочиститель с вогнутым лезвием, возвышающимся над клином снега. За ним грузовик цвета хаки с разбитым лобовым стеклом, водитель валяется на руле.


«Засада», - сказал Нищий. - Это грузовик, везущий зарплату гарнизону в Хака. Должно быть, его отложили, пока они несли снегоочиститель. Сидящая утка, - сказал Нищий. «Партизаны, должно быть, ждали всю ночь».


Пуля попала в укрывавший их валун.


- Сыновья шлюх! - крикнул Нищий.


Гардия были веером , но были лишь немногие из них, полдюжины , может быть. Один из них развернулся перед Томом и Нищим, уронил винтовку и упал вперед, нащупывая ее руками в снегу. Его кровь была очень яркой на снегу.


Пауза. Потом стрельба из нижнего оврага. Том увидел клубы дыма от сосен. Пули звенели о лезвие снегоочистителя.


«Не волнуйся, - сказал Нищий. 'Пока не …'


«Если только что?»


«Это не имеет значения, - сказал Нищий. «Они дружелюбны».


Гардия выпускать с машинно-пистолетом, но Сосны были далеко за пределами рабочего диапазона. Снова клубы дыма, следуют выстрелы из винтовок. Снежинки развеваются с темнеющего неба. Крики среди валунов круглые, как капустные сердца.


Крик боли. А гардия колер и падает, рулоны медленно по направлению к дорожке, собирание снега , как он катится, и Том напоминает о снежном ком он сделал один раз в Вермонте и откатился до тех пор, пока , казалось, столь же большим , как человек Michelin. Ему кажется, что он в кинотеатре смотрит фильм. По какой-то необъяснимой причине Нищий снимает берет, и его лоб над ореховыми чертами лица бел, как у трупа.


Пули поют. Один попадает в мула, и он падает на колени, как бык в корриде, и непонимающе смотрит на Тома. С нижнего склона горы идет дым.


Нищий говорит: «Я должен это понять», указывая на ружье, брошенное мертвой стражей . «Винтовки продаются по хорошей цене».


«Я зажгу его на твоих похоронах».


«Не тратьте пулю впустую; они тоже ценны ».


Он медленно продвигается вперед и пулей врезается в снег.


Том мчится по снегу, но этот нищий больше не даст. Его охотничьи глаза смотрят в снег. Парит орел. Затмевается снегом, красиво падающим с неумолимого неба.


Том укрывается за теплым, пахнущим конюшней телом мула. Пуля попадает зверю в грудь, и Том чувствует, как будто она вонзилась в его собственную плоть.


В гардия в своих эффектных шляпы придают в криках и противоречивых приказов. Насколько Том понимает, у них нет ни единого шанса.


Еще одна пуля попадает в теплую тушу мула перед ним. Другой гвардиа открывает свои руки синякам небу и снова падает в снег.


В гардия уходит к снежному плугу и грузовику, их стратегии неясных.


Утро разрывает пулемет. Но стреляет с другой стороны трассы. Еще одна гвардия падает. Пули пулемета звенят о лопату снегоочистителя. Не пора ли этим храбрым полицейским кончить?


В воздухе кувыркается черное яйцо.


Пауза.


Белый дым, искры и треск, слабый среди гор, когда взрывается граната.


Белый флаг развевается на стволе винтовки гвардии .


- А вы кем могли быть?


Испанец был одет в охотничью куртку, ботинки на шнуровке и балаклаву. Он был высоким, с голодным лицом и лихорадочными глазами, и говорил по-кастильски, как профессор. Он приставил длинноствольный пистолет к голове Тома.


«Я мог бы спросить и у вас то же самое».


Испанец протянул руку. «Документы».


Том поднял свой рюкзак.


'Дай это мне.'


Том протянул ему.


Он взглянул на дневник с картой в переплете, внимательно просмотрел паспорт. Джек Рэймонд Палмер из Сан-Диего. - Что вы здесь делаете, сеньор Палмер?


«Я турист», - сказал Том. - Разве вы не знали, что Франко организовал экскурсии по старым полям сражений?


«Это, - сказал испанец, - новое поле битвы». Он положил дневник и паспорт в рюкзак. «Я думаю, нам следует говорить по-английски, мистер Палмер; Я подозреваю, что у вас это получается лучше. А теперь, пожалуйста, скажи мне, что ты здесь делаешь на самом деле ».


'Осмотр достопримечательностей.'


'С этим?' направив дуло пистолета на тело Нищего.


«Он был хорошим проводником».


«Он был осведомителем. Он предал многих из моих людей. Мы собирались его казнить ».


«Он был нищим, - сказал Том. «Провайдер».


'Поставщик мужских жизней. Зачем вам такая компания с мусором? Он воткнул ствол пистолета в грудь Тома.


«Он сказал, что был проводником».


'Куда?'


«До французской границы».


«Это нетрудно найти».


'В снегу?'


- Если вы не скажете мне правду, мистер Палмер, я вас застрелю. Скажи мне, ты такой храбрый, как кажется?


Внезапно Том совсем потерял храбрость, и его череп был забит льдом. Но если он застрелит меня сейчас, то подумает, что я храбро погиб.


Испанец сказал: «Назови мне хоть одну вескую причину, почему я не должен тебя убивать».


«Потому что ты второй ублюдок, которого надо попробовать».


'Первое?'


«Фашист».


- Вы хотите сказать мне, что боролись за нас?


«О да, - сказал Том, - я хорошо за тебя боролся».


'Вы можете доказать это?'


«Прочтите дневник, - сказал Том.


Затем он встал на колени рядом с мертвым мулом и погладил мех между его глазами.


Бревенчатый домик находился на выступе горы над спящей долиной и охранялся четырьмя партизанами.


Внутри хижины ярко светилась печь, тепло текло по трубе в потолке и наполняло комнату. Испанец сидел, поставив ноги на вымытый сосновый стол, с пистолетом на коленях. Он смотрел на Тома как на человека, ставшего крутым.


Он сказал по-английски: «Так почему вы боролись за нас, мистер Палмер?»


"Кто мы?"


«Пролетариат. Обычные люди.'


«Я боролся с несправедливостью, - сказал Том. Он сел на стул с жесткой спинкой напротив испанца; из его позорной летной куртки поднялся немного пара.


«Трудно бороться с обобщением. Особенно, когда ты уже не очень молод. Вам, должно быть, было 25, когда разразилась война… »


«В Америке было много несправедливости, и это не было обобщением».


«Странно, что ты не записал свое имя в дневник».


Том пожал плечами. «Предположим, он попал в руки фашистов».


«Вы не кажетесь мне человеком, которого беспокоят такие детали». Испанец закурил, глубоко вдохнул и кашлянул клубами дыма. Он похлопал себя по груди. «Туберкулез. Врачи говорят, что горный воздух должен ему помочь ».


«У меня тоже плохие легкие».


«Пожалуйста, не пытайся подружиться со мной».


«Чего вы пытаетесь достичь, сеньор?»


«Меня зовут Андрес, - сказал испанец. Он снова вдохнул, словно злился на целебный горный воздух. «Битва не заканчивается только потому, что немцы и итальянцы помогли больше, чем русские».


«Тебя избили, - сказал Том. «Все в Испании знают, что тебя избили. Вы были избиты, потому что дрались между собой. В конце концов, - сказал Том, - у меня заболело живот.


«Это очень печально, потому что настоящая битва никогда не закончится. Вы боролись с фашистами, с немцами. Даже сейчас мы с ними боремся. За Сопротивление, Маки , во Франции. Таким образом мы сохраняем наш дух живым; таким образом мы выиграем оружие, боеприпасы и взрывчатку, чтобы продолжить бой здесь ».


«Борьба за что?» Том обнаружил, что кричит. «Ради всего святого, за что вы боретесь?»


'Человечество?'


'Фигня.'


«Если бы все так думали, то так и было бы. К счастью, не всем ».


«Что заставило вас драться в первую очередь?»


«Потому что альтернативы не было. Знаете, фашисты ненавидели нас больше всего ».


'Нас?'


«Интеллигенция. Мы напугали их до смерти ».


«Вы умеете владеть английским языком».


«Я учил этому, - сказал Андрес. 'В Мадридском университете. Прежде, чем фашисты разорвали его на куски ».


«Интеллигенция!» Том ударил ногой по столу, сбив испанца с ног. "Бандиты с мозгами!"


«Мне жаль, что ты так думаешь. Понимаете, это означает, что вы должны умереть, даже если вы сражались за нас ».


Солнце усилилось, и снежный палец заскользил по окну.


«Я устал от людей, угрожающих убить меня».


«Возможно, в этом нет необходимости, если вы снова будете сражаться за нас».


«Я же сказал тебе, мне наплевать на Дело». Единственное, что меня волнует сейчас, - это Том Кэнфилд ».


Испанец не торопился. Сдернул с нижней губы клочок черного табака. Осмотрел, выбросил, сказал: «Правда? А кто такой Том Кэнфилд?


Том подошел к окну. Лесная тишина сосен была нарушена звуками выстрелов. Залп выстрелов. Он предположил, что Гвардия Гражданская казнена.


«Вы чертовски хорошо знаете, кто такой Том Кэнфилд».


- Я чертовски хорошо знаю, что ты не Джек Палмер. Моя специальность - акценты. Нью-Йорк, мистер Кэнфилд?


«Мне пришлось сделать это, чтобы обмануть фашистов», - сказал Том. - Против них дрался Том Кэнфилд. Он был бы мертвым человеком, если бы вернулся в Испанию ».


«Так что же привело тебя обратно, если тебе было наплевать на Дело?»


- Девушка, - сказал Том.


«Тогда мне жаль ее». Испанец закурил еще одну сигарету, поморщившись, как будто дым обжег его легкие. «Вы же видите, что мы должны убить вас, не так ли? Вы знаете наши лица, это место, «снова ставя ноги на стол», наше оружие, наши методы…


«Сколько денег было в грузовике?»


'Не так много. Испанским солдатам плохо платят. Но деньги для нас - это жизнь или смерть ».


«Если бы я мог умножить твою добычу в сто, тысячу, миллион раз…»


«Я бы сказал, вы были в своем уме».


«Вы сошли с ума, если не слушаете меня».


«Я слушаю, - сказал Андрес.


Затем Том рассказал ему о золоте. Когда он закончил, он сказал: «Если я приведу вас к этому золоту, я смогу вернуться в Мадрид?»


«Даю слово».


«В Испании говорят слово англичанина».


Андрес улыбнулся сквозь сигаретный дым, окутывающий его лицо. «Я могу сделать лучше, чем это», - сказал он. «Слово американца».


Том подошел к сернистым водам курорта Пантикоса с твердым намерением, которого он не чувствовал. Нет карты? Андрес спросил, и Том сказал нет, он выучил это наизусть и уничтожил, как это делали во всех лучших шпионских фильмах. Андрес шел за ним с пистолетом в охотничьей куртке; трое из его людей ждали на краю курорта в цирке высоко в горах. Спа был пуст. Кто хочет прийти за лекарством и погибнуть от шальной пули?


Серный запах усиливался. Они остановились на берегу озера, которое когда-то кишело форелью, прежде чем голодные партизаны взорвали их гранатами.


'Вон там.' Том указал на куст сосен и провел палкой линию от одного высокого дерева к более низкому, умирающему от перенаселенности, затем пересек его другой линией от одного пня к другому. Он указал на перекресток. «Скажи своим людям копать там».


Он сидел на пне и смотрел, как двое охранников воткнули лезвия своих лопат в мокрую землю. Хвоя сосны выглядела так, как будто она осталась нетронутой, поскольку деревья были семенами в шишках. С пистолетом в руке Андрес прислонился к дереву и ждал.


Двадцать минут спустя лезвие лопаты ударило что-то похожее на дерево. Два партизана начали рыть быстрее. К ним присоединились Том и Андрес. Там, на три фута или около того под ними, было гниющее, выкрашенное в зеленый цвет дерево ящика с боеприпасами, в котором когда-то находились российские пули Мосина-Нагана калибра 7,62 мм.


Им потребовалось еще 20 минут, чтобы выкопать ящик, вылить золотые монеты, высыпавшиеся из тлеющего дерева, в мешки и погрузить их в грузовик, на который они устроили засаду.


На обратном пути в бревенчатую хижину Андрес сказал блестящими, как слитки, словами: «Ты знаешь, что мы собираемся со всем этим делать?» и когда Том покачал головой: «Мы собираемся вторгнуться в Испанию, вот что».


Прошло три месяца, прежде чем Том вернулся на курорт, в тот июньский день, когда случилось так, что Германия вторглась в Россию, восстановив некоторую неуверенность Франко в Гитлере, который, наконец, поднял оружие против врагов человечества, коммунистов.


Он приехал туда ночью за рулем грузовика, который купил в Уэске. В курорте он сверился с картой-схемой при свете фонарика, затем начал копать в точке, обозначенной вторым крестом, посреди полумесяца из валунов, в шести метрах к востоку от каменной скамьи у озера.


Ему потребовалось два часа, чтобы найти вторую коробку и закопать золотые слитки под обломками строителя в кузове грузовика.


Затем он поехал обратно в Мадрид.


ГЛАВА 13


Розана Гомес решила уехать из дома в день своего 16-летия, 28 ноября 1943 года. Она не могла точно объяснить почему, даже самой себе. Очевидных причин было изобилие. Границы деревни на равнинах Ла-Манчи. Застенчивая грубость молодых людей, разгуливающих по площади летними вечерами. Враждебность, которую вызвала ее картина. Атмосфера в доме, где до сих пор непристойно скрывался Диего и оплакивала вдова Кико.


Но все это можно было пережить. Нет, в ней были разговоры более настойчивые, чем факты. Тонкие, как весна, и стойкие, как зима, они сказали ей, что она должна отправиться на север, к месту своего рождения.


Она пыталась сказать Пабло накануне своего дня рождения. Они шли по вспаханному полю: серебряные следы улиток блестели на тропинке; расколотые гранаты, оскаленные с голого дерева; Пабло пинал камни и швырял гальку по влажным волнам поля.


«Я думаю, - сказала она, - что в нашей жизни есть станции. Когда мы достигаем одного, мы должны измениться ».


'Ты уезжаешь?' Он бросил камень в бледное небо.


В замешательстве она спросила: «Как ты догадалась?»


«Как ты себя ведешь».


«А как я себя вела?»


- С мыслями в другом месте. Планирование, экономия… »


"Умно, не так ли?"


«Я просто почувствовал это».


Чувствуя, как начинают собираться слезы, она сказала: «Возможно, вам будет интересно узнать, что я приняла решение только сегодня».


«Нет, - сказал он. Он покачал головой, прислушиваясь к отголоску полуправды, которую она произнесла. «Нет, я думаю, вы знали некоторое время назад».


«Я не имею привычки лгать».


«Нет, - безнадежно сказал Пабло, - я знаю это».


- Тогда что ты имеешь в виду?


«Может, ты солгал себе».


Она уставилась на ухмыляющийся гранат. «Я просто знаю, что мне нужно идти», - сказала она. «Я знаю, что время пришло».


Он ударил по камню с такой жестокостью, что, должно быть, он повредил ногу, но он не вздрогнул.


Он сказал: «Я пойду с тобой. Мне почти столько же лет, сколько тебе.


Ему было 13 лет, но даже если бы ему было 16, он все равно был бы слишком молод. Девочки росли быстрее мальчиков; она всегда это знала.


«Нет», - мягко сказала она. «Я пойду первым. Я не хочу идти ». И она тоже: будущее зевало от страха. 'Но мне нужно.'


'Конечно.'


Он сильно ударил ногой, и мимо головы Розаны пролетел камень.


«Я добралась до станции», - сказала она.


'Конечно.'


«Такие вещи случаются».


«Да, - сказал он.


«По мере того, как мы становимся старше».


Он энергично кивнул.


- Так что оставайся здесь ...


«Пока вы поедете в Мадрид». Он поднял камешек, осмотрел его и уронил.


'Я приду обратно.' Она смотрела через поля в сторону деревни. Она чувствовала, что начинает взрослую неправду, для которой было так много оправданий, что они казались более предпочтительными, чем правда.


«Я не хочу оставлять тебя», - сказала она.


«Так почему ты?»


«Я пытался тебе сказать».


«Это не имеет значения, потому что мне все равно».


'Я рад.'


«Однажды ты будешь гордиться тем, что ты моя сестра».


«Лучший бомбардир?»


«Кто-то должен их забить».


«Ты забьешь их», - сказала она.


'Хотел бы я -'


«Я знаю, - сказала она.


'Видишь эту цель?' Он указал на два саженца березки.


'Я вижу это.'


'Цель?'


«Цель», - сказала она.


Пабло положил камень на пирамиду из земли. Затем он пошел назад, как игрок, выполняющий пенальти.


Она сказала: «Для чего был штрафной?»


«Фол», - сказал он.


Она почувствовала удар камня по костям его маленькой ступни под искусственной кожей ботинка. Камень скользнул между двумя саженцами. Пабло повернулся и развел руками.


«Хорошо сыграно», - сказала она, и ей захотелось плакать.


Той ночью он глубоко зарылся в солому их матраса.


«Завтра твоя кровать», - сказала она.


Никакого ответа от остроконечного матраса, на котором когда-то гнездилась мышь.


«Со всеми случается расставание».


Без ответа.


«Я должен делать все, что хотела бы мама».


«Ей не нужно было нас бросать».


«Она не могла остаться с нами: они бы ее убили».


«Как будто они убили папу?»


«Да», - сказала Розана. «Как будто они убили папу».


'Почему нас?'


«Почему мы что?»


«С другими детьми все было иначе».


«У всех по-разному, - сказала Розана. Она протянула руку и коснулась спины Пабло. «Мы снова будем вместе. Но сначала мне нужно поехать в Мадрид и все подготовить для нас. Мадрид - это то место, где мы принадлежим », - сказала она.


Она смотрела в окно на небо, где осенняя луна висела высоко и ярко. Пабло переместился на матрас. Они много раз засыпали вместе, унося с собой свой голод.


«Я бы хотела, чтобы мне не пришлось ехать», - сказала она.


«Лжец».


'Но мне нужно.'


«Тогда возьми меня с собой».


«Вы знаете, что я не могу».


«Не хочу».


«Вы знаете, что это неправда».


Он был тихим. Она услышала топот грызунов по крыше, далекий лай собаки. Ей казалось, что у лунного света тоже есть свой звук, мягкий и протяжный перезвон. Как можно было нарисовать лунный свет? Внизу кто-то храпел. Вдова Кико или Диего в камере. По словам священника, было много мужчин, таких как Диего, которые прятались от возмездия.


Она прислушалась к дыханию Пабло. Ничего такого. Это была его старая уловка - задерживать дыхание, чтобы она боялась за него. Но это всегда срабатывало.


- Пабло, с тобой все в порядке? Мог ли он задохнуться? «Я знаю, что ты притворяешься», - сказала она.


Она затаила дыхание и прислушалась. Ничего такого. Она протянула руки. Повернул его. А когда он начал дышать, снова держал его.


Утром тихонько оделась. Омытая в ледяной воде и заправленная черепаховыми гребнями в ее тонкие черные волосы. Затем она полезла под кровать за старым чемоданом, связанным веревкой, которую она упаковала накануне вечером. Пабло лежал тихо, с растрепанными волосами, резкость рассеялась во сне; он выглядел уязвимым и невинным. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он не шевелился.


Когда она подошла к двери, она повернулась. Его глаза были открыты, и он смотрел на нее, губы были сжаты так сильно, что казались бескровными, но все равно дрожали. Потом она ушла, оставив часть своей жизни.


Священник, который ехал в Сьюдад-Реаль, чтобы забрать солдата, раненного во время боя с Синей дивизией в России, был серым и удобным человеком, от которого пахло мылом и святостью. Пока машина ехала по грунтовой дороге, он расспрашивал ее о ее визите в Мадрид. Она сказала ему, что осталась с дядей Антонио и вернется через три недели, но ложь звучала так громко в маленькой белой машине, что она отвлекла разговор и была удивлена своей находчивостью.


«Зачем нашим солдатам воевать в России?» - спросила она священника.


«Чтобы помочь немцам победить коммунистов».


«Немцы фашисты?»


«Правильно, дитя мое».


«Фашисты убили моего отца».


«Это была ужасная война, - сказал он. Он был добрым человеком, но его убеждения испортились, и он молился один. «Послушай моего совета, не зацикливайся на нем. И не говори об этом ... »


«Зачем нам вести чужие войны? Разве трех лет ведения нашей войны не хватило?


«Мы в долгу перед немцами. Они помогли нам выиграть войну ».


« Нас , отец?»


«Испания», - сказал священник. - Ваш дядя встречает вас в Мадриде?


«Моя мать воевала с русскими».


«Твоя мать - хорошая женщина», - сказал священник. Он разгладил сутану по бедрам.


«Все в Испании голодны, - сказала Розана. «Разве солдаты не должны помогать продовольствием вместо того, чтобы сражаться за немцев?»


«Меньше ртов для кормления. Их 18 тысяч ».


Хищная птица слетела с холодного неба и поднялась, схватив когтями маленькое, бьющееся животное. В полях под округлыми холмами мужчины и женщины работали в одиноких ритмах.


«Почему, отец, - спросила Розана, - что бы ни случилось, обычные люди всегда страдают?»


Священник вздохнул. «Я не хочу, чтобы ты меня допрашивал, Розана Гомес».


«Почему, отец?


«Мы все в пути, дитя мое».


«Но для кого-то путешествие лучше, чем для других».


'В самом деле. Но мирские блага не важны ».


Розана смотрела на сутулые фигуры в поле. Пожертвуют ли они мирскими благами? Например, еда? Одеяла, топливо для печей, за зиму чего уже клевало?


Солдат ждал у вокзала. На нем была форма цвета хаки, синяя рубашка на шее и красный берет; свернутое одеяло было перекинуто через плечо; К его кожаному ремню были прикреплены алюминиевые пластины и подсумки для боеприпасов. На одной руке была окровавленная повязка. Священник указал на значок над карманом туники. «Святое Сердце Иисуса», - сказал священник. Он был, по словам священника, сапером 2-го батальона 269-го полка. Он был ранен во время блокады Ленинграда, где 3 миллиона голодающих россиян капризно отказались сдаться.


Волосы солдата были острижены, что раздражало его худое лицо, но его рот был чувствительным. «Девичий рот», - подумала она. Его рука дрожала, когда он вынимал изо рта желтую сигарету; он глубоко вдохнул, кашляя дымом.


Священник отвел их в ресторан на вокзале, чтобы они ждали поезд Розаны. Станция была мрачной, как и город. Они пили кофе, который, как считается, готовят из желудей, собранных с колючего дуба.


«Итак, - спросил священник, поморщившись, пробуя кофе, - каково это снова оказаться на испанской земле?»


«Так же, как когда я его оставил», - сказал солдат. Он закурил еще одну сигарету и уставился на сверкающую в полуденном солнце дорожку.


- Но хорошо вернуться? - с надеждой сказал священник.


'Возможно.' Солдат пожал плечами. Мухи поселились на крови на его праще.


Розана застенчиво спросила: «Какой была Россия?»


«Холодно», - сказал солдат.


«Просто холодно?»


«И темно. Всегда была ночь, - сказал он. «С двух часов дня до десяти утра была ночь».


Священник сказал: «Будут ли коммунисты побеждены?»


- Вы имеете в виду русских?


Священник развел руками.


- Разве вы не читаете газет?


«Бумаги, увы, не всегда точны. Я читал, что немцы проиграли Сталинградскую битву. Стратегическое отступление… »Он улыбнулся, показывая, что даже священник может оценить такие интерпретации; его руки медленно сложились в мольбе.


Солдат сказал: «Простите, коммунисты, русские выигрывают войну». Мухи деловито двигались на его праще, но он не пытался их убрать. «А это означает, что американцы, Британия и их империя выиграют войну. Генералисимусу придется сменить союзников ».


«Не менять», - сказал священник, нервно оглядываясь по сторонам. «Франко очень умно сумел сохранить нейтралитет. В конце концов, он мог позволить немцам пройти через Испанию в Гибралтар ».


Солдат закурил еще одну сигарету, втянул дым в легкие.


«Позвольте мне уточнить это», - сказал он хриплым голосом. «Если Франко удалось сохранить нейтралитет, я не смог бы воевать за немцев. Это был мираж? Вы это говорите?


Священник немного разжал молитвенные руки и заглянул внутрь.


Розана сказала солдату: «Но ты же вызвался добровольцем».


Он повернулся к ней. 'Сколько тебе лет?'


'Шестнадцать. Почему?'


Он посмотрел на нее по-мужски, но не так грубо, как мальчишки в деревне, прежде чем отвести глаза и ударить друг друга по плечу.


- Для шестнадцати лет вы звучите очень мудро. Ты тоже слишком быстро вырос?


Она заметила свою грудь под синим платьем. Она натянула на себя старое черное пальто.


Священник сказал: «Вы часто будете встречать Розану, когда она вернется в деревню».


«А когда это будет?» Карие глаза солдата изучали ее лицо. «Не лги мне», - сказали они.


Священник, слава богу, ответил за нее. 'За несколько недель. Мы будем по ней скучать. Она помогает в церкви ».


«Мне кажется, - сказал солдат, - что Церкви сейчас нужна вся помощь, которую она может получить. Я был с несколькими испанскими солдатами на берегу Ошора. Они пели гимн, когда их раздавил Т-34. Бог действует таинственным образом, а, отец?


«Иисус умер за нас», - сказал священник, снова закрыв руки.


«Я помню, как вы рассказывали нам, детям, что жизнь - это путешествие».


'В самом деле. Мы с Розаной только что говорили об этом ».


'К небу?'


«В рай, сын мой».


«Я думаю, ты прав, отец».


Священник нерешительно улыбнулся. «Я рад, что ты в это веришь».


«Это не может быть к черту».


"Почему это, сын мой?"


«Потому что я только что был там», - сказал солдат.


Мадрид напал на нее. Его темп и его безразличие; его широкие бульвары и баронские особняки; его неумолимые автобусы, старинные извозчики и грузовики, доставляющие бидоны с молоком; его уличные торговцы предлагают сигареты на черном рынке, а его разносчики продают перьевые ручки, сделанные в Барселоне.


Она пошла в центр города и остановилась перед Прадо, чтобы сориентироваться. По словам ее матери во время одного из ее посещений, спустя много времени после того, как Кико разоблачили и увезли, улица, на которой жили Антонио и Мартина, находилась к северу от Прадо, в районе Саламанка, где проживали богатые. Розану больше не пугали учителя, врачи или священники, но она не знала, как отреагирует на богатых, потому что никогда с ними не встречалась.


Она считала свои деньги, сэкономленные из того, что она заработала от священника. Тридцать две песеты 50 сентимо. Она шла по широким пассажам , разделяющим город, свернув направо на Гойю. Дом ее, конечно, напугал. Высокая и тонкая, похожая на террасу, но элегантная, как старушка с лорнетом. Перила, отделявшие его от тротуара, были покрыты золотом, а балконы были на двух уровнях; латунный молоток бросил вызов никому, чтобы оставить на нем отпечаток пальца.


Дверь открыла горничная в черном платье и белой шапочке. Неужели это действительно дом Антонио, брата ее матери? Да, сказала горничная, сеньора Руис была дома, но не сеньор Руис; он уезжал за границу. За рубеж! На мгновение Розане захотелось бежать; вместо этого она протолкнула горничную в холл, где миниатюрные радуги, отраженные от люстры, танцевали на стенах.


«Кто мне звонит?»


- Ее племянница, - сказала Розана.


Она поставила потрепанный чемодан рядом с лестницей, затем сняла линяющее черное пальто и накрыла его. Она разгладила голубое платье там, где смотрели глаза солдата, и посмотрела на себя в зеркало, в котором трепетно колыхались радуги, как осенние бабочки. Ее волосы вылетели из гребней, а лицо, всегда столь серьезное, было размазано; ее толстые коричневые чулки были перекручены, а удобные туфли изношены. Она выглядела так, будто сбежала из приюта через изгородь.


«Моя дорогая, какой сюрприз».


Розана повернулась. Она едва узнала Мартину. Некоторые люди становились моложе по мере взросления; Кико, например. Только не Мартина. Она преждевременно ушла на пенсию и достигла среднего возраста. Достаточно шикарно в костюме осеннего цвета с широкими плечами, но удаленно.


Розана чувствовала, что ей следует сделать реверанс, но Мартина обхватила ее лицо ладонями и поцеловала ее в щеки. «Как ты вырос», - сказала она. «Но не слишком ли старый для чая и пирожных?»


Она поднялась по лестнице в гостиную, где, конечно, никто никогда не смеялся. Музейная мебель стояла по очереди на тонких ножках; лучи угасающего солнечного света превращались в проспекты из очищенной пыли.


«Не здесь», - сказала Мартина, когда Розана с кривыми ногами подошла к стулу. «Что бы сказал Антонио, если бы он вернулся и обнаружил, что это сломано?» Она похлопала по лимонно-зеленому дивану. «Вот, сядь рядом со мной и давай посмотрим на тебя», не беспокоясь о том, чтобы смотреть. - Так как твоя мама?


«Мы редко ее видим», - сказала Розана.


'Я не удивлен. Но когда все уляжется… Мартина неопределенно махнула рукой, отяжелевшей от золота.


«Это будет долго», - сказала Розана.


«Да, я так полагаю. Но твоя мать была… ну, немного безрассудной.


«Она боролась за то, что считала правильным».


«Я уверена, что она… А, вот и мы», - горничная везла тележку с серебряным чайником, сахаром, молоком, лимоном и тарелкой пирожных. Такие лепешки, мед, марципан, кристаллизованная вишня, вареные в сиропе апельсины…


'Молоко?'


Розана, которая никогда не пила чай, сказала, что молоко подойдет. И сахар. Всего одну ложку.


«Угощайся пирожными».


Розана взяла губку с вишенкой на ней, как соску. Ее рот болел от слюны; ее живот скулил. Мартина уже ела, засовывая пирожное между губами купидона, языком слизывая крошки с пальцев.


- Так что же привело вас в Мадрид? - спросила она, откусывая шоколадный рулет.


- Вы не получили мое письмо?


Мартина делала паузу между кусочками. 'Письмо? Какое письмо?


«Я написал, спрашивая, могу ли я остаться с вами на некоторое время».


Мартина потягивала чай с лимоном из хрупкой чашки, украшенной васильками и желтыми розами. «Вы уверены, что разместили это?»


«Я уверена», - ответила Розана. 'Три недели назад. Когда я не получил никакого ответа… Ну, я все равно не думал, что это имеет значение. Знаешь, этот большой дом ...


«Не такой уж большой. Не тогда, когда здесь Антонио. Не тогда, когда Изабель в доме. Она взглянула на свои наручные часы. - Скоро она вернется из школы. Какой прекрасный сюрприз для нее ».


«Все будет хорошо, если я останусь?» - спросила Розана. Торт пересох во рту.


«Конечно, будет. Семья есть семья. Так всегда говорит Антонио, и я с ним согласен ».


Снова потекла слюна. Розана отпила чаю. Он казался безвкусным по сравнению с кофе, даже если его готовили из желудей. «Я очень благодарна», - сказала она.


Раздался звонок в дверь, и они услышали, как горничная открыла дверь. По лестнице послышались шаги.


«Изабель, - сказала ее мать, - я хочу, чтобы ты познакомился с Розаной, твоей кузиной».


Они поцеловались осторожно.


- Вы дочь тети Аны?


«Твой дядя Хесус был моим отцом», - сказала Розана, не отвечая прямо, потому что тон Изабеллы мог бы в этом признаться.


Изабель повернулась к матери. 'Но ты сказал -'


«Неважно, что я сказал».


'- эта Ана ...'


«Я сказал, что это не имеет значения».


В возрасте восьми или около того Изабель с ее темными проницательными глазами и неугасимой верой в свою мудрость не казалась милой. Розана надеялась, что ее первое впечатление было ошибочным.


«Я считаю, что вы живете в деревне», - сказала Изабель, - везде за пределами Мадрида были пустыри.


«Рядом с Сьюдад-Реалом».


«Королевский город? Есть ли в этом что-нибудь королевское?


«Люди», - сказала Розана.


«О, люди». Изабель потеряла интерес к Сьюдад-Реалу. «У вас есть репетитор, и вы ходите в школу?»


«Репетиторы не нужны: школы в стране очень хорошие».


«Спокойно, - предупредила себя Розана.


«Они учат свиноводству?»


«Теперь, - сказала Мартина, улыбаясь Розане, - этого будет достаточно. Я хочу, чтобы вы двое стали друзьями. Розана останется здесь, - сказала она Изабель.


'На сколько долго?'


«Пару дней», - сказала Мартина. «Может быть, три, если она к тому времени не нашла себе ночлега».


Пирог превратился в опилки во рту Розаны. 'Но я подумал ...'


«Но я надеюсь, ты найдешь где-нибудь завтра», - сказала Мартина. - Возможно, там, где вы раньше жили.


«Моя мама говорит, что они его снесли».


'Где твоя мать?'


«Не знаю», - сказала Розана.


«Почему ты не знаешь?» - спросила Изабель.


«Не задавай так много вопросов», - упрекнула ее Мартина. «Я уверен, что у Розаны есть веская причина не знать».


Розана взяла вареный в сиропе апельсин. Сок хлынул у нее изо рта. Ее вкусовые рецепторы кололи от этого.


«Хочешь поиграть с моими куклами?» - спросила Изабель Розану.


«У нее есть красивые игрушки, - сказала Мартина. «Ее отец привозит их из Швейцарии. Солдаты, которые бьют в барабаны, и собаки, которые идут и виляют хвостами ».


Розана выбрала шоколадный эклер, откусила от него, выдавливая язычки сливок, и спросила: «Есть свиньи?»


'Свиньи? Зачем здесь свиньи?


«Чтобы составить ей компанию в школе».


Держа эклер в одной руке, Розана пересекла луч солнечного света и царственно спустилась по лестнице. Внизу она надела свое черное пальто и подняла чемодан, сожалея, что никогда не прятала его.


«До свидания, тетя Мартина», - крикнула она вверх по лестнице. «Не звоните горничной». Она открыла дверь и вошла в жестокий вечер.


Она остановилась, когда подошла к Гойе. Мимо нее пронеслись толпы, направлявшиеся к дому. Из окон квартир уютно светил свет. Всем было куда деваться. Кроме меня.


Не жалей себя. Никогда не делай этого.


Она пошла в сторону центрального бульвара. В воздухе пахло зимой и одиночеством. Она села на скамейку. Этот город казался более дружелюбным, когда над головами летали бомбардировщики и снаряды выбирали дома с террас домов.


Что сейчас делал Пабло? Тупой. Играть в футбольный мяч во внутреннем дворике. Что еще? Она провела пальцами по щеке и, к своему удивлению, обнаружила, что она влажная. Она нашла во рту кусок торта. «Эклер», - подумала она. Когда она в последний раз пробовала такую выпечку? Никогда, глупый. Фактически, единственную действительно хорошую еду, которую она недавно пробовала, англичанин принес в деревню.


Англичанин!


Она взяла чемодан, нашла полицейского и спросила, как пройти к посольству Великобритании.


В тот вечер Адам Флеминг сидел в одиночестве в маленькой квартирке, которую он снял недалеко от площади Испании, пил виски и сочувствовал самому себе по поводу далекой и тайной войны, которую он вел в Мадриде. Не то чтобы это было неудачно. Благодаря преемнику Мозера, пухленькому гомосексуалисту по образцу Эрнста Рема, предположительно «другу», который предал Мозера, он смог держать Атертона в курсе планов Гитлера в отношении Испании. Например, операция «Илона». Его целью была оккупация Испании, чтобы предотвратить любые подобные идеи со стороны союзников и установить вермахт на пороге Гибралтара. Для реализации Илоны Гитлер отправил войска в Бордо и самолеты в Байонну. Но вместо дружеской лапы, протянутой через Пиренеи, он обнаружил новые испанские укрепления.


«Интересно, кто его предупредил», - сказал Атертон, улыбаясь кошачьей улыбкой, когда он услышал, что Франко создал пять военных регионов в Пиренеях для отражения любой атаки.


Но Илону не бросили, хотя из-за утечки информации - преемник Мозера, должно быть, потрудился над этим - ее переименовали в Гизелу. Командиром Гизелы был генерал с устрашающим именем, Freiherr Leo von Geyr von Schweppenburg, и его целью была оккупация всего Пиренейского полуострова.


«Видите ли, - сказал преемник Мозера, - если союзники вторгнутся, мы потеряем всю эту железную руду и вольфрам, и нам будет конец. Капут! » Он сунул 5000 песет, которые дал ему Адам, в карман своего пухлого жилета - в наши дни взяточничество прекратилось - и ушел искать молодых людей без гроша в кармане.


Согласно последней информации Адама, Гизела, урожденная Илона, была брошена.


Он взял старую британскую газету. Заголовок над рекламой мыла Lux и Sunlight объявил о возвращении Киева русскими.


Ясно, что враг - я сражался против русских, вспомнил Адам, - бежал. Неумолимый процесс, начавшийся в декабре 1941 года, когда Соединенные Штаты вступили в войну.


«Не раньше времени», - сказал он Ирэн. «Пришлось ли вам ждать, пока японцы бомбят Перл-Харбор?»


«Время решает все», - сказала она. «Вот так мы выиграли для вас Первую мировую войну».


Он перевернул страницу тонкой газеты. Британские патрули в Италии достигли реки Сангро. Что ж, их бы не было в Италии, если бы союзники не смогли высадиться в Алжире и Марокко, и они не смогли бы этого сделать, если бы немцы достигли ворот в Средиземное море, Гибралтара.


Итак, Мозер, мы с вами внесли свой вклад. Адам налил себе еще виски. Он не особо этого хотел, но какая разница между тремя и четырьмя напитками? «Ты должен гордиться собой», - наставлял он себя, сидя в кафе, барах и на площадях, диктуя ход войны.


Но я приехал в Испанию не поэтому.


Он выпил еще виски. Он пожелал, чтобы Ирен, которая пошла с Евой на концерт, чтобы собрать средства для Красного Креста, зашла бы сюда. Или Том Кэнфилд. Но в эти дни Том двигался загадочно.


Адам ходил по маленькой комнате, украшенной воспоминаниями о Кембридже, тонкими, изголодавшимися по войне романами и картинами, включая оригинал Нормана Роквелла, который ему дала Ирен. Стены сдавили его. Что он будет делать, когда война закончится? Конец был явно близок - морские пехотинцы 2-й дивизии США высадились на Соломоновых островах, ступеньке на пути к Японии, и вторжение союзников в континентальную Европу было лишь вопросом времени. Что может быть более запутанным, чем выход из эпохи, когда вы вели кампании за и против фашистов?


Возможно, ему стоит прогуляться по площади Испании, где правили Сервантес, Дон Кихот и Санчо Панса, и посетить бар, который стоял как одинокий зуб в переулке, разрушенном фашистскими снарядами шесть лет назад. Площадь в те дни находилась недалеко от линии фронта ... Знакомые призраки присоединились к Адаму в тесной комнате.


Телефон зазвонил. Дежурный в посольстве. Девушка, которая его увидит. Самый стойкий. И красотка, если не обращать внимания на потрепанную и старомодную одежду, дежурный пускал слюни. Имя: Розана Гомес. «О боже, - сказал Адам, заставив дежурного задать риторический вопрос:« Что-то не так, сэр? » «Нет, все в порядке, - сказал Адам. Немного!


«Что мне делать, сэр?»


- Она… расстроена?


«Напротив, сэр, она кажется очень выдержанной».


Чего вы ожидали от такой матери, как Ана Гомес?


«Скажи ей, что я встречусь с ней через полчаса».


"Где, сэр?"


«У лотерейного офиса« Ла Эрмана де Донья Манолита » на площади Пуэрта дель Соль, - сказал ему Адам.


Он был не совсем таким, каким она его помнила; возможно, людей никогда не было. Немного более темный, более напряженный, почти театральный, с расстегнутым черным пальто и поднятым воротником. Он наклонился - но только потому, что был невысокого роста - и поцеловал ее в обе щеки.


Он улыбнулся. «Сирота Энни», - сказал он по-английски. Его дыхание пахло спиртным. - Может, пойдем поесть?


Что есть? Мороженое и газированный напиток? Сейчас ей было шестнадцать. Сознавая свою мужественность, даже если он был стар; двадцать пять или около того, четверть века. Она заметила, что ему нужно побриться.


Он взял ее за руку.


«Мы должны разойтись», - сказала она.


«Насчет священников не беспокойтесь: они уже все в рясах закутаны».


Его испанский был безупречным, слишком безупречным. Возможно, когда он расслабится - или когда он не выпьет так много, - это станет более знакомым.


Он повел ее по переулку к закопченному кафе, где молодой человек с голодным лицом играл на гитаре.


'Чего бы ты хотел?'


«Не мороженое».


«Я сомневаюсь, что они им служат».


Как она могла сказать ему, что менее двух часов назад она съела пять лепешек, один из них - апельсин, сваренный в сиропе? Какая изощренность! Она сказала: «Просто кофе, пожалуйста».


- Так что же привело вас в Мадрид? он спросил.


«Пришло время прийти».


- Вы, конечно, Мадриленья. Я забыл.'


«Разве ты никогда не хочешь вернуться в Лондон?»


«Я испанец, - сказал он. Он налил бренди в кофе. Странно, как люди, которые знали, что они слишком много выпили - они наверняка должны знать - пили больше.


«Моя мать говорит, что вы воевали на войне».


«На противоположной стороне», - сказал он, глядя в свой кофе.


«Теперь все кончено. Нет сторон ».


«Я бы хотел, чтобы это было так, Розана».


«Я знаю, что заключенных много. Я знаю, что людей по-прежнему казнят. Но обычные люди больше не воюют. Я не думаю, что они когда-нибудь будут. У Испании было достаточно боев », - сказала она.


«Вы очень мудры…»


«Для моего возраста?»


«Я не собирался этого говорить».


Гитарист улыбнулся ей, но она отвернулась.


«Многие люди так делают».


«Это очень снисходительно. Я был очень мудр в ...


'Шестнадцать.'


«Мудрее, чем я сейчас». Он одним быстрым глотком выпил обогащенный кофе. - Твоя мать предостерегала тебя от меня?


«Она сказала, что я никогда больше не увижу тебя. Потому что вы сражались на стороне фашистов, и они убили моего отца ».


- Вы с ней не согласны?


«Я же сказал вам, все это в прошлом. Война длилась более четырех лет. Тогда я был ребенком ». Она изучала его черты в поисках какого-либо намёка на веселье, но это замечание, казалось, его огорчило. «Я знаю, что вы боролись за то, что считали правильным».


Он поднял глаза от своей пустой чашки. - А ты, Розана? Ты серьезно?'


«Иначе зачем бы вы дрались?»


«Мы все думали, что были правы, - сказал он. «Некоторые из нас, должно быть, ошибались».


«Нет, - сказала она, - с тобой все было в порядке. Я знаю, что это звучит глупо, и я не могу этого объяснить, но я знаю, что это правда. Вы все во что-то верили и поэтому были правы. То, что что-то вышло не так, как вы надеялись, не означает, что вы ошибались ».


«Но я сражался на стороне победителей».


«Более сильная сторона», - сказала она.


«И неправильная сторона», - подумала она, но не добавила этого, потому что этого было достаточно, чтобы он считал себя правым. Ее размеренные рассуждения иногда приводили ее в замешательство, но она все равно продолжала действовать: это было наследство ее детства, наследство от матери.


Он подозвал официанта, и пока он ждал еще одного бренди, она сказала: «Проблема в том, что нас учили в школе, что война - это великолепно. Что ж, испанцы теперь знают другое. Особенно молодые ».


Он бросил бренди себе в глотку.


«Вы не выглядели так, как будто вам это понравилось», - сказала она.


«Я чувствую, что скоро лекция. Почему ты хотел меня видеть?


«Мне негде жить. Хотя я мог спать в разбомбленных руинах с другими бродягами ».


- Как вы думаете, где я могу вас поселить?


«У тебя должен быть дом».


«Неужели вы думаете, что мы могли бы жить в одной квартире в городе, где парам даже не разрешается ходить под руку?»


«Можно сказать, что я была вашей дочерью».


Он вздохнул. "Я выгляжу таким старым?"


Она посмотрела на него критически. В своем нынешнем состоянии он мог бы сойти за 35. «Нет, - мягко ответила она, - вы слишком молоды. Дядя?'


- Им бы понравилось в посольстве. Дядя Адам живет со своей племянницей.


«Я не понимаю…»


Гитарист прошел мимо нее, шепча ей на ухо.


«Я найду где-нибудь», - сказала она.


Он сказал: «Розана, что бы ни случилось в будущем, никогда не считай меня полным идиотом. Пойдем, мы позвоним. Он оплатил счет, и они ушли в ночь.


Ирэн Хэдфилд сказала Тому Кэнфилду: «Это был Адам. Он хочет, чтобы я дал какой-нибудь девушке постель на ночь. Может, больше одной ночи ...


"Кто эта девушка?"


«Будь я проклят, если знаю. Ее зовут Розана.


'Маленькая девочка?'


- Шестнадцать, - сказала Ирэн, натягивая юбку и застегивая ее на талии.


«Некоторые девушки в шестнадцать лет уже довольно большие».


- Думаю, вы бы знали.


- Что Розана?


«Гомес, я думаю, он сказал. Она появилась в Мадриде без крыши над головой ».


«И она пошла прямо к Адаму… Интересно, почему».


«В любом случае, - сказала Ирэн, застегивая желтую блузку, - тебе придется выбраться отсюда».


«Может быть, сейчас самое время сказать Адаму».


«Давно пора. Почему ты не сказал ему раньше? В конце концов, мы познакомились через него ».


'Чувство вины.'


«Не нужно быть виноватым. Мы не были влюблены ».


«Но вы были любовниками».


«Когда настроение подняло нас», - сказала Ирэн. «Большую часть времени мы ссорились».


«Есть борьба и борьба».


«И любящий и любящий». Она погладила его лицо, пока он завязывал галстук.


«Я трус. Наверное. Мы довольно близки.


«Не волнуйся. Адам поймет. Я обещаю тебе. Я знаю Адама иначе, чем ты ».


«Хорошо, я ему скажу», - сказал Том, когда она отошла от него и начала заправлять кровать в свободной комнате квартиры.


«Он поймет», - крикнула она из тонкой, вымытой лавандой комнаты. «Есть только одно… Когда ты ему скажешь, утка».


Адам позвонил Ирен из небольшого отеля недалеко от площади Пуэрта-дель-Соль. Ее мать, как вспомнила Розана, когда-то работала в отеле в этом районе. Тот самый? Это напомнило ей старые часы, тикающие нетронутым к тому времени, когда они записали. Пару пальм пыльно росли, шаги по мраморному полу печально торчали.


Что бы сделала ее мать, если бы увидела, что она ждет у стойки регистрации с мужчиной, которого она исключила из своей жизни?


ГЛАВА 14


Долина Аран - это зеленый палец Каталонии, который ориентировочно исследует Францию к северу от Пиренеев и, как и большая часть Испании, мало похож на страну, которую решительно представляют себе посторонние. Даже те, кто научился отличать каталонский от кастильского, обнаружат, что говорят на еще одном языке, аранаис.


Весной и летом долина расшита дикими цветами - маками и чесоткой, а на склонах гор Стражей - горечавками. Зимой его обдирают снегом. В его складках растут темные леса сосны и бука; 36 деревень из коттеджей с шиферными крышами преклоняют колени у подножия романских церквей.


До 1925 года, когда была построена своего рода дорога, она была изолирована в тишине гор: даже к концу лета 1944 года исследователи серьезно не нарушили ее. Церковные колокола, звенящие в воскресные перезвоны в низинах, откликались на коровьих колокольчиках в высокогорьях; ослы трудились у бурлящих вод реки Гарона; и мужчины ловили рыбу в озерах с безмятежными голубыми и белыми отблесками.


Короче говоря, это была идеальная местность для вторжения в Испанию. И когда Ана Гомес поняла, почему ее отправили в Артиес, деревню, разделенную Гароной, недалеко от миниатюрной столицы долины, Виеллы, она сначала согласилась со всеми аргументами в пользу такой кампании.


Союзники захватили Париж, русские перешли через Дунай в Румынию ... война с фашистами, поддерживавшими Франко, была почти выиграна. Не было ли поэтому логичным предположить, что если партизаны - республиканцы, то есть в соседнем изгнании - вторгнутся в их собственную страну, союзники придут им на помощь, чтобы свергнуть фашистов в Испании? И разве эта долина не находится всего в 50 милях или около того от Тулузы, где партизаны, воевавшие на стороне французского Сопротивления, разместили свои штаб-квартиры?


Только когда Сабино присоединился к ней в деревянном доме, опасно нависшем над водами Гароны, Ана начала сомневаться.


Они шли через деревню к сонной церкви Санта-Мария, колонны в нефе наклонялись наружу, а не внутрь, и, пока они шли, они наблюдали; потому что Ана была здесь для разведки. Место для пулеметного поста на покрытом мхом холме с видом на деревню? Снайпер за синими ставнями на площади Ортау номер 3?


Сабино, шедший кривоногой борцовской походкой, указал на легенду, нарисованную на стене, прорастающей лиловым очитком. ARAN NON EI PAS CATAUNHA . Она вздохнула. Так что даже в Каталонии процветал сепаратизм.


Кто, спросила она Сабино, были лидерами Тулузы, которые решили начать вторжение в конце сентября? Когда он уклончиво ответил: «Хунта, вы это знаете», сомнения пустили корни.


«Коммунисты?»


«Республиканцы».


Они прошли по мощеной улице мимо сада, заросшего луком и увядшими маргаритками.


«Есть республиканцы и республиканцы. Назовите несколько.


«Я же сказал вам, Suprema de Unión Nacional» .


«Имена, Сабино».


«Андрес, конечно».


«С любезного разрешения Кремля». Она вспомнила голодное лицо лидера партизан. Его глаза, которые глубоко в орбитах светились фанатичным светом, луч которого охватил мир в поисках неравенства. Но только Испания интересовала Ану - даже победы и поражения мировой войны доходили до нее на расстоянии, как будто она учила их по учебникам истории.


Сабино указал на удобную церковь, стоящую на возвышенности за башней тамплиеров, и на группу липовых деревьев, мертвые цветы на которых до сих пор беспокоят пчелы в конце лета. «Мы могли бы поставить там пулемет».


«Имена?»


«Боже мой, ты беспощадная женщина».


'Я должен быть.' Если я найду человека, который застрелил Хесуса, которого я отправил на смерть .


Прохладный ветерок пробирался через горы и задерживался в Артиесе. Липкие листья падали с лип, беспокойно кружилась пыль. Сабино дал Ане еще пару имен.


«Оба коммунисты», - сказала она.


« Миерда , женщина, что плохого в коммунизме? Русские боролись с революцией, как и мы. Единственная разница в том, что они выиграли. Пусть покажут нам, как им это удалось ».


«Им плевать на Испанию в Тулузе, - сказала она.


'Как ты вообще такое мог сказать?'


«Они все коммунисты, не так ли? На жалованье Москвы?


'Не все. Я не коммунист ».


«Ты баск. У вас есть своя причина продолжать борьбу ».


«Давайте сначала выиграем, а потом ищем направления».


Но сомнения процветали. Откуда эти коммунисты, которые разделили Дело во время гражданской войны, знали, что союзники придут им на помощь? Зачем им? Американцы и британцы наверняка устали от войны, как и большинство испанцев. А те испанцы, которых действительно тошнило от конфликта, могли предать повстанцев. Это будет не первый раз, когда они сообщат гвардии о партизанах .


Достаточно ли у нас оружия? Неужели конец мировой войны так близок?


Ветерок прошел за угол церкви и похолодел. Она осознала, что за ней наблюдают. Дети спрятались; собаки прижались к земле. Черная Вдова среди нас ... Сообщите стражу .


Сабино взял ее за руку. «Вы не были бы сильными, если бы не сомневались. Только дураки рождаются без вопросов в уме ».


Он привел ее обратно к деревянному дому, нависшему над рекой, и после того, как они занялись любовью, она избавилась от некоторых сомнений. Когда она вышла на балкон, ветер вернулся в горы, и река бурно неслась по дну выбранного поля битвы.


Она поехала в Тулузу, потому что Сабино убедил ее, и потому что она знала, что он гордится ею, что он хочет показать ее, того, кто был любовником Черной Вдовы. Визит, вероятно, был ошибкой, но, по крайней мере, он вооружил ее видением.


Они забронировали небольшую гостиницу на окраине города из розового кирпича. Ана огляделась в поисках немцев, но их призвали усилить осажденные армии на севере, и это была еще одна веская причина, как утверждали коммунисты, для нападения на Испанию из этого района. Но Ане не понравилось, как некоторые из них обсуждали Испанию, как если бы это была чужая страна. Еще одно королевство, которое нужно прибить, как красный вымпел, к пересмотренной советской карте Европы.


На военном совете, проводившемся в соседнем зале, она держала свои взгляды при себе ради Сабино, Эль Сентидо , и с одного конца длинного стола, уставленного толстыми блокнотами и флягами с водой, он благодарно улыбнулся, массируя свои руки. лысая кожа головы с одной волосатой лапой.


В столовой она позволила рассеяться своей тревоге. Андрес слушал, обильно попивая красное вино, как пиво; от вина на его скулах расплылись красные пятна, но это не повлияло на его речь или, казалось, на его рассуждения. Рядом с ним русский с бочкообразной грудью в черных брюках и белой рубашке, который выглядел обнаженным без формы, закопченный, кивал, делая записи внутри своего черепа.


Настроения Аны были примерно такими же, как и в мадридской церкви без крыши. Теперь приправлен соответствующими комментариями о неминуемом вторжении. «Как вы можете надеяться на координацию партизанских отрядов в Астурии, Галисии, Андалусии?» или «Испания - большая страна, знаете ли», как будто Россия не была.


Когда она закончила, русский сказал: «Я так понимаю, вы знаете, что на оккупированной территории должно быть создано временное республиканское правительство с Хуаном Негрином в качестве президента?»


«Я не слышала», - сказала Ана. Она подозревала, что русский не привык к противодействию со стороны женщины; мало кто не участвовал в гражданской войне.


Андрес сказал: «Вы говорите так, как будто мы не организованы. Фактически, мы создали 204-ю партизанскую дивизию, и 5 000 солдат находятся наготове ».


«Нет, - сказала Ана, - я действительно думаю, что ты организован. Слишком организовано. Издалека. Но я не думаю, что вы понимаете, насколько организованы фашисты в Испании ».


«Я должен», - сказал Андрес. «Я боролся против них».


«Они не изменились в одночасье».


Красные пятна на щеках Андреса светились, как родинки. - Как я понимаю, вы не хотите драться?


Ана изучала свои пальцы. Тупой. Неженское. Она почувствовала, как Сабино пристально смотрит на нее. В то утро он сказал ей, что она красивая женщина. Красивый? Ну это было что-то.


'Хорошо?'


«Конечно, я хочу драться».


- Хотя это безрассудная затея? - спросил русский.


Она красноречиво пожала плечами.


Андрес сказал: «Если бы не коммунисты, мы бы проиграли войну в течение первых шести месяцев».


«Но мы заплатили за их помощь. В золоте, - сказала Ана, повторяя слух, которые она слышала. Она переглянулась между Андресом и Сабино. «Как было потрачено это золото? О мировом коммунизме?


«Какое золото?» Русский засунул большие пальцы руки за пояс своих черных официантских брюк.


«Вы дали нам все эти танки и орудия?»


«История покажет», - сказал россиянин.


'Еще кое-что.' Андрес потер красные пятна на щеках. «Ты можешь сказать мне, - обратилась к Ане, - какого черта ты вообще здесь делаешь? Вы должны быть в Валле-де-Аран.


«Я хотел, чтобы она была здесь», - сказал Сабино.


В тишине звенели бусины люстры.


- А почему, товарищ?


«Потому что мы идем вместе».


Молчание утихло - не рекомендуется спорить с Эль Сентидо, даже если вы его превзошли.


- Вы скоро вернетесь? Русский посмотрел сначала на Ану, затем на Сабино. «Нам нужно как можно больше интеллекта».


«Завтра», - сказал Сабино.


«И ты останешься там? Нам нужна ваша помощь в горных перевалах. Нам нужна ваша помощь, чтобы убивать фашистов, охраняющих границу. Мне сказали, что у тебя это хорошо получается.


Сабино резко сказал: «Почему вы не воюете с немцами? Вы потеряли миллионы мужчин. Разве ты не нужен на восточном фронте?


«Драка идет повсюду», - сказал россиянин.


«Но этот бой, - сказала Ана, - за Испанию».


«Долгосрочная борьба ведется против фашизма».


«Что будет, - спросила Ана, - когда ты победишь немцев? Вы заключите пакт с Америкой и Великобританией?


«Буржуазные страны», - сказал Сабино.


Иногда ей нравился этот лысый, кривоногий боец, и она думала, какой могла бы быть жизнь, если бы она сначала не встретила Хесуса. Но жизнь была заминирована «если».


«Сначала мы должны победить немцев», - сказал россиянин.


«Теперь ничто не может вас остановить».


«Тогда мы поделимся военными трофеями».


- Значит, вы дадите союзникам немного этого золота? - спросил Сабино, и когда русский сказал: «Это была другая война», кожа на его лбу поднялась, и улыбка появилась на лысине.


Русский, осознав, что попал в ловушку, резко сказал: «Ссать на золото». Мы говорим о грандиозном замысле ».


«Помочитесь на свой великий замысел», - сказал Сабино. «Все, что нас беспокоит, - это Испания». «Ты с Эускади» , - подумала Ана.


Улыбаясь ему, она сказала: «Я буду ждать тебя в Валле-де-Аран».


В комнате наверху с зеркалом персикового цвета на потолке Сабино спросил: «Зачем ты это сделал?» Он сорвал с себя одежду и уронил ее на ковер.


'Что делать?'


«Противодействуйте им».


«Ты и сам не так уж плохо поработал».


«В роли поддержки». Он бросился на кровать, обнаженный и волосатый. - Вы понимаете, что они захотят убить вас сейчас?


«Фашисты и коммунисты. Я, должно быть, очень опасная женщина ».


Она сняла одежду и, лежа рядом с ним, смотрела на себя в потолок.


Ана вернулась в Валле-де-Аран из Франции ночью через ущелье возле пограничного поста на Пон-де-Руа. На ней было красновато-коричневое платье и коричневый платок по волосам, а в руках она держала документы, в которых говорилось, что она Анджела Бойя из «Виэллы».


В течение недели она путешествовала по долине, начиная с деревушки Понтау, затем по дороге и реке через небольшие городки Лес и Виелла, достигнув высшей точки на площади Пуэрта-де-ла-Бонайгуа, высотой 6900 футов. Всякий раз, когда тропа уходила в горы, она исследовала ее, выбирая точки обзора для оружия, захваченного у немцев во Франции, встречая сторонников республиканцев.


Гардия и пограничной полиции, опасаясь неприятностей , как фашизм сталкивается поражение в другом месте в Европе, были бдительными и воинственный; но она была сговорчивой, и после того, как они внимательно изучили ее бумаги, они чопорно поклонились и отсалютовали. Только когда она добралась до деревни Вилак на склоне холма, где в церковной башне была идеальная платформа для крупнокалиберного пулемета, способного рубить все, что движется в долине, она впервые почувствовала опасность.


Ничего подобного, но она была в горах пять лет и ожидала опасности, как другие люди ожидают дождя. Шторы трепещут, когда она приближается, шаги, скользящие по мощеным улочкам, дышащая тишина в церкви ...


Ее контактом в Вилаке, где деревянные дома топились на солнце после душа, был плотник, монах с опилками в челке, от которого пахло смолой и клеем. Его глаза были такими же яркими и искренними, как его инструменты, и все же углы его лица, когда они шли по мокрому лесу, не соответствовали им.


«Сколько будет сражаться с нами в Вилаце?» - спросила его Ана. В лесу водились кабаны и волки, и он нес с собой дробовик.


'Несколько.' Он казался более неопределенным, чем она помнила его во время своего предыдущего визита, этот пыльный воин, сражавшийся в составе 46-й дивизии в битве на Эбро.


«Это твоя деревня; вы должны знать, сколько ».


«Может, шесть».


'Больше не надо?'


«Люди устали от войны».


«Они предпочитают рабство?» - спросила она, хотя знала, что то, что он сказал, было правдой. Он предупредил Guardia ? Другие были до него.


«Они предпочитают покой. Они пытаются поправить свои семьи ».


- Вы не верите во вторжение?


'Ты?'


«Я верю в Дело», - сказала Ана.


"Что это за ответ?"


Она взглянула на него, но он смотрел в землю, пинал буковые листья, и она решила, что ей предлагают последний шанс на искупление.


Они повернулись и пошли обратно в деревню. Сквозь деревья она видела долину. Она представила партизан в вельветовых брюках и патронташах, марширующих по берегу небольшой, бегущей галопом реки.


Она сказала: «Я понимаю, что вы имеете в виду. Это не должно быть политическим ».


«Все войны являются политическими. Мы умираем за политиков, ты и я ».


'Какова ваша политика?'


'Мое собственное дело.'


«Коммунист?»


«Они дали нам ружья; без них мы были бы ничем ».


«Но ты же не хочешь больше ссориться, не так ли?»


«Не вкладывай слов мне в рот».


«Я не виню тебя».


«У меня есть жена и трое детей. Если у вас нет семьи, вы этого не понимаете ».


«У вдов есть дети».


«Почему бы тебе не бросить эту коммунистическую штуку? Коммунисты, анархисты, сепаратисты… Какое это имеет значение? »


А потом она поняла, и запах опасности был резким, как мороз.


Плотник брел за ней. Лесной голубь взлетел с верхушек деревьев, его крылья сотрясали тишину. Впереди Ана могла разглядеть колокольню церкви сквозь деревья. Церковь была построена на широкой террасе, а на ее корточках располагался небольшой опустошенный сад, похожий на детское кладбище. Плотник произвел выстрел, когда они были примерно в 100 метрах от него. Он эхом разнесся по долине, когда гранулы падали между деревьями; они напомнили Ане первые капли дождя во время летней бури.


«Пропустил», - сказал плотник. Он опустил дробовик.


«Что пропустил?»


«Заяц».


'В лесу?'


Она пошла быстрее, отклоняясь в сторону. Выстрел был сигналом. Кому? Guardia ? Пограничная полиция? Если бы она могла добраться до святилища церкви ...


«Эй, - крикнул плотник, - не так быстро».


Она увеличила шаг. Впереди была терраса, на которой стояла церковь, и увядший сад. Она слышала, как в небе бренчит самолет, слышала биение своего сердца. Она видела лица своих детей среди деревьев, и она видела, что Хесус идет на войну.


Еще один выстрел. На этот раз подальше. Мгновенное эхо. За исключением, конечно, того, что это было вовсе не эхо, это был еще один выстрел, они двое почти синхронизировались.


Она споткнулась и упала, прижавшись щекой к подушке из мха. Из этой неизящно удобной позиции она смотрела, как тело падает с балкона колокольни. Смотрел, как Сабино, стоящий на террасе, спустил винтовку с плеча. Слышал, как тело, наполовину развернувшись в воздухе, упало в сад.


Сабино повел ее от деревни вниз по холму к берегу реки. Там он сложил пистолет, расстелил куртку и достал из рюкзака зерновой хлеб, козий сыр и бутылку пахерана - красной баскской огненной воды, приготовленной из ягод.


Он сказал: «Я предупреждал вас, они хотели убить вас».


'Прошедшее время?'


«Они все еще есть, но я говорил с Тулузой. У меня есть влияние ... Они хотят, чтобы мы, баски, воевали с ними. Но вы должны прекратить эти антикоммунистические разговоры. Они видят в вас угрозу. И это то, чем вы являетесь, угроза единству ».


'Единство! Единство, которое они хотят в Кремле? »


«Единство, которое мы хотим», - сказал он.


- Баски?


«Все, кто против фашистов».


Она оторвала кусок хлеба от буханки, обернула им кусок сыра, жевала его и запила сладким крепким ликером Эускади .


Она сказала: «Что случилось? Как вы меня нашли?' и он сказал ей: «Это было несложно: я знал, что они хотят твоей смерти, поэтому я последовал за тобой в долину. Я никогда не был далеко, - сказал он, опрокидывая бутылку в глубину рта. Но мне нужно было знать, были ли они серьезными. Я знаю жителей Вилаца, - сказал он. «Я был здесь до тебя».


«Откуда ты знал, что он не застрелит меня в лесу?»


«Он не из тех, кто убивает. Ему велели отвести вас в лес. Чтобы подать сигнал, чтобы стрелок на колокольне мог тебя сбить.


- А стрелок мертв?


Сабино кивнул. «Но люди Вилака очень близки, они не разговаривают. Никто не погиб, стрелок охотится в горах… »


- А вторжение… Удастся ли оно?


«Если мы поверим», - сказал он. 'Все мы.'


В чем? она спросила себя.


Захват долины не был военным подвигом, потому что там было 5000 партизан и относительно немного гвардии и полиции. Но гвардейцы , в храбрости которых никогда не сомневались, хотя силуэты их накидок и трикорнов стали символами репрессий, упорно сражались, и в течение дня перестрелка обратила в бегство церковные колокола и коровьи колокола.


Сабино и Ана возглавили атаку на артиллерийский столб на склоне холма, возвышающийся над главной дорогой недалеко от Артиеса. Ее группа, координирующая действия 204-й дивизии, захватившей Виеллу, состояла из партизан, которые были скорее патриотами, чем политиками, и, пробираясь через рощу тощих сосен, она думала: «Эти коммунисты в Тулузе не такие уж и глупые». . '


С опушки сосен она посмотрела на гвардию , у которой был крупнокалиберный пулемет, нацеленный на деревню и дорогу. «Я не хочу убивать этих мужчин, - подумала она, - отбирать их у их жен и семей»; затем она вспомнила детей, которые погибли, когда на Мадрид наугад сбрасывались бомбы, и ее палец скользнул к спусковому крючку ее винтовки.


Сабино взял гранаты из мешка, висящего на его поясе, и передал их двум другим партизанам. «Дайте мне один из них», - сказала Ана, и когда он спросил, бросала ли она когда-нибудь один из них, прежде чем она сказала «нет», но вам не нужно быть Эйнштейном, чтобы бросить гранату. Он дал ей одну и показал, как удалить булавку. «И поставь его высоко, чтобы у этих сыновей шлюх не было времени отбросить его».


Гранаты пролетели по воздуху так же невинно, как игрушки, но гвардия увидела их приближение и бросилась на землю. Она слышала три взрыва, но было четыре гранаты. Она услышала проклятия и крики, затем к ним вернулась четвертая граната; он приземлился на выступ чуть ниже и спокойно лежал там. Ее?


Пулемет повернулся, его ствол был направлен в сосны. Он закашлялся. Пули попали в тонкие стволы деревьев, а валуны разлетелись осколками камня. Ана, лежа ровно, почувствовала сухой запах сосновой хвои, войлочных пуль, ранивших землю. Она двинулась вперед к гранате. Женский бросок . Так бы они сказали, даже если бы не сказали ей в лицо. Ее пальцы крабами ползли по сосновым иголкам.


'Нет!' Сабино встала на дыбы, но, пока он кричал, ее пальцы нашли теплые кубики гранаты, и она бросала их, поднимаясь для этого с земли, наблюдая, как черное яйцо поднимается на фоне бледного неба, наблюдая, как оно взрывается так же безвредно. как фейерверк на фиесте, слыша кашель пулемета, чувствуя, как пуля пронзает ее плоть.


Врач пришел от Виеллы к деревянному дому над рекой, промыл рану и с помощью пары щипцов удалил пулю из живота чуть ниже ребер.


«Должно быть, это был подъем в гору», - сказал он. Он был сутулым человеком, который делал вид, что находит юмор в своей работе.


«Какой подъем?» - спросил Сабино.


'Пуля. Крупнокалиберный пулемет? Он должен был пройти сквозь нее и сбить мужчину позади нее ».


«Этот человек у меня в долгу, - сказала Ана. Рана теперь болела сильнее, и она чувствовала, как кровь течет там, где пуля закупоривала кровеносные сосуды.


«Молчи, сеньора», - сказал доктор, работая с тампонами и зондами. «Почему, ради всего святого, вы бросали гранаты?» Он посмотрел на Сабино в поисках ответов.


- Вы не пробовали с ней спорить. Разве ей не пойти в больницу?


«Это не рекомендуется». Доктор закурил сигарету и продолжил работу, сделав паузу, чтобы сдувать пепел с окровавленной простыни. «Когда придут правительственные войска, все пациенты, которые сражались с вами, будут взяты в плен».


«А когда это будет?»


Доктор пожал плечами. «Это только вопрос времени; ты должен это знать ».


«Мы можем продержаться здесь», - сказал Сабино. «Пока англичане и американцы не придут к нам на помощь».


«И русские», - сказала Ана.


«Молчи, - сказал доктор.


Она слабо слышала их голоса, плывущие по течению реки внизу.


Кадр, когда доктор срезает плоть.


«Я сегодня слушал Би-би-си», - сказал доктор. «Запись выступления Черчилля в Палате общин 24 мая этого года».


'Так?'


Черчилль сказал, что «внутриполитические проблемы в Испании - это дело испанцев».


«Он говорил миру, что союзники не придут нам на помощь?» - спросил Сабино.


Тишина. Ана подняла глаза. Доктор широко развел руками. «Черчилль очень профранко. Он считает, что оказал Великобритании большую услугу, не позволив Гитлеру пройти через Испанию. Сделав возможными высадки в Северной Африке. А теперь Франко закрыл консульство Германии в Танжере и изгнал всех немецких шпионов из Испании ».


Ана спросила: «А как насчет русских? Разве они не помогут нам?


«Всю дорогу из Чехословакии? Из Эстонии? »


Огонь гонится по долине. Пульсация самолета. Рана пульсирует в такт пульсу.


Доктор после паузы: «Это радио в Тулузе ведет передачи. Франко переправляет оружие немцам… бунты в Барселоне… бои в Севилье и Бильбао… Это был какой-то мусор, который заставил вас вторгнуться?


Тишина, кроме крика реки.


Ана: «Мы продолжим драться».


«Что ж, мне пора, - сказал доктор. «Есть много других, которых нужно лечить… Как мы, испанцы, любим смерть. Если вы хотите зарабатывать деньги в Испании, станьте фармацевтом, врачом или гробовщиком ».


«Или священник», - сказала Ана.


«Ну, ну, - сказал доктор.


В ту ночь, когда она лежала над рекой, воображая, что ее воды охлаждают горящую рану, она услышала шум машин на дороге, идущей по руслу долины от Бонайгуа. Сабино тоже это слышал.


Он прошептал ей на ухо: «Думаю, это конец».


«Фашисты?»


«Врач был прав».


«Я думаю, мы были в порядке; Думаю, мы все знали ».


Шум реки был громким для ее ушей.


Сообщается, что там было 45 000 военнослужащих. Они вошли в долину на окраине Бонайгуа и занимались своими делами методично и, при необходимости, со свирепостью.


Они взяли деревни одну за другой: Тредос, Саларду, Касарилл, Бетрен… и направили свои большие пушки, крупнокалиберные пулеметы и минометы в очаги сопротивления и уничтожили их. Но именно позиция, которую войска установили на холме над Виеллой, опустошила партизан: поскольку столица стоит на вершине долины, они могли повернуть свои орудия на север или восток.


В плен попали более 1000 боевиков; бесчисленное количество убитых. И когда солдаты рассыпались по долине, партизаны отступили в горы, убегая на север во Францию или на юг в Испанию, а некоторые даже достигли гор Гуадаррама недалеко от Мадрида.


В течение нескольких дней все согласились, что вторжение, последнее в истории вторжений в Испанию - захватчики могли причислить себя к вандалам и вестготам, маврам и французам - было ошибкой суждения и тех, кто утверждал, что союзники сплотятся вокруг повстанцев, заслуживающих того, чтобы их поставили у стены Radio Toulouse и расстреляли.


Тем временем дом над рекой в Артиесе посетили двое карателей, один из которых сержант. Когда Сабино услышал, как они поднимаются по ступенькам, он положил подушку на живот Ане, натянул постельное белье ей на шею, вылил воду на ее лицо и сказал ей стонать.


Сержант с плоским лицом и усталыми глазами смотрел на Ану нежно, как это делают испанцы, когда смотрят на очень молодых или на женщин, которые вот-вот рожают. «Он смотрит на меня, как будто я его собственная жена», - подумала Ана.


'Когда надо?' - спросил сержант.


«В любое время», - сказал Сабино.


- Разве здесь не должен быть доктор?


'Он едет.'


- Вам нужна помощь?


«Мы справимся», - сказал Сабино.


Сержант натянуто и застенчиво поклонился и отсалютовал. Когда они ушли, Ана вспомнила, что забыла стонать.


Десять дней спустя она уехала ночью с Сабино. Они путешествовали три дня, и по мере того, как они поднимались к истощенным от голода пикам Пиренеев, боль от раны усиливалась, и она немного кровоточила.


На четвертый день они прибыли в пещеры. «Мой дом», - мрачно подумала она. Прежде чем войти в них, она остановилась снаружи. Падал снег, и высокие скалы величественно покрывались им. Она повернулась и посмотрела на Испанию, и, когда снег покрывал ее плечи белой шалью, а ветер играл далекую музыку в высотах, она сильно почувствовала свое изгнание. «Однажды я должна вернуться», - сказала она тихими, как снежинки, словами.


ГЛАВА 15


Когда-нибудь, решил Том Кэнфилд, он станет владельцем собственности. Его особняки будут окружать берега Средиземного моря, а его поместья будут засажены апельсинами, грейпфрутами и лимонами. Он чувствовал сумеречный аромат цветов и видел, как плоды тяжело свисают на ветвях.


Но он не мог этого сделать, не сделав вначале своего вклада в военные действия, потому что в противном случае мертвые Гуама и острова Уэйк всегда были бы с ним в его цитрусовых рощах. А так как он был непригоден для борьбы, единственная помощь, которую он мог оказать, была финансовая; золото, то есть, чтобы перебить цену немцев за вольфрам Испании. Но для того, чтобы стать респектабельным финансистом, а не флибустьером, который украл у России ее золото, переправлявшееся из Испании, он должен был иметь жену и семью.


Прежде чем сделать предложение Ирен Хэдфилд, идеальной невесте для богатого человека, он предпринял последний поиск Жозефины, чей муж, по словам ее матери, теперь мертв. Расставил сеть шире, пока она не упала, пустая, на берегах Средиземного моря и Атлантики, а также на границах с Португалией и Францией. Он проверил Балеарские острова, Майорку, Менорку и Ибицу, а также Канары и испанские владения в Северной Африке. Но никто о ней не знал, и в маленьком городке в провинции Валенсия, где она родилась, друзья говорили только о мадридских почтовых марках. Может быть, Жозефина доверилась своей матери? Во внутреннем дворике под голым от зимы фиговым деревом она покачала головой, возможно, немного неопределенно, но тоже упрямо.


«Но почему она не хочет меня видеть?» он спросил.


'Кто сказал, что она этого не делает?'


«Она любила меня, - сказал Том.


«Но она вышла замуж за другого».


«И он мертв, поэтому я ей нужен».


«Она довольна», - сказала мать Жозефины.


'Откуда вы знаете?'


«Я чувствую это в ее письмах».


- Вы сказали ей, что я хочу ее видеть?


«То, что я пишу в письмах, - мое дело, сеньор Кэнфилд».


- Она когда-нибудь упоминала обо мне?


«Вы должны остановить это, сеньор Кэнфилд».


- Ты что-то скрываешь от меня, не так ли?


Она встала, повернувшись к нему спиной. У двери, ведущей из патио в беленый коттедж, она повернулась. «Пожалуйста, не возвращайтесь, сеньор Кэнфилд», - сказала она и закрыла за собой дверь.


Три месяца спустя он женился на Ирен Хэдфилд, к своему облегчению обнаружив, что Адам Флеминг не возражает. Что, если бы он был? Том не был уверен: между ними было взаимопонимание, столь же сильное, как клятва, и он задавался вопросом, не было ли такое взаимопонимание более важным, чем условности брака.


Почему Адам не был настроен более враждебно? В конце концов, он был любовником Ирэн. «Я думаю, - сказала Ирэн, - что все время, пока он был со мной, он искал кого-то другого. Может, он ее нашел », и Том подумал:« Удачливый парень, потому что на каждого из нас есть только один ». Ирэн была не той, но их брак был теплым и содержал смех.


Они провели короткий медовый месяц в Гранаде, блуждая по мечтательным садам Альгамбры, затем вернулись в Мадрид, где заговорщицкие переливы отражений мировой войны менялись и мерцали. Теперь их внимание было сосредоточено на вольфраме, и Том Кэнфилд преследовал его с такой же одержимостью, как старый золотоискатель в Клондайке.


Он знал, что вольфрам - это металлический элемент, обнаруженный в вольфрамите и шеелите. В 1939 году, когда он использовался в основном в производстве нитей для лампочек и радиоламп, его продавали за бесценок; к 1943 году он стоил 7500 фунтов стерлингов за тонну.


Причина этого заключалась в том, что он делал обычную сталь алмазом, и воюющие страны мира нуждались в нем для их нового и сложного оружия.


Основными источниками были Америка, Австралия, Дальний Восток и Пиренейский полуостров. Поскольку Дальний Восток был фактически заблокирован союзниками, немцы надеялись на Иберию за своими припасами. Поскольку Испания была нейтральной, она могла продавать ее самому щедрому покупателю, и Мадрид вскоре стал столицей спекуляций, манипуляций, мошенничества и связанных с ними преступлений в масштабах столь же амбициозных, как и все, что связано с алмазами, оружием или золотом.


Том впервые обратился к дипломату в посольстве Соединенных Штатов, где председательствовал проницательный Карлтон Хейс. Дипломат, трупный бостонец по имени Хупер, который, очевидно, работал на американскую разведку, терпеливо и с некоторым отвращением выслушал предложение Тома. Активы, особенно золото, казалось, его обижали.


«Я делаю это для нас, ради Христа», - сказал Том, сердито опускаясь в мягкое кресло в квартире, которую он купил в центре Мадрида.


'Конечно же. Но вы не проиграете на нашем счету? Хупер налил пену пиву в свой стакан и неодобрительно посмотрел в него.


«Послушайте, - сказал Том, сдерживая гнев, - мы говорим о покупке фьючерсов, верно? Опережая немцев. В 1941 году союзники не купили ни цента вольфрама, а немцы купили 300 тонн. Что было умно. Уберите вольфрама, пока никто даже не догадывается, что происходит. Однако в 1942 году мы покупаем 760 тонн, а Гитлер покупает 900 тонн. Все еще неплохо для немцев, но мы начинаем становиться мудрее ».


- А теперь, мистер Кэнфилд? Хупер ущипнул переносицу.


«Цена будет взлетать до небес. Между союзниками и немцами будет проведен аукцион, и по цене за тонну, которую он достигнет, мне интересно, достаточно ли у нас средств в песетах ».


- Но у вас есть золото?


'Конечно. А испанцы хотят золота ». «В конце концов, это их», - вспомнил он.


«Могу я спросить, где вы взяли это золото?»


«Нет, - сказал Том, - нельзя».


Хупер смотрел в длинные окна. Его пальцы скользнули по хрупким впадинам на висках. Никто не сказал ему, что разведка подразумевает смешение с грабителями слитков. Он потягивал пиво, оставляя пену на розовато-лиловых и сморщенных губах.


'Как вы сделаете свой подход?' - спросил он, ища пену кончиком языка. «Вы, как предприниматель, вряд ли можете напрямую обращаться к испанскому правительству. Это дело посольства. И вряд ли мы можем предложить золото ... »


- Как обычно, - сказал Том. «Посредник».


- Есть идеи, кто?


Том, который понятия не имел, сказал: «Испанец».


«Мы не хотели бы ставить под угрозу отношения между нашими двумя странами».


«Ставить под угрозу дерьмо», - сказал Том. «Как вы думаете, чем дипломаты занимаются каждый день недели? Если бы не Чемберлен, не было бы второй мировой войны ».


- Думаю, вы боролись за республиканцев.


«Вы же не верите, знаете ли» .


- И вернулся сюда по фальшивому паспорту?


«Давным-давно, - сказал Том. «Теперь я Томас Эдвард Кэнфилд. Золото, которое так ярко блестит, что ослепляет сотрудников иммиграционной службы. Но ты это тоже знаешь ».


Хупер сжал губы, затем два раза кивнул, как птица, костлявой головой. Он посоветовал Тому не допускать ничего слишком авантюрного. Ни тележек с яблоками, ни кошек среди голубей. «Мы не должны забывать о нефти, - сказал он.


'Масло?'


«А». Хупер загадочно улыбнулся.


- Так ты хочешь, чтобы я пошел вперед?


«Не волнуйся, если ты немного заработаешь на стороне». - сказал Хупер.


Именно Адам дал Тому свою первую зацепку.


Они стояли на небольшом квадрате цвета старых зубов во время фиесты в баррио в Мадриде, вздрагивая, когда фейерверки взрывались в разрывах пулеметного огня и грохотах артиллерии. Дым поднимался сквозь розовато-лиловые цветы бугенвиллей, и площадь с ее бессильными фонтанами пахла порохом.


У Тома болели уши от выстрелов. Он искоса взглянул на Адама. Его лицо было бледным, и он быстро моргнул, когда взорвался фейерверк, и Том понял, что находится в Джараме. Том был обеспокоен его внешним видом; это было так, как если бы мимолетное настроение охватило его и не могло подняться; его волосы были тусклыми, кожа на скулах натянута.


- Возвращает нас, а? Том по-испански ударил его по руке. Они сидели на скамейке, очищая крылья от зеленой краски, рядом с двумя задумчивыми стариками в беретах, которые, казалось, не слышали битвы. Сколько им было лет, Том не мог представить: война и голодные годы, которые все еще тянулись до бесконечности, соединили средний возраст и старость. Пухлые дети подпрыгивали и визжали перед ними: если бы саранча облепила полуостров, детей Испании все равно накормили бы. В своем инвалидном кресле Эль Пистола хлопал в ладоши.


Том подозревал, что Адам привел его в это пропахшее кордитом место, чтобы он доверился. Возможно, попросить совета, хотя Том знал, что людям на самом деле не нужна практическая мудрость: подтверждение того, что они чертовски хотят делать, было тем, чего они хотели.


Вероятно, это было связано с Розаной Гомес, которая теперь жила в квартире-студии и брала уроки искусства, оба финансируемые Адамом. Том думал, что Розана была интриганом, но, возможно, от этого ничего не случилось, потому что война и ее последствия породили находчивость. Чего он не понимал, так это чувств Адама к девушке. Ему было что, 28? А ей было 16, 17, ребенок. Но когда ему, скажем, 33 года, ей будет 21 год, и тогда традиционная мудрость объявит разницу в возрасте идеальной. Но что насчет настоящего?


Том ждал.


«В Англии, - сказал Адам, - мы запускаем фейерверк 5 ноября, в день Гая Фокса». Серные воспоминания привели его в Кембридж в другие сезоны. «Они прыгали с моста Магдалины в камеру с криком« Джеронимо! » Неужели они такие сумасшедшие, как в американских университетах?


- Думаю, да, - признал Том.


Бригадир фейерверков, сморщенный и проворный, обратил внимание на длинный запал, на котором висел фейерверк, и Адам вовлек Розану в разговор. Он утверждал, что она выглядит старше своих лет, и Том должен был согласиться, но подумал: «Хотя ненамного».


«Почти женщина».


«Они растут быстрее английских и американских девочек».


«У нее большой талант. Вы видели ее картины?


Том этого не сделал, но решил, что настал момент для откровенного разговора. «Что ты делаешь, это мудро?»


- Помогать ей?


«Не веди себя глупо. Если вы понимаете, о чем я. Ты иностранец, старик, 28 лет, если ты день, а Розана - ребенок. Это Испания, где требуются сопровождающие, не держатся за руки на публике, нет ничего такого возмутительного, и ее мать запретила вам видеться с ее дочерью, и у нее есть родственники, которые отрежут вам яйца за меньшие деньги ».


Старый «Ситроен», приводимый в движение горящей миндальной скорлупой, медленно обогнул площадь. Птицы, отлетевшие от деревьев в результате взрывов, снова поселились, сердито болтая.


- За то, что ухаживал за ней?


«Не будь наивным. Она привлекательный ребенок, - намеренно не женщина, - а вы - чистокровный англосакс. Не обманывай меня, Адам Флеминг, она тебе нравится ». Тем самым, признал он позже, эффективно подрывая любые доверительные отношения, которые могли приходить к нему.


«В любом случае, - сказал Адам, - брат только один. Антонио. Уиллер-дилер. Сделать состояние на вольфраме.


Фейерверк с исправленным предохранителем пронесся по площади, пока две устрашающие ракеты не рассекли облака, завершив показ.


Том зашагал через распашные двери крупного финансового сектора с воодушевлением, которое поначалу испугало его. Что случилось с молодым человеком, который однажды дрался с полицией в Кемптоне, Западная Вирджиния, когда они пытались арестовать беременную женщину за кражу буханки хлеба? Где был молодой человек, который сражался за угнетенных в испанском небе?


Чтобы развеять его сомнения, потребовалась победа - перебить цену вольфрама у немцев настолько, что к августу 1943 года они перестали покупать. Разве он все еще не боролся с фашизмом, вытаскивая зубы из нацистского оружия? Его триумф был настолько головокружительным, что он начал понимать общественные заблуждения о торговле: то, что неспециалист принял за нечестность, на самом деле было деловой практикой.


К такому выводу его подтолкнуло открытие, что политики и дипломаты, вовлеченные в войну вольфрамов, были более коварны, чем любой финансист. К тому же они были негодяями, и большую часть времени Том занимал ремонтом подобного государству вздора.


Его наставником в этих вопросах был Антонио Руис, который изучал свою профессию в Лондоне и Цюрихе. Том узнал, что взятка - неправильное название разумного подарка, что шантаж - это искусство убедить недостойных изменить свою позицию. «Когда люди начнут понимать, что преступник является объектом шантажа?» - спросил Антонио на своем английском с акцентом, который, учитывая скорость и навыки ручного труда, казался более беглым, чем размеренные гласные в Оксфорде и Бродкастинг Хаус.


Внешне Антонио был ярким - седеющие волосы, плотно завитые, костюмы сшиты в Берне, а не в Лондоне, где царила строгость, - но в его оболочке заключалась глубокая и тщательно оберегаемая сдержанность.


Через два месяца после переворота вольфрамов он вызвал Тома в свой офис на Калле Алькала. Он сказал, что удачный ход, наматывая и раскручивая пальцами один тугой локон, вовсе не был удачным ходом. Немцы просто ушли с рынка, потому что не могли собрать восемь миллионов песет в испанской валюте для уплаты экспортной пошлины на вольфрам. 'Так?' Том отпил свой темный сладкий кофе и сквозь пар посмотрел на Антонио, сидящего по другую сторону стола, искусно вырезанного, как алтарь.


«Они снова в деле. Они выставили счет испанцам за все, что они дали им во время гражданской войны, а это значит, что теперь они в кредит. И они пообещали передать Испании оружие, машины и пшеницу - 20 000 тонн. Я подсчитал, - сказал Антонио, считая на своих тонких пальцах, - что у немцев 400 миллионов песет: это чертовски много вольфрама.


Эта новость не расстроила Тома, она его воодушевила. Прилив крови отца в его жилах. Как противостоять коварству нацистов? Но сначала он должен выяснить, какие хитрости хранятся в темных подвалах разума Антонио.


Антонио потянулся назад, касаясь пальцами портрета на стене Хосе Антонио Примо де Риверы, лидера фаланги, казненного республиканцами в Аликанте в 1936 году. Его останки были торжественно перенесены в ноябре 1939 года в Эль-Эскориал под Мадридом, где неподалеку находится огромный памятник погибшим на войне, Долина Падших раскапывалась на скалистом склоне холма. Антонио глубоко вздохнул, дотронувшись до картины, словно находя подтверждение тому, что он сделал во время Гражданской войны. Наконец он сказал: «Можете ли вы согласиться с любым предложением немцев?»


«Четыреста миллионов?» Том покачал головой. «Сколько вольфрама может произвести Испания в следующем году?»


«Около 4000 тонн».


'Что вы можете поднять?'


'Мне? Я всего лишь посредник, брокер. Я передаю ваши предложения продавцу ».


- А немецкие предложения?


'Конечно.' Антонио снова наклонился вперед и начал теребить брелок с кровавым камнем, висевший на золотой цепочке на его жилете. «Что вам нужно, так это небольшое дипломатическое вмешательство». Именно тогда Том впервые познакомился с дипломатической нечувствительностью.


Первая увертюра была достаточно разумной. Он был направлен министру иностранных дел Испании графу Гомесу Джордане послом США Карлтоном Хейсом и предлагал Испании сократить весь свой экспорт в Германию. В конце концов, союзники выигрывали войну, а американцам нужна была нефть для завершения работы, так почему они должны продолжать поставлять ее Испании, если Испания продолжала торговать с врагом? Испанцы, как показалось Тому, оценили этот аргумент.


Тогда кто-то из испанского министерства иностранных дел совершил первую ошибку - они отправили телеграмму человеку по имени Хосе Лорел. Лорел стала президентом Филиппин японцами, захватившими острова у американцев. И телеграмма поздравила его с назначением!


Следующие грубые ошибки были нарушением авторских прав Госдепартамента США. Возмущенная телеграммой, которую расценили как незначительную - на самом деле, как понял Том, это была ошибка, и Франко не собирался признавать Лорел - Америка потребовала полного эмбарго на экспорт вольфрама в Германию.


Том глубоко вздохнул. Вы ничего не требуете от испанца: это самый надежный способ гарантировать, что вы не получите то, что ищете. В частности, вы ничего не требовали от Франко: Гитлер это знал.


К концу года американцы все еще требовали эмбарго, Франко все еще созерцал свой поднос, а Германия все еще покупала вольфрам.


В феврале 1944 года Франко согласился сократить поставки вольфрама в Германию на этот год до 720 тонн; американские и британские эмиссары в Мадриде сочли это разумной уступкой, и Том тоже. Вашингтон этого не сделал, и когда в полном эмбарго было отказано, они прекратили поставки нефти в Испанию.


Результат: в Испании урезали бензин, американцев поносили, а Германия продолжала добывать вольфрам.


«Как, - спросил Том Ирен за завтраком, - мы можем быть такими глупыми?»


'Что вы собираетесь с этим делать?' Она окунула свою ложку в миску с консервированными дольками грейпфрута; она выглядела очень сексуально в розовом шелковом халате.


- Думаю, снова на войну.


Она подняла глаза от грейпфрута. «Не будь таинственным: ты не из тех».


«Знаешь, что я узнал? Антонио контрабандой переправляет вольфрам немцам.


«Цифры: он фашист».


Фальшивые накладные. Ночью перевезли через французскую границу, подкупили пограничников. Делать им разумные подарки… - Он тайно улыбнулся.


- И вы собираетесь его остановить?


'Что-то подобное.'


«Ради бога, перестань быть непостижимым. Ты смелый летчик, а не Фу Маньчжурия.


Он обошел стол и расстегнул пояс ее халата, загадочно улыбаясь.


Франко часто описывали как типичного галичанина, осторожного и хитрого уроженца той туманной страны на северо-западе Испании, где они говорят на своем родном языке на трех диалектах, играют на волынке или гайте , наследие их кельтских времен. предки, разводят труппы поэтов и музыкантов, следят за погодой для оборотней и, подстегиваемые бедностью, путешествуют так много, что есть части Южной Америки, где считается, что гальего, или галичанин, означает испанца.


Их коварство было одной из причин, по которой Том выбрал Галисию своей штаб-квартирой: ему нужны были находчивые мужчины и женщины в качестве наемников. Были еще две причины. Хотя Сантьяго-де-Компостела, древняя столица региона, является святыней святого покровителя Испании, Святого Иакова, галисийцы были лишены домашнего правления только с началом гражданской войны - и за границей в зеленой зоне было много мятежных духов. пастбища.


Третья причина была столь же практичной. Вольфрам был добыт на северо-западе Испании и на севере Португалии, который граничит с Галицией, так почему бы не начать там операции? И почему бы в то же время не саботировать некоторых из португальских вольфрамов, направляющихся к немцам, чтобы укрепить их секретное оружие - ракеты, по слухам, доходящие до Мадрида, - которые все еще могут выиграть войну для них?


Сначала Том отправился в небольшой освященный город Сантьяго-де-Компостела и снял номер в скромной гостинице рядом с возвышающимся собором. Прогулка по большой площади напомнила Тому о Венеции и напомнила, что он никогда там не был. Где он был? Лонг-Айленд, Нью-Йорк, несколько депрессивных штатов Америки, Париж, Испания ... Когда все это закончится, подумал он, я поеду.


Он поднял воротник своего плаща - говорили, что когда в Галисии не было дождя, вода капала с деревьев - и направился по улице Калле-дель-Франко на встречу со своим советником по кампании, начальником автотранспортная компания, перевозившая вольфрама, и член Partido Galleguista, отстаивавший самоуправление до гражданской войны.


Это был крупный мужчина с жесткими седыми волосами и поразительно темными бровями; его лицо было залито мрачными мыслями, но его улыбка была такой же поразительной, как и его брови. Он ждал Тома возле университетского колледжа Фонсека. Он взял Тома за руку и повел в кафе, где сидел на корточках, где накормил его сидром, который заливал себе в горло из поррона . «Делает тебя таким пьяным», - признался он по-кастильски. «Что-то связано с попаданием в него кислорода».


Том отпил сидр из кружки и оглядел задымленное кафе, созданное для заговора. На столах горели желтые свечи, образуя сталагмиты из жира; мужчины низко склонились над столами; огонь, выложенный влажными поленьями, поднимал дым к потолку, темному, как патока.


«Вы говорили по телефону очень загадочно, - сказал Гальего по имени Хулио.


- Ты богатый человек, Хулио?


«Богаче, чем я был. Каждый, кто прикасается к вольфраму, богаче, чем они были ».


«Но вы хотите стать богаче?»


- Папа католик?


Том откинулся назад, в то время как официант с сгорбленной спиной подавал тарелки Кальдо Гальего , живительной крови Галисии, белой фасоли, соленой свинины и ветчины, молодого картофеля, зелени и лука-порея. Затем он поставил на стол бутылку красного вина без этикеток и две белые фарфоровые чаши для питья. Хулио налил вино по чашам, размером не больше стакана, и оно лежало темным и неподвижным.


Они съели тушеное мясо, выпили вино, и Том почувствовал, как румянец обжигает его щеки, а на лбу выступают капли пота.


Он сказал: «Я думал, что еды должно быть мало».


«Зависит от вашего кошелька. Итак, почему тайна?


Том рассказал ему о неспособности союзников остановить поток вольфрама к нацистам, и он рассказал ему, как это можно остановить, и рассказал ему о своем собственном запасе золота - но не обо всем.


«И почему я должен помогать союзникам победить Германию?»


- Вы были антифашистом, не так ли?


«Очень скоро нас избили». Историческая грусть охватила Гальего, и он печально наблюдал, как официант ставит между ними золотистый пирог со свининой. Он разрезал его с видом хирурга, выполняющего безнадежную операцию. «Они были слишком сильны для нас. Что вы ожидали? Франко родился в Эль-Ферроле ».


Том, который ничего не ожидал, с ужасом смотрел на кусок пирога, дымящийся на его тарелке. Затем он смело атаковал его, между мужественными укусами предположив, что мятежный дух Хулио определенно не был подавлен за эти годы.


Возможно, а может и нет. Поразительные брови поднимались и опускались. Затем Том, в котором, возможно, была кровь Гальего, применил ловкость рук. Он согласился с пораженческим покачиванием головы, что ни о каком подобном приключении не может быть и речи.


Не обязательно так. Все было возможно. В Галичине еще оставались партизанские отряды.


Если бы только, подумал Том, Государственный департамент понял, что самый верный способ убедить испанца помочь вам - это предположить, что такая помощь невозможна.


Чего хотел Том и сколько золота он готов был заплатить? Остатки пирога со свининой были удалены, и было приготовлено ведьмовское пиво Кеймада , из которого вылупляются все галицкие заговоры.


Том знал все о Кеймаде и ее свирепых языческих сообществах. Как сахар и ломтики яблока опрокидываются в глиняный горшок с местной огненной водой, оруджо , которая похожа на итальянскую граппу . Как подвести пламя к заварке при перемешивании. Он также знал, что когда создается Кеймада , первое препятствие для переговоров было устранено.


Официант зажег варево в миске и быстро погасил пламя: чем дольше они горели, тем слабее было зелье. Пили из глиняных кружек. Жар раздувает разум Тома, пот высох на его лбу, его упорядоченные планы претерпевают смелые изменения. И Гальего сказал: «А теперь перейдем к делу».


Грузовики выехали на северо-запад Испании и Португалии утром, чтобы ночью пересечь границу с Францией. 6 марта, когда в низинах шел дождь, переходящий в мокрый снег и высокогорье, три грузовика выехали на границу, два из Понферрады и один из Португалии.


Водитель португальского грузовика был толстеньким с боксерскими кулаками. Несмотря на годы, проведенные за рулем, он был беззаботным человеком, который пел под гул шин и наблюдал за сменой времен года по обе стороны коварных дорог, по которым он путешествовал. С приборной панели свисали миниатюры его жены и двух мальчиков и медальон святого Христофора; без святого Кристофера он был убежден, что давным-давно его бы свалил с пропасти или снесло бы с шоссе снежный поток.


Обычно этот оптимистичный португалец ехал на север, пробираясь через зеленые холмы Галисии, преодолевая угольные поля Астурии или указывая носом грузовика на Пиренеи. В этот день, неуверенно проведя ночлег между зимой и весной, он как обычно пересек границу между Португалией и Испанией в Портело, а затем повернул на юг, в сторону Заморы, но по дороге не пел.


Вместо этого он поджал губы, беззвучно насвистывал и время от времени теребил обивку водительского сиденья, где были спрятаны деньги. Когда он остановился, чтобы отдохнуть, он изучил документы, спрятанные за солнцезащитным козырьком, разрешающие ему совершить поездку. Совершенно приемлемо, по мнению большого Гальего из Сантьяго. Подделки точно такие же.


«Не волнуйся», - сказал Гальего, улыбнувшись на своем меланхоличном лице. «Испания и Португалия нейтральны. Они могут торговать с кем угодно ».


Тогда почему изменили коносамент на вольфрам?


Из Заморы португальцы двинулись на юг через Саламанку. В Бехаре его остановила Гражданская гвардия . Они бегло осмотрели его груз, внимательно его бумаги. Они посоветовались друг с другом, красноречиво пожали плечами под накидками, а затем кивнули ему через контрольно-пропускной пункт.


На подходах к Касересу они проявили больше любознательности. Почему он не проехал на юг через свою страну, прежде чем двинуться на восток? Потому что в пункте отправления были немцы, чтобы убедиться, что я поеду на север . Он сказал: «У меня есть сестра в Заморе, и она только что родила».


Гардия неукрепленных. Один показал потрескавшуюся фотографию своего последнего ребенка. Он показал его улыбнувшемуся португальцу. «Как и его отец», - сказал он.


«Его мать тоже - она замечательная женщина».


И теперь, когда он вел машину, португальцы начали немного петь, потому что, очевидно, святой Христофор был не против небольшого обмана и на деньги, вложенные в обивку, он покупал себе грузовик, а затем еще один, и черт возьми с кислым лицом Гальего.


Он спал в своем грузовике со своими деньгами в бедной деревне Сантипонсе, недалеко от Севильи. На следующее утро он снова двинулся на юг, обогнув оконечность полуострова, пока не достиг границы с Гибралтаром. Там он перестал петь.


Формальности на испанской стороне границы были минимальными. Он направил свой грузовик в сторону Гибралтара. Там им было больше интересно. Он достал конверт, адресованный губернатору. Его восприняли с подозрением, как будто оно было взрывчатым. Ему сказали пойти и подождать. Он задумчиво посмотрел на Святого Кристофера, который строго смотрел в ответ. Прошел час. Затем его провели в британскую колонию, как если бы он прибыл с новостями о втором пришествии. Что, как он размышлял позже, было понятно, поскольку он доставил большое количество вольфрама, предназначенного для Германии, в руки ее врагов.


Второй грузовик в тот день вел гражданин Леона по имени Альфонсо, известный своим наплевательским отношением к извилистым изгибам дорог, ведущих через горы к французской границе.


Сегодня он водил машину еще более расточительно, чем обычно, как и положено человеку, который знает, что у него в кармане есть деньги для подкупа и подкупа, а также излишки, которыми можно вознаградить себя.


Он прибыл в Памплону в 21:00 и появился на границе с Францией в 30 милях к северу в 11.10. Согласно его документам, он нес груз гравия, хотя было далеко не ясно, зачем нужно переправлять такой товар через Пиренеи.


Пограничники изучили его документы. На французской стороне границы мигнул фонарик, и другой ответил.


Альфонсо сказал: «Вы знаете, что я ношу?»


«Конечно, мы знаем», - сказал охранник в форме. «В пути».


- Тебе посоветовали?


«В путь, идиот».


«Я ношу вольфрам», - сказал Альфонсо.


'Я знаю. Пошевеливайся.'


Альфонсо высунул кулак из окна кабины грузовика; его содержимое слабо шуршало. «Я не думаю, что вы должны позволить мне пройти».


Охранник уставился на Альфонсо. 'Ты не в своем уме?'


Альфонсо немного разжал кулак; бумажные деньги были свернуты внутри. Мяч исчез.


Охранник сказал: «Я должен попросить вас остановиться».


- И забрать вольфрама, откуда он пришел?


«Если надо, - сказал охранник.


Третий грузовик выехал из Понферрады на рассвете. За рулем сидел худой и озлобленный водитель, уши которого выглядели так, словно их укусили крысы. Он много раз заставлял вольфрама бегать, и его мало волновало, что он несет его немцам: гражданская война научила его, что верность - это вероломная валюта.


К закату он был в предгорьях Пиренеев. Видимость была настолько плохой, что он чуть не пропустил знак ДИВЕРСИЯ . Он повернул колесо, выбрав грунтовую дорогу слева от дороги.


Через пять минут ему стало не по себе. Сосны вырисовывались по одну сторону дороги, камни плескались из-под колес, но он никогда не слышал, чтобы они падали с другой стороны. Ему показалось, что он видит львиные глаза, смотрящие на него из темноты леса. Снежные мотыльки налетали на лобовое стекло, становясь с каждым днем все смелее.


Он увидел валуны на трассе как раз вовремя. Притормозил. Занесло. Остановился.


Голос сказал: «Уходи», и он с облегчением сделал это, потому что не было причин стрелять в простого перевозчика спорных товаров. Был здесь?


Фигуры вышли из сосен. У них были винтовки. Один из них сказал: «Отойди от грузовика, к деревьям».


«Хорошо», - сказал водитель. «Меня не волнует, что вы делаете с грузовиком. Только не стреляй в меня. Хорошо?'


«Зачем нам стрелять в тебя?»


«Потому что это стало привычкой во время гражданской войны и после нее», - подумал водитель, но крикнул в ответ: «Без причины. Делай с грузовиком что хочешь ».


'Ты знаешь, где мы?'


- Вы не хотите, чтобы я знал?


«Забудь, где мы находимся».


«Я забыл», - сказал водитель. «Мне плевать, кто ты и что ты собираешься делать с вольфрамом. Я просто водитель, - сказал он.


Пули из пистолета-пулемета пробивали борт грузовика, бросая искры в ночь.


«Какого черта ты это сделал?» - потребовал другой голос.


«Какого черта».


Партизан, приказавший водителю выйти из грузовика, сказал: «Хорошо, а теперь возвращайся в кабину».


«Я только что выбрался».


«Мы хотели тебя видеть. Убедитесь, что вы настоящий фашист ».


«Фашист? Mi madre! Я просто водитель ».


«В грузовике», - сказал голос.


Выстрел из винтовки. Свистит пуля из брызговика грузовика.


Водитель забрался в еще теплую, пахнущую маслом кабину грузовика. Руками он ощупал руль, а ногами - изношенные знакомые педали.


'Запустить двигатель.'


Он начал это.


«Теперь езжай».


В валуны? Он включил фары. Они были удалены. Он выжал сцепление, включил первую передачу, выключил сцепление и с криком поехал в космос.


Водитель был единственной жертвой во время частной войны Тома Кэнфилда, которая длилась до конца апреля 1944 года, когда Черчилль убедил Рузвельта отказаться от нефтяного эмбарго. Практически сразу Франко сократил экспорт вольфрама в Германию всего до 40 тонн в месяц.


Том предупредил Антонио прекратить контрабанду его немцам - в противном случае он донесет на него франкистов, которые теперь были более доброжелательны к союзникам. Он вернулся к более традиционной торговле товарами и поздравил себя с тем, что, даже если он не поднялся в небо против немцев или японцев, он сражался и выиграл свою битву.


Он часто напоминал себе об этом, когда в Мадриде следил за последними победными шагами союзников. Завоевание Франции и Нидерландов, когда русские пронеслись через Восточную Европу к Берлину; поражение Японии, когда американцы стерли с лица земли города Хиросиму и Нагасаки с помощью атомных бомб.


После войны Испания еще более безнадежно погрузилась в голодные годы. И, стигматизированная ассоциациями с побежденными фашистами, перешла в годы изоляции.


ЧАСТЬ III.


1946–1950


ГЛАВА 16


Espontáneo является зрителем, часто мальчик, который прыгает в арены и, потрясая тряпку или , возможно , шаль его матери, пытается сделать несколько проходов на быке , прежде чем он схватил за cuadrilla , помощником матадора. Некоторые демонстрируют достаточно навыков, чтобы встать на путь признания; большинство в конечном итоге унижены или задеты, или и то, и другое.


Если юные тореадоры могут это сделать, рассуждал Пабло Гомес, то почему бы им не стать футболистами-подмастерьями? И, лежа в одиночестве на соломенном матрасе в деревне в Ла-Манче, он каждую ночь мчался в драку. В белой полосе «Реала» он отобрал мяч у ног защитника, проскользнул в два подката, обманул нападающего вратаря и забил мяч в угол ворот.


Он почувствовал, как мяч вылетает из его ботинка. Слышен рев толпы. И его кровь забилось так быстро, что он потерял много часов сна, а священник, который учил его, когда он не работал в поле, беспокоился о его здоровье, он стал таким бледным и с блестящими глазами.


Конечно, его будут сопровождать с земли, выбросить со стадиона и, возможно, посадить в полицейский участок. Но его навыки были бы замечены, а его смелость - отличительная черта оппортунистического центрального нападающего, такого как Сезар, который в середине сезона 1948 года был лучшим бомбардиром первого дивизиона.


Днем, когда он сидел взаперти со священником или пил оливковые ветви, или вспахивал сопротивляющуюся землю, Пабло, 16 лет, планировал. Время - вот суть. Игра на небольшой территории, где преграды были маленькими, подозреваемый в безопасности.


По вечерам он тренировался в футбол с мальчишками в деревне, но он был слишком хорош для них, и, униженные, они зарубили его. Но его это не волновало: хотя его голени были в синяках и крови, он учился уклоняться от ударов отбитых защитников.


По выходным он ехал на автобусе в Сьюдад-Реал, и в один горький декабрь его выбрали для игры за резерв. Он забил победный гол и был отведен в сторону тренером, старым профессионалом, который когда-то иногда играл за Месталлу.


«У тебя есть будущее», - сказал он Пабло. «Скоро ты будешь играть за основную команду», - поблагодарил Пабло, нацелившийся далеко за пределы столицы Ла-Манчи, и продолжил тренироваться, уклоняясь от подкатов деревенских мальчишек.


Но больше всего его беспокоило телосложение. Как и его отец, он был мускулистым, но тоже худым, с ребрами дощечки и острыми локтями, и, поскольку еды не хватало, чтобы накормить его, он стал собирать мусор из мусорных баков и воровать урожай. Он даже сварил траву и ел пюре, потому что, если трава откармливает коров, это наверняка придаст плоть его костям.


Иногда, глядя на свое обнаженное тело в разбитое зеркало в своей комнате, Пабло казалось, что вокруг его ребер образовалась небольшая набивка; в других случаях все еще выглядело так, как будто вы могли бы сыграть на них мелодию. После одной такой неутешительной оценки он вызвался отнести ему ужин, приготовленный Диего - нутом, рисом или водянистым супом, на котором плавали кубики тостов. К тому времени, когда Пабло добрался до камеры, где Диего все еще находился в заключении через девять лет после окончания Гражданской войны, поднос стал легче. Диего, серая плоть свисала с его челюстей, определенно был полноват, и он оказывал ему услугу. Пабло, поедая нут или кусающий кусок тоста, покачал головой, глядя на противоречия жизни.


Еда за столом вдовы Кико не была аппетитной. После смерти мужа она не по годам постарела и не могла проявить той изобретательности, которую проявляли другие деревенские женщины, подавая свои скудные блюда. В возрасте 18 лет ее сын Франсиско отправился на вновь открывшуюся шахту по добыче ртути в Альмадене, где работал в галерее на глубине 200 метров под землей, возвращаясь по выходным с уборкой 20 песет для своей матери.


Так как же Пабло мог оставить вдову Кико одну в течение недели? Однажды вечером он посоветовался с Диего, вынув из миски две ложки риса.


- Как дела, дядя Диего? Он сидел на краю неубранной кровати в «камере» Диего, от которой пахло гниющей геранью.


«Как всегда. Почему вы спрашиваете?' Диего начал есть с умеренным аппетитом.


«Я подумал, что свежий воздух может тебе помочь».


«Вам потребовалось много времени, чтобы прийти к такому выводу». Диего собрал несколько зерен размокшего риса, рассыпавшихся по простору его живота, плотно затянутых под рубашкой.


«Разве ты не хочешь увидеть, на что похож мир, дядя Диего?»


«Я думаю, почти так же, как это было в 1939 году».


«В деревне открылась новая пекарня, - сказал Пабло. «Вы можете купить хлеб на следующий день после его выпечки за 50 сентимо».


«Я знаю, - сказал Диего. «Я попробовал».


«Мария Фернандес теперь выросла. Она очень красивая. А у дона Мигеля есть машина, Ситроен. А на днях в церковь забрался бык. В соседнем селе есть кинотеатр. Он называется «Ритц».


'Что показывает?' - спросил Диего.


' Siempre Vuelven де Madrugada . Согласно плакату, кусочек трепещущей жизни. Именно то, что вам не хватало, дядя Диего.


«Я не могу уйти отсюда. Ты знаешь что. Они застрелили бы меня. Тысячи таких, как я, прячутся от палача. Мы ждем своего часа, - загадочно сказал Диего.


'За что?'


«За революцию, конечно. У нас уже есть правительство в изгнании в Мексике во главе с Хосе Хиралом ».


«Но Мексика находится за тысячи миль».


«Весь мир против Франко. Испания изолирована, выброшена из Организации Объединенных Наций. - Я знаю резолюцию наизусть, - гордо сказал Диего. «Неопровержимые документальные свидетельства устанавливают, что Франко был виновной стороной вместе с Гитлером и Муссолини в заговоре с целью ведения войны против тех стран, которые в конечном итоге в ходе мировой войны объединились в ООН».


«Это было не очень хорошо написано, не так ли, дядя Диего».


Диего проигнорировал его. «У нас есть люди повсюду. Аргентина, Уругвай, Венесуэла, Мексика, США, Великобритания, Франция, Россия… »


«Разве они не должны быть здесь?»


«Здесь не останется даже Пабло Пикассо».


«Вы знаете, что делали Caudillo в тот день, когда Организация Объединенных Наций приняла резолюцию?»


«Меня не волнует, что он делал».


- Живопись, - сказал Пабло. «Он пишет очень хорошие картины. Почти так же хорош, как Пикассо ».


«Никто не пишет так хорошо, как Пикассо». Диего нашел на губе рисовое зернышко и схватил его кончиком языка.


«Почему он не возвращается в Испанию? Художнику нечего бояться, не так ли?


«Потому что он идеалист», - звучно сказал Диего.


- Откуда вы все это знаете, дядя Диего?


Диего указал на свой старинный радиоприемник. «Би-би-си. И до меня доходят определенные публикации. Я был довольно важным членом движения, Пабло ».


Пабло ударил. «Ты не выглядишь очень важным, запертый в этой комнате».


Диего ударил толстой рукой по столу. - Вы бы предпочли, чтобы я умер?


«Больше трех лет в селе не было обысков домов. И гуардия порядочный парень. Он играет в футбол. А в эти дни в доме уютно. Картины, которые Розана нарисовала на стенах, корни виноградной лозы, горящие в камине… »


«Ты очень хитрый», - сказал Диего, отодвигая пустую миску. «Интересно, откуда вы это взяли. Не от твоей матери: она хитрая, как бык Миура.


«Они не такие глупые», - сказал Пабло. - В прошлом году Манолет убил бык Миура. Его звали Ислеро.


«Хитрый и проницательный», - сказал Диего, но битва оборвала его голос, и Пабло почувствовал беспокойство, шевелящееся в его теле.


«Я верну поднос», - сказал Пабло. «Я хочу сесть у огня. У него приятный запах, горит корень виноградной лозы. Это напоминает мне свечи ».


Он взял поднос и прошел через потайную дверь в гостиную, где вдова Кико сидела возле пустой решетки и плела корзину. Она ткала его долгое время, и, похоже, он никогда не становился больше.


Через неделю дверь осторожно открылась.


Первым в гостиную раздался голос Диего. «Есть там кто-нибудь?»


«Только я», - сказал Пабло.


Туша Диего последовала за его голосом. На мгновение он остановился в дверях, как человек, выходящий из поезда в чужой стране. Он моргнул и, опустив голову, огляделся.


«Как я помню, - сказал он. «И все же это не так. Пахнет иначе ...


«Запах голода», - сказал Пабло.


«Кико обычно сидела там», - указывая на стул с треснутой кожаной спинкой у камина.


«Ужин скоро будет готов», - сказал Пабло. Он накрыл три места за столом, и когда вдова Кико вышла из кухни, она поставила на циновки три миски с прозрачным супом. Она не показала удивления, что Диего был там. Пообедали как можно тише супом.


На следующее утро, когда улица покрылась инеем, Пабло зажег огонь и выпустил дым под потайной дверью. Через 20 минут Диего материализовался еще раз, и Пабло знал, что вдова Кико будет не одна, когда он уйдет.


Он уехал за три дня до Рождества, когда сельская местность затихла от холода, а молитвенные дома наполнились голосами мадридских сирот, скандировавших по радио выигрышные числа лотереи Эль-Гордо : несколько из этих домов, разбросанных по Испании, будут вдруг стало тепло в тот день.


Он ударил на юг и по пути встретился с бандой малетиллов, добывающих пищу на земле, многие из которых были изранены набегами на арену для боя быков в маленьком городке. От них Пабло узнал, что до сих пор он жил в роскоши; их крыши были из шелушащегося бамбука или из ветвей рожковых деревьев.


Он ездил с ними по крышам поездов, грабил их и подвергался жестокому избиению от помещика, поймавшего его на краже апельсинов из рощи в Андалусии, но его никогда не беспокоило чувство вины.


Он сэкономил деньги - ему вшили 150 песет в подкладку его старого серого пиджака - и его мозг стал таким же здоровым, как и его тело. Когда он лежал в сарае и прислушивался к шуму крыс, он планировал выстрелы, повороты и подкаты. Он переманивал цели так же, как и апельсины.


Достигнув мавританского города Кордова, после того, как он посмотрел сквозь колонны мечети в соборе, услышал плач фламенко, заточенный в белоснежных переулках, он направился на запад вдоль берегов Гвадалквивира в сторону Севильи. Восьмое место в первом дивизионе! И когда он ходил, цеплялся и грабил, он осознал, что находится в другой стране. Голое небо отражало сияние далеких пустынь, а белые домики украшали свои герань с цыганским орнаментом.


В Севилье он потратил первые пять песет своего капитала на свою доску в маленьком домике в гончарном пригороде Триана на западном берегу Гвадалквивира, где он жил с дворником, его женой и двумя детьми, застенчивым мальчиком. 10-летняя и 14-летняя девушка, которая, когда шла, уже осознавала себя и тщательно опустила взгляд, когда увидела, что Пабло смотрит на нее.


Мать дворника работала на табачной фабрике на улице Сан-Фернандо, и он с тоской рассказывал о днях, когда она приходила домой после того, как за один день собрала восемь пачек по 50 сигар в накрахмаленном хлопковом платье и с цветком в волосах. Пабло бродил мимо старой фабрики и слонялся в белых двориках, окружающих фонтаны и болтающих женщин, и в старом еврейском квартале Санта-Крус, где секреты тихих домов были заключены за решетками из кованого железа.


В один январский день за две ночи до «Трех королей» Пабло оказался в доме наедине с дочерью дворника Энкарной. В решетке горел костер из оранжевых ящиков и сырых опилок; близость, которая когда-то царила много лет назад в бедном доме в Мадриде, протянула палец и коснулась его.


Он почувствовал себя немного смущенным. То, что их оставили вдвоем, несомненно, было ошибкой в те подозрительные дни, когда охранники посещали кинотеатры, чтобы убедиться, что ни один молодой человек не воспользовался темнотой, чтобы обнять своих подруг за талию. Ей тоже было не по себе, но все же в ее тревоге был вызов. Ее глаза были темно-карими, почти черными, с расширенными зрачками, и он мог видеть отраженное в них пламя огня.


- Так что привело вас в Севилью? - спросила она хозяйку дома на несколько минут.


«Чтобы заработать состояние, что еще?»


«Севилья бедна, - сказала она. «Оно покрывает свои лохмотья богатством».


Пабло задумался над этой фразой. Он грел руки перед ленивым огнем; он заметил, что они грязные, и сжал их так, что она не могла видеть его ногти. - Вы это выдумали?


'Я бы хотел иметь.' Ее руки легли на начищенные до блеска волосы. «Нет, это слова моей матери. Она была очень красивой.'


Встревоженный Пабло почувствовал, как его губы складывают слова, которые он не хотел произносить. Ты тоже . Так оно и было, но он не хотел ей говорить, потому что она придала словам другое значение. Он чувствовал себя на пороге великих и тонких открытий. Он услышал кастаньеты и печальное пение мужчины.


Он сказал: «Моя мать тоже была очень красивой».


'Было?'


«Я ее давно не видел».


Энкарна не спросила почему, и Пабло восхищался ею. Она сказала: «Ты собираешься остаться надолго?»


«Достаточно долго», - сказал ей Пабло.


«Я могу скоро уйти», - сказала она, и он понял, что она лжет.


«Я собираюсь однажды в Мадрид».


- Тебе не нравится Севилья?


«Это красиво, - сказал он.


«Вы должны быть здесь на Страстной неделе. Посмотрите на процессии, на статуи, украшенные гирляндами цветов, на плечах мужчин, на кающихся в капюшонах, на танцы… Вы должны быть здесь на апрельской ярмарке - лошадях, прекрасных экипажах, боях быков и танцах ».


«Моей сестре это понравится, - сказал Пабло. «Она бы это нарисовала».


'Где твоя сестра?'


«В Мадриде».


«И поэтому ты хочешь туда пойти?» ее голос немного другой.


«Мы все из Мадрида. Мы кошки ». Пабло улыбнулся ей и наблюдал, как пламя пробивается сквозь опилки и оседает, как бабочки, размахивающие крыльями на солнце.


'Что любит твоя сестра?'


«Сильнее меня. Забавно, не правда ли, она рисует, но при этом она крутая. Она получает картину от отца - он писал словами - и жесткость от матери. Можно подумать, что все будет наоборот ».


«Почему ты говоришь, что она крутая?»


«Потому что она бросила меня», - сказал Пабло, который так и не простил ее.


'А вы? Что вы получаете от родителей?


Пабло задумался. «Решимость», - сказал он через некоторое время.


«Разве это не то же самое, что и стойкость?»


«Я так не думаю». Он снова подумал об этом. «Нет, у меня есть амбиции; это не обязательно делает меня крутым ». Было удивительно, насколько легко было поговорить с Энкарной.


«Ах, амбиции…»


«Моя мама сказала, что многие люди потеряли свои амбиции после гражданской войны. Все, чего они хотели, - это мира ».


- Разве это не амбиции?


«Полагаю, что да», - сказал Пабло, удивленный маленькими откровениями, которые разворачивались перед этим сопротивляющимся огнем.


«Каковы твои амбиции, Пабло?» Она туго натянула свою длинную красную юбку на колени.


«Хотели бы вы однажды приехать на футбольный матч?»


«Я не люблю футбол».


«Вы когда-нибудь были на игре?»


Она покачала головой. «Кто пойдет с нами?»


'Твой отец?'


«Он ходит только на корриду».


«Предположим, я заплатил за его билет». Одна рука потянулась к подкладке его пиджака.


- Полагаю, он мог бы. Но он бы подумал, что это очень странно ».


Пабло хотел сказать: «А что, если бы я играл?» но он обнаружил в деревне, что лучший способ передать секрет - это открыть его. «Я поговорю с ним», - сказал он. «Мы пойдем на большую игру. Мадрид.'


В этот момент в комнату вошел ее отец, ущемленный и склоненный за всю жизнь подметания.


На следующий день Пабло пошел посмотреть игру резервной команды Севильи перед редкой толпой и выбрал место, где он будет преодолевать барьер. Полуденное солнце было мягким - город, казалось, манит зимним теплом от Эстремадуры на север - и в нем ярко сияла белая полоса футболистов Севильи.


Белый! Он купил белую рубашку и шорты, потому что это была полоска Мадрида. Но здесь против другой команды, одетой в белое, они будут выступать в своих розовато-лиловых выездных цветах. Идиот!


Но как в Севилье он мог получить выездную полосу Мадрида? Прогуливаясь в тот вечер с семьей Энкарны у реки в парке Мария Луиза, он маневрировал так, что шел с Энкарной позади ее родителей и ее брата. И он рассказал ей о Великой хитрости.


Ее рука подлетела ко рту. «Но они бросят тебя в тюрьму».


«Они делают это только на боях быков, потому что espontáneo опасен: он настолько дилетантский, что может заставить быка понять, что он должен атаковать матадора, а не плащ».


- Разве вы не любитель?


'Я. Но у меня есть инстинкт ».


«Но ты такой…»


'Тощий? Почему мальчики худые, а девочки стройные?


«Возможно, потому что мы устроены по-другому». Она отвернулась от него, и хрупкий солнечный свет осветил гребешки в ее волосах.


«Ты умеешь шить?» он спросил.


'Конечно.'


- Значит, если я получу материалы, ты сможешь сшить мне шорты и рубашку?


'Я мог бы.' Она задумчиво посмотрела на него. «Если вы пообещаете забить гол».


«Тогда сделай их для меня», - сказал он, когда ее брат набросился на них.


«Время секретов?»


«Есть вещи, - с достоинством сказал Энкарна, - которые ты не обсуждаешь со своим братом».


- Но ты делаешь с квартирантом?


'С друзьями.' Она увеличила шаг, чтобы догнать своих родителей, и при этом солнце образовало ореол из тонких волосков, вырвавшихся из гребней.


Пабло рано подошел к земле, чтобы убедиться, что ему место у барьера. Но это был Мадрид, и толпы людей уже собирались со всего города. Внешние торговцы продавали семечки, корни лакрицы, значки, розетки, транспаранты, шарфы; внутри террасы заполнялись. Из громкоговорителей раздавалась скрипучая воинственная музыка; старый биплан, буксирующий ленту с рекламой сигарет Bisonte, летел по зимнему синему небу.


Пабло, одетый в длинное черное пальто поверх полосы и неся футбольные бутсы в коробке из-под обуви, протолкнулся к ограждению рядом с одной из ворот. Когда толпа вокруг него сгущалась, он встал на колени и надел сапоги, вымытые и смазанные, новые шпильки вбиты в подошвы, туго завязав их, а внизу - шнурки, чтобы они стали частью его ног.


Игроки Севильи вышли на поле, чтобы потренироваться и потренироваться. Молодые лорды из Мадрида остались в своей гримерке. Ожидание по мере того, как зрители начали отождествлять себя со своей командой, сжалось вокруг Пабло. Он задрожал, как в лихорадке.


Игроки ушли; затем обе команды выбежали на поле из пещеры на трибуне. Рев раздался с террас.


Судья сверился с часами, дал свисток. Но Пабло был рядом с воротами «Мадрида», поэтому ему придется подождать до второго тайма. Выживет ли его решимость так долго? Он изучал террасы, но не видел Энкарну и ее отца. Он сконцентрировался на игре. Игра текла туда-сюда, почести разделились. Шум возмущения, косвенная боль, когда на игроке «Севильи» сфолили, а рефери был осликом , ослом, сыном шлюхи, если он не назначил штрафной удар. Мяч взлетел к воротам «Мадрида» и вздохнул, когда голкипер схватился за мяч.


К перерыву счет был однозначен.


Нет, он не мог этого сделать. Какой ты дурак, Пабло Гомес? Вы будете сбиты с толку еще до того, как дойдете до поля. Униженные, избитые ... Подождите, пока поисковики талантов найдут вас, как любого другого ребенка, жонглирующего мячом в баррио . Когда ты в последний раз видел разведчика, тупица?


Левый вингер "Мадрида" с подскакивающими мышцами ног делает две попытки отобрать мяч и устремляется к воротам "Севильи". Центрирует мяч. Поднимитесь головы. И Пабло, без пальто, перескакивает через барьер и бежит к воротам. Игроки кричат и указывают, но судья стоит к нему спиной, и в любом случае он не обращает внимания на возмущение.


Пабло знает свое преимущество: игроки «Севильи» будут сконцентрированы настолько, что увидят только игрока в розовом и ответят ему. И, на мгновение, продолжать делать это даже после того, как судья дал свисток.


Пабло видит только мяч и ворота. Перехватывает короткий пас. Ноги бросаются на него, но он преодолевает их, огибая схватку игроков. Манекены, уклоняется от другого подката. Видит цель, вратарь приседает, руки свисают.


Он слышит свист, но он занимает лишь часть его сознания. Он видит только верхний правый угол сетки. Сейчас за него хватают руки, но он их поскользнулся. Его ступня поднята. Перед ним крутится мяч. Он пинает его ногой, и хранитель поднимается, классически вытянув руки. Мяч раскачивает сетку. Момент заморожен.


Затем он слышит рев и свист толпы; видит, как судья идет к нему, тыкая пальцем. Два игрока «Севильи» выводят его с поля на лягушачьем марше, но толпа его подбадривает. Аплодисменты, когда двое полицейских тащат его по проходу.


Он стремительно покидает стадион, подгоняемый ногой полицейского. Он лежит на мгновение в пыли. Он думает: «Мы выигрываем два к одному», а потом думает: «Но что мне теперь делать?»


Эрнесто Вильяр был толстым спортивным писателем. Комбинация известна; тем не менее, в начале его карьеры это действительно подорвало доверие к нему. Признавая это, Вильяр, рассуждая, что в журналистике лучше быть заметным, чем невзрачным, культивировал свою массу; кроме того, он любил поесть.


Несмотря на свой размер, Вильяр, который узнал историю, когда увидел ее, также был шустрым. Сидя с фотоаппаратом за воротами в Севилье, он сразу решил, что espontáneo, который он только что сфотографировал, заслужит больше места в газетах и журналах, чем любые ортодоксальные действия, которые могут быть впереди. Пробираясь сквозь толпу, он направился к выходу, через который скрылся молодой гладиатор.


Он нашел его, уныло прислонившегося к забору, к которому все еще прилипали лохмотья предыдущих игр Севильи, и его живот деловито трясся, когда он пробирался к худощавому юноше с острыми чертами лица.


«Держи это прямо здесь». Он поднял камеру, сфокусировался и сфотографировал, как он сутулится рядом с разорванными плакатами. Если картина была больше, чем рассказ, то Вильяр, внештатный сотрудник, был оператором; если история была больше, он был писателем.


' Hombre! ' он сказал. «Какая-то цель».


«Это не в счет».


'И что? Пушечное ядро, выстрел с первого раза. Еще один… - снова нацелил камеру.


«Зачем вам все эти фотографии?»


«Потому что ты будешь знаменит», - сказал Вильяр. 'Как твое имя?' И когда он сказал ему: «Ну, с этого момента тебя зовут Эль Флако , Худой».


«Не думаю, что мне это нравится».


«Поверьте мне, - сказал Вильяр. 'Зачем ты это сделал?'


«Потому что я хочу играть за« Мадрид ».


«И ты будешь», - сказал Вильяр. 'Когда-нибудь.'


Он похлопал Пабло по плечу, записал его адрес и вернулся на стадион, когда толпа устремилась на улицы. Он решил, что очков больше нет; универсальный розыгрыш.


Он обнаружил, что разведчик Мадрида, карьера которого была разрушена гражданской войной, все еще сидел и смотрел на пустое поле.


'Так что ты думаешь?' Вильяр сел рядом с ним.


- О шавале , малыш?


«Он был хорош, - сказал Вильяр.


«Есть тысячи таких же хороших».


- Тогда почему бы тебе их не найти?


«Я помогаю создавать команду: мне не нужны 50 многообещающих центральных нападающих. Все они хотят быть центральными нападающими, знаете ли вы? Или вингеры.


«У него звездные качества», - сказал Вильяр. - Вы должны это знать. Поместите его в свой младший состав, и через пару лет он обгонит их защитников «Атлетико», «Барсы», «Валенсии»… »


- Вы хотите сказать, что он хороший рассказ?


'Это тоже.'


Разведчик покачал головой. «Это невозможно, Эрнесто. Если он добьется успеха, они все захотят добиться успеха, и на каждой игре будут ребята, которые преодолевают препятствия ».


Вильяр мягко спросил: «Как ты начал?»


«У меня перерыв. Разведчик заметил, что я играю за своего пуэбло » .


« Эль Флако не играет за команду, поэтому его нельзя заметить».


'Кто?'


'Ребенок.'


- Значит, у него уже есть прозвище. Быстрая работа, Эрнесто. Почему он не играет за команду? '


«Потому что у него нет дома», - сказал Вильяр, легко переходя в области фантастики.


«Откуда вы все это знаете? Это случилось всего полчаса назад ».


«Я опытный журналист», - с достоинством сказал Вильяр.


«Почему он хочет играть за« Мадрид »?


Он сказал: «Потому что это единственная команда». Вы знаете, кого он мне напоминает?


'Мне?' - устало спросил разведчик.


«Браконьер, преследующий такие же цели, как ты. Оппортунист ».


«С ним все в порядке», - сказал разведчик. «Но если он не играет за команду, то он понятия не имеет о командной работе. Я прав?'


«Ваш тренер научит его этому».


Вильяр с тревогой взглянул на свои часы: ему пришлось писать отчеты, звонить по ним, проявлять и печатать свои фотографии и телеграфировать их в Мадрид из почтового отделения на Calle de San Acasio.


«Он хорошо воспользовался своим шансом, этот шаваль» , - сказал разведчик. «У него есть инстинкт; вот что имеет значение ».


«У тебя тоже был инстинкт, - сказал Вильяр.


«Инстинкт - это все. Животный инстинкт. Но его нужно научить ».


«Если Эль Флако станет звездой, ты станешь его наставником».


'Не вы?'


«Моя фотография будет жить».


Разведчик нащупал бедро в том месте, где три дня застряла республиканская пуля, прежде чем полевой хирург удалил его. «Я бы хотел, чтобы ты не приходил ко мне», - сказал он.


«Чтобы сделать то, что он сделал, требовалось мужество».


«В угол сетки».


«Ускользает так много подкатов».


'Сколько ему лет?' - спросил разведчик.


«Шестнадцать», - сказал Вильяр, который понятия не имел, сколько лет Пабло Гомесу.


«Такой возраст. Ни мужчина, ни мальчик. Очень осознает себя и изменения, которые происходят внутри него ».


«Его интересует только футбол. В Мадриде.


- Он из Мадрида?


«Конечно», - сказал Вильяр, недоумевая, откуда он.


«Почему у него нет дома?»


«Война», - сказал Вильяр, опуская голову.


Террасы были почти пусты, и поле темнело в вечернем свете. С реки дул прохладный ветерок.


«Я бы хотел, чтобы ты не приходил ко мне», - снова сказал разведчик.


Вильяр ждал, чтобы узнать, почему это так.


Рука разведчика снова упала на его бедро.


Тогда разведчик сказал: «Если бы ты не пришел ко мне, я бы сам нашел этого мальчика».


Пабло в замешательстве сел перед дымящимся огнем. Энкарна села напротив него. По ее словам, она не была на матче - ее отец не считал, что террасы подходят для 14-летней девочки, - но она слышала комментарий по радио. Слышал волнение в голосе комментатора, когда Пабло забивал.


«Это не в счет», - сказал он.


'Я знаю это. Я не дурак.'


'Мне жаль.' Он ткнул палкой в корку опилок, позволив небольшому пламени вырваться наружу. «Что еще сказал комментатор?»


«То, что вы подали обещание».


Пабло услышал ее голос и был обеспокоен этим. 'В том, что все?'


«Он сказал, что это был хороший гол… я думаю, он сказал, что хорошо взято». Затем он описал игроков, уводящих вас, и полицию… Я слышал, как зрители аплодируют вам, - сказал Энкарна.


Он слышал, что она им гордится, и застенчиво улыбнулся пламени, расправившему свои крылья по опилкам.


«Будете ли вы играть за« Мадрид »? спросила она.


«Я выставил себя дураком».


«Нет, - сказала она, - не ты».


«Идиот», - сказал ее брат, входя в дверь вместе с отцом. И ее отец сказал: "Где мое пальто?"


ГЛАВА 17


Ана не слышала о выходке сына до весны, когда снег на нижних склонах Пиренеев начал таять, ручьи наполнились до краев, а темный лес озарился птичьим пением.


Она бродила по комнатам задумчивого дома, на который совершил набег сокращающийся отряд партизан, когда она нашла старую копию Триунфо . Она виновато перелистывала страницы с сепией, потому что жизнь кинозвезд заинтриговала ее, а это определенно было ее слабостью. Был Дэнни Кэй с женой - ей нравились верные звезды, Алан Лэдд, Джоан Колфилд, Вирджиния Мэйо… Она перелистывала страницы и открывала центральные страницы, посвященные футболу.


ESTE 'ESPONTANEO '. Она взглянула на фотографию тощего юноши в рубашке и шортах, которого выталкивают с футбольного поля. Она продолжала смотреть на картину; журнал дрожал в ее руках. Севилья! Что он там делал? Она прочитала рассказ внизу. Пабло Гомес , «Эль Флако», получил контракт в юниорскую команду «Мадрида» … Она сложила журнал и положила его в авоську.


Она провела раздробленную ночь, судорожно мечтая о своих детях, когда они были маленькими, и утром она знала, что настало время перемен. Розана, поддерживаемая Антонио и его женой, была в Мадриде, изучала искусство, и теперь Пабло тоже был там. «Я должна вернуться», - подумала она, сидя в кресле возле пещеры и штопая одну из рубашек Сабино.


Воздух был влажен от оттепели, голубое небо было затянуто облаками. Время принимать решения. Но как она могла вернуться? Блокпосты были более изощренными, засады - более грамотными. В двух последних случаях , что она пыталась добраться до Мадрида , чтобы увидеть Розан она была загнана в предгорья со стороны Guardia .


Быть женщиной было преимуществом. Но не если бы вы были Черной вдовой. Она пощупала кожу на лице и кончиками пальцев нашла несколько морщинок. Сколько ей было лет? Почти 40. И чего она достигла за все эти годы? Дом в пещере среди гор, которые с незапамятных времен отделили Испанию от остальной Европы.


Она посмотрела в сторону Мадрида. Что бы сказал Сабино? Он верил, что любит ее, но им двигало собственное дело. Он был баском.


Так что мне придется идти одному через горные перевалы, блефовать мимо гвардии в плаще , спать со скотом и крысами… И что потом? Разыскиваемая женщина в Мадриде, где информаторы ждут, положив пальцы на кошельки? Награда или помилование за каждый удачный донос, личность держится в секрете.


«Мне нужно достать бумаги», - подумала она. И изменить свою внешность. Она погладила волосы, зачесала виски и провела по морщинкам на лбу. И носить разную одежду. Синие, красные и красно-коричневые.


Она смотрела на белые вершины, высокомерные, как звезды, на цирк.


«Вы выглядите так, будто потеряли песету, а нашли сантимо». Сабино стоял у входа в пещеру, потягиваясь и вдыхая свежий влажный воздух.


«Мы с тобой вместе долгое время». Ана натянула ватку на его рубашке и изучила свою работу.


'Восемь лет. Возможно, еще немного.


«Целая глава», - сказала она, нежно глядя на его коренастое, борцовское тело.


«Могло быть больше».


Она поколебалась, затем сказала: «Весна, и пора разойтись».


«Вы не преподносите мне никаких сюрпризов - вы говорите во сне. Оба ваших ребенка в Мадриде, но… - Он вышел на солнышко. «Они достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе, не так ли?»


«Они выросли без родителей; они что-то упустили по пути. Возможно, я еще смогу дать им это ».


«Розана - женщина».


«Молодая женщина; в этом возрасте мать может многое рассказать своей дочери ».


- Как вы думаете, она еще не знает?


«Я видела ее больше года назад, - сказала Ана. «Восемнадцать месяцев с тех пор, как я видел Пабло. Я говорил о футболе во сне? »


«Я читал об этом, - сказал Сабино.


'Вы должны были сказать мне.'


«Я не хотел, чтобы ты уходил».


Она знала, что такие слова дались ему нелегко.


«У вас есть свое дело, у меня - свое. Бои в горах почти закончились. Возможно, когда Франко умрет ...


«Он будет жить вечно», - сказал Сабино. «Он переживет меня. Они крутые, эти Гальего.


«Так же круты, как баски?»


«Нет никого круче басков».


«Скажи это любому испанцу».


«Мы не испанцы, - сказал Сабино.


'Но я.'


«Вы Мадриленья».


«Разве Мадрид не столица Испании?»


'Случайно. Потому что когда-то там на холме на равнине стояла крепость. Толедо был столицей, а до этого Кордова. Если и есть настоящая столица, то это должна быть Барселона ».


И она засмеялась, потому что так было с ними всегда и таким она запомнила.


'Вы можете мне помочь?' спросила она.


«Чтобы оставить меня?»


- Ты скоро уйдешь от меня. Давайте покончим с этим сейчас ».


«Восемь лет», - сказал он. «Больше, чем глава».


'Продолжительность жизни?'


«Для некоторых на всю жизнь. Я помогу тебе, - сказал он.


«Возможно, слова, которые мы не произносим, самые красноречивые».


«Тогда я промолчу».


«Мы бы выглядели двумя большими дураками, если бы остались здесь и разговаривали без слов».


Он двинулся дальше на солнечный свет и положил руки ей на плечи. «Я помогу тебе», - снова сказал он.


- И следовать своим убеждениям?


'Что еще там?'


Он начал массировать большими пальцами мышцы у основания ее шеи.


Они уехали верхом, он на каштановой кобыле, она на серой, направившись на юго-запад к маленькому городку, расположенному на склоне горы, где все еще скрывался фальсификатор, действовавший в Лериде во время Гражданской войны.


Он без энтузиазма встретил их в коттедже, расположенном дерзко рядом с тюрьмой, где местные жители общались с заключенными через решетку на уровне улицы. Из решеток пахло конюшней.


Фальсификатор провел их через занавеску из бус в гостиную, где он жил в сумерках. Стены были синего цвета, пол выложен плиткой; в углу лежала люстра, завернутая в старые газеты.


Фальшивомонетчик, хрупкий и сутулый, показал им свои руки, суставы которых искривлены артритом. «Я не могу вам помочь, - сказал он.


«Когда-то ты был лучшим», - сказал Сабино.


«Я больше не думаю о тех днях: это была лихорадка, которая прошла». Фальсификатор развел уродливые руки. 'Бокал вина?'


Сабино сказал: «Вам нужны чернила, а не вино».


«Разве ты не видишь моих рук?»


«Я вижу это». Сабино поднял письмо, лежащее на столе. Слова принадлежали аристократу, писателю вывески, а подпись была столь же тщательно продумана, как и любой адвокат.


«Это письмо причинило мне много боли».


«Это почти так же хорошо написано, как и это». Сабино достал из кармана охотничьей куртки банкноту в 500 песет.


'Чего ты хочешь?'


«Бумаги для Марии Фернандес из мадридского района Карабанчель. Она была на похоронах дорогого родственника в Памплоне и потеряла их на могиле ».


'Это займет некоторое время.'


'Сколько?'


«Два дня с этими руками».


- Один, - сказал Сабино. «У меня в кармане есть еще одна такая записка». Он сел на вздыхающий диван и поманил Ану. «А теперь подай нам вина и себе чернил».


Ана сидела рядом с Сабино и слушала, как капает вода из источника.


В ту ночь они спали на диване, а утром Ана надела толстое платье цвета вереска и серый платок и распустила волосы, так что они мягко падали ей на уши, и Сабино сказал: «Ты выглядишь как распутник».


«В прошлом я был распутным…»


'Еще раз?'


«Еще раз», - сказала она, сняла шаль и платье, и они вместе легли на протестующий диван, и в конце концов радость стала такой же острой, как боль.


Он поехал с ней на своей каштановой кобыле до места, где предгорья Пиренеев, наконец, завершили свой спуск, и ждал с ней в деревне на небольшой площади, построенной вокруг каменного креста, изгрызенного временем, пока не прибыл автобус, идущий в Памплону. Потом ее забрали пассажиры, садившиеся в старый автобус со своими атрофированными цыплятами и овощами. Она наблюдала за ним из окна, как он привязывал одну лошадь к другой, когда он вскарабкался на каштан и покидал площадь, на лошади более вертикально, чем на собственных ногах, по пути в Эускади .


Этим утром она была чужой в Мадриде. В ее городе было детство, ухаживания и осада. Этот город был компромиссом. Если бы она не была мотивирована местью, то она была бы разочарована самодовольством его царственных проспектов, ведущих к лачугам на окраинах, где разбили лагерь крестьяне, бегущие из безжалостной сельской местности.


Она шла от автобусной остановки до дома брата. У нее были деньги, ее доля бандитской добычи, и она несла чемодан, застегнутый кожаным ремнем, и гордо шла. У скольких элегантных гато, прогуливающихся под весенним солнцем, был сын, тренирующийся с «Реалом»?


Высокий дом с декоративными балконами пугал ее, но это был дом ее брата, и она пришла сказать ему, что ни она, ни ее дочь не нуждаются в милосердии предателя, сражавшегося на стороне фашистов.


Внешний вид брата ее шокировал. Прошло 12 лет с тех пор, как она видела его, и за это время он вырос из семейного шаблона в другую личность. Кудри его седеющих волос были сильнее, чем раньше; его жесты были более продуманными; его лицо было напряженным и настороженным.


Он провел ее в высокую комнату, обставленную резной каштановой мебелью, и предложил чай. Она попросила кофе. Он потянул атласную веревку, отдаленно зазвонил колокольчик, и материализовалась горничная.


Он сел напротив нее. «Так расскажи мне все. Чем вы занимались, почему вы здесь. Кто-нибудь видел, как вы пришли сюда? - слишком небрежно спросил он.


«Не волнуйтесь, у меня новая личность».


- Так зачем вы меня навещаете, убежденный франкист? Он снисходительно улыбнулся.


Она удивленно посмотрела на него. «Вы должны знать почему».


Он сложил кончики пальцев вместе. 'Деньги?'


«Ты уже сделал достаточно», - сердито сказала она.


«Я не понимаю, о чем вы говорите».


Она наклонилась вперед. «Я говорю о Розане».


Вошла горничная с чаем, кофе и тарелкой ледяных пирожных.


Когда она ушла, Антонио, нахмурившись, сказал: «При чем тут Розана?»


Страх двигался внутри нее. «Художественная школа должна стоить больших денег».


«Какая художественная школа? Горный воздух испортил тебе мозги, Ана?


«Я видел Розану год назад. Она сказала, что вы платите ей за учебу в колледже. И за ее проживание ».


Антонио взял торт, откусил глазурь и положил его на тарелку. Он сказал: «Я не видел Розану с тех пор, как она была под кайфом». Он держал руку над журнальным столиком.


Ана услышала шум снаружи; где-то в доме звенели часы.


Антонио мягко сказал: «Боюсь, она солгала тебе, Ана».


«Возможно, Мартина…»


Он покачал головой от такого абсурда.


- Тогда где она?


«Я не могу на это ответить».


Ана встала. «Извини, что побеспокоил тебя».


«Если я могу помочь…»


«В этом не будет необходимости». Она подошла к двери.


Там он наклонился и поцеловал ее в обе щеки, и она чуть не почувствовала запах духов.


Она ждала по улице от посольства Великобритании, пока дипломаты и сотрудники уезжают на обед. В горах она научилась делать себя невидимой, и никто не взглянул на нее, когда она стояла на тротуаре с серой шалью на голове, с потрепанным чемоданом рядом с ней и размышляла о том, что могло бы быть путеводителем, но на самом деле было старый экземпляр « Дон Кихота», который она принесла с собой из пещеры.


Что, если он уедет? Что ж, по крайней мере, она могла взять номер машины и завтра вернуться на такси.


Он выглядел старше, чем она помнила. Конечно, все так и поступали, но некоторые провели годы стильно. Шаг Адама Флеминга был достаточно настороженным, черные волосы сияли на солнце достаточно здорово, но его тело было изогнутым, и он искал впереди невидимые препятствия.


Он повернул направо на улицу Calle de Génova и направился к улице Calle Sagasta. За ним было несложно следовать в своем черном дипломатском пальто, но, смешиваясь с толпой во время обеда, она все равно использовала горную хитрость, используя дверные проемы и припаркованные машины, как когда-то использовала деревья и валуны. Он ударил налево по улице Сан-Бернардо, которая вела на Авенида де Хосе Антонио, которая была Гран Виа до того, как Франко выиграл войну. Толпа и их безразличие дезориентировали Ану, и она смущенно несла чемодан.


Куда он шел? Он направлялся в общем направлении Королевского дворца напротив площади Ориенте, где Франко выступал перед публикой. Но он резко повернул на Калле-де-лос-Рейес, и она чуть не потеряла его, когда он свернул в переулок и ступил по ступенькам старого многоквартирного дома по два за раз.


Она ждала в дверях небольшого магазина, где продавались специи и травы, которые, судя по этикеткам на банках, излечивали все болезни человечества. Флеминг жил в квартале? Все, что ей нужно было сделать, это позвонить в колокольчики за дверью. Но кто ответит на слова Флеминга? Розана?


- Сеньора, чем могу помочь?


Владелец магазина был хрупким, с тонкой бородой и от него пахло Востоком.


«Вы знаете, кто там живет?» указывая на блок.


«Многие люди, сеньора. В основном это квартиры-студии. Студенты из обеспеченных семей. Фашисты, - прошептал он.


'Знаешь кого-нибудь из них?'


'Один или два. Они приходят сюда, когда готовят еду, чтобы произвести впечатление на своих друзей ».


«Есть ли там девушки одни?»


'Два. Одна высокая, блондинка, хорошо сложена, и у нее много посетителей ».


'Другой?'


«У нее чувствительные руки, но она ведет жесткую сделку. Она художник, - сказал владелец магазина. Он посмотрел на Ану. «Она немного похожа на тебя».


Лестница была узкой, ступени мраморные, холодные с прожилками. Ана не торопилась лазить по ним, очень боясь того, что ждало впереди. Поднимаясь, она анализировала обстоятельства, которые привели ее сюда, отвлекая себя ими. Дело, отнявшее у нее Хесуса, сделало ее такой плохой матерью, что ее сын защищал себя, а ее дочь приняла милостыню - больше? - от иностранца-фашиста. Она чувствовала холод сквозь изношенные подошвы своих туфель. Но что еще я мог сделать? Нам пришлось сражаться, движимые историей несправедливости. Но Хесусу не нужно было сражаться: я распял его, я, который никогда не слушал его вылепленных слов, я, который предпочитал пистолет ручке. И однажды я возьму пистолет и послушаю отголоски его слов.


Имена на дверях первых двух этажей были незнакомы; она все равно позвонила в колокольчики, но ответа не последовало. На двери третьего этажа в маленькую рамку вставлена рукописная карточка. ГОМЕС . Она позвонила в звонок.


Пауза. Прошептали слова. Или это было ее воображение? Шаги. 'Кто там?' Мужской голос, как у охранника, требующего пароль.


Она спросила: «Розана здесь?»


Тишина. Затем: «Кому она нужна?» Но он, конечно, знал.


'Ее мать.'


До нее доходили приглушенные слова. 'Минуточку.'


Выскользнул болт, упала цепь. «Входите, - сказал Адам Флеминг.


Он снял пальто и куртку и был одет в жилет в тонкую полоску и темный шелк сзади. Его волосы были растрепаны.


«Где Розана?» спросила она.


«Я думаю, может быть, нам стоит поговорить», - сказал он на своем образованном испанском языке.


«Я хочу увидеть свою дочь».


'В настоящее время.'


Она поставила чемодан и выпрямила спину. Она сказала: «Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз видела свою дочь. Я хочу увидеть ее сейчас ».


Розана сказала: «Вот я, мама».


Через год она стала женщиной. Это произошло, конечно, внезапно, в ее возрасте.


Они неловко поцеловались и сели друг напротив друга в маленькой и сонной комнате, которая в одном углу превратилась в залитый солнцем беспорядок. В этом углу стоял мольберт с незавершенным портретом Адама Флеминга.


Флеминг сказал: «Я бы хотел, чтобы этого не случилось».


- А как бы вы предпочли, чтобы это произошло? - спросила Ана.


«Я хотел написать вам, но у нас не было адреса».


'Мы?'


'Кофе? Немного вина?


«Я бы предпочла объяснение», - сказала Ана.


Розана встала и накрыла портрет салфеткой, вымазанной краской. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, не желая причинять боль, но все же не раскаиваясь.


Она сказала: «Адам был очень хорош. Он платит мне за колледж и за эту квартиру ».


«Вы сказали мне, что ваш дядя поддерживал вас».


«Он даже не знает, что я здесь. Я пошел к Мартине, но она не хотела меня знать. Не думаю, что она даже сказала Антонио.


«Ты солгал мне», - сказала Ана.


«Пришлось: ты бы не понял».


«Этот человек, - указал на Адама Флеминга, - воевал против твоего отца».


«То же самое сделали тысячи других приличных людей».


«Вы верите в то, за что они боролись?» Ана непонимающе уставилась на дочь.


'Они сделали.'


«Разве ты больше не можешь честно отвечать на вопросы?»


«Я считаю, что борьба должна продолжаться. Но не так, как вы с этим боретесь. Не с помощью бомб и засад. Все кончено. Вы проиграли эту битву, но будут и другие. Голоса вместо пуль. Голоса людей, протесты, демонстрации… »


«Вы действительно в это верите? Что народ может свергнуть диктатора, за спиной которого стоит армия? »


«Это уже случалось раньше, - сказала Розана.


Ана повернулась к Адаму Флемингу, который сидел неподвижно, скрестив руки на бедрах. - Что вы думаете, сеньор Флеминг?


«Я считаю, что люди должны сказать свое слово».


- Тогда почему ты им не позволил? Зачем ты с ними дрался?


'Я был молод. Казалось, что все в Британии поддерживают республиканцев. Я читал об убийствах священников, сожженных церквях. Здесь, в Мадриде, убили мужа моей сестры ...


- Вы все еще думаете, что были правы, сеньор Флеминг?


"Кто враг?"


'Что это должно значить?'


«Однажды мне приказали застрелить республиканца».


- А ты?


«Решение было принято от меня».


Ана сказала: «Фашисты убили одного из моих братьев, предварительно удалив ему глаз. Они убили моих родителей. А потом, для хорошей меры, мой муж ».


«Мне искренне жаль, - сказал Адам Флеминг.


«Если тебе действительно жаль, ты оставишь мою дочь в покое».


«А кто будет платить за ее уроки? Где она будет жить?


«Настоящим художникам уроки не нужны».


«Приятная мысль, но неправда».


«И она будет жить со мной».


«Где ты живешь, мама?» - спросила Розана, глядя на чемодан на полу.


«Я найду место».


«Это не так просто, - сказал Адам Флеминг.


Ана направила свою ненависть. «Откуда ты знаешь? Для таких людей, как ты, всегда все было легко ».


«Ты прав, но мне не нужно за это извиняться».


«Что тебе нужно сделать, - сказала Ана, осторожно стреляя словами, как стрелок, - так это держаться подальше от моей дочери».


«Я не могу этого сделать, сеньора Гомес».


Ана сказала: «Ты сделаешь это».


«Мне очень жаль, сеньора Гомес».


Ана сказала дочери: «Мы должны идти, ты и я», но Розана не двинулась с места, и Ана сказала: «Я твоя мать».


«Я люблю тебя, мама, но ты давно не была мне матерью».


«Это изменится», - сказала Ана, но годы, прошедшие после того, как они двое, затянули ее слова.


«Слишком поздно», - сказала Розана.


Тишина была густой.


Адам сказал: «Я хотел бы поговорить, мы трое».


'Три? Ты нам не нужен, - сказала Ана, и в ней усилилась холодность.


Розана сказала: «Но мы знаем, мама. Мы с Адамом поженимся ».


С чемоданом в руке Ана сбежала по лестнице, непроизвольно ускоряясь, одной рукой отталкиваясь от стены, чтобы не упасть, спотыкаясь на последних трех ступенях. Затем она оказалась на улице, продавец трав и специй смотрел на нее из своего дверного проема, свернув вправо, понимая, что она выглядит абсурдной, не заботясь, зная только, что она должна убежать от того, что она услышала.


Она услышала позади себя шаги Розаны. Слышал, как она крикнула: «Мама. Стоп.' Но она побежала, натягивая юбки на ногах, и шаль летела к площади Испании. Затем она сделала то, чего никогда раньше не делала. Она остановила такси. Розана добралась до нее, когда она забралась на заднее сиденье. «Мама, пожалуйста, мы любим друг друга».


Ана смотрела на дочь через открытое окно, прислушиваясь к себе, когда она говорила: «Розана, я больше не хочу тебя видеть». Затем она сказала водителю: «Отвези меня на площадь Пуэрта-дель-Соль». И смотрел вперед, пока такси уезжало по узкой улочке.


Пока Адам смотрел из окна, как птица раскрыла в нем крылья и взлетела. Вместе с этим улетучилось чувство вины, которое он испытывал с тех пор, как влюбился в Розану, когда она была молодой девушкой; вместе с этим улетучилась неловкость, которую он испытал, когда с изощренной неуверенностью предложил им пожениться; с ним ушли призраки, сопровождавшие его с тех пор, как он сражался на берегах Джарамы.


Он слушал ее шаги на лестнице. Когда дверь открылась, он протянул руки, и она подошла к нему.


Антонио сказал: «Почему ты мне не сказал?»


«Я не хотела тебя беспокоить, - сказала Мартина.


'Она моя племянница.'


- Дочь женщины, находящейся в списке разыскиваемых. Она принесла бы неприятности ».


«Я мог бы дать ей деньги».


«Она хотела дом».


Изабель оторвалась от домашней работы. «Она мне не нравилась, - сказала она. «Она умоляла».


«Не всем так повезло, как нам, - сказал Антонио.


Мартина сказала: «Куда пойдет твоя сестра?»


Антонио пожал плечами. - Полагаю, куда направляются все вновь прибывшие. В чаболу на пустыре на окраине города ».


- Но сначала она поедет к своим детям. Вы понимаете, что случится с Пабло, когда они узнают, что он сын Аны Гомес?


«Они уже должны знать».


«Гомес - не редкость: Пабло не дурак».


«Тогда мы должны остановить ее», - сказал Антонио.


«Предоставьте это мне, - сказала Мартина. «Один из друзей моего отца - директор« Реала ». Я попрошу его предупредить Пабло и проследить, чтобы ее не пустили на землю.


- А человек у ворот?


«Это можно устроить», - сказала Мартина. «Просто оставь это мне; у тебя достаточно поводов для беспокойства ».


Затем она пошла в спальню и позвонила в полицию.


ГЛАВА 18


Долина павших, памятник погибшим во время Гражданской войны, находилась в 30 милях к северо-западу от Мадрида на скалистом отроге, охраняемом с трех сторон горами.


Это напомнило Тому Кэнфилду, сидевшему за рулем забрызганного грязью Dodge расцветающей весной 1948 года, сцену из библейского фильма: рабы, запуганные побежденными республиканцами, механически трудятся у входа в туннель, где внутри шпора должна была быть построена базилика; голубое небо и сосновые, дубовые и можжевеловые леса, поднимающиеся в горы. Было ли это память о погибших победителях и побежденных?


«Ну, - спросил Антонио по-английски, - что ты думаешь?»


«Это будет что-то вроде того, что могли построить фараоны».


«И это только начало. Вы представляете, что нужно? Туннель должен быть вдвое выше, чтобы вместить неф. Говорят, что крест с его скульптурами будет весить 200 тысяч тонн. Подумайте о материалах, которые потребуются… »


«Неужели никто другой не может их снабдить?»


«Подумайте о деньгах, - сказал Антонио. Он провел кончиком языка между губ. «Вы знали, что он будет полым, поперечина будет достаточно большой, чтобы два автомобиля могли проезжать внутри друг друга?»


'Так?'


«Чтобы поднять блоки, потребуется лифт внутри. Американцы делают хорошие лифты, не так ли? И подумайте, что понадобится для постройки монастыря, набережной… »


- Ваше мнение?


«Как обычно, - сказал Антонио. «Скромные десять процентов».


- А десять от подрядчиков?


«Может быть, больше, может быть, меньше».


«Я часто задаюсь вопросом, зачем нужен посредник».


«Потому что вы в Испании. Все достигается через связи. Это протокол. В Испании бизнесмен был бы очень подозрительным, если бы этого не делали ».


- У вас все настроено?


'Еще нет. Жду твоего слова. Мы хорошо поработали вместе с вольфрамом. И духи, и пшеница, и бензин… »


Том уставился на зародышевый мавзолей и забеспокоился. Архитектор Дон Педро Мугуруза Отаньо, генеральный директор по архитектуре, заболел, и прогресс остановился. Предстояло заработать кучу денег, а Том был бизнесменом, и бизнесмены должны были проявить решительность. И беспринципный? В конце концов, это будет Валгалла Франко, и я сражался против него. Он наблюдал, как бригада рабочих вышла из устья туннеля и в изнеможении рухнула на изрезанную колеями землю, на которой когда-то росли майоран и тимьян.


Антонио сказал: «Я знаю, о чем вы думаете. Но им лучше, чем сотням тысяч испанцев. И они получают освобождение от наказания за то время, пока они здесь работают ».


«Они боролись за то, во что верили, - сказал Том.


'Я сделал также.'


«Не большая награда за борьбу за свои убеждения».


«Они знали, чего ожидать».


- Простит ли когда-нибудь Франко?


«Вы знаете, что сказал Франко об убийстве Хосе Антонио Примо де Риверы? Да ниспошлет тебе Бог вечный покой, и пусть он не дарит нам ничего, пока мы не соберем для Испании урожай, посеянный его смертью . Хосе Антонио был великим человеком, - сказал Антонио. «Однажды он отдохнет здесь». Он указал на вход в туннель. «Рядом с Франсиско Франко Бахамонде».


Том сказал: «Ты действительно верил, не так ли?»


'Почему нет? Фаланга была антикапиталистической и антимарксистской. Мы хотели положить конец классовым барьерам. Мы хотели единства. Мы хотели новую дивную Испанию. Это было так неправильно?


«Может, никто не ошибался», - сказал Том.


«Останки 50 000 человек, погибших на войне, будут захоронены в базилике».


«Фашисты и республиканцы?»


«Испанцы», - сказал Антонио. - Мы с тобой поработаем вместе?


Том смотрел на лежащих на земле рабочих. Они напомнили ему измученных шахтеров, которых он видел на угольных месторождениях во время Великой депрессии. Он покачал головой.


«Кто-то другой получит контракты».


'Позволь им.'


Том завел двигатель «доджа» и поехал обратно в Мадрид.


Когда они подошли к окраине города, Антонио, слегка сдерживая гнев, сказал: «Я думаю, что мы все еще можем вести дела. Пшеница, масло и детали машин по-прежнему приносят хорошую прибыль, но мы должны смотреть в будущее ».


Том ждал, слегка покачиваясь, ведя «додж» через разреженное движение.


«Вы знаете, о чем я говорю?»


- Апельсины и лимоны?


'Закрывать.' Антонио намотал один из своих локонов на указательный палец. Том взглянул на него: под этим углом его лицо выглядело как клюв хищной птицы. «Где ты находишь апельсины и лимоны?»


«На побережье Средиземного моря», - сказал Том. «Я должен знать, - подумал он.


«Миллионы деревьев между Валенсией и Аликанте. И пляжи прекрасные.


- О чем ты, черт возьми, Тони?


- Земля, - сказал Антонио. «Рядом с морем и собираюсь на песню». Понимаете, - сказал он, выпуская завиток часовой пружины, - однажды Испания станет Меккой для туризма. Возможно, наш самый большой актив. И когда это произойдет, эта земля, как вы говорите в Америке, станет достоянием гласности. Заинтересованы? '


«Зачем я вам нужен, чтобы покупать недвижимость?»


«Ты мне не нужен, - сказал Антонио, - мне нужны твои деньги», - его голос был твердым, как струна гитары.


'Сломанный?'


«Несколько неразумных предположений. Я переоценил спрос на вольфрам после войны ».


'Сколько?' Том вспомнил деревья, увешанные краснеющими фруктами, тянущиеся от маленькой железной дороги до серых, как ящерица, гор.


«Миллион», - сказал Антонио. «Для начала, - сказал он. «Тебе повезло: могло быть и больше».


«Почему мне так повезло?»


«У меня есть еще один источник денег».


«Другой партнер?»


'Не совсем.'


«Не говори загадками, Тони, ты можешь споткнуться о них. Кто великий благодетель?


«Я скажу тебе однажды». Он закурил сигарету, и Том заметил, что дым вздрагивает, когда его рука дрожит. «И не забывай, что я тебе нужен - испанское имя впереди».


'Только ты и я?'


- И Адам Флеминг. Он твой партнер, не так ли?


- Младший, - сказал Том. «Я плачу ему».


'Много?'


- Не твое, черт возьми, дело. Почему вы хотите узнать об Адаме Флеминге?


- Не твое, черт возьми, дело, - сказал Антонио.


Адам готовился к свадьбе с напряжением и опасениями. Он ушел из министерства иностранных дел, потому что знал, что такой брак поставит в неловкое положение дипломатов в Мадриде или где-либо еще - не только Розана была для него слишком молода, но и была дочерью разыскиваемого террориста - и из британской разведки.


И он присоединился к бизнесу Тома Кэнфилда по импорту-экспорту, который после хаотических последствий двух войн, одной гражданской и одной глобальной, быстро превратился в империю. Он обнаружил, что Тому помогала изоляция Испании, от которой избавились только аргентинцы с песо и пшеницей. И когда дело дошло до оправдания деловой практики, Том был правдоподобен. «Все, что делают нации святее тебя, наказывают бедных, и, Бог знает, их достаточно. Богатые станут богаче, - не уточняя себя, - а бедные станут еще беднее. Если Организация Объединенных Наций настолько антифашистская, зачем бороться с миллионами, которые поддерживали республиканцев? Ты должен это увидеть, Адам ».


И Адам, честно говоря, не стал оспаривать иронию того, что здесь он был фашистом в 1936 году, который теперь работал у Кэнфилда, тогдашнего социалиста, который теперь - по крайней мере, так он утверждал - нераскаявшийся капиталист.


«И однажды, - продолжил Том, - Испания выйдет из своей изоляции. А кто его манит? Соединенные Штаты, вот кто, потому что Испания - оплот против коммунизма, настоящего врага Запада. Я никогда не был коммунистом, Адам, никогда не забывай этого… - Он поставил свои длинные ноги на стол в своем новом шикарном офисе в Generalisimo. «Палата представителей уже проголосовала за предоставление помощи Маршалла Испании - 149 голосов против 52 - и, хорошо, это было отклонено объединенным комитетом Сената и Палаты представителей, но прорыв не за горами».


Адам подумал: «Кто враг?» и уехал, чтобы завершить покупку старинной аристократической квартиры в районе, который он не мог себе позволить, и к священнику, который должен был жениться на них, в уютной серой церкви поблизости.


Что удивило Адама в браке в Испании, так это его абсолютная мужская предвзятость. Статья 57 Гражданского кодекса Испании: «Муж должен защищать свою жену, а она должна подчиняться своему мужу». И как! Без его согласия Розана едва могла дышать вне семейного дома. Она не могла работать, подавать в суд на кого-либо, подписывать контракт ... Она не могла даже проехать какое-то расстояние, если Адам Флеминг не согласился. Она не могла без его разрешения продать какое-либо имущество, которое она внесла в их союз, и не могла рассчитывать на равный контроль над своими детьми.


Но по-настоящему его поразили законы прелюбодеяния. Если Розана изменяет тогда, при любых обстоятельствах, она должна быть заключена в тюрьму на срок от шести месяцев до шести лет. Если он был виновен, то он был виновен только в том случае, если он прелюбодействовал дома, если он действительно жил с другой женщиной или если его неверность была общеизвестной.


Розана, заканчивая портрет в своей квартире, сказала ему не волноваться: она не собиралась изменять. Он взглянул на нее, поджав губы, и нарисовал линию, тонкую, как паутинку, но тем не менее линию в уголке одного из глаз. Он поискал линию кончиками пальцев. Насколько глубоким он станет через десять лет? Ему будет 43 года, а ей будет, сколько лет, 30? Это было более обнадеживающе - принятая разница в возрасте. Но его беспокоили годы. Она любила его, в этом он не сомневался; она обладала глубокими сильными сторонами, на которые не влияла поверхность жизни, но он понятия не имел, в каком направлении они были направлены. Он думал, как отец, сказал он себе; думай как любовник.


Но не любовником в физическом смысле. В Испании девушка была девственницей до брачной ночи. Он стоял позади нее; она смотрела на портрет, опираясь на нижнюю губу тонкой кистью. Ее волосы спускались до плеч, и в ней была сосредоточенная жизненная сила. Она прислонилась к нему; затем одним движением кисти удалил линию от уголка глаза. Он поцеловал ее в шею.


Она вытерла кисть тряпкой и бросила в банку с вареньем, в которой цвета смешались с цветом взбитой воды в гавани. Она зажгла газовый огонь и села перед ним, пока вспыхивали голубые языки пламени. Он сел напротив нее.


'Ты уже готов?' он спросил.


«Рисовать на полную ставку? Я не знаю. Я не осознавал, что есть так много художников, пока не вернулся в Мадрид ».


«Возможно, тебе стоит специализироваться».


Она сказала: «Я могу рисовать только войну».


«Тогда нарисуйте войну».


«И умы лидеров, когда они подписывают приказы об убийстве детей. Я постоянно вижу детей, - сказала она, - даже когда они взрослые. Как вы думаете, эти лидеры гордятся ими? Действительно горд?


«Они видят себя в учебниках истории», - сказал Адам. «Когда дети в прахе».


Она сказала: «Мама никогда меня не простит; она больше никогда не придет ко мне ».


«Тогда ты должен пойти к ней».


«После свадьбы», - сказала Розана. «Тогда я попробую», - и снова Адам был поражен ее целеустремленностью.


«Я показался вам очень старым, когда мы впервые встретились?»


Как Мафусаил. Интересно, были ли твои зубы твоими собственными?


- Тогда я бы схватил колыбель. Теперь не все так плохо. Скоро будет еще лучше. Время сокращается между двумя людьми ».


«Когда я родился, ты был в тринадцать раз старше меня. В следующем году только семь раз. Два года спустя всего четыре раза ».


«Когда я начну говорить о ценах на сигареты, когда я был подростком, я оставлю вас».


Он надеялся, что она скажет: «Никогда не оставляй меня, Адам», но вместо этого она сказала: «Мы никогда не сможем развестись в Испании. Вы знали об этом?


Разочарованный, он сказал: «Брак может быть расторгнут».


Она покачала головой. «Только если он не был доведен до конца».


Потрясенный, он сказал: «Есть и другие обстоятельства. Например, если вы были несовершеннолетними, когда женились ».


«Не совсем», - сказала она и улыбнулась ему маленькими ровными зубами.


«Но есть способы обойти закон. Есть способы обойти все. Я только что это обнаружил. В моем возрасте ».


«Не будем говорить о возрасте». - сказала Розана. 'Это скучно.'


«Если ты богат, тебя могут аннулировать».


«Если ты богат, ты можешь получить все».


«Но я не такой», - сказал Адам. «Так что тебе придется остаться со мной».


«Вы дадите мне разрешение работать? Рисовать?'


«Пока ты подчиняешься мне».


Все еще улыбаясь, она опустилась перед ним на колени. «Я буду подчиняться тебе».


Он поцеловал ее в макушку и подумал, как тепло и сладко пахнут ее волосы, и пожелал, чтобы в Испании делиться, а не подчиняться, было обязательным условием брака.


Антонио подошел к Адаму холодным солнечным днем во вторник, когда Том Кэнфилд угощал аргентинского бизнесмена обедом в Cuevas de Luis Candelas.


Адам сидел за своим столом в своем надгробном кабинете, обсуждая, кого пригласить на свадьбу, когда Антонио, теперь старший партнер Тома, вошел с бутылкой вина Помал и двумя хрустальными бокалами.


«Я хочу, чтобы ты попробовал это», - сказал он. «Мы собираемся начать экспорт вина. Vega Sicilia, если нам повезет, потому что ее мало. Лучшее в Испании. И самый дорогой.


- Так зачем ты привез мне Помала?


«Это тоже очень хорошо. И я хочу испытать твое небо ».


Адам, которому Антонио не понравился с первого взгляда - он считал, что первые отзывы нельзя недооценивать - потягивал красное вино. После пребывания в бочке из американского дуба он получился нежным и восхитительно древесным. Он одобрительно кивнул.


'Год?' - спросил Антонио.


'Без понятия.'


«Сорок три, - сказал Антонио. «Хороший год». Он налил еще вина в два бокала. 'Как ты успокаиваешься?'


- Достаточно хорошо, - осторожно сказал Адам.


«Вы очень дороги для меня. Вы сражались на правом фланге, в отличие от Тома.


«Я сражался на стороне победителей», - сказал Адам.


Антонио театрально пожал плечами. «Бизнес идет хорошо, - сказал он, - но могло быть и лучше. На данный момент мы извлекаем выгоду из изоляции Испании - в бизнесе каждое препятствие нужно превращать в ступеньку. Но подумайте, насколько мы могли бы стать больше, если бы Испания была принята во всем мире ».


«Придет», - сказал Адам. Его мысли вернулись к свадьбе. Интересно, где Чимо: он хотел бы его пригласить.


«Но сначала Испания должна изменить свой имидж. Избавьтесь от клейма нацизма ». Антонио украдкой потягивал вино. «Вы когда-нибудь слышали об организации под названием ODESSA?»


«Смутно».


Смутно. Как очень по-английски. Ну, это расшифровывается как Organization der SS-Angehörigen , Организация членов СС, и она организует побег высших нацистов из Германии. Есть два пути. Из Бремена в Рим и из Бремена в Геную. Из Италии они плывут в Южную Америку. И в Испанию, - сказал Антонио.


«При чем здесь мне дело?» Когда он покинул посольство, МИ-6 мучилась из-за ODESSA, которая была раскрыта слишком поздно, чтобы предотвратить побег нацистов, таких как Адольф Эйхманн и, возможно, Мартин Борман.


«Я уверен, что вы знаете, что я был членом Фаланги».


«Я слышал».


«Ну, я все еще живу. Так я узнал об ОДЕССЕ. От нескольких фанатиков, которые помогают нацистам поселиться здесь. Конечно, все это было заложено много лет назад, когда мыслящие немцы осознали, что война проиграна, и начали вывозить свою добычу за границу и создавать компании под именами сообщников ».


«Вы знаете, кто эти сообщники?»


«Нет, - сказал Антонио. «Но я подозреваю, что да».


Адам, потягивая вино, прислушивался к затихающим звукам Мадрида, откладывающего обед. Затем он сказал: «А что, если я сделаю это?»


«Если мы избавимся от нацистов, то мы на полпути к тому, чтобы быть принятыми остальным миром. Тогда мы сможем расширить нашу компанию. И вы сможете поддерживать свою жену и семью в стиле, - сказал Антонио, не прибегая к тонкости.


'Вы можете сделать это?'


«Я могу начать. Многие испанцы не хотят, чтобы их страна использовалась в качестве убежища для военных преступников. У вас есть имена?


«Некоторые из них», - сказал Адам.


- Тогда отдай их мне. Это не может причинить никакого вреда ».


«Ну, по крайней мере, в этом отношении он был прав», - подумал Адам. Он подошел к сейфу в углу офиса и открыл его.


Двумя днями позже 45-летний немец Отто Файт, выдававший себя в Мадриде за швейцарского торговца алмазами из Цюриха, сидел в открытом кафе на Пасео-дель-Прадо, пил черный кофе и коньяк.


Он размышлял, были ли его волосы слишком явно окрашены в коричневый цвет, были ли его черты слишком мягкими для той роли, которую он взял на себя, когда к столу подошел незнакомец.


- Сеньор Биррер?


«Кому он нужен?» - спросил Вейт. Он настороженно смотрел на незнакомца, высокого и суетливо элегантного, с худощавым актерским лицом и вьющимися седеющими волосами.


«У меня есть сделка, которая может вас заинтересовать». Незнакомец извлек из кармана брюк жемчужно-серого костюма небольшую кожаную сумочку.


«Сколько там бриллиантов?»


«Один, конечно. Конечно, каждый в нашем бизнесе знает, что алмаз может поцарапать алмаз ». Он сел, и Вейт мог бы поклясться, что чувствует запах духов; Он чувствовал, что в этом человеке нет ничего, чем он мог бы восхищаться.


«Хорошо, - сказал Вейт. «Давай посмотрим на это».


«Всего доброго, сеньор Вейт».


Вейт замер. «Меня зовут Биррер, - сказал он.


«Отто Курт Файт, штурмбаннфюрера в Ваффен СС, родившийся в Швабинге, в студенческом квартале Мюнхена, на 23 января 1913 года член основатель СС. Проходил действительную службу в Рейнской области в марте 1936 года, а затем в Польше, Голландии, Франции и России, где вы были награждены Рыцарским крестом. Храбрый человек, герр Файт.


Вейт сказал: «Что тебе нужно?»


«Помощь с инвестициями в недвижимость».


- А если я не решу его отдать?


«Тогда я доложу о тебе в соответствующий орган».


'Который?'


- Имя Визенталь для вас что-нибудь значит?


«Еврейское имя?»


«Он работает с Управлением стратегических служб США. Охота на нацистов ». Незнакомец очаровательно улыбнулся Вейту. «В прошлом году он открыл офис в Линце в Австрии. Охота на нацистов. Он был бы очень заинтересован в штурмбаннфюрере Фейте и его участии в расправе над 86 американскими солдатами батареи B 28-го батальона наблюдения за полевой артиллерией в Мальмеди, Бельгия, 17 декабря 1944 года ».


'Сколько?' - спросил Вейт.


Для Адама прогулка от офиса до квартиры Розаны была праздником. Он нюхал робкие ароматы - мед и марципан из кондитерской, вода на пыли с балкона, на котором капает герани, - прикоснулся к стволам акаций и ощупал их городскую кожу, услышал звуки пианино, сыпавшиеся из какого-то наклонного чердака, почувствовал вкус дождя, льющегося на бок. с запада. Он хотел потанцевать с двумя крепкими монахинями в голубино-сером платье, покачиваясь на навесе в полоску конфет. Шум выстрелов ушел в оружейный склад, а призраки - в могилу.


Розана ждала его за пределами квартала. На ней было весеннее пальто и шарф вокруг волос, и ее лицо было испачкано беспокойством. «Это мама», - сказала она. «Она арестована».


ГЛАВА 19


Двое полицейских в штатском долго ждали возле стадиона «Реал Мадрид». По крайней мере, неделю, уезжая только для того, чтобы делать ежедневные отчеты генеральному директору де Сегуридад на площади Пуэрта-дель-Соль, когда ворота были заперты на ночь.


Старший, которого звали Мигель, был худощавым и дисциплинированным, обладатель жестких усов поседелее его волос; он был женат на любящей жене с мягким телом, и, поскольку ему нужно было содержать троих голодных детей, он был благодарен полиции за дополнительные продовольственные пайки. Его коллега Педро был более скромного телосложения, а складка рта - более язвительной; он курил трубку и, допрашивая подозреваемого, наставлял ее, как пистолет.


Они смотрели на свое настоящее задание без удовольствия; фактически поделилась тайной надеждой, что Ана Гомес теперь не посетит стадион. Неужели мать не оставит его так долго, прежде чем она попытается связаться со своим единственным сыном?


Но все же они оставались, иногда на открытом воздухе, иногда в модернизированном белом Seat или фургоне доставки Сан-Мигеля, обсуждая судьбу «Реала», которого поддерживал Мигель, и «Атлетико Мадрид», которого поддерживал Педро. Или, возможно, достоинство на арене великого Манолете, скончавшегося в больнице после забода - убитого, по словам Мигеля, поклонником , издевающимся над ним из трусости.


«Я слышал, - сказал Педро с нарочитой беспечностью, когда они сидели в синих комбинезонах в фургоне Сан-Мигеля в один залитый солнцем вторник, - что вы получили прибавку. Пятьдесят песет - до 800 в месяц ».


«Придет твоя очередь», - сказал Мигель. «Подумайте о крестьянине, который зарабатывает 5 песет в день, о механике, который зарабатывает 20».


Педро вынул трубку изо рта и ткнул ею. «Как вы думаете, она приедет? Или вы думаете, что она уже связалась с мальчиком?


«Не по мнению мальчика. Когда-нибудь этот будет отличным центральным нападающим ».


Педро сказал: «Вы хотите, чтобы она пришла?»


«Я фаталист», - сказал Мигель, а Педро сказал: «Что это за ответ?»


Мигель, улыбнувшись жесткими усами, сказал: «Хорошо, значит, никто из нас не хочет арестовывать эту женщину. Зачем нам? Она героиня, хотя не многие хотели бы в этом признаться. Так что я надеюсь, что она не придет. С другой стороны, она, возможно, уже была здесь, и это будет плохо для нас ».


«Я не люблю арестовывать женщин».


'Фантастика. Очень красноречиво. Почему нет?'


«Потому что они пинают тебя по яйцам», - сказал Педро. «Или сожмите их, - сказал он, вспоминая случай в своей карьере».


«Эта женщина, - сказал Мигель, - не пнет тебя по яйцам. Она их даже не прижмет ... Тебя это огорчает? И когда Педро скривил лицо, в котором была смесь боли и экстаза, «Нет, эта женщина их пристрелит».


- Думаешь, она придет вооруженная?


'Не так ли?'


«Может быть, когда она придет, мы должны ослепнуть».


«И получить понижение в должности? Я думал, ты хочешь на 50 песет больше, а не меньше ».


«Я хочу свои яйца», - сказал Педро.


«Она хороший стрелок, эта».


«Вот она, - сказал Педро.


Ана несколько дней колебалась перед тем, как пойти на стадион, потому что она не доверяла Антонио, тем более Мартине, и если бы они сказали полиции, что она в Мадриде, они бы ждали ее там.


Она сделала несколько телефонных звонков, но каждый раз в голосе человека на другом конце линии звучала настороженность. «Я попрошу его позвонить вам, сеньора. Скажите, пожалуйста, откуда вы звоните », - и каждый раз она перекладывала трубку.


Но ей нужно было увидеть Пабло. Кому она оставалась теперь, когда Сабино ушел, а Розана предала ее? И когда она увидела его, прикоснулась к нему, тогда она могла продолжить свою миссию.


Где вы были в ту ночь в Хараме, когда Хесусу Гомесу выстрелили в спину? Где были вы, и вы, и вы? Какой пистолет у тебя был? Как он упал? Со стихотворением на губах?


Наконец она пошла в магазин подержанной одежды, где продавалась одежда богатых Мадриленьос. На часть денег, украденных в горах, она купила пару черных туфлей-лодочек, бутылочно-зеленое платье аристократического, но удобного покроя и палантин. После этого она перекрасила волосы в блондинку в салоне на Калле де Алькала.


Затем, второй раз в жизни, она остановила такси, велела водителю отвезти ее на стадион в Чамартин и царственно села сзади, глядя, как она надеялась, как жена директора прославленного футбольного клуба.


У входа она велела водителю подождать. Она огляделась. Все, что она могла видеть, это черный «Ситроен», начинающий ржаветь, фургон «Сан-Мигель», его водитель, спящий за рулем, и старик с твердой спиной, выгуливающий неряшливую собаку. Она вышла из такси и направилась к воротам.


Привратник, средних лет с боксерским лицом, читал спортивный журнал. Она протянула ему палевый конверт, из которого торчала банкнота в 500 песет, и сказала: «Деньги для тебя. Возьми его, запечатай конверт и отдай Пабло Гомесу.


'Ты -'


«Возьми, - сказала она. «Делай, как я говорю, и Пабло принесет тебе еще пятьсот».


«Сомневаюсь, что он сможет», - сказал водитель фургона «Сан-Мигель». - Могу я посмотреть ваши документы, сеньора?


Ана взглянула на своего спутника. Мужчина поменьше, тоже в синем комбинезоне, указывал на нее курительной трубкой.


Она сунула руку в сумку.


Младший полицейский сказал: « Mi madre , она собирается их застрелить», и в его руке был пистолет.


Она подумала: «Может ли все так закончиться спустя столько времени?»


Она посмотрела на привратника. Он развел руками. Она услышала, как такси уезжает, набирает скорость.


Первый полицейский сказал: «Вы сеньора Ана Гомес?» и когда, вынув пустую руку из сумки, она кивнула, он сказал: «Мне очень жаль. Действительно.'


Когда они шли к ржавому Ситроену, Ана взглянула на весеннее небо и сказала: «Подумать только, я однажды спасла одну из ваших церквей».


Она была заключена в тюрьму Вентас в Мадриде, где делила камеру с тремя другими заключенными. Какая удача, ей сказали: 150 тюрем Испании переполнены заключенными, осужденными или нет, некоторые из них ждут расстрела или гарот. В Есериасе мужчинам приходилось спать вместе так же крепко, как щенкам в конуре.


Самой слабой из ее товарищей была полуголодная домохозяйка из Вальекаса, которая пополнила свой доход от утилизации зубных щеток, взяв жильцов, разыскиваемых полицией. Она умирала от терпения и решимости.


Самым сильным был крепкий торговец на черном рынке из Андалусии с руками, похожими на бедра, и языком, скрученным от ругательств, которого поймали, бросая продуктовые посылки из поезда, чтобы перехитрить полицию, ожидающую на следующей станции.


Об относительной силе третьего пассажира, молодой проститутки со светлыми волосами и маленькой грудью, можно было сказать немногое. Ночью она плакала во сне; но она тоже смеялась, а иногда симулировала оргазм с призрачными клиентами.


Ана пыталась изолировать себя, спланировать побег и месть, но это было нелегко в камере три метра на два, в которой манили смерть, беспристрастно вспоминали о сексе и мрачно праздновали жизнь. И андалузцы, завидующие славе Аны, не облегчили ей задачу.


«Мы гордимся тем, что ты с нами», - сказала она однажды во время еды, наполняя рот рассыпчатым рисом. «Действительно мы. Черная вдова. Гостия! Какая честь. С тех пор, как вы приехали, у нас стало меньше еды и особая охрана возле камеры. Что еще мы можем спросить?


Ана, зная, что ей придется победить этого мускулистого бандита, сказала: «Я не хотела, чтобы меня поймали. Я здесь не виноват ».


« Мирда! Кто-нибудь из нас хотел, чтобы его поймали?


'Точно. Это не наша вина ».


«Но нас поймали, когда мы пытались набить живот и животы наших семей, а не боролись за проигранное дело. Политика, черт, оставь это мужчинам; это их слабость, слабость Испании ».


- Ла Пасионария?


«Это было во время войны, когда была надежда».


Умирающая женщина предложила Ане свою чашу. «Вот, возьми, я не голоден».


«Видите ли, - сказал Андалуз, - вам действительно оказана честь. Ничего страшного для бедной маленькой путы , касающейся руки мечтательной шлюхи. 'Ничего для меня.'


Ана, отодвигая деревянную чашу, сказала: «Тогда тебе повезло: у тебя телосложение быка Миуры». Она искала в своей серой тюремной одежде спрятанный нож. «Тебе нужно худеть для твоего же блага».


Андалуз поставил свою чашу и встал. «Ты сейчас не в горах, Ана Гомес. Здесь нет бандитов, которые защитят вас ».


Сожалея о том, что вот-вот должно было случиться, Ана тоже поставила свою миску. Шлюха выжидательно улыбнулась; умирающая женщина смотрела в голодное прошлое. Ана сказала: «Я убила много людей; меня не расстроит, если я тебя убью.


«Я никого не убивал», - сказал Андалуз. «Ты будешь моим первым».


«Матерь Божья, этой женщины много», - подумала Ана, когда перед ней встал Андалуз. Она поняла, что сожалела о том, что то, что должно было произойти, не имело необходимости. Грубость. В Мадриде во время осады и в горах смерть была чистой и оправданной.


Она подумала обо всем этом в мгновение ока, прежде чем воткнуть маленький, остро заточенный нож в предплечье Андалуз. Кровь потекла сразу. «У нее больше, чем ее пайка», - подумала Ана. Андалуз смотрел на кровь с удивлением того, кто считает, что кровь является собственностью других.


Она села на соломенный палис.


- В следующий раз в шею, - сказала Ана. «Где пульсирует артерия?» - и подумал: «Боже, до этого дело дошло?» Затем она протянула свою миску с едой Андалузу, чье лицо было бледным и влажным, и сказала: «С этого момента давайте делиться».


После этого ей позволили бродить в своих личных видениях, появляясь только тогда, когда она искала твердую руку реальности.


Она узнала, что у этой шлюхи в тюрьме в Астурии был новио, который помог спровоцировать забастовку шахтеров и ему повезло, что он остался жив; она считала, что любит его, но призналась, что никогда не была сексуально удовлетворена, пока не занялась блудом.


Она узнала, что андалузцы не были уверены, что такое удовлетворение, только то, что ей понравилось делать это со своим мужем и четырьмя детьми в качестве награды. Она наблюдала, как женщина в утомленной погоне за смертью снисходительно улыбалась таким земным желаниям.


Через шесть недель после того, как Ана попала в тюрьму, желание домохозяйки было выполнено, и в камеру поместили новичка.


Она была бесформенной женщиной лет тридцати с таким негативным нравом, что Ана, инстинкты которой отточены десятилетием выживания, сразу же заподозрила подозрения.


Через четыре ночи после ее прибытия, когда Андалуз храпел, а шлюха нежно дергалась во сне, она прошептала через пространство между их двумя койками: «Ты не спишь, Ана Гомес?»


Ана сказала: «Я сейчас».


«Я всегда была твоей поклонницей, Ана Гомес».


«Тогда тебе следовало бы присоединиться ко мне».


'Легко сказать. У меня двое детей.'


«У вас есть исключительные права на роды?»


«Мои дети маленькие. Вы почти достигли совершеннолетия.


«Кажется, вы много знаете о моих детях».


«Все знают о Пабло: однажды он забьет много голов за« Мадрид ».


- А моя дочь?


«Я знаю только, что он у тебя есть». Ана могла слышать защитные рефлексы в ее голосе. - Разве она не была с тобой в горах?


- А если бы она была?


«До меня доходили слухи, когда меня допрашивали, - сказал новичок.


- За что допрашивали?


«Ограбление», - сказал новоприбывший. «Я украл буханку».


«Жестокое обращение, Вентас, за кражу хлеба».


«Это было не первое нарушение: мы должны жить».


- А эти слухи… Что это были?


«Что твоя дочь хочет тебя видеть».


«Разве это не естественно, что дочь хочет видеть свою мать?»


«Посетителю может потребоваться много времени, недель, месяцев, чтобы увидеть заключенного».


«Тогда я буду ждать с большим терпением. В конце концов, я рассчитываю пробыть здесь надолго ».


- Но вы хотели бы видеть свою дочь?


«Я ее мать», - сказала Ана, думая о том, насколько плохо информирован этот невзрачный осведомитель.


«Завтра меня снова допросят», - сказал новоприбывший. «Если я что-нибудь услышу, я дам вам знать». Она включила паллиас и выгнала крысу из угла.


На следующую ночь новоприбывший, слабо пахнув вином, мягко сказал: «Сегодня я слышал новые слухи».


'Моя дочь?'


«Она продолжает обращаться к властям за разрешением увидеться с вами».


А потом, когда они съели свою водянистую тушенку, когда углы тюрьмы наполнились храпом и хныканьем, она прошептала: «Думаю, это можно устроить».


«Я бы хотела увидеть свою дочь», - сказала Ана, говоря правду, но в то же время солгав.


«Вы должны знать много имен, много укрытий».


«Их множество», - мягко сказала Ана. «Высоко в горах и глубоко в долинах».


«И, возможно, судья будет снисходительным; возможно, вы воссоединитесь со своей дочерью раньше, чем вы думаете. Возможно, вы сможете увидеть, как играет ваш сын, Эль Флако …


«Все возможно в этом безумном мире», - сказала Ана, переворачиваясь, прислушиваясь к тресканию и скольжению соломы и желая, чтобы хоть раз слезы навернулись на ее глаза.


Вызов пришел на рассвете, когда свет из маленького зарешеченного окна высоко в стене начал исследовать камеру. Ану много раз допрашивали, но никогда так рано; но это было хорошее время для дознавателя, когда сны были еще теплыми, а грядущий день был мрачным.


Она вымыла лицо тазом с холодной водой, надела серый комбинезон, причесала волосы, которые, когда светлая краска высохла, стали черными у корней, и пошла с охранниками в кабинет, оформленный вокруг стола из орехового дерева. пахло сигарным дымом.


Письменный стол был слишком велик для сидящего за ним человека с грустными глазами и усиками. Он жестом указал Ане на стул и начал ходить по офису, заложив руки за спину. Он много кашлял - сухие вздохи, которые он пытался сдержать, - и пальцы его правой руки были желтыми от табачной смолы.


- Кофе, сеньора Гомес? Не дожидаясь ответа, он налил в кружку из кувшина и предложил ей миску твердого сахара. Она задавалась вопросом, обучался ли он гестапо во время войны; Вокруг все еще оставалось несколько инквизиторов, предпочитавших осторожные прелюдии.


Она бросила в кружку три кусочка сахара, осушила их сильными глотками и вернула обратно. Он пополнил его и сказал: «Прошу прощения, что побеспокоил вас так рано, сеньора Гомес, но мне нужно вернуться в Памплону».


Значит, он был охотником на террористов. Возможно, Sección de Politica Interna . 'Чем я могу помочь вам?' Она отпила кофе; она не пробовала такого кофе с тех пор, как покинула горы.


'Во многих отношениях. Но я понимаю, что до сих пор вы не очень-то сотрудничали ».


«Возможно, ко мне подошли неправильно».


Он закурил и закашлялся. «Как долго ты пробыл в горах?»


'Восемь лет. Может, девять. Неплохой кусок жизни, а, сеньор ...


- Саура, - сказал он.


«Укус акулы», - сказала она.


«Тюрьма - это еще один укус, еще одна акулья еда. К тому времени, как вы выйдете, акула потеряет интерес, потому что вы будете очень старым и не очень аппетитным. Если только… - Он глубоко вздохнул с явным отвращением. «Я читал о вашем сыне в газетах».


«Они не должны знать, что он сын Аны Гомес».


«В этом не будет необходимости». Он улыбнулся, и рябь улыбки коснулась его впалых щек. «Я болею за Мадрид. Нам нужен этот мальчик ».


Она взяла из миски кубик сахара и положила его в рот, чувствуя, как он растворяется, словно песок на ее языке. Она услышала, как снаружи подъехал грузовик, услышала женский крик.


Саура сказала: «У тебя тоже есть дочь». Он взял лист линованной бумаги, и она подумала, насколько хорошо новичок в камере выполнила свою работу, и она знала, что, что бы ни случилось, ее не будет в камере, когда она вернется. - Думаю, она очень хорошенькая. Исполнитель.'


«Как и ее отец», - сказала Ана.


Саура сверилась с листом бумаги. - Хесус Гомес? Он был писателем?


«Он рисовал словами, - сказала Ана.


Саура обошла офис, провела пальцем по корешкам юридических книг на полке за столом. Он относился к самому столу с большим уважением.


Резко повернувшись, он сказал: «Ваша дочь ждет вас здесь».


Она заболела внезапно и сладко. Волосы Розаны, того цвета, который был у меня когда-то, будут плотно зачесаны, под ногтями будет немного краски, и на короткое время она будет очень сдержанной, а затем я раскрою руки, и все будет так, как это было целую жизнь назад когда бомбардировщики летели над головой, и Пабло пинал свой потрепанный мяч во дворе, а Хесус подбирал слова, и мы были вместе.


Она встала. Она сказала: «Вас дезинформировали. Я не хочу видеть свою дочь ».


Когда она вышла из комнаты, он тяжело сидел за устрашающим столом. Когда она вернулась в камеру, новичка уже не было.


Розана медленно вышла из тюрьмы. Ей потребовалось два месяца, чтобы получить разрешение на свидание с матерью. И затем, когда ей говорят в перерывах между кашлями: «Она не хочет тебя видеть, сеньорита», а затем спрашивают: «Почему?»


«Потому что я выйду замуж за фашиста», - сказала она. - Тебе это нравится? И он прижал кончиками пальцев впадины щек и ответил: «Нет, сеньорита, мне это не нравится», - и пошел прочь от нее, кашляя задыхаясь от дыма.


Из Вентаса она села на автобус до центра города. Смотрела на тротуары и крыши, которые начинали лениво мерцать от жары, и хотела, чтобы она смогла сказать матери, что завтра выходит замуж. Но на свадьбе у меня не будет семьи. Нет родителей. Антонио неминуемо задержали в Швейцарии - слава богу, вместе с женой. Пабло отдыхает в Малаге. Кто мог его винить? Я бросил его. Родственников тоже нет. Сестра Адама - одна из причин, по которой он приехал в Испанию - вышла замуж за португальца и живет в Лиссабоне. Родители Адама слишком слабы, чтобы путешествовать.


Так что гости будут безличными. Том Кэнфилд, конечно - Том всегда был рядом - и несколько деловых партнеров Адама, несколько студентов-искусствоведов и незнакомка, которую Розана еще не смогла понять, Чимо, ветеран войны, такой как Адам. Адам приложил немало усилий, чтобы найти его по записям Иностранного легиона в Марокко. Почему, она не могла понять. Зачем беспокоиться о детективе в полиции, которого повысили от проникновения в батальоны принудительного труда в Марокко, до охраны 300 000 испанцев за пределами тюрем на материке, свобода которых была ограничена?


Хотя Чимо одевался задумчиво, хотя он был склонен к философствованию, хотя от его седеющих волос пахло парикмахерской, Розана чувствовала в нем дикость, которую никогда не сдержала респектабельность. Он немного напугал ее, и она возмущалась тем, чем они с Адамом делились во время войны.


Она также возмущалась Томом Кэнфилдом. Опора Адама на него. Его очаровательная жизнь. Честность его жадности. Она полагала, что именно эта честность действительно разжигала ее негодование. Потому что вы, Розана Гомес, мошенница.


Она вышла из автобуса и быстро направилась к своей квартире, чтобы подготовиться к свадьбе.


Бракосочетание было мрачно оформлено в маленькой церкви, где свет был принесен в жертву преданности, а прием в соседнем отеле взорвался, как ракета в сумеречном небе. Вино лилось, шампанское шипело. Учителя мрачного вида из колледжа Розаны кокетливо флиртовали и вместе исполняли смелые народные танцы. Разговор велся через стол с такой громкостью, что слушали только кошки-падальщики. Студенты хлопали в боевые ритмы и страстно обнимались, а двое полицейских, посланных для поддержания закона, порядка и приличия, ушли на кухни с кувшинами красного вина. Матери плакали, непреклонные мужья рассказывали сомнительные истории, которые мало помнили из их бурной юности, и в разгар суматохи Адам и Розана убежали в ожидающую машину, их отъезд почти не заметил.


Адам поехал в небольшой отель высотой 5000 футов в сосновом лесу в горах Гуадаррама к северу от Мадрида. В постели в их белой, пропахшей смолой комнате, он тихо лежал рядом с Розаной, напуганный ее молодостью. Затем она подошла к нему поближе, и ему только на мгновение пришло в голову, что даже в такое время в ней царила отстраненность, которая логически не была партнером страсти. Затем он повернулся к ней, и тревожная мысль отступила и исчезла.


ЧАСТЬ IV.


1950–1960


ГЛАВА 20


Том Кэнфилд, направляясь осматривать землю в деревне Бенидорм на Средиземном море, пересел на поезд в Валенсии. А так как у него был час ожидания подключения, он заказал кофе в буфете декоративной станции и начал писать в своем дневнике.


5 ноября 1950 . Вчера ООН проголосовала за прекращение изоляции Испании, то есть за отмену дипломатических санкций, введенных в 1946 году. И она должна поблагодарить американцев. Они понимают, что после взрыва в прошлом году первой атомной бомбы в России, с началом войны в Корее и с окончанием холодной войны, Запад нуждается в Испании.


Это означает конец республики в изгнании: ни одна европейская страна не проголосовала против Франко. Приходите к тому, что это конец старого сопротивления в самой Испании, последний удар по их идеалам. Когда-то я обладал этими идеалами. Но республиканцам оставалось винить только себя.


Он отложил ручку. Он видел себя молодым человеком, тесненным в кабине «Поликарпова». Он коснулся волосами висков. Он был залит серым. Ему было 40. Он подумал: «Жизнь так длинна, когда ты молод и смотришь вперед, так коротко оглядываешься назад». Он взглянул на часы: ему оставалось ждать еще три четверти часа. Он заказал еще кофе, взял ручку и снова начал писать.


Что теперь? Молодежь, сыновья гражданской войны, по-прежнему будет сопротивляться Франко, но я не думаю, что оно будет эффективным, пока Каудильо не умрет. А потом? Дон Хуан, претендент на престол, все еще сидит в стороне; но более вероятно, что трон унаследует его сын Хуан Карлос. Ему всего 12 лет, но он учится в школе в Сан-Себастьяне, и, похоже, Франко готовит его к славе.


Он прикрутил верхнюю часть к ручке. А что насчет тебя, Том Кэнфилд? Вы продали свою душу? Он покачал головой. Нет, я отказался от дела, которое предали фанатики. А теперь через туризм я помогаю построить процветающую Испанию.


Почти убедив себя, он положил дневник в портфель и пошел через пахнущую паром станцию к дрожащему на платформе поезду.


Он сошел в Гандию и купил номер региональной газеты « Лас Провинсиас» . Конечно, он был озабочен голосованием в ООН, поэтому, ожидая на перроне маленького поезда, на котором он впервые ехал 13 лет назад, он обратился к спортивным страницам. Он прочитал, что Эль Флако скоро станет кровью Реала. Писатель вспоминал, что он был espontáneo , дебютировавшим в матче против «Севильи». Забьет ли он теперь, когда он был законным? Писатель на это надеялся. Том тоже. Ради Розаны и ее матери, томящихся в тюрьме.


Поезд вез его через апельсиновые рощи, зеленые плоды начали краснеть, к станции, где он когда-то сошел в поисках Жозефины. Он помедлил, затем снова спустился.


Сначала он пошел в бар, где наводил справки много лет назад. В этом было ощущение застоя; даже закуски за барной стойкой, казалось, бездельничали.


Он выпил пива, подозрительно наблюдал за успокаивающими посетителями, заплатил и ушел. На улицах были свидетельства нищеты, но ничего более острого, чем в городах. Нет ничего хуже мадридских лачуг в Абронигале или Нуэстра Сеньора де ла Альмудена; Нет ничего более неприлично обедневшего, чем Barrio Chino в Барселоне, где нищие и шлюхи, инвалиды и сироты делили переполненные переулки.


Он нашел свой путь к дому, где когда-то жила Жозефина. Фиговое дерево все еще стояло на обнесенном белыми стенами дворике, а небо было таким же осенним синим, каким он помнил.


Он постучал в большую аккуратную дверь. Удары звучали глухо, как звонок оставшегося без ответа телефона. Он снова постучал; по его опыту, в испанском доме всегда кто-то был дома.


Волочащие шаги. Ставни в двери открылись, и слезящиеся глаза смотрели сквозь решетку. Том спросил, дома ли мать Жозефины. Голос такой слабый, как крылья мотылька. Мать Жозефины умерла. Кто хотел знать? Друг. Дышащая тишина. Жозефина? «Она давно здесь не жила». Крылья бабочки сложены, ставни закрыты.


Крошечный двигатель крепко пыхтел. Через рощи цитрусовых, по уступам холмов с видом на долины и морские окна, через недра гор. Он останавливался на станциях, столь же незначительных, как скамейки в парке, и останавливался для пассажиров, которых у его тонкой колеи нагружали топливом, фуражом или миндалем, сбитым с деревьев, которые в феврале расцвели розовыми и белыми облаками.


Обычно поезд хорошо вел время, и жители деревенских домов и коттеджей, поселившихся в его окрестностях, устраивали им свою жизнь. У него был один недостаток: поскольку это был однопутный путь, один поезд приходилось уходить в запасной путь, чтобы позволить другому пройти.


В тот полдень, когда города Олива и Дения были далеко позади, а гора Монго сонно скрылась с места происшествия, приближающийся поезд отошел на свой запасной путь, и его машинист ждал сигнала, указывающего, что поезд Тома, идущий на юг, уже ушел. прошло.


Когда поезд приближался к разъезду, Том думал об Ирэн, о том, насколько она спокойна и верна, и о том, какое облегчение он испытывал от того, что на какое-то время ее не было.


В этот момент сигнал на разъезде упал, и поезд, идущий на север, двинулся к главной линии.


Том подумал, что Ирэн тоже была конструктивной, неоценимой помощницей в его бизнес-проектах. Он заключил, что мне очень повезло, что я изгнал юношескую страсть из своей жизни. Какие отношения могут быть лучше? Дружелюбный, рассудительный, сексуально удовлетворительный.


Приближались сумерки, горизонт становился шафрановым, когда машинист поезда с обочины заметил, что поезд, идущий на юг, приближается под прямым углом, свет внутри его вагонов такой же уютный, как масляные лампы в зимний вечер. Он затормозил.


Машинист Тома тоже притормозил. Если бы он ускорился, аварии можно было бы избежать. Как бы то ни было, поезд с подъездного пути врезался в первый из трех вагонов за крепким локомотивом поезда, направлявшегося на юг. В результате удара вагоны оторвались от двигателя. Двигатель, освобожденный от нагрузки, продолжил свой путь на слишком большой скорости, не смог преодолеть поворот и поплыл через обрыв.


Паровозик с подъездной дороги повалил первый вагон на бок, раздавив переднюю часть и остановившись среди пассажиров. Девушка в купе Тома умерла, и молодой человек, сопровождавший ее, долго лежал, зажав одну ногу под колесом вышедшего из строя двигателя.


Пламя и искры на некоторое время зажгли линию, а затем улеглись, пока не прибыли спасатели. К тому времени луна осветила след, и его обломки, и звезды были резкими в небе. К тому времени Том потерял сознание.


Тьма.


Узоры цветного света, проливающегося и расплющивающегося на стекле его зрения. Ставни светились.


Некоторые огни обладают звуком. Они кричат и кричат. У них тоже есть боль. Сонливые боли и толчки ножей.


Он пытается раздвинуть ламели в ставне, но они упорны. Он открывает рот, чтобы закричать, но его губы стиснуты зубами.


Цветные огни остаются на стекле. Лица. Его мать терпеливо переносит жизненные разочарования. Ее лицо цвета кукурузы.


Его отец, розовато-лиловый, манит его в машинное отделение раскачивающейся яхты. Он плохо себя чувствует.


Цветной дождь струится по стеклу, смывая им лица. Его заменит Адам с пистолетом в руке. Выстрел. Диссонанс падающего стекла. Белое лицо Адама багровеет и тает.


Жозефина смотрит через зазубренную дыру в стекле.


Флуоресцентные цвета теперь были более стабильными, задерживаясь и сливаясь, прежде чем уплыть. Он не осознавал своего существования, только то, что представлялось ему на темном экране. Иногда это был завиток, а затем туннель, через который он видел яркий свет и слышал голоса, которые сияли, как звезды, и когда это происходило, он шагал по туннелю чисто и решительно.


Впоследствии он стал замечать отвлекающие факторы за пределами экрана. Гул, расположенный в центре. Неподвижность в конечностях. Раздувшиеся голоса. Навязчивые и клинические ароматы. В такие моменты он хотел присоединиться к ним, и он изо всех сил пытался сделать это, и однажды створки ставен раздвинулись, и он увидел старый и знакомый свет; затем он закрыл жалюзи, потому что не был уверен, что хочет попасть под это обычное сияние. Было раннее утро; Том знал это по внутреннему восприятию. Ни пения птиц, ни дыхания дрожжей, росы или кофе, но утро было в порядке. Он открыл глаза, и Жозефина сказала: «С возвращением».


Тома перевели из провинциальной больницы в Аликанте в клинику в Бусоте, в десяти милях от города, с видом на апельсиновые и сосновые деревья.


Ему сказали, что его череп был сломан; два ребра прокололи его легкие, бедро было сломано в одной ноге, а большеберцовая и малоберцовая кости - в другой. Ему также много раз говорили, что ему повезло, что он остался жив - пятнадцати пассажирам поезда повезло меньше.


Жозефина посетила его в один декабрьский день, когда солнце растопило мороз, и волны на море вдали за апельсиновыми рощами прыгали, как косяки серебряных рыбок.


Она катила его на балкон его комнаты и поцеловала в обе щеки, и он держал ее так, что она не могла сразу убежать, и на этот момент он убедил себя, что они никогда не расставались.


Она дала ему лекарство и села перед ним на стул из ротанга, и он обнаружил, что, несмотря на 13 лет репетиций, он забыл свои реплики. Он изучил ее лицо. Ей было, что, 31 год? Но хотя годы преследовали ее, они не беспокоили ее. Власть овладела ею, но, несмотря на то, что ее каштановые волосы были сильно причесаны, строгость выдавалась оттенками сострадания в ее лице. На ней было поношенное черное пальто, темно-синяя юбка и бледно-голубой джерси.


Она сказала: «Кажется, нам суждено встретиться в больницах».


«Я склонен к несчастным случаям», - сказал Том. Он тяжело пошевелил оштукатуренными ногами и прикоснулся к волосам, которые росли, толщиной в щетину, на его бритой голове.


«Я был ранен в ночь крушения поезда. Я сразу тебя узнал. Я думал, ты умрешь ».


«Я делал один или два раза».


«Врачи не питали особых надежд. Но вы, американцы, крутые ».


«Я никогда не был крутым».


«Раньше ты много дрался».


'Откуда ты это знаешь?'


«Я это почувствовал. У тебя было лицо человека, который сражается ».


«Это была всего лишь слабость, - сказал он. «Сражение - всегда слабость».


- А теперь вы окрепли?


«Не такой слабый, как я».


Они слушали тишину далекого моря.


Он сказал: «Можете ли вы зажечь мне сигарету?»


Она положила одну ему в губы. «Но с твоими руками все в порядке, - сказала она.


«Я знаю, - сказал он.


«Все в Испании курят, но мне это не нравится», - сказала она. «Это не может быть хорошо для тебя».


'Что случилось?' он сказал.


'Потом?'


«Да, - сказал он, - тогда».


'Мой отец умер; Мне пришлось ехать в Валенсию ».


- Не могли бы вы попрощаться?


«В этом не было никакого смысла, - сказала она.


'Кто тебе это сказал? Матрона?


Она сказала, что это случилось с ней. Она сказала, что любовь никогда не переживала войн. Особенно с иностранцами. Мне показалось, что она права, и я подумал: «Если он действительно имеет в виду то, что говорит, он напишет».


'Но я сделал. «Я очень тебя люблю, ни за кого не выходи замуж. Я найду способ связаться с тобой. Потом мы вместе пролетим над апельсиновыми рощами ».


«Что ж, ты нашел способ», - сказала она, и ее глаза были влажными. «Я так и не получила это письмо», - сказала она.


«Я отдал его медсестре, чтобы она отправила его в Мадрид».


- Должно быть, догадалась надзирательница. Должно быть, она взяла письмо и уничтожила его ».


- И прочти, - сказал Том.


«Она имела в виду хорошо».


«Я искал тебя в Испании».


«Я знаю, - сказала она.


«Вы были в одной из больниц, которые я посетил?»


Она кивнула и уставилась на маленькие волны на море.


'Почему -'


«Я была замужем, - сказала она.


«Я знаю о вашем браке», - сказал он.


'Не все.'


«Я знаю, что он мертв».


«Вы не знаете всего».


«Ваша мать сказала бы мне, если бы было что-нибудь еще».


«У нас родился сын, - сказала Жозефина.


Он сосредоточился на своей сигарете. Он не ожидал ребенка; он не мог понять почему.


'Сколько ему лет?' - спросил Том.


'Двенадцать. Его зовут Эрнесто. Он хороший мальчик. Он ходит в школу в Аликанте и много учится по ночам. Я хочу, чтобы он был врачом ».


'Могу ли я увидеть его?' он спросил.


Она уставилась на свои чистые, как в больнице, руки. Затем она сказала: «Но вы женаты».


'Откуда вы знаете?'


«Ваши документы».


«Я думал, что потерял тебя».


«Я не обвиняю вас», - сказала она.


«У нас есть квартира в Испании», - сказал он без всякой причины.


«Она похожа на меня?»


«Нет, она совсем не такая, как ты. Она американка.'


«А».


«Не думай, как эта матрона».


'Она красива?'


«Она шикарная».


«Тогда она прекрасна».


«Да, она красивая», - сказал Том. Он хотел сказать: «Но я не люблю ее», но знал, что не будет гордиться таким заявлением. «У нас нет детей», - сказал он.


«Вы бы хотели Эрнесто», - сказала она.


- Но я его не вижу?


«В этом не было бы никакого смысла».


«Но я бы хотел его увидеть». «Он мог бы быть моим», - подумал он. У него болела голова, а ноги были тяжелее, чем когда-либо.


«Вы устали, - сказала она. 'Мне надо идти.'


«Ты придешь снова?»


«Не думаю, что это будет хорошая идея».


«Как вы думаете, что это хорошая идея?»


«Что мы расстаемся сейчас, вернемся к своей жизни, забудем, что случилось на войне».


«Мы вместе пролетим над апельсиновыми рощами».


«Вы должны лететь со своей женой».


«Если ты не вернешься, у меня будет рецидив».


«Вы не должны утомлять себя. Тогда ты поправишься ».


«Сниму штукатурку и спрыгну с балкона».


«Вы счастливы в браке», - сказала она. «Прилично замужем».


«Нет ничего плохого в том, чтобы делиться прошлым».


«Теперь вы очень хорошо говорите по-испански. Как настоящий Мадриленьо ».


«Я выучу Валенсиано», - сказал он, и он знал, что, поскольку она все еще задерживалась, надежда была.


Она встала, и ему стало грустно из-за ее изношенного пальто.


«Я должна идти, - сказала она.


«Дай мне руку».


Он поцеловал его; оно было сухим и пахло душистым мылом. «Ты вернешься?»


«Это было бы очень глупо».


'Сделка?'


«Я не понимаю».


«Если ты вернешься, я перестану курить».


«Я подумаю об этом», - сказала она.


Он смотрел, как она шла по подъездной дорожке. Слышал хруст ее туфель по гравию. Она не повернула назад. Она стильно носила старое пальто.


В течение недели он обсуждал возможности. Она не подтвердила, что вернется, она не сказала, что не вернется.


Его волосы росли, и с ног срезали гипс, обнажив морщинистую кожу; но кости срастались.


Ирен продолжала навещать его, вылетая из Мадрида на своей Cessna, которую пилотировали волонтеры из аэроклуба; Адам нанес два визита, быстрых и страстных, желающих семейного благополучия.


«Я был социалистом, - думал Том, глядя, как он сидит у кровати, - а ты - фашист». Теперь я капиталист, а вы мой сотрудник. Что дальше?


Но уверенность Адама подействовала на него. Он начал восстанавливать уверенность в себе. «Если она не придет ко мне, - решил он, - я пойду к ней».


Это было не решение, которое он принял бы в бизнесе, потому что оно было ошибочным - он подрывал одну из основ своего успеха, свой брак, - но он все равно решил продолжить.


Жозефина вернулась на следующий день после того, как он принял решение. На этот раз на ней было новое синее пальто и аккуратные туфли, и он знал, что она не может себе позволить ни того, ни другого. Снаружи шел мягкий и безжалостный дождь, и она неловко села в ротанговое кресло рядом с его кроватью.


Она дала ему коробку марципановых конфет. Если и была одна конфета, которую он ненавидел, то это был марципан. Он сунул одну в рот и стал жевать, от удовольствия сморщивая щеки.


Она сказала: «Ты хорошо выглядишь».


«Не говори мне, что мне повезло, что я жив».


«Тебе повезло, что ты не умер».


«Я никогда не забывал тебя», - сказал он. «Ни на один день. Вы все время были здесь?


«Мадрид, Валенсия и здесь. Дома было очень тяжело; кто-то должен был работать. Для моего мужа это было невозможно, но, похоже, никто не считал медсестер красными. Потом они забрали его, и, хотя тогда я этого не знала, я была беременна. Моя мать сначала ухаживала за Эрнесто ».


«В вашем городе меня ненавидели», - сказал Том.


«Вы задавали слишком много вопросов. Людей спускали со скал под дулами автоматов, если они давали неправильные ответы. Разве ты не любишь марципан?


«Я думал, Эрнесто это понравится».


«Он ненавидит это», - сказала Жозефина. 'Ты ешь это.'


- Так когда же я смогу увидеть Эрнесто? - спросил он, энергично жевая.


«Я рассказал ему о тебе. Он хочет тебя видеть. Он никогда не встречал американца. Ни разу не встречал пилота. Вот почему я приехал сюда сегодня ».


'Единственная причина?'


«Нет, - сказала она, - это не единственная причина».


Они смотрели дождь в окно.


«Когда-то, - сказал Том, - я думал, что Средиземное море всегда было синим».


Он взял ее руку и держал на покрывале.


Она сказала: «Ты сильно изменился, Томас, с тех пор, как мы встретились?»


Он внимательно обдумывал это, надеясь, что каким-то внутренним образом он этого не сделал. «Да, - сказал он, - я изменился».


'К лучшему?'


«Возможно, однажды ты мне скажешь».


Ее рука скользнула в его; это напомнило ему пойманную бабочку.


«Я должна идти», - сказала она. «Я взял отпуск с работы. Но я вернусь. Если хочешь, - сказала она.


Когда она ушла, он скинул свои истощенные ноги с кровати и опасно направился к окну. На этот раз она повернулась и помахала рукой.


Затем он бросил марципановые конфеты в корзину рядом с умывальником.


Через три дня она привела Эрнесто. Это был худой мальчик с непослушными волосами, смоченными водой, и недоумевающими глазами за очками в проволочной оправе. Он говорил осторожно и застенчиво, и иногда его губы дрожали, когда слова не соответствовали его мыслям.


Том заказал на кухне ванильное и клубничное мороженое и медленно съел его на балконе, пробуя каждый глоток.


«Я слышал, - сказал Том, - что ты хочешь стать врачом».


Эрнесто отложил ответ ложкой мороженого. Затем он осторожно сказал: «Мама хочет, чтобы я им стал».


Том взглянул на Жозефину; ее губы были сжаты. Он сказал: «Это замечательная профессия», обнаружив, что застенчивость мальчика заразительна. «Но кем ты хочешь быть?» и сразу понял, что это ошибка.


«Пилот», - сказал Эрнесто, а Жозефина спросила: «Как ты можешь быть пилотом со своим зрением?» и Том сказал: «Я когда-то знал пилота, у которого было плохое зрение», и он знал, что это тоже было ошибкой. «Но если бы у меня снова была жизнь, я бы стал врачом», - сказал он.


Мальчик посмотрел на него с вежливым недоверием.


- Ну, с вашим зрением вы не могли бы стать коммерческим пилотом. Но нет причин, по которым вы не должны летать на частном самолете ».


Жозефина сказала: «Не думаю, что вы понимаете. Мы даже не знаем, как мы найдем Эрнесто деньги на изучение медицины ».


Том, задаваясь вопросом, сколько еще ошибок он мог бы сделать, сказал: «Конечно, глупо с моей стороны», благодарный за то, что, по крайней мере, у него хватило здравого смысла не предлагать деньги. «Так где ты ходишь в школу?» - спросил он Эрнесто.


«В Аликанте». Его голос теперь звучал ровно, как будто другой взрослый разочаровал его.


'Тебе нравится это?'


' Sí , сеньор.


«Я ходил в школу в Нью-Йорке», - сказал Том.


«Это долгий путь».


«Для нас, - сказала Жозефина, - Америка существует в кино».


«Что ж, обещаю, это не похоже на фильмы. Но я там давно не был ».


«Хочешь вернуться?» - вежливо спросил мальчик.


«Да, - сказал Том, - я бы хотел», - внезапно ему стало очень плохо. «Просто для посещения. Испания теперь мой дом ». Он увидел себя идущим по Пятой авеню с Жозефиной и Эрнесто; видение удивило его, и он задрожал.


«Хочешь увидеть Америку?» - спросил он мальчика.


«И Марс», - сказала Жозефина. Она посмотрела на часы; он представил, как она берет с собой пульс пациентов. 'Мы должны идти.' Она встала.


Эрнесто сказал: «Но ты же сказал мне, что у нас было все утро».


«Я только что кое-что вспомнила, - сказала Жозефина.


Эрнесто сказал: «Каково это, сеньор Кэнфилд? Я имею в виду, летать. Он зачерпнул остатки растаявшего мороженого и вылизал ложку.


«Однажды у меня был желтый биплан, - сказал ему Том. «В моих мечтах. Я летал на нем в огромные крепости облаков ».


- А во время войны… Вы многих фашистов сбили?


Жозефина резко сказала: «Я же говорила вам, что вы никогда не должны говорить о войне».


«Я думаю, - осторожно сказал Эрнесто, - что я знаю, когда мне не следует об этом говорить», - и его голос был мудр.


- Несколько, - сказал Том.


«Нам действительно нужно идти», - сказала Жозефина.


«Мы можем прийти еще раз?» - спросил Эрнесто.


Том посмотрел на Жозефину.


«Конечно», - сказала она. «Но, возможно, в следующий раз мы сможем поговорить об исцелении вместо убийства».


Том смотрел, как они идут, взявшись за руки, по подъездной дорожке. Мальчик повернулся первым и помахал рукой; затем Жозефина бессистемно взмахнула рукой.


Такси, завернувшее за угол, резко остановилось, шины рассыпались гравием. Жозефина и Эрнесто отскочили в сторону. Он слышал, как водитель ругается, и видел, как Жозефина сердито говорила руками.


Он слабо услышал из такси третий голос, женский. Оскорбление дрогнуло; такси, выпустив еще больше гравия, взлетело и остановилось под балконом.


Он наблюдал, как Ирэн расплатилась с водителем и быстро вошла в клинику.


Чаша с мороженым Эрнесто стояла на столе, как инкриминирующий экспонат в зале суда. Присутствие Хосефины и Эрнесто тоже задерживалось.


Он поцеловал Ирэн, и она села напротив инвалидной коляски на балконе и скрестила одетые в нейлон ноги. На ней была норка с ранчо, и Том вспомнил бедную черную одежду, которую носила Жозефина.


Он с тревогой посмотрел на нее. 'Кофе?' Он позвонил в звонок, прежде чем она успела ответить. "Как Мадрид?"


«Мадрид в порядке, - сказала Ирэн. - Хотя вас очень не хватает в «Балморале» и «Ритце».


- А в офисе?


«Адам справляется. Под патронатом Антонио.


«Нечестивый союз. Адам слишком прямолинеен для Антонио. Чем скорее я вернусь, тем лучше ».


«Адам светится в наши дни».


«Хороший секс», - сказал Том.


Медсестра принесла кофе, и они не спеша добавили молоко и сахар, поскольку атмосфера между ними стала неудобной.


Она вынула сигарету из золотого портсигара, зажгла ее и выпустила легкий клубок дыма. «У меня сложилось впечатление, - сказала она, - что Розана играет роль».


«Хорошая сексуальная жена? В этом нет ничего плохого. Я должен знать.' Слова тонко висели между ними.


«Надеюсь, я ошибаюсь, - сказала Ирэн.


«Но ты никогда не будешь».


«У вас странное настроение, - сказала она.


- Думаю, разочарован; Я хочу вернуться к работе ».


- Это была девушка? спросила она.


Он созерцал миску с мороженым. «Это была девушка, - сказал он. 'Как ты узнал?'


«Мальчик, мороженое… Она сильно изменилась?»


«Тринадцать лет? Только Дориан Грей остался бы без изменений ».


- Вы знали, что у нее был ребенок?


«Как, черт возьми, я мог это узнать?»


- Вы достаточно долго пытались ее найти. Ты мне сказал, помнишь?


«Я знал только, что у нее есть муж. Он умер в фашистском лагере ».


- Не могли бы вы нанять ее частной медсестрой?


«Брось, Ирэн, там хорошая девочка».


Из апельсиновых рощ доносились причитания андалузской песни, когда сборщики срывали фрукты.


Она сказала: «Знаете ли вы, что в Испании жены часто остаются в клиниках со своими мужьями?»


«Кто хочет спать с калекой?»


«Ты не калека», - сказала она. - Скоро вы пойдете пешком.


«Прихрамывая, как мне говорят».


«В твоей комнате две кровати».


'Будь моим гостем.'


«Ты точно знаешь, как сбить девушку с ног».


«Мне очень жаль, - сказал Том.


Он думал обо всем, чем они поделились. Как они были друзьями, любовниками, деловыми партнерами. Он не знал лучшего брака - все им завидовали.


Она резко встала. «Я позвоню тебе из Мадрида». Она прошла мимо двух кроватей, резко постукивая каблуками по изрезанному мраморному полу.


После этого он еще долго сидел, слушая песни сборщиков апельсинов.


Он ходил на костылях, беря часть веса на одну ногу, затем на другую. Медсестра сорвала пластырь с его груди. Его волосы росли, немного поседевшие, чем раньше.


Приближалось Рождество, и иногда на лужайках был мороз, а однажды был шторм, и утром серо-рыбное море было выше в небе.


Антонио хотел, чтобы он вернулся в Мадрид, как и Адам, но он остался, потому что специалисты в Аликанте поняли его дело, и в любом случае ему все еще нужно было осмотреть землю в Бенидорме, не так ли?


Жозефина с сыном навещали его еще дважды. Когда они были там, он был доволен; когда он спал, он принимал их присутствие с собой, как наркотик; когда он проснулся, он волновался, но не так мучительно, как сделал бы Адам.


Ирэн дважды звонила по телефону. Его по-прежнему очень не хватало, как и раньше; Америка, благодаря своей поддержке Франко, занимала высокое положение в испанских правительственных кругах; Оскорбляли Францию и Британию, чьи претензии на Гибралтар ежедневно оспаривались; Антонио подумал, что сейчас пора заключить несколько крупных сделок, так что не стоит ли Тому подумать о возвращении?


«Внезапно Антонио нужен проклятый янки».


«Он всегда нуждался в тебе», - сказала Ирэн.


«Не так, как сейчас».


«Разве ты не должен все равно вернуться?»


«После того, как я купил землю в Бенидорме».


«Когда у нее выходной?» - спросила Ирэн и повесила трубку.


На следующий день он забрал Хосефину и Эрнесто на машине с шофером, и они поехали в Бенидорм.


Это был день после шторма, и не застроенная набережная была усеяна листьями, сорванными с пальмовых листьев, и камнями, и водорослями, брошенными на балюстраду с пляжа. Море и небо слились в пене и облаках; воздух был соленым и влажным.


Они двинулись вперед, пустынные, за исключением пары пляжников, собирающих обломки с пляжа Леванте, и двух гвардейцев Сивилль, бесстрастно наблюдающих за ними через солнцезащитные очки.


Впереди пустой пляж, окаймленный кустарником и кактусами, простирался ятаганом до мыса. Они остановились под оливковым деревом; возмущенное море отступало, а песок был плоским и чистым.


Том отложил костыли и сел на камень. Он посмотрел на море, затем повернулся и уставился на землю цвета хаки, простирающуюся до гор, и подумал, что любой, кто не инвестировал в это забытое место, заслуживает банкротства.


Он сказал Жозефине, что собирается делать, и она не впечатлилась. «В Кальпе фермер отдал землю у моря, потому что она не годилась для сельского хозяйства. Зачем кому-то здесь жить?


- Вы когда-нибудь слышали о Майами?


Расплывчато сказали ему ее руки.


«Это могла быть Флорида до того, как она была разработана».


И что? потребовал ее руки.


«Я мог бы открыть офисы в Аликанте. Или, может быть, Валенсию ».


Она пожала плечами.


«Разве вас не интересуют деньги?»


'Конечно. Без этого Эрнесто не может учиться. Но при чем здесь меня?


Он поднял костыли. «Пойдем обратно в город».


Впереди группа белых зданий, выступающих в море, имела голубой купол церкви, похожий на фуражку.


Они прошли по переулкам, сжимавшим небо, к кафе под названием «Гамбо». Там Жозефина заказала паэлью, которую подали через полчаса, желтый рис с шафраном, креветки в розовых завитках.


«Нам повезло на побережье», - сказала Жозефина, чистя креветку. «Мы никогда не будем голодать. В отличие от жителей острова, которые едят траву, чертополох и дикую цветную капусту. Иногда они добираются до нашей больницы, но обычно им уже не помочь. У них раздутые желудки, у голодающих. Вы знали об этом?


Эрнесто сказал: «Это воздух; их желудки полны воздуха ».


Эрнесто пил казеру, а они пили грубое красное вино из долины Джалон. Солнце ярко светило сквозь раны в облаках; осел, звенящий в колокольчики и тащащий телегу с дровами, остановился у кафе. Они ели очень сосредоточенно.


Наконец Том отложил ложку. Он сказал Эрнесто: «Ты когда-нибудь был в Мадриде?»


«Нет, сеньор».


«Хочешь пойти?»


«Я никогда не думал об этом».


«Я встретил вашу мать недалеко от Мадрида».


«Я знаю, - сказал Эрнесто. Он нервно пил лимонад.


'Давным давно. Вы должны приехать в Мадрид, - сказал Том, - со своей матерью.


Жозефина подняла руку. «Пожалуйста, Томас».


Мужчины в черном по Библии и женщины в шалях заняли свои места в углу кафе.


- Хочешь пойти, Эрнесто?


'Это долгий путь.'


«Не дразни его, - сказала Жозефина.


Том выпил еще вина; он не пил алкоголь с момента аварии, и его разум поплыл на нем. «Кто дразнит? Возможно, однажды мы поедем в Нью-Йорк. Хочешь поехать в Нью-Йорк, Эрнесто?


«Томас!» Голос Жозефины звучал холодно с властью больницы. «Это вино говорит».


Он смотрел в свой стакан. 'Мне жаль. Но, может быть, однажды ...


«Мы должны идти», - сказала она.


«Я брошу тебя».


- В машине с шофером? Она покачала головой.


'Что скажут соседи?'


«Мне было бы стыдно».


«Мне очень жаль, - сказал он. «Вы правы - это вино. Напомните мне продать его и экспортировать в Америку ». Он улыбнулся. 'Кофе?'


- Думаю, для тебя.


'Мороженое?' мальчику.


«Нет, спасибо, сеньор».


«Хорошо, сообщение понято». Том положил деньги на стол. «Пойдем, как говорят в кино морпехи». Он встал. Оперся на стол. 'Что-то знать? Я никогда не видел пьяного испанца ».


Он знал, что другие посетители смотрят на него.


Жозефина взяла его за руку. «Не беспокойтесь о них, - сказала она. «Они не понимают».


'Я в порядке.' Он потянулся к костылям, споткнулся и почувствовал, как ее рука крепко держится за его. 'Я в порядке.'


Он видел, как Эрнесто смотрит на него, видел его глаза за очками, испуганные взрослой глупостью. Он направился к двери.


Воздух снаружи стал теплее, но внутри ему стало холодно. Он прислонился к стене кафе. По другую сторону окна всплыли лица. Машину подъехали.


Жозефина и Эрнесто вышли из машины на обсаженной пальмами набережной в Аликанте под замком Санта-Барбара на его желтовато-коричневом насесте.


Том смотрел, как они идут к Баррио-де-Санта-Крус, велел водителю отвезти его обратно в клинику и заснул на заднем сиденье машины.


К Рождеству он мог ходить с палкой. Он позвонил Ирэн и сказал ей, что сегодня заключают сделку с тремя землевладельцами, а бумаги будут подписаны у нотариуса 27 декабря, и был ханжественно доволен, что это правда. Он никогда не понимал, что escritura , документы на землю в Испании, могут быть такими сложными - четыре или пять братьев совместно владеют коттеджем и участком земли.


Утром он встретил несогласного брата, который хотел еще две песеты за квадратный метр; он сбил его с ног, потому что этого от него ожидали, и купил землю почти за бесценок.


Он пообедал в прибрежном кафе рядом с ленивыми пальмами, устроил сиесту в отеле «Палас», а вечером пошел по магазинам. Но что вы купили сыну женщины, которая расценила подарок как оскорбление? Он бродил по маленьким магазинчикам под холмами замка; некоторые из них были благословлены детскими кроватками или увешаны мишурой в знак уважения к Рождеству, но магазины игрушек были предназначены для Крещения, потому что немногие могли позволить себе два подарка. Игрушки? Том так не думал. Он остановился в баре на Пласа-де-ла-Лусерос, чтобы выпить бокал вина и закуски . Книги - вот и ответ; и слабо он уловил путь, которым он мог бы быть допущен к жизни Жозефины; ему придется подойти осторожно, но целеустремленно.


Он купил Эрнесто четыре книги. Том комиксов в переплете , Pequeño Larousse в цвете, введение в анатомию человека и руководство по полету. Он купил Жозефине флакон духов.


Он отнес подарки и две бутылки красного вина Monovar в ее квартиру на Рождество, позаботившись о том, чтобы отпустить водителя в двух кварталах от дома. В гостиной царила гордость, стулья с прямыми спинками, две картины мрачных монархов на побеленных стенах, сосновая ветка, увешанная мишурой и бумажными украшениями в углу. Комната выходила на балкон, где герань росла на солнышке рядом с гибискусом в горшочках, и с него, сквозь полосы белья, свисавшие, как флаги, и беспорядочные крыши крыш, он мог видеть море.


Он налил два бокала вина, пока они открывали свои подарки. Она прижала флакон духов к груди, открыла его и нанесла немного на запястье. Она поцеловала его в обе щеки, и он почувствовал ее тепло и почувствовал, как когда-то, когда был молодым.


Эрнесто открыл свои книги. Он первым открыл летное руководство. Жозефина удалилась на кухню, где сердито постучала.


Когда она вернулась, раскладывая тарелки, как будто раздавая карты, она сказала: «Ну, а как тебе наш великий дом? Фешенебельная часть города, даже причудливая, вид на море, все удобства. Да ведь у нас даже есть ванна.


Том обращался со своими словами так же осторожно, как со взрывчаткой. «Это именно то, что я себе представлял».


Но у каждого слова был запал. - Или вы представляли его еще более скромным?


«Я представлял это как дом».


- Для бездомных?


«Я знаю, что ты небогат», - сказал Том. 'Это имеет значение?'


«Вы никогда не задумывались, почему жизнь так несправедлива?»


«Часто», - сказал Том. Он поднял свой стакан. «Но сегодня мы счастливее, чем большая часть человечества». Он поднял свой стакан. «Фелиз Навидад». Он пил и смотрел на солнечный свет, заключенный в вине, и это успокоило его разум.


Она подала бульон, а затем пучеро , рис с отварной курицей, фрикадельки и овощи. Он чувствовал, что Эрнесто наблюдает за ним, но теперь он не чувствовал себя неловко под его пристальным вниманием. Затем последовали туррон из миндаля и меда, кофе и стаканы Muscatel. Священная музыка, исходящая из старинного радио; они играли в домашние игры; вечер уладился мягко. Над крышами мерцали звезды.


Том рассказал Эрнесто о полете, и Жозефина позволила им вместе исследовать небо. Эрнесто лег спать в одиннадцать, и, когда его комната наполнилась сном, Том поцеловал Жозефину, обхватил ее лицо руками и сказал: «Что мы будем делать?»


Три дня спустя он вернулся поездом в Мадрид, проехав через Альбасете, где он когда-то задерживался по пути на войну. Сегодня небольшие станции, на которых толпа скандировала «Нет пасаран!» были заброшены.


Ритм колеса на рельсах делал его сонным, но лезвия беспокойства не давали ему уснуть. Он понятия не имел, что собирался сказать Ирэн, только то, что он не хотел причинять ей боль. Идеальный брак… Как нам завидовали.


Все еще не зная, что сказать, он открыл входную дверь квартиры. Он сразу почувствовал пустоту, тишину, запечатывающую прошлое.


Записка лежала на подушке.


ГЛАВА 21


Для молодых старые, почитаемые, презираемые или терпимые - это другая раса. Розана отважно пыталась включить мужа в свое поколение, но потерпела поражение в гражданской войне.


Для ее современников война была непристойностью, которую следует похоронить в пыли истории. Это обесценило их право по рождению и умалило их уважение к старшим. Но в 37 лет Адам был ветераном этого конфликта. И у нее не было никакого способа ввести его в тайный мир, который она населяла вне брака.


Кроме того, он поймет, что, хотя она покорно любила его, она стала его женой, чтобы занять положение, в котором она могла бы собрать голос протеста, не отвлекаясь на голодные муки выживания. Ковать свободу, яркую и правдивую, как лезвие Толедо.


Искусство было ее сообщником, доверие Адама - ее союзником. Она сказала ему, что современные методы рисования опережают ее таланты, и, улыбаясь снисходительной гордостью, он дал ей деньги на посещение занятий. Она ушла в подвалы инакомыслия и интриг в старом университетском квартале Мадрида, Сан-Бернардо. Там, под ножовками на улице Калле-де-лос-Кучильерос или в букинистическом магазине на улице-де-лос-Либрерос, она жадно слушала бородатого и измученного молодого человека по имени Альфонсо.


Альфонсо бушевал против капитализма, фашизма, буржуазии и Opus Dei, а также эксплуатации нуждающихся, и его гнев очень волновал молодых людей, сидящих у его ног и делящихся сигаретами и порронами вина.


Но его целями были товары в изобилии, доступные в корзине для любого оратора, и, если бы Альфонсо не двигала навязчивая идея, Розана, возможно, не прислушалась бы так внимательно. Солидарность была тем, что питало Альфонсо, изгибал язык, как укус скорпиона, обладал своими подвижными пальцами. Конец расколам и расколотым убеждениям.


«Фашистам не нужно разделять и властвовать: мы делаем это за них. Если бы у нас был один голос: «протянутые руки, трескучая борода», они бы побежали, зажав ладонями уши, оглушенные правдой ».


И Розана, вглядываясь в сигаретный дым, сложенный, как листы сланца, мудро кивнула. Конец разделениям. Разве они не опустошили ее семью? Если бы республика была объединена, она бы выиграла войну. Ее отец мог быть жив; ее мать будет свободна; ее брат навещал ее.


После встреч Альфонсо собрал деньги, несколько сентимо от студентов и плату за несуществующие уроки рисования у Розаны; затем он повел ее в закопченные кафе, где в пылу своего рвения он иногда с такой силой сжимал ее запястье, что поранил пальцы. Но она не возражала: в этом человеке с высокими скулами и мягкой черной бородой были легкие прожилки цвета корицы - цель, которую она до сих пор обнаруживала только в своей матери.


«Вы знаете, кто правит Испанией?» - спросил он, наливая вино из глиняного кувшина.


«Фаланга?»


Альфонсо яростно покачал головой. «Франко аккуратно подстригает крылья: он не терпит соперников».


'Кто тогда?'


«Opus Dei», - объявил Альфонсо. «Мозги церкви».


Розана, которая мало знала о Церкви, только то, что священник когда-то был добр к ней в деревне в Ла-Манче, сказала: «Они тоже враги?»


«Они проникли в университеты, они сочетают религию с политикой, это пьянящая смесь. Однажды они могут захватить власть ».


«Я думала, вы сказали, что теперь они правят Испанией», - возразила Розана. Не всегда было легко следовать его острым рассуждениям.


«Если Франко стоит за церковью, а они за церковью, то так и должно быть».


- А монархисты? Розана не видела ничего плохого в том, что монарх правит единой землей равных возможностей.


«Если мы не объединим силы, у нас будет еще один Бурбон на троне. Марионетка фашистов ». Он крепко сжал ее запястье. «Еще вина?»


«Он слишком силен для меня», - сказала Розана.


«Ты тоже сильная, как твоя мать».


«Она упрямая».


«Можете ли вы винить ее? Вы вышли замуж за фашиста!


«Ты ненавидишь меня за то, что я женился на фашистке?»


«Мы используем его, не так ли? У него есть деньги. К нему прислушиваются фашисты. Мы можем многому у него научиться ».


«Хотела бы я знать его, когда он был молод», - сказала она.


Он допил оставшееся вино. Его глаза светились, когда он смотрел на нее. Он нежнее держал ее запястье.


Альфонсо одолжил ей запрещенные романы и познакомил ее с неоднозначной литературой: «Семья Паскуаля Дуарте» и « Колмена» Камилио Хосе Селы, первая из которых ссылается на бедность Эстремадуры, вторая привилегированная жизнь в Мадриде. Он водил ее в подземный театр и кинотеатр.


В конце февраля 1951 года он попросил ее поехать с ним в Барселону. «Ты станешь свидетелем чуда», - сказал он ей. «Первый согласованный протест против франкизма. Начало конца.' Она сказала Адаму, что хочет посетить художественный семинар, и 26 февраля она отправилась поездом с Альфонсо в Барселону.


Они остановились в небольшой квартире, принадлежащей другу Альфонсо, недалеко от гавани. Ночью приехали полдюжины мужчин, которые напряженно и возмущенно затащили в квартиру. Они приветствовали Альфонсо нежно, но, как подозревала Розана, не с тем почтением, на которое он надеялся. Чего он ожидал? Он был простым Мадриленьо! И они беспокоились о ней.


«Ей здесь нет места», - сказал Хорди, яростный профсоюзный активист с повязкой на одном глазу, когда они сели за стол в маленькой комнате, заваленной политическими трактатами и вестернами Койота.


'Почему? Потому что я женщина?


«Мы ничего о вас не знаем».


«Я замужем за англичанином, воевавшим на стороне фашистов. Вас это устраивает?


'Ты серьезно?'


«Спроси Альфонсо».


Их головы повернулись к нему.


Он погладил свою мягкую коричную бороду. 'Это правда.'


Розана сказала: «В любом случае, какое это имеет значение? Вы здесь только для того, чтобы обсудить трамвайные тарифы ».


Она была разочарована, когда Альфонсо сказал ей, что протест был направлен на повышение цен.


Джорди на более уверенной основе сказал: «Вы не понимаете. «Они, - вездесущий враг, - говорят об Испании как о единстве. Мы говорим: Единая Испания? Тогда равны для всех », - цитирует буклет на каталонском и кастильском языках, который был разбросан по всей Барселоне.


«Вы протестуете только потому, что в Мадриде дешевле? Не могли бы вы найти более благородного дела?


«Это то, что нравится людям. Они могут идентифицировать себя с этим, отказавшись от трамвая 1 марта. Вы можете представить себе эту сцену? Сотни тысяч рабочих идут на свои фабрики и в офисы. Первый массовый протест испанцев из всех профессий после окончания Гражданской войны ».


«Если бы вы решили взять трамваи и водить их сами, я бы понял».


«Вы глупая женщина. Вы хотите резню, кровавую баню? Он криво взглянул на нее.


Альфонсо поднял руку с видом человека, смаковавшего откровение. - Вы знаете, кем был отец Розаны?


Они не.


- Скажи им, - скомандовал Альфонсо Розане.


'Это имеет значение?'


«Что ваш отец сражался и погиб за Республику? Конечно, это важно ».


«Гражданская война - это история», - сказал Жорди.


«Что его антифашистские стихи читали по всей свободной Испании?»


'Так?'


- Что его женой была Ана Гомес, Черная вдова?


Розана слушала их дыхание, размышляя.


Джорди повернулся к Розане. 'Это правда?'


«Он не лжет, - сказала Розана.


«Она слишком долго дралась».


«У нее не было альтернативы. Если бы она сдалась, ее бросили бы в тюрьму ».


«Они бы отпустили ее через несколько лет; она бы по-прежнему не сидела в тюрьме ».


'Как она?' - спросила Розана молодая революционерка с жесткими усами. «Она легенда, твоя мать».


«Она достаточно здорова», - сказала Розана, опустив голову, потому что она не видела свою мать с тех пор, как она была в тюрьме.


«Все еще полон духа?»


«Она никогда не изменится».


Альфонсо откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. Затем, когда оратор назначил время, сказал: «Расскажи им об остальной части своей семьи, Розана».


«Я не понимаю».


'Твой брат.'


«Держи его подальше от этого», - сердито сказала она.


'Почему? Потому что он смирится с могучей «Барселоной».


«Перестань говорить загадками», - сказал Жорди.


«Ее брат - Эль Флако , и завтра он сыграет свой первый матч за« Реал Мадрид »против« Барселоны ».


Они свистнули и пожали руки с развязными запястьями. 'Это правда?' - потребовал ответа Жорди. «Вы действительно так близки?»


«Он мой брат», - сказала ему Розана. «И когда он выйдет на поле, там будет больше действий, чем во время протеста против платы за проезд в трамвае». Она резко встала. «Я ухожу».


«Я думал, ты хочешь остаться», - сказал Альфонсо.


- Что вам подсказало такую идею? Она схватила пригоршню вестернов «Койот» и бросила их на стол. «Прочтите их. Они могут дать вам несколько идей ».


'Куда ты направляешься?'


«Чтобы купить билет на завтрашний спектакль« Эль Флако » , - сказала Розана, выходя из комнаты.


Эрнесто Вильяр устроился в тростниковом кресле в квартире-студии Пабло недалеко от стадиона Бернабеу в Чамартине и с любовью посмотрел на своего протеже.


Пабло читал статью в спортивном журнале о послевоенных звездах испанского футбола - Сезаре, Панисо, Гайнсе и Зарре, - но Вильяр знал, что он не концентрируется. Как он мог? Молодой человек, которому всего 18 лет, собирается сыграть в свою первую взрослую игру. А против «Барселоны» - исторические враги.


Эрнесто закурил. Его врач посоветовал ему бросить курить, но он слишком долго культивировал свой извращенный образ. У него был большой вес, но он не собирался сидеть на диете: с тех пор, как он сфотографировал Пабло Гомеса в тот день в Севилье, его объемное присутствие приобрело определенное величие, как если бы оно само организовывалось вокруг его нового чувства судьбы.


Что ж, это будет выполнено завтра после трех лет настойчивости. Составление для Пабло прошлого, не связанного с его матерью; следить за тем, чтобы он учился, занимался спортом и ел разумно; обработка девушек, которые писали, звонили и попадали в засаду; защищая его от опасностей славы.


И сегодня в Испании эта слава может быть ошеломляющей. Коррида шла на убыль, ее популярность снижалась из-за того, что предприниматели поддерживали равнодушных матадоров, которые дрались с равнодушными быками, часто с выбритыми рогами, чтобы сделать их менее смертоносными. Футбол стал спортом. Говорят, что даже Франко регулярно слушал «Матч дня», и те, кто достиг его вершин, получали ту же лесть, что и кинозвезды. Особенно, если вы худощавы, с безупречной красотой и целеустремленной решимостью, пренебрегающей обожанием.


Эрнесто лишь однажды предал свое недавно обретенное достоинство. Именно тогда он привез Энкарну, девушку, с которой Пабло останавливался в Севилье, в Мадрид, сфотографировал их вместе за пределами стадиона и широко продал картину в Испании.


Пабло, глядя на фотографию в одном из спортивных журналов, сказал: «Я не понимал, что это всего лишь реклама», а Эрнесто, чувствуя холодный поток презрения, защищаясь, сказал: «Что, черт возьми, ты думал, что это было? ? ' и Пабло далеким голосом, напугавшим Эрнесто, ответил: «Я думал, что это что-то особенное».


Эрнесто затушил сигарету, скрестил одно пухлое бедро через другое и сказал: «Ну, как ты себя чувствуешь?»


«Неужели это должна быть« Барселона »?


«Ничего не поделаешь. Трое травмированных игроков. Забейте победный гол, и вы войдете в историю ».


«Пропустите открытую цель, и я буду распят».


'Обескураженный?'


'Может быть.' Он почувствовал мягкую щетину на подбородке. «Но это не то слово. Я просто хочу забивать голы, вот и все, и когда я думаю об этом, у меня сдавливает грудь. Мне часто снится открытая цель, я чувствую эту стесненность и не могу дышать… »


«Положите мяч в сетку; тогда вы снова начнете дышать ».


«Иногда я не могу поверить в то, что со мной случилось. Было ли это удачей, Эрнесто? Есть ли такие же молодые люди в деревнях и городах по всей Испании, как я? Сделал бы я это, если бы не ты?


«Ты бы сделал это», - сказал Эрнесто. «Всем везет: важно знать, что с этим делать. Вам посчастливилось родиться с правильными мускулами, правильными инстинктами и рефлексами. Но вы знали, что делать с этой удачей: вы стали espontáneo » .


«Ты бы хотел быть футболистом, Эрнесто?»


«Я один из зрителей в мире. Нас много. А завтра они все будут позади тебя ».


- Даже сторонники «Барсы»?


«Они могут не показать этого, но они будут позади вас, потому что вы - то, чем мы все могли бы быть».


«И все игроки« Мадрида »будут позади меня?


«Думаю, ты знаешь ответ», - сказал Эрнесто, передвигаясь на стуле, делая его хрупким. «Это сложная игра. Что бы вы почувствовали, если бы получили травму и увидели, как 18-летний юноша занял бы ваше место и забил гол? Вы бы задумались, не вернете ли вы когда-нибудь свое жилище?


«Этот игрок должен был предвидеть, что однажды произойдет. Я уже знаю.


И Эрнесто ему поверил.


Вот что чувствует бык, думает Пабло, когда он бежит по туннелю, ведущему на поле на стадионе Les Corts в Барселоне в своей белоснежной полосе, когда дневной свет взрывается вокруг него, когда он слышит лай толпы и видит, как они слой за слоем смотрят на него, как взрываются фейерверки, языки пламени слизывают плывущий дым.


Команда позирует операторам; фотографы следят за ним по полю, делая снимки. Он немного пинает мяч, чувствуя его. Слышит свое имя в глотках толпы. Два капитана пожимают друг другу руки, монета подбрасывается; Барса выбирает, какой конец они хотят, Мадрид начать. Его. Да, он знает, что чувствует бык.


Мяч у его ног, он дважды промахивается, но третий отбрасывает мяч. В этой игре есть жесткость, которой он никогда раньше не знал. Он падает. Слышит крики. Стадион взрывается. Судья машет рукой.


«Барселона» в своей сине-фиолетовой полосе сходится к воротам «Мадрида». Спасение от ныряния, сделанное хранителем Мадрида. Он отправляет мяч подальше от поля. Его поймал полузащитник. Он передает Пабло, который находится на стороне, просто. Пабло пропускает пас и слышит коллективный вздох толпы. Мяч попадает в ноги защитнику «Барселоны». Длинный пас в ворота. Первый удар форварда "Барселоны".


Барселона 1 - Мадрид 0.


А если отследить гол, он начался с промаха Пабло.


Игрок "Барселоны" взъерошивает волосы. «Не волнуйся, шаваль , это был паршивый проход».


В перерыве это все еще остается в счете. Пабло уходит с поля, пристально глядя на траву. Напутствие тренера резкое и справедливое.


Когда игроки снова появляются, солнце скрывается за быстрыми облаками, надвигающимися с моря, и идет дождь.


Он справляется с быстрым нападающим «Барселоны», но это не похоже на отбор на тренировке или в юниорских играх, в которых он играл - игрок ловит подкат и ускоряется, а Пабло слышит насмешки. Он слишком молод, слишком худ.


Он гонится за мячом, ловит его и начинает дальний забег от поля. Но это не его роль: он инстинктивный нападающий, игрок, который предвкушает, что он будет рядом, когда ему скармливают длинный или скошенный пас. Он в команде из-за этого инстинкта, из-за его рефлексов, из-за своего броска.


Он делает манекен, поворачивает и оказывается перед воротами, а вратарь приседает, и, хотя толпа лает, в его слухе есть зона тишины, образец ясности в его видении.


Затем он оказывается на земле - поваленный или упавший, он не знает, - но он слышит свист, и судья указывает на пенальти, отмахиваясь от протестов игроков «Барселоны».


Бьет ветеран полузащитник.


Барселона 1 - Мадрид 1.


Один удар по воротам. Это все, о чем я прошу, Боже.


К нему приходит мяч. Кренится в воздухе, плохо отскакивает на мокром поле, но это у него есть. Он стреляет прямо в хранителя, который собирает его у себя на груди.


Теперь горят прожекторы, и мяч взлетает высоко в дождь, падающий в их сиянии.


Нападающий "Барселоны" ловит его, поворачивает, подкатывает ...


Барселона 2 - Мадрид 1.


За пять минут до свистка на очную ставку. Эль Флако не выиграет этот матч по-настоящему. Эль Флако больше не будет играть.


Дождь усиливается, стекает по его лицу. Он сжимает мяч грудью, бьет - по горизонтали. Мучительный вздох с трибун.


Пара минут. И «Барселона» в атаке. Пабло перехватывает мяч, отбивает мяч, но пересекает боковую линию. Бросок сине-фиолетовой рубашки высоко под дождем. Его возглавляет настоящий крайний защитник. Игра превращается в бессистемные стычки в центре поля. А теперь настало время травмы. Толпа движется к выходу. Они мудры, потому что не может быть больше 30 секунд.


Затем мяч у Пабло, он стар, как кожа на подошвах его ботинок, и он бежит по двору в мадридском квартале Тетуан, а над головой бомбардировщики, и теперь он во дворе в деревне. в Ла-Манче и там есть заставы. И деревенские дети идут на него, но он сбивает одного из них ногой, ловит снасть, и тишина снова застывает в его черепе, и кусок лобзика снова появляется в его поле зрения, там, в верхнем левом углу. столбов ворот…


Барселона 2 - Мадрид 2.


Его глаза плотно закрыты, и он благодарен в этот зимний день на стадионе Les Corts за то, что игроки, окружающие его, могут различить только дождь, стекающий по его щекам.


Все еще разделяя с ним гол, Розана пробилась сквозь дождь к главным воротам. Неужели он почувствовал, что она этого хочет? Вспоминая о близости, которая когда-то сопровождала их на соломенном матрасе в деревне в Ла-Манче, так что, глядя на ночь через окно в крыше, они видели одну и ту же звезду? «Трудности доставили им это», - размышляла она, проталкиваясь впереди толпы за полицией. Карета, везущая молодых богов из Мадрида, возвышенных и превознесенных, подошла к выходу. Некоторые улыбались, некоторые махали рукой, некоторые, казалось, не подозревали о сосредоточенном на них обожании. Две мокрые девушки рядом с Розаной кричали: « Эль Флако» . Они разделили баннер - черные буквы с прожилками на белом. PABLO TE QUEREMOS . Пабло нерешительно помахал рукой. Потом он заметил ее. Она увидела признание на его лице и на мгновение бесконечную печаль. Затем одним движением марионетки он повернул голову и посмотрел вперед. Тренер, заикаясь в стоп-сигналах, скрылся под дождем, а две девушки свернули свои знамена и пошли домой.


Той ночью Альфонсо попытался заняться любовью с Розаной. Она не злилась. Почему она должна быть? Это был комплимент? Когда он стал громким в своих признаниях, потому что был немного пьян, и когда она запротестовала так же громко, Джорди вошел в комнату.


Розана сказала: «Он пытается лечь со мной в постель».


«У него всегда был хороший вкус, - сказал Джорди. «Давай, Альфонсо, - обнял его за плечо. «Сохраните свое убедительное ораторское искусство для платформы».


Альфонсо покорно пошел с ним к двери.


Обернувшись, Джорди сказал: «Вы, муж, знаете, что вы здесь?»


Она покачала головой.


'Ты его любишь?'


«Больше никого не было».


«Я не об этом просил, но подойдет. Он должен гордиться тобой. Я надеюсь, что это так ».


1 марта 1951 года. Час до рассвета - не время для протестов. Скорее, это период бегства, когда сны и призраки бегут из ночи; любой полицейский скажет вам, что пора ловить беглеца. И действительно, протест в Барселоне, когда звезды начали угасать, был скорее извинительным, чем героическим. Как можно быть энергичным, идя по дремлющей улице с бокадильо и бутылкой пива в корзине, клянясь не ехать на работу на трамвае? Но цифры сплачивают сжимающийся дух. С годами звучат воинские гимны, слышен звон прибитых гвоздями сапог по булыжникам, легкая угроза воткнуть болт в казенную часть. К черту власть, черт ваши трамваи.


По всему городу группы собирались и умножались и, воспевая вызов в свете нового дня, шли к фабрикам и офисам, магазинам и киоскам. Но, подумала Розана, в их голосах и походке было нечто большее, чем просто протест: эти рабочие были жнецами, направлявшимися впервые со времен Гражданской войны, чтобы собрать урожай свободы.


Она шла с группой строительных рабочих, многие из которых были членами PSUC, образованной в 1936 году в результате слияния каталонского коммунистического и каталонского отделений PSOE, Социалистической партии. Она шла рядом с Альфонсо и снова его уважала; это был голос пылкости и здравомыслия; И он, и Джорди были правы насчет бойкота. Зачем вызывать смерть и страдания насилием?


Свет усилился, а вместе с ним и голос восстания. Она вздохнула, если бы ее мать могла видеть ее сейчас, но она сомневалась, простит ли Ана когда-нибудь: ее презрение было бронировано в войне, которая была проиграна. И она не была уверена, что Пабло когда-нибудь встретит ее как брата. Как он мог? Их мать говорила с ним об Адаме, как проповедник проповедует о дьяволе. И разве я не бросил его в Ла-Манче?


Розана огляделась. Знамена развернулись, кулаки были подняты высоко. Ночь была смыта, день был свеж, и в воздухе стоял запах печеного хлеба. «Я напишу это», - подумала она. И картина будет выставлена в Прадо, когда Испания будет свободна и я займу свое место в парламенте.


Пять дней спустя - в день, когда жители Барселоны, наконец, выиграли битву за проезд на трамвае, - Розана отправилась во Паласио-де-Ориенте в Мадриде, чтобы послушать выступление Франко на Втором съезде рабочих.


Она с любопытством посмотрела на Кодильо. По некоторым данным, он был христианским крестоносцем и заклятым врагом коммунизма, который ввел Испанию в эпоху стабильности; согласно другим, он был фашистским диктатором, который принес в Испанию застой и утопил инакомыслие в крови.


Она была немного разочарована. Он был меньше, чем она ожидала, и пухлее. Его усы напоминали почтовую марку, а голос высокий. Но в 33 года он стал генералом! И он, насколько она могла понять, поддерживал Республику, когда она была основана в 1931 году. Если бы министр финансов Кальво Сотело не был убит в 1936 году, он, возможно, не присоединился бы к националистическому заговору с Канарских островов. где он был фактически сослан, доставлен в Марокко и пересек Гибралтарский пролив, чтобы вести войну.


К своему большому сожалению, Розана обнаружила, что Франсиско Франко Бахамонде вызывает восхищение. Розана даже не была уверена, что он настоящий фашист. Разве он не дал отпор Гитлеру, предоставил убежище евреям во Второй мировой войне и впоследствии ослабил силу Фаланги?


Более того, он был семьянином. Написал сценарий фильма « Раза» , в котором изобразил свою мать как дух испанской женственности. С удовольствием общался с женой, дочерью и внуками.


После выступления Франко Альфонсо отвел Розану в заговорщический бар на Калле де Толедо, где заказал для нее кафе cortado и абсент домашнего производства для себя.


После второго абсента он положил руку на ее руку. Она почувствовала его тепло и твердый блеск ладони. Она изучила, как усы его бороды плавно и пиратски спускаются вниз к ее нижнему краю. Как обнаженные губы показались посреди бороды.


«Мы - хорошая пара, ты и я, - сказал он.


«Есть люди, которым нельзя носить бороду», - сказала она. «От этого они выглядят… тяжелыми. Адам один. Усы ему тоже не подошли бы: это было бы чужое на его лице ».


'Ты его любишь?'


Розана отпила кофе. Через два столика пара целовалась во мраке.


Она сказала: «Скажи мне, что ты хочешь знать, Альфонсо».


Он заказал еще абсент. Он налил в него воду, и они наблюдали, как вода превратилась в желтое молоко. Лед звенел в нем, как колокольчик.


«Вы вышли за него замуж, - продолжил Альфонсо, - потому что вам нужно было положение. Приличная база для работы. Я не говорю вне очереди - вы мне все это рассказывали ».


«Я хорошая жена», - сказала Розана.


'Всячески?' Он склонил голову.


«Мы живем как муж и жена».


'Так, как это должно быть.'


«Я спросил тебя, что ты хотел знать. Тебе нужно три абсента, чтобы набраться храбрости?


«У вашего мужа хорошие связи. В конце концов, он был фашистом. И он в бизнесе. Большой бизнес. Теперь без некоторых… соображений не может быть такого понятия, как большой бизнес ».


«Взятки?»


«Называйте их как хотите».


«И вы хотите, чтобы я…»


«Это поможет нашему движению», - сказал Альфонсо. «Нет ничего эффективнее скандала, чтобы деморализовать врага».


«Я не могу этого сделать», - сказала она.


«Тебе придется попробовать. Вы все-таки дали слово ».


- Предать его?


«Чтобы использовать его. Ты можешь оставаться счастливым в браке - если ты этого хочешь - и он никогда не узнает, что это ты… »


«Он хороший человек, - сказала Розана.


«Послушайте, - сказал Альфонсо, нежно коснувшись ее руки, - я понимаю это. У всех есть идеалы. Важно то, как ими манипулируют. Конечный продукт. Сколько тысяч идеалистов сейчас в тюрьмах Испании? Сколько людей были замучены и казнены из-за своих идеалов? Вы хотите, чтобы это продолжалось?


Она медленно покачала головой.


«Через шесть дней, - сказал Альфонсо, - в Барселоне состоится массовый протест. Забастовка, а не бойкот. Начало начала… Я хочу, чтобы вы пришли ».


'Невозможно.'


'Адам?'


«Два художественных семинара в Барселоне за две недели?»


Он развел руками, признавая поражение, но, как она чувствовала, без глубокого разочарования. «Но не забывай, что я сказал».


«О коррупции?»


«Даже сейчас невинные мужчины и женщины подвергаются пыткам».


«Я не могу этого сделать», - сказала она.


«Я понимаю, - сказал он. Он допил свой стакан, и кубик льда щелкнул его зубами. «На самом деле я восхищаюсь вашей преданностью».


Он оплатил счет и ушел.


Внутри тюрьмы Ана построила жизнь, которая бросала вызов течению лет. У него была рутина - облегченная случайным посещением Пабло, который приходил в кепке и дымчатых очках - такой же предсказуемой, как и у любой домохозяйки; скромные удовольствия, которые постепенно рождали ограниченное удовлетворение; и цель, без которой умирают даже самые гениальные умы.


Целью было преследование фашиста, который выстрелил Хесусу в спину почти 20 лет назад, и она выступала из своей камеры с усердием амбициозного, но прикованного к столу генерала.


У нее было мало надежды на освобождение по амнистии, но каждому заключенному, уходящему в устрашающий мир за ее пределами, она поручала задание - и награду из углового банка в районе Тетуан, куда она положила деньги, взятые под дулом пистолета в Пиренеях. . В Джараме сражалось не так уж много подразделений, и она проинструктировала некоторых, через своих людей, если необходимо, опознать каждого. Затем каждый генерал, полковник, капитан, альферес, бригада и солдадо .


В то же время она пыталась установить, какое оружие использовало каждое подразделение. Пуля, убившая Хесуса, была выпущена из 9-мм пистолета-пулемета Star RU; это помогло, потому что это никогда не было стандартной проблемой.


Информация, полученная ее эмиссарами, была передана либо самими заключенными по их возвращении - некоторые предпочли дисциплинированный досуг суровым условиям выживания, - либо новичками, с которыми они связались.


От этих курьеров, воров, хулиганов, шлюх, агитаторов она узнала о протестах - «заразных, как бешенство», по выражению резкого пирога, - которые распространялись по стране.


Она также слышала о забастовке 300 000 рабочих в Барселоне, которые сбили инструменты и вторглись на Рамблас и площадь Каталонии.


«Тебе следовало там быть», - сказала шлюха, не славившаяся своим тактом. «Они пели Интернационал и поджигали машины. Затем кавалерия бросилась в атаку, рассеивая нас ».


От вора, крепкой матери пятерых детей, которую поймали на краже овощей на уличном рынке, она узнала больше о распространении протеста. Студенческие демонстрации в Мадриде и забастовки в провинциях Басков, где женщина, протестовавшая против цены на яйца, была тяжело ранена в результате выстрелов перед обувной фабрикой. Сотни рабочих были арестованы, в том числе члены CNT и UGT и члены баскского националистического движения. Сабино?


Но политический агитатор с бледными, возмущенными чертами лица не был оптимистичен в отношении исхода. Черчилль вернулся к власти в Великобритании, он поможет Испании стать членом ООН, 75 членов CNT были брошены в тюрьмы на срок до 30 лет, пятеро из них казнены, а туристы начали прибывать, чтобы помочь экономике. .


- Разве вы не хотите, чтобы экономике помогли? - с любопытством спросила Ана.


«Только если это поможет рабочим».


- А не так ли?


- Черная вдова потеряла рассудок?


От женщины с лицом монахини, которая ударила ножом своего развратного мужа, Ана почерпнула мелкий шрифт бедности и репрессий. Трущобы на окраинах Мадрида по-прежнему гноились, для выезда из Испании по-прежнему требовались визы; вам не разрешили дать бар или кинотеатр иностранное название ...


Неужели все так отличается от России? - подумала Ана.


Осенью 1953 года агитатор вернулся в тюрьму, возмущенно предсказав процветание Испании. Соединенные Штаты со своим новым президентом Дуайтом Эйзенхауэром согласились выделить Испании 226 миллионов долларов на 1954 финансовый год. Цена: создание военных баз на испанской земле.


Агитатора арестовали, когда Франко, Большой крест Сан-Фернандо на своей форме, пять раз появлялся на балконе Паласио-де-Ориенте, чтобы выразить признательность толпе на площади.


«Мы должны продолжать протестовать», - сказал агитатор.


«Даже если мы становимся преуспевающими?»


«Спросите крестьян в Эстремадуре, процветают ли они».


«Тогда они должны прийти в города».


- И жить в лачугах из ящиков? Только деревенский священник получит приличный дом в городе ».


Ана вспомнила древнюю ненависть. «Церковь так же непопулярна, как всегда?» Ана посещала мессу каждое воскресенье и молилась своему собственному Богу, который с годами становился все более и более похожим на ее собственного Хесуса.


'Конечно.'


«Вы забываете, насколько я не в курсе».


«Церковь в Испании, Ана Гомес, - политическая партия. Никогда этого не забывай. Никогда не забывайте силу Opus Dei - они даже говорят правительству, что делать ».


Когда Ана лежала на своей койке, глядя на знакомый пейзаж стены, ее волнистые дюны, пересохшие русла рек и оазисы плесени, надежда превратилась в цель; и к декабрю 1955 года, когда Испания была принята в Организацию Объединенных Наций и многие враги Франко потеряли надежду, она достигла прекрасной числовой точности: 16-го числа того месяца, в свой 47-й день рождения, она сузила список возможных убийц Хесуса до 100.


ГЛАВА 22


В 40-летие Адама Флеминга он устроил вечеринку. Это было свидание, которое он когда-то ожидал с опасениями, признание в зрелом возрасте. Но теперь он отказался от календарных расчетов: он чувствовал себя таким же молодым, каким был, когда пробивался из университета на войну. А разница в возрасте между ним и Розаной уменьшилась - 27 лет - приемлемый возраст для жены 40-летнего.


Он играл в теннис, общался, энергично дискутировал и путешествовал - чтобы купить землю для Тома Кэнфилда и Антонио Руиса в старом кружевном городке Бланес на северо-восточном побережье и в маленьком городке Торремолинос, где расположены гидроузлы Малаги, на юге. .


Он вернулся из Торремолиноса утром в день вечеринки. Было туманное июньское утро, солнце только начинало прожигать синюю марлю, и Розана присматривала за поставщиками на просторном балконе, где пышно росли горшечные растения и пели птицы в клетках.


Розана в синей блузке и юбке проверила список гостей. Том Кэнфилд, Антонио и Мартина, студенты-художники из колледжа, где сейчас преподает Розана, пара первых секретарей британского посольства - оба, как подозревал Адам, MI6 - два или три высокопоставленных госслужащих из Мадрида из Министерства торговли Швейцарии , Немецкие и американские бизнесмены, Чимо… Розана раздраженно постучала карандашом по зубам.


- Что у тебя есть против Чимо? - спросил Адам.


«Он был фашистом».


'Как и я.'


'Вы изменились. Он все еще фашист. А тайная полиция?


«Кто-то должен поддерживать закон и порядок. Посмотрите, что произошло в феврале прошлого года… »


«А что случилось? Кандидаты от фаланги потерпели поражение на студенческих выборах в Мадридском университете. Так что они сделали? Попытайтесь добиться их избрания силой ».


- А что сделали другие, Sindicato Español Universitario ? спросил Адам, который был на улицах, когда две фракции столкнулись на Альберто Агилера. Приехали джипы с милицией, застрелили студента.


«Что вы ожидали от них сделать? Лежать и быть растоптанным? Правительство должно понять, что времена меняются. Забастовки, протесты, демонстрации… »


«Правительство понимает это. Назначение Франко младших министров, вытаскивание зубов из Фаланги, открытие внешней торговли благодаря давлению со стороны американцев… - Адам нахмурился. - В любом случае, с каких это пор ты интересовался политикой?


«Я не хожу с закрытыми глазами».


«Тогда закрой их сегодня: у меня день рождения».


Он открыл бутылку игристого испанского вина, которое было шампанским во всем, кроме названия. Они коснулись очков. «Спасибо за подарок, - сказал он.


«Тебе правда нравится? Людям не всегда нравятся настоящие подобия. Поэтому профессиональные художники-портретисты льстят им - ради денег ».


«Это как ты меня видишь. Вот что важно. Сколько мужчин узнают, какими их видят их жены? '


«Главное - выражение, - сказала она. «Взгляд внутрь. Вы часто так делаете. Иногда я задаюсь вопросом, не беспокоит ли вас что-нибудь. То, о чем я не знаю ».


«Вы знаете все, что нужно знать обо мне».


'Я сомневаюсь. Даже ты этого не знаешь. Например, что этично, а что нет. Это должно быть трудно судить по бизнесу ».


«Разница между деловой практикой и мошенничеством?»


«Взятка или подарок… Ты думаешь об этом, когда я вижу, как ты смотришь на себя?»


«Возможно», - сказал Адам. «Среди прочего. Я не знал, что я такой прозрачный ».


«Посмотри на свой портрет», - сказала Розана. «Возможно, тебе стоит разделить некоторые из своих переживаний».


Адам поцеловал ее. 'Я сделаю это.' Но он испытал дрожь беспокойства; он не мог понять почему.


Он налил еще вина. Поставщики провизии в белых куртках и черных брюках разложили тарелки с копченым лососем, мясным ассорти и картофельным салатом. Птицы в своих клетках пели как на свободе, и с гераней капала вода. Небо на крышах стало ярко-синим.


Первым гостем был Чимо. На нем были сшитые на заказ серые брюки, пояс с германской пряжкой и синяя рубашка с поясом; его седеющие волосы недавно были подстрижены, и дантист починил ему сломанные зубы; но для Адама он все еще выглядел как солдат удачи. Убийца, вспомнил Адам. Кто не был на войне?


Chimo обнял за плечи Адама и обнял его, в Абрасо . «Вы не выглядите ни на день старше 60», - сказал он и вручил ему подарок - галстук с перпендикулярными серебряными полосками, который он никогда не смог бы надеть, - отвергнутый подарок, вероятно, оскорбивший собственный модный вкус Чимо.


'Шампанское?'


- Виски, - сказал Чимо. «Все, кто живет в Испании, пьют виски. Разве вы не знали?


«Я не принадлежу к тем же кругам, что и ты».


Чимо смотрел, как удаляется Розана. - Я ей не нравлюсь, правда?


«Вы чувствительны? Я не верю в это ».


«Нет, - сказал Чимо, - я ей не нравлюсь». Он печально покачал головой. - Она ревнует, Амадо?


«Из вас?»


'Прошлого.'


«Мы все должны забыть прошлое».


«И мы с тобой знаем, что это невозможно. Он всегда возвращается, шепчет по ночам ». Чимо пил чистый виски. - Это какая-то семья. Черная вдова, Эль Флако - говорят, в следующем году он сыграет за Испанию. Решительная семья, Амадо. Mi madre , какие они решительные!


На балкон вышел Том Кэнфилд, которому было около пятидесяти, лишь слегка согнувшись под тяжестью лет. Он ударил Адама по плечу. «Он был очень испанским, - подумал Адам. Он дал Адаму пару золотых запонок в форме пистолетов. «Для моего разочарованного палача», - сказал он.


«Может, мне стоило спустить курок».


«Будут другие возможности».


'Шампанское?'


'Французкий язык?'


«Что случилось с этими простыми вкусами?»


«Я открыл для себя деньги».


«И принесло ли это вам счастье?»


«Ты знаешь ответ на это», - сказал Том.


'Как она?'


'Большой. Вчера я уехал из Аликанте. Вы должны прийти на свадьбу ».


«Сначала развод?»


'Аннулирование. Я должен доказать, что мой брак не был причастием ».


'А также?'


«Церковь богата. Я сделаю его богаче ».


«Мы прошли долгий путь, - сказал Адам, - ты и я».


Прибыли и другие гости. Среди них Антонио, Мартина и несколько немцев, вкладывающих деньги в недвижимость. Официанты разносили подносы с напитками. Солнце проникало сквозь бамбуковую крышу террасы в лучах горячего света. Еда была подана. Над головой гудел самолет. Мурлыкание и крик транспорта под квартирой стихли по мере приближения сиесты.


Том произнес речь. Розана скромно улыбнулась намеку на «лучшее, что когда-либо случалось с липой».


Игристое вино снова потекло, пока официанты ждали возвращения домой.


Адам пил кофе, размышляя о занятии любовью с Розаной, когда к нему подошел швейцарец. Биррер сказал, что он торговец алмазами из Цюриха. У него были чувствительные черты лица и волосы, которые им не подходили, и он был немного пьян.


«Поздравляю, - сказал он. - Сорок, а? Вы не смотрите на это. Вы были солдатом?


- Вкратце, - сказал Адам. «Не очень хороший».


«В последнюю войну?»


«Тот, что был раньше», - сказал Адам.


«Ах, репетиция». Он смотрел на Адама с терпеливой концентрацией опьяненного. «На чьей стороне?»


- Моя, - сказал Адам.


- Это должно быть умно?


«Я так не думаю, - сказал Адам. Сразу и инстинктивно ему не понравился Биррер.


'Красный?'


«Война, - сказал Адам, - была ошибкой. Для всех. Поговорим о бриллиантах ».


«На самом деле я знаю, что вы боролись за Франко».


- Это должно быть умно?


«Вовсе нет», - сказал Биррер на своем чрезмерно сложном английском. «На самом деле я знаю о тебе все». Он пил бренди из баллончика. «Вы были в британской разведке на прошлой войне. Настоящая война, - сказал он.


- А ты кем был? пытаются вспомнить швейцарские спецслужбы. ' Büro Ha? '


Биррер поманил его в угол террасы, где птицы проводили сиесты, уткнувшись головами в перья на плечах. «На самом деле я немец».


- И все еще играешь в военные игры?


«Я думаю, что это вы играете в игры, мистер Флеминг».


- И что это должно значить?


«Во время войны у вас было много контактов в посольстве Германии».


«Мы все были нейтральны в Мадриде, - сказал Адам. «Разве ты не помнишь?»


«Я ничего не знал о нейтралитете. Это слово мы не часто использовали в СС ».


Адам допил кофе. Как только последний гость уйдет, они с Розаной займутся любовью. - Что вам нужно, герр ...?


'Veit. Разве это не заговорщицкий колокол?


- Еще бренди, герр Файт?


«Иронично, правда, что мы оба когда-то были на одной стороне».


«Не на последней войне».


'Действительно? У многих немцев в нашем посольстве были другие идеи ».


«Тогда они были крайне легковерны».


- И, может быть, почетный? Не из тех, кто опустится до шантажа?


«Боюсь, я не понимаю», - сказал Адам, когда подошел Чимо и сказал: «Слово на ухо, Амадо».


«Кто это, черт возьми?» - спросил Адам, когда Чимо повел его к раздвижным окнам квартиры.


'Кто знает. Но он выглядел пьяным и скучным. Я думал, что спасу тебя. Я хотел бы поговорить с вами в ближайшее время », - добавил он. 'В одиночестве.' Он нащупал зазубренные края зубов подушечкой большого пальца, но их больше не было. «Личное дело».


«Больше полицейской работы?»


«Меня повысили», - загадочно сказал Чимо.


«Поздравляю».


«Я больше не привязан к испанцам с ограниченной свободой: я исследую испанцев с полной свободой».


'Противоречие в терминах?'


«Иногда я думаю, - сказал Чимо, затягивая свой сильно застегнутый пояс, собираясь уйти, - что мы получаем разрешение на жизнь. Что, если бы муж вашей сестры не был убит красными, что, если ... - Он ударил Адама по плечу. «Береги себя, Амадо. У вас есть разрешение; не позволяй этому закончиться ».


Через полчаса Адам Флеминг с особой остротой занялся любовью с Розаной.


Он поцеловал ее. «Становится лучше, - сказал он.


«Я люблю тебя», - сказала она.


И все же он все еще чувствовал некоторое беспокойство.


Чимо сел в свою машину, кремовое сиденье, припаркованную у следующего квартала. Пока он ждал, он составил отчет в красной папке под названием Dirección de la Seguridad .


Субъект вел себя естественно, как и следовало ожидать в данных обстоятельствах. Среди гостей были Томас Кэнфилд, гражданин США, ныне гражданин Испании, бывший сторонник республиканцев, находящийся под наблюдением по списку D (Ref: Dossier 8543), и Адольф Биррер, «родившийся в Швейцарии», он же Отто Вейт, гражданин Германии, получивший разрешение в 1945 году совместно с Организацией. der SS-Angehörigen.


Чимо лизнул кончик своей неустойчивой шариковой ручки, которую он купил у старухи на площади Пуэрта-дель-Соль, которая также вела оживленную торговлю контрабандными американскими сигаретами. Что еще можно было сказать? Но один скупой абзац будет расценен бюрократами в Министерстве внутренних дел как проступок.


Время от времени поглядывая на вход в квартал, где жил Адам Флеминг, он продолжал писать.


Как стало известно из разговора, испытуемый намеревался покинуть квартиру в 19.00 . Он взглянул на наручные часы с потускневшим циферблатом, которые он носил на протяжении всей гражданской войны: 19 часов 10 минут. Американские бизнесмены хорошо заметны. Они выразили удовлетворение реакцией правительства на выступление американского посла Джона Лоджа, призвавшего ослабить контроль над иностранным капиталом. Они намекнули, что большая часть американского капитала теперь войдет в Испанию .


Это достигнет вершины. Минторг тоже. Может, даже дворец Пардо. И это было истинно по духу, хотя он сам это придумал. «Я мог бы даже получить больше повышения», - подумал Чимо.


Он предварительно писал об Антонио Руисе и с энтузиазмом писал об Адаме Флеминге, записывая Амадо в одной ссылке и ругаясь, когда стирал ее, потому что бюрократы всегда интересовались стиранием. К 7.30 он заполнил страницу. Он зевнул. Он ненавидел наблюдение; он вообразил себе пиво и закуску в таске на углу улиц Калле-де-Гравина и Калле-де-Вальгаме-Диос, а также посещение публичного дома за Telefónica.


Он взглянул на блок. В нем был сонный вид. Он написал: В 22:28 в квартире погас свет. Я подождал до 23.00, а потом забросил наблюдение до следующего утра .


Завел двигатель, включил сцепление и уехал. Он надеялся, что ему никогда не придется арестовывать Розану Флеминг.


Больше всего Розана боялась беременности. Быть втянутым в великий материнский заговор Испании, в котором каждый младенец - агнец Божий. Она рассматривала свою жизнь как единственный мазок протеста, и ей не хотелось, чтобы ее отвлекали.


Она продолжала совещаться с Альфонсо и его единомышленниками, которые хотели объединить диссидентов - социалистов, коммунистов и сепаратистов, - и она ярко рисовала, слушая звук выстрелов и крики раненых.


Когда она проводила выставку на Калле де Серрано, на открытии присутствовал авангард, и за бокалами с шампанским - любопытным стимулом для марксистских дебатов, подумала Розана, - разговор переходил от Пикассо, все еще упорно находящегося в изгнании, к поэзии Габриэль Селайя и фильмы Бардема и Берланги.


Она продала только одну картину, но на следующий день получила приглашение встретиться с Франко во дворце Пардо в следующую среду.


Адам отвез ее в небольшой дворец, охраняемый марокканской кавалерией, в 15 километрах от Мадрида, где в окружавшем его лесу Илекс Карлос IV каждый день стрелял в куропаток во время Трафальгарской битвы. Франко, как читала Розана, тоже охотился и ловил рыбу. И нарисовал.


В библиотеке он показал ей один из своих морских пейзажей. 'Что вы думаете?' он спросил.


«Это очень грамотно, ваше превосходительство, - сказала она. Она была последней из гостей, среди которых были государственные деятели, технократы и тореадор, но Франко не выглядел утомленным. Сколько ему было лет? Середина шестидесятых?


'Компетентный?' Он вопросительно улыбнулся и пригладил усики. «Я не совсем понимаю, как это воспринимать. Вы знали, что я однажды написал автопортрет? В форме адмирала. Мой отец был казначеем военно-морского флота, и я всегда хотел поступить на флот, как мой брат Николас. Что бы случилось с Испанией, если бы я стал адмиралом, а не генералом? Он патрулировал библиотеку, заложив руки за спину. «Я слышал очень хорошие отзывы о вашей выставке. Сеньора Флеминг. В лучших традициях испанской живописи. Героический и кровожадный. Где еще можно найти больше трупов, чем в Прадо? Но некоторые из тех, кто видел ваши картины, не уверены, что именно вы изображаете… »


«Я рисую то, что чувствую, - сказала она, - а иногда и то, что слышу; потому что для меня чувства едины ».


«Я хотел бы, чтобы художественные ценности Золотого века были восстановлены», - сказал Франко. «Поэзия Возрождения, церковные скульптуры и слава архитекторов, спроектировавших Эскориал. Я не верю, что в этих ценностях что-то не так, сеньора Флеминг. Он остановился перед ней. «Вы молоды, определенно достаточно молоды, чтобы даже самые молодые могли прислушаться к вам. Вы можете помочь мне распространить эти мнения? В конце концов, искусство не обязательно должно быть еретическим, чтобы быть красивым ».


«Я постараюсь», - сказала Розана. Чувствуя, что аудитория подходит к концу, она собралась с мыслями о просьбе, которую сформулировала и перефразировала с тех пор, как получила приглашение во дворец.


Франко ждал.


Она сказала: « Генералисимо , ты знаешь, кто моя мать?»


«Черная вдова»? Каждый испанец старше 20 лет знает имя Ана Гомес ».


Она запнулась, репетиция иссякла. 'Я поинтересовался -'


- Могу ли я простить ее?


Она кивнула, глядя на его морской пейзаж.


- Она вас об этом не спрашивала, сеньора Флеминг? В конце концов, вы замужем за человеком, который воевал на стороне националистов ».


Она покачала головой.


«Как долго она прослужила? Думаю, лет десять, - ответил он себе.


«Она боролась за то, во что верила».


«Мы все тоже», - сказал Франко. «Но Испания отличается от других стран: у нее слишком много голосов. Если мы хотим снова стать великой нацией, необходимо заглушить некоторые из этих голосов. Уже в этом году вступили в силу договоры об учреждении Европейского экономического сообщества, де Голль стал премьер-министром Франции - скоро он станет президентом - и мы должны быть готовы занять свое место в Европе… »


- Вы ее простите?


«Я рассмотрю вашу просьбу, сеньора Флеминг». Он слегка поклонился. «А теперь, если вы меня извините…» Он остановился перед морским пейзажем. «Какая вы талантливая семья. Где был бы Реал Мадрид без Эль Флако ? »


Прибыль Розаны от выставки после выкупа галереи составила 8000 песет. Она сказала Адаму, что заработала 3000 и, используя остаток, открыла счет в Banco Español de Crédito на Calle de Alcalá.


Ее двуличность не смутила ее. Зачем это нужно? Это не повредило Адаму и сделало ее независимой. Что ее огорчало, так это ссоры внутри оппозиции Франко, в изгнании и тайно внутри Испании. «Национальная болезнь», - подумала она, усаживаясь в такси, везущее ее из банка в почтамт. Разве они ничему не научились из Гражданской войны?


Да, они организовали День национального примирения - бойкоты и прекращение работы, - но это в значительной степени было делом рук коммунистов за рубежом. А кому был нужен коммунизм после того, как преступления Сталина были раскрыты Хрущевым? После того, как русские подавили венгерское восстание? Странно, что они поощряли восстание в Испании и подавляли его, когда оно вспыхнуло в одной из их собственных колоний.


Однако надежда была. Социалисты, голос которых в тот момент был приглушен, не желали грузовика с коммунистами - это был выход социалистов из изгнанного правительства десять лет назад, который вырвал зубы.


Обсуждения Розаны сосредоточились на Альфонсо. Вместе они развернут знамя PSOE. «Объединяйтесь, объединяйтесь», - услышала она его крик, и ей показалось, что это его мягкая коричная борода сплотила инакомыслие.


Она выглянула в окно. Позади такси она заметила кремовое сиденье. Его оформление было смутно знакомым, но ее буйные мысли отклонили его.


Она вышла у свадебного торта Паласио-де-Коммуникасьонес и поискала Альфонсо среди фотографов, чистильщиков сапог, разносчиков лотерейных билетов, продавцов волнистых попугаев и сигарет на черном рынке.


Она заметила его и последовала за ним на место встречи, которое, по-видимому, не находилось под наблюдением. Он провел ее через парк в кафе возле детской больницы, где в пустом углу они сговорились за черным кофе.


Она сказала: «Мы должны объединиться».


'Конечно. Но сначала мы должны действовать. Не только забастовки и демонстрации. Реальные действия, чтобы Испания знала, что мы сила, с которой нужно считаться ».


'Мы?'


'Ты и я.' Его губы улыбались между усами и бородой.


«Что за действие?» спросила она.


«Убийство?» Он отпил кофе. Пар обвил его напряженное лицо.


'Франко?'


'Кто еще?'


Она огляделась вокруг кафе, но единственными посетителями были две хорошо одетые женщины, которые ели чуррос и пили горячий шоколад. Родители, вероятно, детей в больнице дель Ниньо Хесус. Розана признала, что в его ответе была неумолимая логика.


Дверь открылась, и вслед за посетителем вошел уличный шум. Она увидела кремовый сиденье, проезжавшее мимо кафе, и вспомнила тот, который стоял за такси.


Она понизила голос. «Гражданская война началась с убийства», - сказала она.


«Это все равно началось бы: это был всего лишь предлог».


«Мы не хотим новой войны».


«Это отношение, которое парализовало Испанию на протяжении 20 лет».


«Нам нужно единство, прежде чем действовать».


« Наоборот , гуапа» .


'Где?' спросила она.


«Долина павших». Памятник победе фашистов, надгробие разгрома республиканцев. Один миллиард песет на раскопки могил, 20 лет усилий. А 1 апреля следующего года он будет благословлен. Франко. Это будет его последнее появление ».


Их разговор в углу этого обычного места, где женщины ели обжаренные в масле полоски теста и пили шоколад, приобрел гротескный характер.


- Вы не думаете, что это возможно? - спросил Альфонсо.


'Это?'


'Конечно. Но нам нужны деньги, чтобы консолидироваться после убийства ».


«Что ты будешь делать, ограбить несколько банков?»


«Слишком опасно. Один грабитель банка, которого подвесили за пальцы и избили резиновыми дубинками, предал бы нас ».


- Так вы хотите, чтобы я собрал деньги?


Женщины по другую сторону кафе вышли с визгом стульев и кудахтанью с материнскими соболезнованиями. Альфонсо потер руки. Он сказал, что ему жаль, что он так грубо практичен, но что важнее: воровство или свержение тирании?


'У меня есть деньги.'


'Недостаточно.'


«Я сделаю больше».


«Вы помните, я спрашивал вас о коррупции?»


«Я не встречал ни одного».


- Вы имеете в виду, что не узнали, что это такое. Ваш муж занимается бизнесом, следовательно, он коррупционер ».


Адам развратился? Том Кэнфилд, возможно, принимает это под видом деловой практики. Адам никогда. Возможно, упрямый и трудолюбивый; не коррумпируйте никогда.


«Не будь наивным, - сказал Альфонсо.


«Вы не должны судить всех по наименьшему общему знаменателю».


«Я целеустремлен, - сказал Альфонсо. 'Разве это грех?' Он погладил ее руку. «Держи уши открытыми. Не только Адам, его соратники. И продолжай рисовать ». Он резко наклонился вперед, поцеловал ее в щеку и ушел.


И она даже не упомянула социализм.


Она волновалась всю дорогу до квартиры. Но в ту ночь порча была вручена ей так же правильно, как визитная карточка на серебряном подносе.


Субъект вступил в контакт с известным политическим агитатором Альфонсо Хименесом у Паласио-де-Коммуникасьонес. Она последовала за ним через Ретиро в кафе рядом с больницей дель Ниньо Хесус. Они пробыли там 18 минут. Хименес ушел первым, а через три минуты субъект вернулся через парк и поймал такси на площади Независимости.


«Вот где я ее потерял, - подумал Чимо.


Я взял такси и продолжил наблюдение. Субъект вернулся домой в 13.08.


Куда она делась? Чтобы еще раз увидеть ее мать в тюрьме? Чтобы посетить Эль Флако , чье отношение к ней, он понял, был фригидной? Адам Флеминг, ты, бедный сукин сын. Чимо искренне желал, чтобы он вернулся в Легион, где ценности были честными, а враг был заметен.


Адам впервые почувствовал коррупцию, когда отсканировал меморандум Антонио Тому Кэнфилду, случайно перенаправленный в его лоток для входящих сообщений, подтверждающий получение Отто Вейта инвестиций в участок земли в Бенидорме.


Фейт, немец, маскирующийся под швейцарского торговца бриллиантами, который обратился к нему на вечеринке по случаю его дня рождения. Так почему же он внезапно нацелился на Бенидорм? Разве он не пьяно говорил о шантаже, когда их прервал Чимо?


Адам откинулся на спинку стула, охваченный холодным предчувствием. Он вспомнил, как передавал Антонио список испанских сообщников, которые предоставили нацистам убежище в Испании через организацию SS-Angehörigen , ОДЕССА. «Если мы избавимся от нацистов, то мы на полпути к тому, чтобы быть принятыми остальным миром…» - слова Антонио.


Но ведь никто не избавился от Отто Вейта, не так ли? Вместо этого его шантажировали предоставленной мной информацией.


Адам зашагал в офис Антонио, но, по словам его секретаря, он был дома. А Том был в Аликанте, где открыл еще один офис. Адам сбежал по лестнице на улицу и поймал такси.


Входную дверь открыла Изабель. Ей был всего 21 год, у нее были вьющиеся волосы отца и стройное тело матери, и она очень хорошо себя чувствовала. По ее словам, ее отец был на сиесте. Как и ее мать, она считала, что Том и Адам лишние. Хуже того, они грабили Антонио, а значит, и самих себя.


«Тогда разбуди его», - сказал Адам. - Вы не возражаете, если я войду?


'Я не -'


«Спасибо», - сказал он, проталкиваясь мимо нее.


Воздух в высокой гостиной циркулировал от потолочного вентилятора, но тепло, оставшееся в городе, по-прежнему проникало сквозь ставни. Адам снял куртку своего легкого костюма, ослабил галстук и сел.


«Я посмотрю, не спит ли он», - отстраненно сказала Изабель.


«Если нет, разбуди его».


Антонио вошел в комнату, зевая. На нем были мятые синяя рубашка и брюки, но к тому времени, как он вернется в офис, он снова будет безупречным.


Он рухнул на стул и, когда Изабель вышла из комнаты, сказал: «Так в чем же кризис? Неужели оно не могло подождать?


Адам сказал: «Вы - кризис».


«Тогда это могло подождать». Он натянуто улыбнулся, и эта улыбка вторглась в расчеты, глубоко укоренившиеся на его лице в эти дни.


Адам сказал: «А как насчет всех тех нацистов, которых вы собирались выгнать из страны ради имиджа Испании?»


- Сложно, - сказал Антонио. «Они здесь с осознанием того, что режим».


- Или потому, что они заплатили выкуп?


Антонио перебросил одну ногу через подлокотник стула и ритмично качнул им. - Их шантажируют?


«Одно, конечно, есть. Отто Вайт. Сколько он заплатил?


«Спросите Тома Кэнфилда».


- Вы предлагаете, чтобы он мирился с шантажом?


«Том - бизнесмен».


«Но не мошенник».


Антонио красноречиво пожал плечами. Была разница? - спросили пожатие плечами.


'Ты рассказал ему?'


- О Вейте? Он знал, что Вейт был немцем, и он знал, что находится здесь под вымышленным именем, поэтому он точно знал, кем он был - нацистом в бегах, который нашел дом, но должен был за него заплатить ».


«Не было причин, по которым Вейт не должен был инвестировать, не подвергаясь шантажу».


«Если вы так говорите, - сказал Антонио.


«Есть разница между уголовной и деловой практикой».


«Интересно, кто это определил».


«Я не верю, что Том знал, что вы шантажировали Вейта».


'Спроси его.'


«Если Вейт военный преступник, то его следует привлечь к суду».


«Поцелуй меня в задницу», - сказал Антонио. «Американское выражение. Том научил меня этому. И не беспокойтесь об этом никому в Испании: вы будете первым, кого выбросят ».


«Возможно, мне следует сказать Симону Визенталю в Вене».


Антонио вскочил на ноги. «Держи нос подальше от этого».


'Почему? Потому что у вас выстроились еще жертвы?


Антонио повернулся к нему лицом. Адам мог видеть линии паутины в уголках глаз, зубчатые колпачки и капилляры у основания своего хищного хищного носа. Он сказал: «Предупреждаю: не вмешивайтесь». Вы уже однажды вмешались - в чужую войну. И что случилось? Вас отправили домой опозоренным. Это могло случиться снова ... '


'Опозоренный?'


«Пару лет назад я познакомился с бизнесменом по имени Дельгадо. Продажа охотничьего снаряжения. Он тебя помнит ».


'Что он сказал?' - тихо спросил Адам.


«Что-то в твоем продвижении - в неправильном направлении».


Адам классически ударил его по острие челюсти, и Антонио отшатнулся, прихватив с собой журнальный столик и, протянутой рукой, висящий гобелен, пока он не ударился о дальней стене, раскинув руки.


Адам почувствовал себя воодушевленным, освобожденным. Он держал кулак сжатым, чтобы сохранить его сияние.


Изабель вошла в комнату и закричала. Антонио оттолкнулся от стены. Кровь текла из уголка его рта.


Он сказал Изабель: «Пожалуйста, покажите сеньору Флемингу. Он больше сюда не приедет. Возможно, он даже не останется в Испании… »


Волнение осталось у Адама, когда он шел домой в тот вечер, слыша раздраженные жители дома, зовущие серенос , ночных сторожей, которым они доверили свои ключи.


«Я не понимаю», - сказала Розана, пробуя тушеную в белом вине куропатку.


«Он обвинил меня в трусости».


- Я понимаю это, и вы были правы, когда ударили его. Но почему он это сказал?


Адам пил вино из виноградника Ла-Риоха-Альта в Аро. Он был старым и гладким на языке. Сегодня все светилось. «Потому что я поймал его».


«В чем?»


«Это не имеет значения».


Где-то болтали фейерверки. Фиеста. Возможно, чей-то день святого. Он выглянул в открытое окно. Высоко над крышами взорвалась ракета, усыпав небо разноцветными звездами.


«Конечно, имеет значение, если из-за этого он назвал тебя трусом».


«Хорошо, но это между мной и тобой…»


'Конечно.' Она точно положила нож и вилку, выпила вина и прикоснулась к губам уголком салфетки.


«Я узнал, что он шантажировал немецких военных преступников».


«Я все еще не понимаю».


«Я думаю, он угрожал выставить их нацистским охотникам в Вене».


'Пока не?'


«Они инвестировали в нашу компанию».


'Я понимаю.' Еще одна вспышка цветных звезд погасла в небе. «Как сильно коррумпировано».


И Адаму показалось, что она держала слово на языке, пробуя его, как будто это вино старого и редкого урожая.


ГЛАВА 23


Том Кэнфилд продолжал ухаживать за Жозефиной тем же экстравертом, что и в бизнесе.


Он купил ей телевизор делает ее единственным обладателем в ее баррио явления , которые были введены в Испанию в 1956 году она продала его через два дня на 5000 песет меньше , чем он заплатил за него.


Он купил ей мебель для квартиры, которую ей удалось вернуть поставщикам до того, как его чек был внесен в их банк.


Он заплатил залог за небольшой дом с садом, засаженным апельсинами, лимоном и хурмой, который она отвергла как слишком отдаленный. Хуже того, в отличие от ее квартиры, в ней не было водопровода и электричества.


Он купил ей одежду, за что она вежливо его поблагодарила, повесив ее в свой гардероб, где она оставалась такой же востребованной, как одежда в семейном склепе.


Он попытался заплатить за доврачебное образование Эрнесто, но его оттолкнули с такой резкостью, что он на мгновение потерял надежду. После этого, признав, что деньги были скорее препятствием, чем залогом, он изменил курс.


Он открыл офис в Аликанте, купил скромную квартиру на Калле-де-Сан-Франциско, ездил на общественном транспорте - за исключением случаев, когда он был в Мадриде - и угостил Хосефину и Эрнесто паэльей в маленьком и шипящем кафе, где одноногий хозяин дополнил его доходы от торговли сигарами, контрабандой привезенными с Майорки, которые горели ярко, иногда вспыхивали пламенем и пахли осенними кострами.


В такие моменты, как это, Тома, когда он пил аликантское вино и охотился на кусочки курицы в шафраново-желтом рисе, приходил к себе в умиротворение у камина. Пока это не было, разговор перешел в русло, засеянное минами. Как она, медсестра, выросшая в колыбели бедности, могла жить с миллионером? Как они могли даже обсуждать такую возможность, если его брак еще не был аннулирован?


«Сколько тебе лет, женщина?» - с раздражением спросил он ее в один нервный декабрьский день 1958 года.


'Это имеет значение?' сложив руки и глядя сквозь сосны на волнующееся море.


«Ну, мне почти 50, так что тебе должно быть…»


«Мне 38 лет», - сказала она. «Не то чтобы это твое дело».


«Мы хотим разделить оставшиеся годы, не так ли?»


«Мы делимся ими». Заикание солнечного света осветило ее лицо через окно; на ней почти не было подкладки, и Том подумал, не отвлекает ли ее забота о других.


- И Эрнесто. Сколько ему лет?'


«Он родился в 1945 году».


- Тогда ему следует поступить в колледж. Если сейчас у него не будет приличного образования, он никогда не сможет изучать медицину ».


«У него будет приличное образование», - сказала Жозефина.


- Вы можете себе это позволить?


«Вы спрашивали меня раньше, и я сказал вам, что нам не нужна благотворительность».


- Ради бога, ответьте на вопрос.


«Я спасаюсь с тех пор, как он родился».


«На вашу зарплату?»


«Возможно, Эль Гордо будет ко мне добр».


«Рождественская лотерея? Ты так же плох, как Адам. Шансы - миллион к одному, больше… »


«Кто-то должен победить».


«Послушайте, - сказал Том, закуривая одну из капризных сигар владельца, - единственное, что должно нас беспокоить, - это будущее Эрнесто. Я могу ему помочь. Как ты думаешь, правильно ли позволять своему упрямству ставить под угрозу его будущее?


На ее челюсти задвигался мускул.


Эрнесто забежал в кафе и подошел к столу. Он смотрел на них комфортно. «Я принят», - подумал Том. Но если бы я был его отчимом, я мог бы заплатить ему, чтобы он стал врачом. Как долго?


Когда Том вернулся в свою квартиру, его ждала телеграмма. Это было от его матери. Его отец умирал после выздоровления, продолжавшегося более четверти века. И он просил Тома.


Том прилетел на своей «Цессне» обратно в Мадрид и сел на иберийский рейс до Нью-Йорка. Город налетал на него, кричал на него, сжимал его. С тех пор, как он ушел на войну, он вернулся только один раз, в 1947 году. В этот унылый осенний день он чувствовал себя так, словно прибыл из глухой глуши. Он даже смотрел на небоскребы.


Он забронировал номер в «Плаза», нанял «Понтиак» и поехал в санаторий в Нью-Джерси. Движение запугало его.


Мать встретила его в холле санатория. Она была такой, какой он ее ожидал, хрупкой, как крыло мотылька. Она положила ему руку с хрупкими костями. «Он ждал тебя», - сказала она.


Его отец лежал в своей постели, опираясь на три подушки, глядя в прошлое или, возможно, в будущее. Том сел у кровати. Ни один из них не говорил. Том ничего не почувствовал. Это были два пожилых незнакомца; только родители его юности были настоящими.


Его отец сказал: «Не обожгитесь ветром, лежа на палубе лодки, как вы это делаете».


«Я посмотрю, - сказал Том.


«Всегда хотел лодку, когда был ребенком. Тебе повезло, мальчик.


«Теперь у меня есть самолет», - рискнул Том.


«Звук ветра, ломающего паруса в Звуке. Ничего подобного, сынок.


Том остался на час, слушая, как он плывет сквозь годы. И вскоре он не родился, и его отец снова был молод, говоря о светловолосой девушке с гордой головой на плечах, на которой он намеревался жениться. Затем, когда он достиг собственного рождения, отец Тома закрыл глаза и перестал дышать.


Его мать укоризненно последовала за ним два дня спустя, и Том не плакал, пока не вернулся с совместных похорон в свою комнату на Плаза.


На следующее утро он пошел искать Зайдлера. Он хромал по Пятой авеню, остановился перед торговыми центрами Tiffany's и Saks, купил бублик у продавца и отдал сдачу попрошайке с напечатанной легендой « Я Слепой». ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ. ДОБРОГО ДНЯ .


Он повернул направо у публичной библиотеки и прошел мимо аккуратного оазиса Брайант-парк в сторону Таймс-сквер. Копы стояли на углах улиц, и все выглядели так, будто знали, куда идут.


Впереди лежала полоса огромных кинотеатров. Том остановился возле дисконтного книжного магазина. Окно было завалено романами, кадетскими версиями классических произведений, путевыми книгами о недоступных раях и новой стопкой « Приключений Оги Марча» Сола Беллоу .


Том толкнул дверь. Звонок старинного колокольчика нарушил тишину библиотеки.


Зайдлер сказал: «Что тебя удерживало?»


Конечно, он изменился. Но не окончательно. Челюсти толще, волосы тоньше, но линии, подчиняющиеся его разуму, оставались живыми.


«Так во сколько вы закрываете магазин?» - спросил Том.


«А теперь, - сказал Зайдлер.


Они пошли в угрюмый бар на Бродвее, где мужчины сидели и смотрели в свои очки, как гадалки.


'Ну и как ты?' - спросил Том, сидя в баре и заказывая два пива.


«Двадцать лет, и этот человек спрашивает меня, как я».


«Хорошо, спроси меня, как я?»


- Судя по твоему виду, не обижает.


Том сначала рассказал ему о Жозефине. Тогда о делах. Потом об Ирэн.


«Ни хрена», - сказал Зайдлер. «Я никогда не считал тебя магнатом. Просто паршивый летчик, принявший фермерские дома за ангары. Почему ты меня не посмотрел?


- Точно так же, - сказал Том. «Тебе следовало остаться в Испании».


'Я люблю книги. На английском. Знаете, я женился. Как я уже сказал. И двое детей. Потом мы расстались ».


Между ними воцарилась тишина.


«Почему бы нам не прокатиться?» - сказал Том. «Взгляните на Лонг-Айленд».


Они взяли «Понтиак» и поехали через мост Квинсборо, по Северному бульвару и автомагистрали Норт-Хэмпстед. В Нассау было больше домов, чем помнил Том; гаражи тоже. Но по мере того, как они продвигались на восток, остров сужался и его пастбища расширялись, и Том начал ощущать вкус своего детства.


«Знаете, это бесполезно, - сказал Зайдлер, когда они двинулись на юг, к южному выступу развилки.


«Что нехорошо?


«Открытие пакетов прошлого. Они принадлежали кому-то другому ».


'Нас?'


«Конечно. Мы связали посылку, когда я вернулся в Штаты, а вы вернулись в Испанию. Но мы все еще в этом пакете. Красиво и уютно.


Том проехал первый из Хэмптонов до Саутгемптона.


Дом все еще стоял там, тишина в сумерках среди выбритых лужаек, тянувшихся к океану. Но он принадлежал ощетинившемуся магнату, страдающей жене и мальчику, который ненавидел лодки.


'Я прав?' - спросил Зайдлер.


«Как всегда, - сказал Том.


Он сконцентрировался и увидел себя идущим по подъездной дорожке, щелкая по гравию веткой кустовой сосны, и подумал, где бы он был, если бы кредиторы не лишили его отца права выкупа, если бы в нем не застрял сгусток крови. его мозг, если бы политик по имени Кальво Сотело не был убит в Мадриде ... Но жизнь была случайностью, не так ли?


Он повернул «Понтиак» и уехал.


Ни один из них не заговорил, но тишина больше не разочаровывала.


Когда они подъехали к Бруклин-Шор-Паркуэй, Том спросил: «Ты все еще летаешь?»


'Ты издеваешься? Мне нужен бинокль, чтобы поставить свою подпись ».


«Куда вы хотите, чтобы я вас высадил?»


«В книжном магазине», - сказал ему Зайдлер.


«Вы здесь живете?»


«Неважно, где я живу».


Том подъехал к магазину, где книги лежали в уличном фонаре и ждали, чтобы их прочитали.


'Пиво?'


«Не пытайся, - сказал Зайдлер. «Это была еще одна посылка. Маленький. Давай свяжем это ».


Он пожал Тому руку и вошел в магазин.


Он встретил Ирэн в Центральном парке. Она носила норку и ходила как модель, а серый цвет на ее висках мог быть нанесен косметологом. В 50-х годах она открыла цветочный магазин на Ист-Сайде и принесла ему красную розу, которую прикрепила к лацкану его серого пальто.


Они легко шли вместе, как будто у них было много времени впереди. Белки петляли среди деревьев; прогуливающиеся влюбленные прильнули друг к другу; велосипедисты мрачно проезжали мимо.


Том указал на лысеющую траву: «Я когда-то жил здесь в хижине. Слуги из баронских особняков, «указывая на сторожевые дома», приносили нам объедки.


«Они были бы вашими слугами, если бы вы жили сейчас в Нью-Йорке».


«Я здесь иностранец».


«Думаю, в Испании я всегда был чужим».


'Но это было хорошо. Не так ли? с тревогой.


«Конечно, это было хорошо. Аккуратный эпизод с хорошо написанным сценарием ».


«Посылка», - сказал он.


«Связана и связана узлом», - сказала она. «Поздравляю».


Он взял ее за руку. 'О чем ты говоришь?'


«Аннулирование. Я получил телеграмму из Мадрида сегодня. Нашего брака не было ».


Она остановилась. Оказалось. Столкнулся с ним. «Береги себя, Том». Она попыталась улыбнуться, но она была испорчена дрожью ее губ.


Она быстро и элегантно пошла прочь, и ему было стыдно за свое счастье.


Он направился прямо в квартиру Жозефины в Аликанте. Поднялся по холодной лестнице из мраморной крошки и нажал кнопку звонка. Слышал, как внутри беспомощно гудит.


«Господи, - подумал он. Не снова.


Он спустился по лестнице и обнаружил, что тучный смотритель сидит в своей камере, увешанный ключами, и слушает «Матч дня».


Жозефина уехала два дня назад, и он не знал, куда она ушла.


Возбужденная болтовня футбольного комментатора. Жесткий рев радио. «Это Эль Флако» , - сказал смотритель, закуривая сигарету от другого окурка. «Чистый гений».


- Она пошла с мальчиком?


«Сколько голов в этом сезоне?»


Том дал ему 500 песет.


«Они вместе пошли на автовокзал».


- Она сказала, когда вернется?


«Она не сказала , вернется ли она».


«У вас должен быть адрес».


Он дал смотрителю еще 500.


Смотритель открыл ящик. Она распахнулась и толкнула его в живот. Он достал помятую визитную карточку. «Это единственный адрес, который у меня есть». Это была визитка Тома.


Том удалился в кафе и пил черный кофе с бренди.


Он взял свой автомобиль, серый и практичный «пежо», и поехал на север вдоль берега, местами очень высоко над морем, мимо Бенидорма, где у пляжа возвышался его первый квартал квартир.


Сгустились сумерки, до него доносились ночные ароматы - туман, надвигающийся со стороны Средиземного моря, богатая земля, орошенная недавним ливнем. Свет слепо двигался по морю, а над горами тянулся день в абрикосовом свете. Села и городки показались ему в свете фар, а затем разбежались. Алтея, Кальпе, Хавеа, Дения…


Он припарковался перед извиняющейся железнодорожной станцией в знакомом городе, где он искал раньше, и направился по неубранным дорогам к бару, где давно его встретили с настороженной враждебностью побежденных. На стене рядом с рекламой фильма El Ultimo Cuplé в кинотеатре в Дении висел старый плакат с объявлением о корриде в Ондаре .


И снова никто ничего не знал о местонахождении Жозефины. Зачем им? Разве она не покинула город, чтобы жить среди парней Аликанте? Том выпил аниса и пошел по улице, где под звездами шелестели заброшенные пальмы.


Он услышал позади себя нежные шаги. Он резко повернулся. Позади него стоял маленький и извиняющийся мужчина в элегантной одежде, сшитой для кого-то намного большего, чем он сам. Он массировал ладони, похожие на креветок, вместе. Ночь, по его словам, была ясной, и ветер, дующий с моря, расчистил облака для солнца утром. Том остался в городе?


Том сказал, что нет, он рассчитывал, что поедет вглубь страны, в Пего.


Почему бы не попробовать Дению? - спросил его преследователь, потирая пальцы, словно чистил их. Это было время фальяс , мартовской фиесты Сан-Хосе, покровителя плотников, и Дения в такие времена была диким и беззаботным местом. Особенно сегодня, кульминация, когда они сжигали Фальяс , статуи, сделанные из папье-маше.


Том поблагодарил его. Но такое изобилие, признался он, было совершенно противоположным тому, чего он ожидал сегодня вечером.


Маленький человечек ковырял в пальцах. «В этих маленьких городках, сеньор, многие из нас связаны родственниками».


- У вас много родственников?


«Очень далекая сеньора, которую вы ищете».


Болезненное биение его сердца. 'Ты знаешь, где она?'


«У нее есть родственник в Дении».


'Ты знаешь где?'


Его руки корчились в свете лампы. «В рыбацком квартале; это все, что я знаю. Но сегодня вечером она выйдет на улицу со своим сыном. Она обещала ему.


Том поехал через апельсиновые рощи в Дению. Однажды он был там раньше. Это был небольшой портвейн с плотными гроздьями, во многом обязанный изюму. За столетие до Первой мировой войны, когда британские торговцы скупали корабли сушеного винограда для своих тортов и пудингов, а казино и публичные дома толкали друг друга по узким улочкам. Затем торговля прекратилась - британцы закупили товары в Австралии и Южной Африке - и торговцы ушли, оставив после себя склад с легендой « КООПЕРАТИВНОЕ ОПТОВОЕ ОБЩЕСТВО ВЕЛИКОБРИТАНИИ» и кладбище с видом на море. Торговцы Дении, когда-то являвшейся домом финикийцев, греков, римлян и мавров, продолжали торговать рыбой, апельсинами и игрушками, а к 1959 году, когда британцы в сопровождении французов, немцев и голландцев начали возвращаться в качестве туристов. - на солнце, в море и на песке.


Том припарковал свой «пежо» возле гавани, где рыбацкие лодки терлись плечом к плечу, и пошел по главной улице Генерализимо под цепкими сучьями платанов.


Девушки, фаллеры , в парчовых костюмах с гребнями, увенчавшими начищенные волосы, танцевали на улице рука об руку; оркестранты-кочевники томились в барах рядом с флейтой и трубой; продавцы продавали корни солодки, сахарный тростник, нарезанный кокос и семена подсолнечника; хлопали петарды; ухаживания ускорились. И в назначенных местах четыре статуи - фолласы - ждали, чтобы их сожгли .


Но какой фалла привлечет Жозефину в свои объятия? Каждый из них представлял разные части города, и он понятия не имел, какой части Жозефина была верна. Он начал с первого. У каждого была сатирическая тема, яркие изображения сгруппированы под главной статуей, и каждое было построено со свободой выражения, которая в наши дни была такой же редкостью, как помилование.


Эта осень была сосредоточена на развитии туризма. Англичане с розовыми коленями, немцы в тирольских шляпах, пышные шведские девушки в запрещенных бикини, подписи - все в Валенсиано. Играл оркестр, и юноши и девушки в валенсийских костюмах танцевали под свою энергичную музыку. Жозефины или Эрнесто не было видно.


Он скитался от фаллы к фалле . Остановился в баре Бенджамин, где ветчина свисала с потолка, как дубинки, а очищенные мидии прятались в консервных банках на стойке бара, где он встретил точильщика ножей, у которого была собака с половиной языка, другая была отрезана, когда грызла гусениц палатки. марш из сосны. Переехал в Тропико, где он встретил охотника за улитками, который не давал своим подопечным встать из-за стола, когда они продавались на рынке. Он снова начал кругооборот и начал немного напиваться. Он познакомился с черным сапогом, секретным полицейским, голубятником и членом городского совета, одетыми так же элегантно, как вельможа.


Он вернулся к первому падению, которое, будучи признанным худшим, должно было сгореть первым. Поджигатель облил его бензином. Пожарные заняли позиции.


Возможно, она навсегда покинула Аликанте.


Пламя вспыхнуло и родило.


Колени Рубикунда, шляпа с перьями и пара прижатых грудей загорелись. Струи воды из шланга, удерживаемого пожарными, забрызгали близлежащие здания и жителей их балконов. Искры полетели к звездам, туризм обратился в пепел. Зрители приветствовали.


Том посмотрел еще пару тактов и еще пару фалл . Четвертый был кульминацией, лучшим. Сатира на недвижимость и обман землевладельцев, не от мира сего. Том его раньше не исследовал. Толпа прижалась ближе; полиция задержала их.


Том, пойманный в ловушку среди напряженных зрителей, огляделся. Никаких следов ее. В отчаянии он уставился на фаллу , облизываемую пламенем и ревущую от ее самопоглатывания . И увидел себя, короля назойливых разработчиков, стоящего на огненном пьедестале. У его ног была подпись.


Он обратился к юноше с гитарой. «Что там написано?» Он указал на подпись.


«Иди домой, Янки», - сказал юноша.


Он чувствовал, как пламя обжигает его ноги.


Он повернулся, протолкнулся сквозь толпу и пошел по бессонным улицам к отелю Comercio на главной улице.


На следующее утро он неуверенно спустился по лестнице из галереи старой гостиницы в поисках завтрака. Он заказал кофе, тосты и фрукты. Через открытую дверь он мог видеть свежий молочный свет и слышать ритмичный подметание дворников.


Она вошла в дверь, когда он дрожащей рукой взял свою чашку кофе.


Он поставил чашку и, слушая себя, сказал: «Я никогда не был женат».


«Я знаю, - сказала она. «Вы сказали всем в Дении вчера вечером».


В Мадриде Розана мучилась. Она хотела единства, а не убийства. Чего добьется убийство? По словам Альфонсо, великий вздох свободы. Более логично мертвой хваткой репрессий.


И что ей делать с доказательствами коррупции против компании Тома Кэнфилда? Предать Адама? Передать его Альфонсо для шантажа компании и, возможно, нацистских военных преступников?


Она передала свои сомнения Альфонсо в подвале под ножовщиками в районе Сан-Бернадо. На дворе был сонный мартовский день. Он сидел за столиком перед зажатой свечой и пил пиво «Сан-Мигель» из бутылки. Солнечный свет осторожно проникал в подвал через зарешеченное окно. На столе лежал пистолет. По каменному полу валялись окурки, в воздухе пахло вчерашним табачным дымом.


Она прислонилась к стене в луче пыльного солнечного света. « Если бы я обнаружила какие-либо доказательства коррупции, - сказала она, - что бы вы с ними сделали?»


«Финансируйте Дело, конечно». Он погладил свою мягкую бороду и задумчиво посмотрел на нее. «У вас странное настроение сегодня утром».


«Это неспокойное время года. Что бы вы купили для Дела?


- Оружие, - сказал Альфонсо. Он взял пистолет и взвесил его в руке.


Снаружи Чимо осторожно расставил своих людей. Двое впереди в черном Renault Dauphine. Двое сзади пешком. ОМОН Policia Armada в грузовике за углом. Он взглянул на свои наручные часы. 11.15 утра. Он входил в 11.30. Он сел на заднее сиденье «дофина» и закурил. Солнце становилось все сильнее, и от дороги доносился запах смолы. Было очень мирно.


«Почему оружие?» спросила она. «Мы хотим единства».


«Мы не можем купить единство».


«Мы можем путешествовать, проводить собрания, печатать брошюры, объединять все фракции».


«Сплочение социалистов и коммунистов? Спарить двух плюющихся кошек?


«Но это то, что вы хотели. То, о чем вы всегда говорили.


«За свободу нужно бороться, - сказал Альфонсо. Он плеснул пивом себе в глотку. «Сначала убийство, потом восстание».


«Вы все это время лгали нам», - сказала она в ужасе.


«Я знаю, что нужно делать».


«Почему ты нам не сказал? Мы верили в тебя ».


«Потому что вы бы не послушали. Теперь реальность нависла над нами, и вы должны слушать ».


«Какая реальность? Любое восстание будет немедленно подавлено. Будут репрессии. Невинных людей посадят в тюрьму и казнят ».


«Без Эль Каудильо? В стране царит хаос. Мы могли бы взять на себя…


'Мы?'


«Люди», - сказал Альфонсо.


«Еще одна война? Ты не в своем уме?' осознав в момент большой ясности, что он есть. «В Испании больше не будет боев. Народ, ваш народ уже достаточно кровопролития. Мы можем мирно навести порядок в нашем доме. Покажи остальному миру, как это можно сделать ».


- Вы присоединились к «Фаланге», Розана Флеминг?


- Вы коммунист, Альфонсо Хименес?


«Коммунисты - единственная партия, которая нам активно помогает».


- Вмешательство?


Альфонсо провел пальцем по стволу пистолета. - Вы бы не предали нас, правда?


11.25. Чимо попытался подумать об Адаме и их совместных днях в Джараме. «Нет ничего более радостного, чем товарищество на войне», - подумал он. Он вспомнил, как Адам сбил свою винтовку с прицела, когда собирался застрелить англичанина в Интернациональной бригаде. Я уважал его за это. Между англичанами не было гражданской войны. Адам был первым иностранцем, которого я когда-либо знал. Такой храбрый и такой потерянный, что я хотел защитить его. Бедный ублюдок. Что я буду делать с его женой? Бродячая собака с ребрами жесткости лежала перед дофином и указала носом в сторону помещения ножа. Жара волнами поднималась с улицы. «Две минуты», - сказал Чимо двум полицейским в штатском, сидящим перед ним.


Она сказала: «Вы не ответили на мой вопрос».


«Я думаю, что сделал».


- Так ты все время обманываешь наше доверие?


«Коммунизм - это равенство. Разве ты не этого хочешь?


«С коммунизмом плохо только в одном - он не работает. Спросите у русских ».


«Если верно следовать теориям марксизма, то это сработает».


Она подумала: «Моя мать будет мной гордиться. Не так ли?


«Где твои идеалы, Розана Флеминг? Вы оставили их сегодня с мужем?


«Что бы вы знали об идеалах?» Она вышла из луча солнечного света. - Возможно, они у вас когда-то были. Но идеалы, как и их обладатели, взрослеют. Одни люди делают святых, других - фанатиками ».


- А я ведь не святой? Но я реалист. У вас есть доказательства коррупции?


Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. 'Никто.' Облегчение было настолько сильным, что она закрыла глаза, так что он не видел отражения в них.


Чимо заговорил в свою радиотрубку. 'Одна минута.' Он вынул из наплечной кобуры свой пистолет «Люгер». Он прислушивался к дыханию двух мужчин перед ним, частому и неглубокому. Собака резко повернулась, чтобы укусить блох, затем снова затихла. Чимо почувствовал запах смолы и пожалел, что это запах грязи в окопах.


Голос из ножницы над подвалом. 'Полиция.'


Альфонсо посмотрел на Розану. 'Ты?'


«Я был бы здесь?»


«Возможно… Но я не такой глупый, как они думают». Он взял пистолет и воткнул его за пояс. 'Помоги мне.'


Он встал на колени и начал выдергивать кирпичи из стены подвала. Она опустилась на колени рядом с ним. Кирпичи отделились легко, их толщина была две, старый цемент задел там, где недавно между ними вбиты стамески.


Чимо шел впереди с Люгером в руке. Фургон двинулся вверх по улице. Стрелок вылез из машины, встал на колени и нацелил на крышу винтовку Карабинер 98К с оптическим прицелом. Двое полицейских в штатском заняли позиции по обе стороны от заднего выхода.


Чимо выбил замок на входной двери и протолкнулся внутрь; инстинктивно пригнулся, когда перед ним вырисовалась линия ножей, свисающих с проволоки. Повсюду были лезвия - мясные ножи, скальпели, бритвы, косы, ножницы, ножницы, тесаки, пара мечей. Висячие ножи двигались на ветру, проникавшем через открытую дверь.


Чимо кивнул двум сопровождавшим его полицейским, оба вооруженные автоматами. Один поднялся наверх, другой распахнул дверь, ведущую в подвал, и начал спускаться по каменной лестнице. Чимо осторожно пробирался сквозь режущие кромки вокруг него и упал в сторону, когда нож пролетел мимо, ударившись о стену и упав на пол. Чимо выстрелил от бедра через деревянную стойку в дальнем конце магазина. Два выстрела. Коренастый мужчина с лысиной, похожей на тюбетейку, встал на дыбы и перевернулся через прилавок.


Чимо осторожно встал.


Сверху раздалась очередь из автоматов. Звук падающего тела. Вооруженная полиция была уже у дверей. Полицейский, поднявшийся наверх, спустился по лестнице, подняв палец вверх.


- Хименес? - спросил Чимо.


Он покачал головой.


'Девушка?'


'Мужчина.'


Они смотрели на каменные ступени, ведущие в подвал.


Крик снизу. «Они сбежали».


Чимо сбежал по ступенькам: время потрачено зря. Он заглянул в дыру в стене, похожую на кусок головоломки. Еще подвал, еще одна дыра. Сколько еще?


Он крикнул вверх по ступенькам: «На улице».


Хименес и Розана Флеминг бежали в конце улицы. Стоящий на коленях стрелок прицелился, когда Розана споткнулась и упала в сторону. Они увидели, как ее тело дернулось, когда в нее попала пуля.


Собака заскулила и умчалась прочь. Двигатель автомобиля ожил.


Чимо, держа в руке «люгер», тяжело свешенный сбоку, пошел по улице к телу.


Она лежала в отдельной палате в больнице Ла-Паса, черные волосы высвободились из гребней - Чимо никогда не видел их таким, и это сделало ее моделью художника - капельницу вставляли в одну руку. Ее лицо было измученным, но глаза были настороже. В хорошей форме, подумал Чимо, для женщины, которая была ранена чуть ниже грудной клетки пулей, прошедшей через ее тело.


Она сказала: «Я пойду в ту же тюрьму, что и моя мать?»


«Почему вы совершили преступление?»


Ее темные глаза оценили его. 'Это имеет значение?'


«Я думаю, вы сможете нам помочь, сеньора Флеминг».


'Почему я должен?'


Медсестра просунула голову в дверь, но ничего не сказала, голова ускользнула, как улитка в раковину.


Чимо сказал: «Вы общались с очень опасными людьми. В частности, один. Тот, кто оставил тебя истекающим кровью сегодня утром на улице.


«У него не было выбора».


- Как вы думаете, вы были справедливы по отношению к своему мужу?


«Я не причинил ему вреда».


'Открытым? Откровенный? Честный?'


«Я когда-нибудь утверждал, что был кем-то из этих людей?»


«Нам нужен Альфонсо Хименес», - сказал Чимо.


«Тогда найди его».


Чимо вздохнул. «Послушайте меня, сеньора Флеминг. Хименес планирует навредить Испании. Вид вреда, который вернет нас в мрачные дни после Гражданской войны. Если ему удастся убить генерала Франко, «внимательно наблюдая за ней», тогда в стране будет много страданий. Аресты, казни… пострадает много ни в чем не повинных людей. Вы действительно этого хотите?


Она не ответила.


Он наблюдал, как пузырек вырывается наружу и всплывает в бутылке с капельницей.


Он попробовал еще раз. «Хименес никому не годится. Даже он сам. Он искатель славы, не более того. Все, во что он верит, - это возмущение. Он знает, что умрет, и хочет забрать с собой невинных. Он не заботится о них, а только о своей собственной гибели, которую он видит в заголовках ».


«Я не знаю, где он, - сказала Розана.


«Вы должны знать места, где он часто бывает».


- Вы их тоже знаете. В любом случае он не вернется к ним, правда? Она пошевелилась на подушках и поморщилась.


- Вы меня озадачиваете, сеньора Флеминг. Мученик, как Хименес? Это то, что вас интересует? Ваш образ? Тебе плевать на свою страну?


«Вот почему я здесь, потому что я забочусь о своей стране».


«Послушай, - сказал Чимо, придвигая стул ближе к кровати, - я считаю, что твои намерения были хорошими. Но Испании нужна стабильность ненадолго. Придет твоя очередь, поверьте мне. Пусть Хименес спустит курок, «наблюдая за линиями паутины в уголках ее глаз», и Испания обречена. Не думаю, что ты этого хочешь.


Еще один пузырь в бутылке. На этот раз медленнее.


Медсестра снова заглянула в дверь. Чимо поднял руку. «Я знаю, - сказал он, - с нее на сегодня достаточно».


«Она очень устала, - сказала медсестра. У нее было здоровое, дружелюбное лицо, и Чимо задавался вопросом, может ли он назначить ей свидание.


Розана сказала: «Что ты хочешь знать?»


На следующий день у Чимо было две встречи. Один с Соланой, его начальником в полицейском управлении на площади Пуэрта-дель-Соль, другой с Адамом Флемингом в его квартире. Ему не нравилось ни то, ни другое. Сначала он отправился на площадь Пуэрта-дель-Соль.


Солана выслушал его предложение с преувеличенным терпением. Он был маленьким для полицейского с изможденным лицом и крашеными волосами, которые при ярком свете сияли цветом сливового сока. Он был левшой и во многих своих разочарованиях винил свою леворукость.


Предложение было очень простым и выгодным для всех, смело заявил Чимо. Ну, это были все, кроме Хименеса. Розана Флеминг проникла в опасную антифранкистскую организацию, чтобы выложить информацию, которая приведет к задержанию убийцы.


Солана зажег сигарету, чиркнув спичкой левой рукой, и выпустил дым через стол, как будто это ему противно. И выложила ли она какую-нибудь такую информацию? он спросил. «Еще нет, - признался Чимо, - но это произойдет». И почему Чимо так волновала судьба дочери Черной вдовы? Имело ли это какое-либо отношение к тому факту, что она была женой Адама Флеминга, с которым Чимо служил на войне?


«На самом деле, - сказал Солана, - я всегда лично интересовался сеньором Флемингом. Я познакомился с его деловым партнером много лет назад. Томас Кэнфилд. Он выдал мне фальшивую личность. Какой полицейский сможет устоять перед присмотром за ним и его коллегами? » Он втянул сигаретный дым, морщась от удара в легкие. - Он хорошо поработал, сеньор Кэнфилд. Что я мог с ним поделать? Мы зависели от американцев… Можете ли вы назвать мне какие-нибудь веские причины, по которым мы должны пожалеть сеньору Флеминг?


- Пара, - сказал Чимо.


'Назови их.'


«Прибей убийцу, и ты получишь повышение».


«Предположим, я не согласен на сделку».


«Тогда мы не получим информацию, которая приведет нас к убийце», - сказал Чимо, у которого уже была информация.


- А по другой причине?


«Она слышит Франко».


Чимо откинулся назад и смотрел, как Солана уступает. Тугая гримаса, сильный выдох дыма через ноздри.


Он пешком добрался до квартиры Адама. Утро начинало подниматься из антракта после часа пик. Пробуждающий ропот, похожий на второй рассвет. Он шел по Алькале, где баронские страховые компании и банки растоптали старые кафе, в которых собирались тертулии , специализированные группы клиентов. Чимо вздохнул о прошлом, потому что оно напомнило ему небольшой городок в Эстремадуре, где мало что изменилось.


Он медленно подошел к площади Пласа-де-ла-Сибелес и купил газету напротив фонтана. Он просмотрел его страницы, но о вчерашней стрельбе не было упоминания - об этом позаботился бы цензор.


Он пошел дальше и нашел множество отвлекающих маневров, задерживающих его прибытие в квартиру. Он в восторге стоял у окна магазина, торгующего гитарами, хотя никогда не брал с собой ни одной ноты; он купил гвоздику и прикрепил ее к лацкану, а также десятую часть билета на национальную лотерею, проводимую каждые десять дней - поскольку розыгрыш проводился 25-го числа, в самый дешевый конец месяца, он стоил ему всего десять песет. На следующее Рождество он планировал поставить 400 песет и выиграть полтора миллиона.


Он подошел к многоквартирному дому Адама. Должен ли он все забыть? Чимо заколебался, остановился на углу. Нет, мужчина должен узнать от друга, как случилось, что его жена лежит в Ла-Пасе с пулевым отверстием в животе.


Он проигнорировал лифт и поднялся по лестнице. Нажал на колокольчик, почувствовал пристальный взгляд через Глаз Иуды. Дверь открылась. Горничная. Г-н Флеминг принес свои извинения, но он вылетел в Валенсию по срочным делам; он вернется через два дня. Чимо улыбнулся; два дня были вечностью. Он быстро подошел к телефонной будке и позвонил медсестре в Ла-Пас. Да, сеньоре Флеминг стало лучше, и да, сегодня у нее выходной.


Адам взял такси из аэропорта в Валенсию, сдерживая гнев так же бережно, как портфель на коленях.


Возможно, он ошибался; возможно, сделка с недвижимостью на Коста-Брава не была такой сомнительной, как казалось. Но Том должен был быть более откровенным, чем он был в мадридском офисе прошлым летом.


- Ладно, на герра Вейта было оказано небольшое давление. Но он все равно вложил бы деньги », - сказал он.


- Как, черт возьми, ты это знаешь?


«Потому что он мне так сказал».


«Тебе придется сделать лучше, чем это», - сказал Адам.


«Вы хотите услышать это от самого человека? Герр Вайт должен быть здесь с минуты на минуту.


Когда он материализовался, он пожал Адаму руку и сказал по-английски: «Мне очень жаль, что я был так неприятен на твоем дне рождения. Я должен притворяться ».


«Швейцарские торговцы бриллиантами должны быть неприятными?»


«Массовые убийцы».


Том сказал: «Тебе лучше объяснить, Отто».


Вейт сел, взявшись за свои окрашенные каштановые волосы. «Проблема в том, - сказал он, - что, когда большинство людей думают о роли Германии в гражданской войне в Испании, они вспоминают только Легион Кондор. Герника. Они забыли - если они когда-нибудь хотели знать, - что многие из нас сражались на другой стороне. Вы когда-нибудь слышали о Thaelmann Centuria?


'Вклад Германии в интернациональные бригады?'


- Вы меня удивляете, мистер Флеминг. Он улыбнулся. «Но, конечно, вы боролись с ними».


«Они хорошо дрались, - сказал Адам.


«Их комиссаром был Ханс Беймлер, бывший депутат Рейхстага и коммунист. Он был заключен в тюрьму в Дахау - да, он существовал в те дни, - но сбежал, задушив охрану и надев одежду. Подразделение было названо в честь Эрнста Тельмана, докера из Гамбурга, которого Сталин призвал стать лидером коммунистов в Германии. Он тоже был в то время в тюрьме, но не сбежал ».


«Он был убит в 1944 году», - сказал Том.


«Вы тоже хорошо осведомлены, - сказал Вейт. «Но ты был бы - ты сражался на правой стороне».


Адам уставился на него с удивлением. - Вы, бывший офицер СС, думаете, что республиканцы были правы?


«Дай ему закончить», - сказал Том.


«Тельманом, - продолжал Файт, - на самом деле руководил романист Людвиг Ренн. Вы не поверите, пацифист. Это, должно быть, величайшее противоречие нашей цивилизации - вы должны бороться за мир ».


«Вся Гражданская война была противоречием, - сказал Адам. «Это не только испанцы сражались с испанцами. Немцы воевали с немцами, итальянцы воевали с итальянцами. Батальон Гарибальди ...


- А британцы воевали с британцами?


«На фашистской стороне нас было немного».


«Тельман был здесь, в Мадриде, - сказал Вейт. «Защищать его от вас, фашистов. Именно тогда был убит Ханс Беймлер. По некоторым данным, убит из-за разногласий с Москвой. Запутанная паутина, а, мистер Флеминг?


- И вы с ними дрались?


«О да, - сказал Вейт, - я хорошо с ними боролся».


Том сказал: «Отто скромный человек. Одно из мест, где он дрался, было Лас-Росас за пределами Мадрида. Тельману было приказано держаться, а не отступать ни на дюйм.


- Сантиметр, - сказал Вейт.


«Их бомбили, круглосуточно атаковали мавры…»


«Эти ублюдки», - сказал Вейт. «Они закололи раненых».


«… Но они устояли».


«И я нашел тело немецкого летчика, который бомбил нас. Я ходил с ним в школу в Мюнхене. Тогда вы знаете, что случилось?


Адам покачал головой.


«У нас есть приказ продвигаться. Продвигать! Ты можешь представить? Мы отправили ответ: «Невозможно. Батальон Тельмана уничтожен ».


- Но вы этого не сделали?


«Я несокрушимый».


Том сказал: «Он прорвал строй с раненым солдатом. Потом снова ворвался и спас еще двоих ».


'А потом?'


«Еще немного крови. Затем, как вы знаете, осенью 1938 года были выведены интернациональные бригады ».


- А вы вступили в СС? Адам недоверчиво посмотрел на него.


«Одна из лучших боевых сил, которые когда-либо знал мир, но нет, я к ним не присоединился. Понимаете, у меня все еще были свои идеалы.


- Ах, те, - сказал Адам.


«Но они не исключают патриотизма. Я держал голову опущенной - только несколько человек в Германии знают, что я сражался с тельманами, и они почти все были мертвы, - и присоединился к менее гламурному полку ».


Адам вздохнул. «Итак, теперь вы можете объяснить, что делаете в Испании, изображая из себя швейцарского торговца алмазами?»


«Я чувствовал себя здесь. Я хотел вернуться. Помогать. Теперь вы можете мне сказать, как немец, воевавший на стороне республиканцев, может вернуться во франкистскую Испанию?


«Под видом бывшего члена СС?»


«У меня были деньги. Моя семья богатая, поэтому я боролся за республиканцев. Восстание молодежи. Снова те идеалы… это был единственный выход ».


- И ОДЕССА попалась на это?


«Их испанские соратники попались на это».


- Тогда, если бы вы не были в СС, как бы Антонио Руис мог вас шантажировать?


Визенталь сказал бы ему, что я не в СС. Тогда меня бы вышвырнули из Испании. Или брошен в тюрьму как коммунистический шпион ».


«Но в любом случае, - сказал Том, - он собирался отдать нам деньги, что бы ни случилось».


'Почему?' - сказал Адам.


«По тем же причинам, по которым Том инвестирует сюда. Чтобы помочь Испании выйти из банкротства. Однажды я действительно помог спасти Мадрид… »


Позже в тот же день Адам спросил Тома, скольких других Антонио шантажировал.


'Несколько.'


«Не говори мне, что они тоже все фальшивые члены СС».


«Давай, Адам. Не играйте со мной проповедником - вы все время знали о золоте ».


«Это было военное время».


«Это делает ограбление законным? Не чушь меня, Адам. Может, тебе стоит остаться в парфюмерном бизнесе?


«Может, мне стоит уйти из бизнеса».


'Ради всего святого. Теперь послушай меня. Некоторые из этих ребят, инвестирующих в наши компании, были нацистами, верно. Но дело не в этом. Они собираются зарабатывать большие деньги. А теперь предположим, что кто-то решил разоблачить этот метод сбора средств… »


'Мне?'


«Кто угодно. Испания только выходит из голодных лет. Что случится со всеми нашими мужчинами, если случится скандал и мы разоримся? Они вернутся в голодные годы, вот что, и их семьи с ними ».


«Да, ему следовало бы быть более откровенным», - подумал Адам, пока такси проносилось по улицам Валенсии, вырываясь на солнечный свет и цветочные прилавки на площади Пласа-дель-Паис Валенсия. Он расплатился с такси у величественного старого отеля «Рейна Виктория» и поднялся по лестнице в бар на первом этаже.


Том его ждал. Они заказали два пива и сели за столик. Вокруг не было книг, но Адаму казалось, что он сидит в библиотеке: можно было услышать царапание пером о пергамент.


- Так как Розана? - спросил Том.


'Она великолепна. Домохозяйка, выдающийся художник, доверенное лицо Франко… Жозефины?


«Мы поженимся летом». Том удовлетворенно улыбнулся. - Долгие ухаживания, а?


«Поздравляю, - сказал Адам.


«А ты шафер».


Адам отпил пиво. «У меня есть несколько вопросов».


«Стреляй, - сказал Том.


Адам открыл свой портфель. «Речь идет о земле на побережье Коста-Брава».


«Я догадывалась, что это может быть».


«У нас есть очень недовольные инвесторы».


«Они рискнули», - сказал Том. «Это их проблема».


«Они утверждают, что были введены в заблуждение».


«Они всегда так делают».


«Двадцать тысяч акров, много земли». Адам открыл зеленый файл и прочитал его. «Превосходная застройка, дома с бассейнами и так далее… Капитал, который будет привлечен инвесторами, которые получат долю прибыли после продажи земли в виде участков, после того, как будут установлены вода, электричество и так далее».


«Или кусок пирога для себя», - сказал Том.


- Вот только пирога нет. И каждый заплатил по 100 000 песет ».


«Вы знаете, что случилось», - сказал Том. «Мы не получили инвестиций. Мы не могли продолжить. Но еще не поздно. Скажи им, чтобы они набрались терпения, Адам ».


«Их терпение исчерпано».


- Тогда скажи им, чтобы они облажались. Они знали, во что ввязываются. Разве ты не видишь, как толстый кот улыбается, если игра окупилась?


Он хромал к бару и заказал еще два пива. Когда он вернулся, Адам тихо спросил: «Что случилось с деньгами, Том?»


«Мы купили на это землю».


- А удобства?


«Как я уже говорил, денег не хватило».


Адам постучал по файлу. «Эти инвестиции окупили бы более чем вдвое больше земли, которую мы купили».


- Значит, я мошенник?


«Вы вне досягаемости», - сказал Адам. «Как, черт возьми, ты можешь узнать, что происходит, когда ты все время проводишь в Аликанте?»


«Антонио знает, что происходит».


«Это лучшее, что ты можешь сделать?»


«Мне не нужно ничего лучше. Я нанимаю тебя, помнишь?


«Я бы хотел, чтобы ты стал лучше», - сказал Адам.


«Мне не нужно».


'Пытаться.'


«Остаток денег был потрачен на оплату подрядчиков».


«Кто был нанят для чего?»


«Для начала постройте подъездные пути».


- Подъездных дорог нет, - тихо сказал Адам.


'Будут.' Том запустил пальцы в свои седые светлые волосы. «Послушайте, мне все это нравится не больше, чем вам, но мы знаем друг друга долгое время и через многое прошли вместе. Я не мошенник, я бизнесмен. Речь идет о обычной деловой практике в сфере недвижимости. Вы должны платить архитекторам, адвокатам ... Всем заплатят, Адам, я вам обещаю.


Адам достал из портфеля план развития. Он указал на несколько тонких линий. «Эти подъездные пути, - сказал он, - уходят в море».


«Так почему ты не застрелил меня в тот день в Джараме?»


Адам протянул руку. «Я ухожу, Том. Мы на разных сторонах, как и вначале ».


Освобожденные мысли Адама взлетели на обратном пути в Мадрид. Он откроет собственное дело. Языковые школы, возможно, в больших городах, потому что Испания энергично выходила из своей изоляции и слова всегда были его сильной стороной.


Но сначала он отвезет Розану в Англию. В Кембридж, чтобы увидеть Магдалину, его комнату с белыми стенами над Пепизианской библиотекой с видом на Кам с одной стороны и сад Мастерской ложи с другой, четырехугольник, который он пересек, дрожа в пижаме и пальто, чтобы принять ванну, клуб Питта где обедала элита, такая как старые итонцы, пиккер, где вы заказывали пинты, не меньше, в старом деревянном баре. И, конечно же, Спины, чтобы потчевать ее воспоминаниями о Майских шарах и катании на лодке по реке под скрипучую музыку из граммофона с рогом из рога изобилия. Было бы очень приятно представить свою молодость тому, кто теперь разделяет его жизнь ...


Он поймал такси из аэропорта Барахас до своей квартиры. Подбежал по лестнице, открыл дверь и столкнулся лицом к лицу с Чимо, который стоял спиной к окну со стаканом пива в руке. Снежинка поселилась в его душе.


Чимо сказал: «Горничная впустила меня. Надеюсь, ты не против». Он поднял стакан. «Я сам себе помог».


'Конечно, нет. Где Розана?


Чимо сел и уставился в свой стакан.


«Она больна? Происшествие …?'


- С ней все в порядке, Амадо. Она в больнице, но с ней все в порядке, обещаю.


- Ради бога, что случилось?


«Ее застрелили», - сказал Чимо.


'Вор? Грабитель банков?'


- Полицейский, - сказал Чимо, уставившись в свое пиво, как будто оно содержало какую-то до сих пор непостижимую тайну жизни.


'Почему?' Адам сел, когда в нем собрался холод.


«Она убегала».


'От тебя?'


- Я не умею говорить, - осторожно сказал Чимо. - Но я подумал, что будет лучше, если я тебе расскажу. То есть с самого начала. Он проглотил немного пива, тщательно пробуя его на вкус. «Это не то, что ты хочешь сказать тому, кто сражался на твоей стороне…»


- Продолжай, - резко сказал Адам.


«Те уроки искусства, те семинары, их не существовало. Выйдя из этой квартиры, она встретила человека по имени Альфонсо Хименес, известного политического агитатора. Остался с ним, - неохотно сказал Чимо.


- Вы хотите сказать, что она изменила?


«Она осталась с ним, это все, что я говорю».


«Я не верю в это».


Чимо наклонился вперед и достал из портфеля скрепку с копировальными копиями. 'Отчеты наблюдения. Нет смысла их придумывать ». Он прочитал три выдержки, даты, время, назначения, время, проведенное с Хименесом. Ночью, вечером. До рассвета. В Барселоне три дня.


Адам прошел на кухню, открыл пиво Aguila и выпил его из бутылки. Его безмятежность удивила его.


Он взял фотографию Розаны, когда она была намного моложе. Она улыбалась. На него. Потом он вспомнил, что поцеловал ее; он чувствовал запах лимона ее волос.


- Зачем вы ее подставляете? он спросил.


«Нет кадра, Амадо. Все верно. Мне жаль.'


«Стрельба», - сказал Адам. «Расскажи мне о стрельбе».


«Мы совершили набег на дом, где она жила с Хименесом, когда вы были в Валенсии. Но он был слишком умен - они ушли по подвалам. Он ушел, - поправил себя Чимо. Розана поймала пулю. Чуть ниже груди. Хорошая чистая рана - она вне опасности ».


«Хорошая стрельба, - сказал Адам. «Вы позволили« известному политическому агитатору »сбежать и застрелить невинную женщину. Вы были главными?


«Да, это была моя операция».


- Вы понимаете, что мне придется подать официальную жалобу?


«Не Амадо. Не выставляйте себя дураком. Это все правда ».


«Зачем Розане запутаться с таким человеком?»


«Не знаю почему. Вам придется решить это самостоятельно. Вы не возражаете, если я обыщу ее комнату?


«Наша комната», - сказал Адам.


«Туалетный столик? Запертый ящик?


«Давай, - сказал Адам. «Все это войдет в официальную жалобу».


В пастельно-голубой спальне с выкрашенным золотом изголовье не было покоя. На стеклянной столешнице туалетного столика, свернувшись клубком, лежало янтарное ожерелье, а рядом с ним, как розовая пыльца, посыпалась пудра. Он коснулся янтарных бусин; им было тепло, но это была иллюзия. Он вспомнил, как двигались ее плечевые мышцы, когда она сидела в комбинезоне, делая лицо в зеркале.


Чимо попробовал выдвинуть ящики. Нижний правый был заблокирован. Он достал из кармана складной нож. 'Вы не возражаете? Большого ущерба это не нанесет ».


«Делай, черт возьми, что хочешь».


Адам сел на край кровати, где они занимались любовью в ночь перед отлетом в Валенсию. Дверь платяного шкафа была открыта, и он видел, как висит ее одежда.


Чимо вставил лезвие ножа над ящиком возле замка и повернул его. Дерево раскололось, ящик открылся.


Внутри было несколько бумаг и дневник. Адам не знал, что у нее есть один. А какие были бумаги?


- Счета, - сказал Чимо.


'Зачем?'


Чимо пролистал их. «В основном краски. Несколько отелей ».


«Очень инкриминирующий», - сказал Адам.


Чимо открыл дневник, обтянутый черной кожей с тиснением сусальным золотом.


«Восемнадцатого января. JA, 2.30, Plaza de la Independencia.


'Кто такой JA?'


- Эй-Джей назад, - сказал Чимо. «Старый трюк. Любительский. Он вручил Адаму копию протокола наблюдения. В нем зафиксировано, что 18 января в 14.33 субъект встретился с известным политическим агитатором Альфонсо Хименесом ».


Чимо перевернул дневник на страницы, зарезервированные для адресов и телефонных номеров. Он указал на инициалы JA и номер, оканчивающийся на 61. Он выбрал протокол наблюдения, содержащий номер телефона. Начальные цифры были такими же, но число заканчивалось 16.


«Еще один поворот», - сказал Чимо.


Адам позволил своим сжатым рукам упасть. Они были тяжелыми, чужими руками. «Я не буду делать этого отчета», - сказал он.


«Мне очень жаль, Амадо, правда».


'Но почему?'


«Может, она хотела изменить мир. Однажды ты это сделал ».


Адам разгладил синее покрывало на кровати. Он видел ее, как в прозрачном свете, лежащей обнаженной рядом с безликим мужчиной с мускулистым телом.


Он сказал: «Почему ты так надолго оставил это?»


'Рейд? Мы бы оставили это подольше. Расширили сеть. Но у нас оставалось мало времени. Вы видите, Хименес намеревается убить Франко. А что может быть лучше, чем открытие Долины павших завтра, 1 апреля?


- Вы знали это, когда совершали набег на дом?


«У нас была хорошая идея. Не хватало только деталей ».


«А теперь ты скучаешь по Хименесу».


«Но у нас есть подробности», - сказал Чимо. «Ваша жена отдала их нам».


Кости привозили со всей страны. Останки 50 000 испанцев, погибших в гражданской войне, должны быть захоронены в захоронениях в большой базилике Санта-Крус-дель-Валье-де-лос-Кайдос. Среди останков, которые нужно было эксгумировать и принести, были останки Хосе Антонио Примо де Риверы, гроб которого, все еще покрытый флагом Фаланги, был извлечен из Эскориала, мрачного дворца Филиппа II поблизости, в 20.05 31 марта.


1 апреля, через 20 лет после окончания войны, 8000 армейских младших офицеров и многие тысячи детей из Молодежного фронта собрались, чтобы поприветствовать генерала Франсиско Франко Бахамонде, который в 11 часов утра должен был открыть памятник, который стоил 1 000 миллионов песет.


Стрелок лежал на зарослях тимьяна на скалистом обнажении, глядя на эспланаду и вход в склеп, заключенный между челюстями двух классических аркад.


На нем была форма гражданской гвардии , только для него мала. Тело истинного владельца униформы лежало под каменным дубом и зарослями ежевики в 100 метрах от дома. Несколько налетов черной и коричной бороды, медленно спавших с его наспех выбритого подбородка и щек, лежали на оливково-зеленой тунике.


Он был вооружен русской винтовкой времен Второй мировой войны Мосина-Нагана с оптическим прицелом PE, который должен был обеспечивать точность до 1400 метров. Что ж, сегодня его точность должна быть увеличена. Он нажал на курок указательным пальцем.


Так что же привело вас на этот холм, который находится здесь с момента создания мира? Возмущение конечно. О предположении и высокомерии. Вы смутно воспринимали своего рода обмен и подпитывали его красноречием.


Но сколько во всем этом мученичества, ибо, как бы точно бык на ринге не умрет в состязании или его продолжении, я столкнусь с расстрелом или удавкой гаротта.


Хименес, всматриваясь в прицел телескопического прицела, сжал глаза и долго держал их закрытыми.


Что с девушкой? Ты оставил ее истекать кровью в пыли.


Но у меня не было выбора. Жертва Делу.


Он пожалел, что не занимался с ней любовью хоть раз, чтобы она не была так верна своему мужу- фашисту, инглесу . Какие убеждения побуждали его сражаться на чужбине все эти годы назад? Неужели они стали такими же нечеткими, как мои сейчас, когда я лежу на холме недалеко от Мадрида в ожидании убийства главы государства и генералисимуса Испании?


Он почувствовал острый запах тимьяна. И масло на винтовке. И кремнистая земля. «Из всех чувств запах вызывает больше всего воспоминаний», - подумал он. Когда я умру, я буду чувствовать запах тимьяна, масла и земли.


Тысячи, в том числе ряды бывших военнослужащих, замерли на большой эспланаде, когда Франко обратился к ним. «Наша война была явно не гражданской войной, а настоящим крестовым походом…»


Над ним крест с четырьмя евангелистами, Святым Иоанном, Святым Марком, Святым Лукой и Святым Матфеем у основания, устремился в небо. Позади него гулкий склеп вел к Высокому алтарю и могиле Хосе Антонио, а также к месту, где он сам однажды будет похоронен.


На открытии семинарии социальных исследований у памятника Франко рассказал о пороках коммунизма. Из толпы раздалось скандирование: « Arriba España! Да здравствует Франко! '


На своей удобной позиции ждал Альфонсо Хименес. Один выстрел, когда Франко пробирался к своей машине.


Пока он ждал, отстраненная часть его разума, острая и холодная, как сосулька, сосредоточилась на том, что ждало впереди; другая часть растаяла и разлилась ручейками непонимания.


Он видел Франко в детстве в Галисии и видел себя играющим в саду небольшого, но не бедного дома на окраине Мадрида. Что свело их вместе в этой долине, лидера и несущественного оратора, жертву и убийцу? Все ли обстоятельства? Одна великая непостижимая авария?


Над базиликой парил орел. Он ощупывал корку мира локтями, слышал биение его сердца. Когда он услышал голос гвардии «Не двигайся», когда он двигался, пытаясь перенаправить прицел винтовки, одна пуля попала ему в грудь, а другая - в затылок.


А затем запах тимьяна, масла и земли сильно пронзил его ноздри.


Розана прочитала о церемонии открытия в ABC и Ya . Никакого упоминания о заявке на убийство; но все равно не было бы - об этом позаботились бы цензоры. Не то чтобы это имело значение: Франко был еще жив, значит, Альфонсо проиграл.


Стук в дверь. Вошел Чимо. Он протянул ей пурпурный виноград, посыпанный розовато-лиловым налетом, и сел у кровати. 'Как ты себя чувствуешь?'


«Небольшая боль. Ничего особенного. Вы сказали Адаму?


«Пришлось», - сказал Чимо.


«Как он это воспринял?»


'Я не знаю. Он запер его внутри себя ».


«Он думает, что я был неверен?»


«Он не дурак, - сказал Чимо.


«Я не была», - сказала Розана. «Я тоже не изменил себе».


Чимо пожал плечами. - Дело в том, что вы заслужили бессмертную благодарность моего начальника. Вы спасли жизнь Франко, и он получит повышение, а я получу его работу. Он проявил большую инициативу, сеньора Флеминг, проникнув в опасную террористическую организацию и вырвав у нее их секреты ». Он усмехнулся и взял один из ее виноградин.


- Альфонсо?


'Мертвый. Я с трудом узнал его без бороды ».


'А что будет со мной?'


«Это зависит от Адама».


«И я», - сказала она.


«Что ж, удачи, сеньора Флеминг, хотя мы никогда особо не любили друг друга».


Он взял еще одну виноградину и вышел из комнаты. Розана заметила медсестру в коридоре снаружи, услышала, как она разговаривает с Чимо.


Когда она вошла в комнату, она самодовольно улыбалась.


"Как мы сегодня?" - спросила она Розану. Розана сказала, что с ней все в порядке.


«Мы должны благодарить Бога за то, что спасли ребенка».


'Какой ребенок?'


Медсестра уставилась на нее. - Вы имеете в виду, что не знали, что беременны?


ЧАСТЬ V


1964–1975


ГЛАВА 24


С 30 мая 1964 года, Пабло Гомес, в возрасте 27, более известный как Эль Флако , пошел к Мануэль Бенитес, 28 лет, более известный как Эль Cordobes , выступать в Лас - Вентас арены в Мадриде.


Во многих отношениях Пабло отождествлял себя с сиротой из Андалусии, который со своими сокращенными бандерильями и мечом пробился из безжалостной нищеты и стал харизматической звездой праздников бравады .


Оба были espontáneos . Оба были спроектированы наставниками. У меня был Эрнесто Вильяр, у Эль Кордобес был Рафаэль Санчес, Эль Пипо . Его много раз бодали; Я был травмирован - из-за травм не смог попасть в сборную Испании.


Сегодня Эль Кордобес , который смотрят миллионы по телевидению, должен был впервые появиться на мадридской арене в качестве полноценного матадора. А в следующем месяце я буду играть за Испанию в Кубке европейских наций.


Дождь неуклонно стучал по песку, пока Эль Кордобес в своем Световом костюме с красивым мордочкой под его стрижкой «Битлз», сосредоточенно сконцентрировавшись, встретился лицом к лицу с черным быком по имени Импульсиво. Теперь он должен был готовиться к убийству. Вместо этого с его мулетой он еще раз вовлек быка в заигрывание со смертью.


«Какое безумное мужество», - подумал Пабло. Даже сейчас пуристы все еще возмущались его неортодоксальностью. В книге Пабло это была оригинальность. Как можно охарактеризовать стиль матадора, который держал в руках рога быка и целовал его в лоб?


Но теперь поцелуев не было, поскольку бык последовал за мысом, отказался покинуть своего рабства, создав длинный вращающийся проход с Эль Кордобесом на его оси. И Пабло знал, что это на один проход слишком много. Слишком много маневра перед воротами…


Импульсиво попал ему в бедро. Он упал. Импульсиво двинулся, чтобы отомстить, и снова ударил его по бедру, его рог проткнул его.


Пабло выбрался из арены. В своей квартире он включил телевизор и наблюдал за борьбой Эль Кордобеса за жизнь в комнате 9 больницы Торерос после того, как главный хирург Мадридской корриды доктор Максимо де ла Торре прооперировал бедро в лазарете арены для боя быков.


Сорок восемь часов спустя Пабло и остальная часть Испании узнали, что Эль Кордобес будет жить. И с облегчением Пабло пришло возмущение, состоящее из сравнения: отвержение, которое страдал безденежный бродяга, и лесть, которую он теперь получал от тех, кто относился к нему как к изгоям.


Возмущение росло, как видоизменяющаяся ячейка, пока оно не охватило всю несправедливость жизни, и через три дня после избиения он сел за стол, пока Энкарна навещал друзей, и написал письмо Франко о самой большой несправедливости из всех - продолжении его матери. тюремное заключение.


Письмо получилось запутанным, но он надеялся, что его искренность придаст ему особую ясность. Он ссылался на молодость, идеалы и унаследованные обстоятельства, которые заставляли мужчин и женщин следовать своей судьбе. Он процитировал Эль Кордобеса, который мог бы оставаться бродягой, если бы не определенные обстоятельства. Моя мать, несомненно, достаточно страдала из-за обстоятельств своего рождения, и я умоляю вас освободить ее, помня, что, как и вы, она боролась за то, во что, правильно или неправильно, она верила .


Он отправил письмо, в котором было указано, что у него есть три возможных исхода. Моя мать будет освобождена. Меня бросят в тюрьму. Или ситуация будет продолжаться так, как будто письмо никогда не было написано.


В течение следующих двух недель Пабло казалось, что он вызвал гнев мстительной судьбы. Эрнесто Вильяр умер от сердечного приступа на полпути после паэльи, приготовленной на четверых, и Пабло сломал ногу во время тренировки, что помешало ему сыграть за Испанию в Кубке европейских наций.


Услышав хруст костей, он подумал об Эль Кордобесе, лежащем на мокром песке арены Лас Вентас.


Большинство новостей из внешнего мира дошли до Аны, которая к 1964 году просидела в тюрьме 16 лет через унылую надзирательницу по имени Анджела. Анжела просидела в тюрьме всего девять лет, но, как две самые долгие заключенные, они подружились, во многом благодаря скуке.


В комнате Анджелы, где они пили горькое какао и ели магдаленас, она рассказывала Ане о туристах, кишащих на пляжи Средиземного моря, о нищете, которую эти туристы никогда не видели, - например, лачугах в Ла-Чанка в Альмерии, забастовках и забастовках. бомбы, взорвавшиеся в Мадриде в 1960 году, баскское и каталонское инакомыслие, минимальная заработная плата в размере 36 песет в день, растущий голос церкви - архиепископ Севильи утверждал, что никто не может жить менее чем на 110 песет.


Анджела рассказала Ане о предположениях относительно того, когда 70-летний Франко в декабре 1962 года назначит Хуана Карлоса будущим королем Испании, в то время как его отец все еще томится в Португалии; и она рассказала ей о женитьбе молодого принца на принцессе Греции Софии. «Прекрасная пара», - сказала она, потягивая какао и глядя на грязные стены, не украшенные фотографиями галантных женихов.


А когда через два дня после Рождества 1963 года дочь молодой пары крестили, она принесла в комнату газеты и уставилась на фотографии ребенка, как на свои собственные.


«Как вы думаете, Хуан Карлос когда-нибудь станет королем?» - спросила она Ану, и Ана думала, что он это сделает. Надеюсь, что так и будет, потому что, несмотря на то, что она была республиканкой, Испании нужно было достоинство.


«И мы все еще будем здесь?»


- Останешься ли ты - решать тебе. У меня нет выбора.'


«Будет еще одна амнистия», - сказала Анджела. «Вы будете освобождены». Она откусила небольшой кусок от своей магдалены и методично жевала, деловито шевеля беличьими щеками. «И тогда мне будет грустно».


«Вы не можете ожидать, что я навещу вас», - сказала Ана, размышляя о том, что ей нужно скорее сбежать из тюрьмы, потому что она сузила список тех, кто мог застрелить Хесуса, до 48, и больше она ничего не могла здесь сделать. .


«Тогда я навещу тебя».


«Тебя ждут в моем доме. Если я получу прощение, в чем я сомневаюсь ». Но слова Анджелы сделали это возможным, и она почувствовала запах улиц Мадрида и увидела белые облака, плывущие высоко над его башнями; но больше всего она видела свет над городом, отполированный ветрами с гор. 'Почему ты стала надзирательницей?' спросила она. «Вы знаете, что говорят - заключенный получает приговор, надзиратель получает пожизненное заключение».


«Это жизнь. Есть работы и похуже. Для многих вообще нет работы. Я выполняю свой долг, - заверила она себя. «Я хорошо выполняю свою работу».


«Лучшее», - сказала Ана.


«Когда вы выйдете отсюда, вам это покажется странным местом, Ана Гомес».


«Мадрид по-прежнему Мадрид».


«Но отношение изменилось. Все ждут, как всегда делал Эль Каудильо ».


'За что? Второе пришествие?


«Чтобы Франко умер, - сказала Анджела.


«Он мог прожить еще 20 лет».


«Говорят, он болен».


«Вы показали мне бумагу, в которой его врач сказал, что он здоров».


«Что еще он сказал бы?» Анджела дисциплинированно откусила еще один кусок магдалены. «Нет, это будет чужая земля для тебя, Ана Гомес. Сколько тебе лет?'


«Пятьдесят пять», - сказала Ана. «И я выгляжу старше», - подумала она, хотя, имея целеустремленность, она не считала годы. «Достаточно стар, чтобы быть твоей матерью».


- А вы даже внука не видели. Он красивый мальчик, - сказала Анджела, видевшая Розану, когда она привела сына в тюрьму. - Тебе не интересно?


«Меня больше интересуют мой сын и его жена. Что они теперь будут делать?


«Это всего лишь сломанная кость. Он снова будет играть ».


«Он немолод», - сказала Ана. «Не для футбола».


«Я не понимаю, - сказала старая дева Анджела, - почему ты не хочешь видеть своего собственного внука».


'Почему я должен? Я никогда его не видел. Почему я должен видеть его больше, чем сына крестьянина в Сибири? »


«Потому что он из плоти и крови».


«Гражданская война научила нас, что это ерунда. Отец убил сына, брат убил брата ».


«Он спросил, почему вы его не видите».


- А что ты сказал?


«Что ты был болен».


- Он тебе поверил?


'Его мать не сделала. «Теперь она известный художник», - сказала Анджела. «Она выставляется по всему миру. Интересно, видит ли их муж в Лондоне?


«Меня это не интересует, - сказала Ана.


«Я не знаю, как он мог жить без этого маленького мальчика». Анджела, которая слышала о большинстве жизненных беззаконий, печально покачала головой.


В ту ночь Ана была более беспокойной на своей койке, чем в течение долгого времени. В камеру вдохнула жизнь за пределами тюремных стен. Потому что ее работа в тюрьме закончилась?


В конце концов, повестка пришла 22 июня.


Мрачно Анджела отвела ее в офис. За большим столом, который она в последний раз видела более десяти лет назад, сидел худощавый мужчина с крашеными волосами. В левой руке он держал копию Марка . «Знаменитая победа, - заметил он, - Испания 2, Россия 1. Голы Переды и Марселино. Как жаль, что ваш сын не смог сыграть. Эль Флако , хорошо хранимый секрет, а, Ана Гомес?


«Но не от тебя», - сказала Ана.


«И ваша дочь, известный художник. Вы знали, что она однажды была на аудиенции у генерала Франко?


Ана больше не удивляла; ее эмоции стали поляризованными.


«Она стала довольно влиятельной», - сказал полицейский в штатском. «Ей очень повезло», - добавил он, но не стал вдаваться в подробности. - Почему ты ее не видишь?


'Ты знаешь почему.' Ана села на противоположной стороне стола. Она догадалась, что ее могут отпустить.


Он прикусил губу и задумчиво посмотрел на нее. Он выглядел как человек, ожидающий укола от язвы желудка, которая так и не появилась. Он сказал, что его зовут Солана.


- Вы знаете кого-нибудь по имени Чимо? он спросил.


«Есть много химо. Спроси меня, знаю ли я Пако или Пепе ».


Этот необъяснимый ответ, казалось, удовлетворил его, как будто он все равно не особо заботился о нем - выброс, отвлечение от основного потока допросов. Он взял розовую папку с ее именем. Это было на удивление громоздким, учитывая количество лет, в течение которых она не работала.


Он сказал: « Эль Сентидо мертв».


На этот раз он нашел нервы. 'Как?'


«Он тесно сотрудничал с басками во Франции, пытаясь объединить их с басками в Испании. Он был ответственен за множество банковских рейдов в Испании. Он был умен, всегда наносил удары вдали от родины ».


'Родная страна? Вы это узнаете?


«Так и было, - сказал Солана. 'Этого достаточно. Я исполняю закон ».


'Что случилось?'


«Наконец-то вы ожили, Ана Гомес». Он перемешал содержимое файла. «В январе 1963 года он попал в засаду гражданской гвардии недалеко от Жироны. Он сбежал, но умер от ран ».


Так что, даже когда я лежал на койке, чувствуя твердость его тела, кривые ноги, он был мертв.


Слезы собрались у нее на глазах. Она не могла вспомнить, когда плакала в последний раз.


«Мне очень жаль, - сказал Солана.


«Почему меня должно волновать, сожалеешь ты или нет?


Солана щелкнул большим пальцем по пальцам левой руки; рука, казалось, раздражала его, как будто это было чужое посягательство на его стол.


Солана закурила сигарету. Где были бы инквизиторы без сигарет? Предлагая их, нагло выдыхая дым, ища паузу с помощью ритуала зажигания.


Солана сказал: «Мадрид сильно изменился с тех пор, как ты был там», - указывая на стены тюрьмы. «Вы не узнаете, что было на передовой в ваши дни. Великолепные многоквартирные дома в Росалесе и Аргуэлясе. Их зубчатые стены в Чамартине, Куатро Каминос…


«Вы пытаетесь убедить меня остаться в тюрьме?»


«Я просто предупреждаю вас».


- Вы меня отпускаете?


'Это зависит.' «Все зависит от него, - подумала она.


'На что?'


«Ваши намерения. Мы, конечно, знаем, что вам нужно разыграть вендетту. Это нас не беспокоит ».


- Потому что ты думаешь, что я проиграю?


«Девятнадцать тридцать семь? Двадцать семь лет назад?


Она позволила этому произойти: было бы лучше, если бы они думали, что она просто лелеет тюремную одержимость - они были достаточно распространены.


Солана сказал: «Мы не хотим« Возвращения героини ». Вот почему изгнанники остаются в изгнании. Никаких интервью, никаких выступлений на трибуне. Проведите осень своей жизни в уютной безвестности ».


«Чего я не понимаю, - сказала Ана, - так это того, почему ты вообще освобождаешь меня, если я все еще представляю угрозу».


'Сострадание?'


И этому она тоже позволила.


«У вас есть влиятельные дети», - сказала ей Солана.


«Художник и футболист?»


«Оба интереса близки к сердцу Эль-Каудильо».


«Они ходатайствовали о моем освобождении?»


«Я задаю вопросы, Ана Гомес. Можете ли вы дать мне эти заверения?


Почему нет? Она не собиралась эксгумировать политические скелеты.


«Я обещаю, - сказала она.


«В письменной форме», проталкивая через стол заявление из четырех абзацев в трех экземплярах.


Она расписалась заикающейся ручкой, а он вытер чернила листом промокательной бумаги.


«Когда я могу пойти?»


«Когда угодно». Он встал с таким видом, как будто собирался пожать руку; вместо этого он держал левую руку правой. «Удачи, но помни, что это другой мир».


Анджела сопровождала Ану обратно в камеру. «Я знаю, - сказала она, пока Ана рылась в своих вещах, - меня ждет жизнь».


«Вы должны навестить меня», - сказала Ана. «Какао и магдаленас».


«Думаю, я уйду. Переносят тюрьму в Делисиас, рядом с вокзалом. Это будет не то же самое ... »


Неся свой старый чемодан, в черном платье с запахом плесени, которое она носила, когда ее приняли, Ана направилась к выходу, волоча за собой несвежие запахи заключения.


Она не испытала никакого прилива облегчения; печаль, скорее, оставив знакомые контуры. Рука Анджелы тяжело задержалась на ее руке. Затем ворота открылись, и она была ребенком, вышедшим из темного кинотеатра в ослепительный свет.


Тому Кэнфилду также пришлось переоценить, чтобы осторожно справиться с хрупкими противоречиями, накопившимися в его среднем возрасте.


Кто бы мог подумать, что пятидесятилетний мужчина подойдет к сексу так же нервно, как девственный юноша? Но именно так на него подействовали долго откладывающиеся брак и свершение, и именно Жозефина вела их. Инстинктивно и грамотно, но, слава богу, не клинически. Вскоре они занялись любовью со знакомством пары, состоящей в долгом браке, и свежестью новичков в медовый месяц.


Его богатство тоже было парадоксом. Это должно было быть печатью успеха, залогом их брака. Вместо этого, как намекнула Жозефина, он стыдился. Прибыль в таком масштабе могла быть получена нечестным путем, и от нее, как грабительской добычи, нужно избавляться.


Он взял ее на экскурсию по своим владениям, простирающимся вдоль побережья Средиземного моря от Коста Брава до Коста дель Соль. Куда бы они ни пошли, бетон взбирался с песка на небо, в то время как последняя армия повстанцев Испании, туристы - 14 миллионов туристов в 1964 году - занимали пляжи. Испания - во многом благодаря министру информации и туризма Мануэлю Фрага, который также активно расширял свободу слова - теперь является частью Европы: даже французы признали это.


Том, указывая на квартал, скелетно вырастающий напротив пляжа Леванте в Бенидорме - некогда одинокий, как крик чайки, теперь набитый жареными телами, - сказал с тихим отчаянием: «Послушайте, я помогаю разместить отдыхающих и принести процветание Испании. Что в этом плохого?


«Прибыль», - сказала Жозефина.


В прогулочном кафе, заполненном мужчинами и девушками с обнаженной грудью в бикини, что десятью годами ранее спровоцировало бы полицию арестовать их за неприличное разоблачение, Том, хитрый бизнесмен, подошел к теме с коварной точки зрения.


«Вы должны признать, что любой успешный бизнес приносит прибыль», - сказал он, глядя на покрасневшую девушку за соседним столиком, у которой на груди был песок, и она пила сангрию, как будто это был лимонад.


«Важно то, что ты с ними делаешь».


«Некоторые из них нужно реинвестировать».


Жозефина сосала кока-колу через трубочку.


- Что до остального… Вы бы не возражали, если бы это было отдано на благотворительность, не так ли?


Легкое покачивание головой, пока она продолжала откачивать кока-колу.


'Медицина?'


Бесконечно малый кивок. Девушка, пьющая сангрию, начала хихикать, когда мужчина с соломенной прядью песочных волос на груди массировал застывший сосок под вишневым нейлоном. Не так давно его бросили бы в тюрьму.


«Возможно, вам будет интересно узнать, что я финансирую новое крыло больницы».


«Бандиты делают такие вещи», - сказала она, отодвигая согнутую соломинку; но ее голос потерял резкость.


«И филантропы», - сказал Том, ожидавший такого ответа. «Эрнесто может когда-нибудь там работать».


Она осторожно взглянула на него.


Девушка за соседним столиком безрезультатно погладила волосатую руку на своей груди и жадно пила, тряся льдом и фруктами о зубы.


«Но ему предстоит долгий путь», - небрежно сказал Том. 'Сколько ему лет?'


«Вы знаете, сколько ему лет, 18 лет».


«Это означает, что ему будет не менее 24 лет, прежде чем он получит квалификацию врача».


«И еще три или четыре, прежде чем он станет кардиологом», - сказала Жозефина, снабжая его боеприпасами.


«За это время он почти не заработает».


«Мы справимся».


«Жозефина, - сказал Том, кладя руку на ее руку, - пора перестать быть мученицей. Конечно, справимся. Я его отчим ».


«Ему не нужны твои деньги».


«Чем он будет жить, обучаясь в Валенсии десять лет?»


«Я отложил деньги. Он может работать во время отпуска. А когда он работает ассистентом кардиолога, он немного зарабатывает ».


- Арахис, - сказал Том по-английски. И мягко, потому что испанская гордость - это тонкая ткань: «Я не думаю, что вы смогли бы это сделать. Честно говоря, не знаю. Я знаю, ты бы попробовал… но десять лет…


Она своими умелыми пальцами связала соломинку в узел.


- Так разве нет смысла, - продолжал Том, - помогать ему? Зачем лишать его будущего только потому, что вам не нравится, как ваш муж зарабатывает деньги? Это несправедливо по отношению к нему, не так ли? - мягко спросил он. «И однажды он станет прекрасным врачом…»


Сжав губы, она так резко потянула за два конца соломинки, что узел порвался. «Вы, конечно, правы», - сказала она, и, хотя Том не обрадовался маленькой победе, он был удовлетворен тем, что в их скромной семье он утвердил свои полномочия.


Несмотря на компромисс, Том обнаружил, что ему все же нужно скромно демонстрировать свое богатство и тактично им управлять. Он купил большую, но скромную квартиру в Аликанте на престижной площади с видом на пляж и меньшую квартиру в Мадриде, чтобы нейтрализовать любые подозрения, что он там поклонялся алтарю Маммона. Он поощрял покупателей его собственности платить ему в других валютах в других странах и вел счета в банках Швейцарии, Андорры, Гибралтара и Нью-Йорка. Он думал, что это безумие - так скромно относиться к своему богатству - где яхта, Феррари, замок? - но он был спокоен, и это не имело никакого значения.


В то время как он строил, пока он маневрировал, пока он, к счастью, освоился в домашнем хозяйстве - он поливал герань на балконе и выжал апельсиновый сок - он продолжал вести свой дневник, который теперь заполнил шкаф своими годами, ранние записи исчезли до цвет засохшей крови.


Именно эти ранние записи побудили его снова ввести Адама в свой дневник. Был теплый майский вечер, и сквозь открытые окна он мог видеть, как молочно-морская кошка лижет пляж, слышать шелест ленивых пальм. Жозефина готовила ужин на кухне, Эрнесто изучал в своей комнате - учебное пособие по воздухоплаванию, вероятно, спрятанное между обложками «Анатомии Грея» . Том отвинтил перьевая ручка и начал писать в сборнике сочинений 1964 года.


5 мая . Вспомнил момент товарищества, который возник между мной и Адамом Флемингом. Разрушенный более двух десятилетий спустя из-за глупой ссоры из-за деловой этики. Или это было? Несмотря на то, что он в Англии, я чувствую натиск этих узы, особенно в ранние утренние часы. Думаю, может, мы бы снова собрались вместе, если бы не… что?


Том отложил перо и посмотрел на море, где огни кораблей двигались, как блуждающие звезды. Что произошло между Адамом и Розаной? Что может быть настолько отвратительным, что непорочный мужчина Адама мог бросить беременную жену, видя своего маленького сына только через определенные законом промежутки времени? Прелюбодеяние было очевидным виновником, но Тому было трудно с этим смириться. Конечно, не Адам; он относился к Розане так же, как я к Жозефине. Розана? Это тоже не совсем подходило. Находчивая она была, тоже оппортунистка, но прелюбодейка?


Жозефина принесла ему пива. «Я в нем сегодня?» - спросила она, указывая на дневник.


«Ты был в нем с тех пор, как впервые измерил мне температуру». Она тайно улыбнулась и вернулась на кухню.


Том снова начал писать с сосредоточенностью и гневом, который только усилился.


Что меня действительно беспокоит, так это то, что он ушел, даже не посоветовавшись со мной. Я думаю, эгоистично, но мы разделили. И это уже целую жизнь назад, жизнь его сына.


Он положил дневник поверх лет, сложенных в шкафу.


Эрнесто вошел в комнату, потягиваясь и зевая как пещера. Он был худощавым баскетболистом и аналитически оценивал жизнь через очки; когда он делал перерыв в анализе, он выглядел весело, в некотором роде помятым.


Том, часто являющийся объектом пристального внимания, спросил: «Итак, на какой высоте вы летели?»


Эрнесто резко усмехнулся и заговорщицки приложил палец к губам. « Принципы реанимации» , - сказал он, и Том улыбнулся ему в ответ - такой заговор был душой семейной жизни.


Записи, которые он делал в своем дневнике в своих офисах в Аликанте и Мадриде, были больше историческими.


12 июня . Испания развивается галопом. Появляется новый рабочий класс, такой же относительно зажиточный, как буржуазия, который владеет телевизорами, холодильниками, автомобилями или делится ими. Но, ей-богу, они должны работать на них. Например, двенадцать часов в день на строительной площадке - и вы не можете пройти десять шагов, не упав в один из них. Растущие заводы и жилые кварталы в Сарагосе, Вальядолиде, Виго, Уэльве… Сельская местность истощает население, когда они стекаются в города. Большинство людей в наши дни чертовски много работают, что у них нет времени на протест. Хотя, конечно, несогласие все еще можно услышать среди студентов и, что более важно, среди духовенства. И в регионах, в частности в Стране Басков, где действует Euskadi Ta Askatasuna , ETA.


В октябре дневник истек на несколько недель, пока Том и его партнер Антонио Руис начали войну.


В лучших традициях ведения бизнеса битвы велись в ресторанах, где в зависимости от качества инвективы предлагали разнообразную кухню - от изысканной до здоровой.


Первые дальномерные выстрелы были сделаны на английском языке в Casa Ciriaco на Calle Mayor под балконом, с которого, кстати, в 1906 году была брошена бомба в безуспешной попытке убить Альфонсо XIII в день его свадьбы.


Антонио прицелился первым - над голубем и бобами.


«Отношение к иностранцам, - сказал он, деликатно жевая, - сильно изменилось за последние несколько лет».


«Думаю, отношение ко всему изменилось», - сказал Том, разрезая свою голубиную грудку.


«Мы больше не так зависимы от них».


'Нет?' Том покатал рот бархатным вином из Риохи. Такие рестораны все еще удивляли его - снаружи Ciriaco выглядел как забытый молочный бар; внутри, несмотря на фотографии тореадоров на стенах, было так же интимно, как и исповедально. «А как насчет туристов? Американцы, британцы, немцы, французы, голландцы, бельгийцы, скандинавы, итальянцы… »


«Мы питаемся ими, - сказал Антонио. «Мы не зависим от них, как когда-то были от американцев».


Предупреждение прозвучало издалека. «Может быть, не зависимо, но они полезны… обновление Мадрид-Вашингтон? Больше экономической помощи Испании, Большой крест Карлоса III для посла Испании в Штатах за его вклад в американо-латиноамериканские отношения?


«Мы на водительском сиденье. Вот в чем разница. Америке нужны здесь свои базы. Мы - оплот против советской экспансии, - повторил Антонио.


- Вы имеете в виду, что Испании не нужна эта помощь?


'Заплатить до. Почему нет?' Антонио пожал плечами. Его волосы теперь были совсем седыми, их парикмахер придал им модный оттенок, кудри все еще были упругими, упругими; только белки его глаз, цвета его зубов, и натянутая кожа на скулах выдавали его.


«Значит, Испания может обойтись без Америки?»


«Я не это говорю. Никто на Западе не может обойтись без Америки. Это был печальный день для всех нас, когда Кеннеди был убит ... Все, что я хочу сказать, это то, что в наши дни мы полагаемся не только на Штаты - есть другие страны, которые оставили Гражданскую войну в истории ».


«Вы можете забыть о Британии, - сказал Том. - Вчера они получили лейбористское правительство. Они по-прежнему считают, что Джордж Оруэлл должен был привести республиканцев к победе ».


Антонио снял мясо с хрупкой кости. «Позвольте мне выразиться более прямо», - сказал он, покусывая. «Мы не нуждаемся в вас так сильно, как когда-то. Вы были важны для компании, потому что были американцем. Вы могли покупать, продавать, вести переговоры, свободно передвигаться, срезать несколько углов, уклоняться от некоторых правил… Никто не хотел вас расстраивать ».


'И сейчас?'


- Посмотрим правде в глаза, Том, в последнее время ты не уделял этому бизнесу пристального внимания. Как ты можешь из Аликанте?


Вторая стычка произошла в ресторане на 26-м этаже Edificio España. Оттуда можно было увидеть витрину Мадрида. Морщинистые крыши старого города, зелень оазиса Ретиро, башня Телефоника, многоквартирные дома на марше, шпили и башни, купола, похожие на живые грибы в осеннем тумане.


«Мы, конечно, заплатим приличную компенсацию», - сказал Антонио, как если бы он пропустил вступление к увертюре.


'Мы?'


«Моя дочь Изабель присоединяется к компании». Антонио отрезал кусок здорового стейка.


«Компенсация за что?»


«Ваши услуги в прошлом».


«На данный момент?»


«Мне очень жаль, - сказал Антонио. «Но вы пренебрегали своими обязанностями».


«Обязанности?»


«Обязанности». Антонио промокнул уголки рта салфеткой.


«Предположим, я сказал, что не собираюсь бросать курить?»


«Тогда я бы сказал, что ты глупый. Вы по-прежнему останетесь богатым человеком. Вам нравится домашняя жизнь, и вы сможете проводить еще больше времени с женой и пасынком ».


«Или, может быть, я должен сказать тебе, чтобы ты заблудился».


«Это было бы нецелесообразно».


'Угроза?'


'Констатация факта. Почти все недавние контракты были заключены мной - пока вы собирали апельсины в Аликанте. Они мои, Том; все, что у нас есть, - это наш фирменный бланк ».


« Наша компания. По закону тебе не на ногу стоять ».


Антонио наклонился вперед. Том чувствовал, что они одни в капсуле, подвешенной над Мадридом. Антонио сказал: «Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Белов?»


Вот и все. Том внутренне задрожал, как когда-то перед битвой в небе. «Конечно, я его помню. Он еще жив? По возвращении в Россию Сталин казнил большинство советников ».


«Он жив, все в порядке, - сказал Антонио. Он выпил пива. «Он считает, что вы его обманули».


'Которого?'


«Золото», - сказал Антонио.


«Какое золото?» Том отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула.


«Вы знаете, что такое золото. Золото, переданное республиканцами России во время Гражданской войны. Слиток, который побудил Сталина сказать: «Испанцы никогда больше не увидят свое золото, как нельзя видеть собственные уши». Пропавшее золото, о котором Испания услышала в 1956 году, когда умер Негрин, оставив квитанции испанскому правительству. Но русские не все поняли, не так ли, Том?


- Не так ли?


«Ты чертовски хорошо знаешь, что они этого не сделали, потому что ты украл часть этого».


'Кто сказал, что я сделал?'


«Белов говорит, что да».


- А где товарищ Белов?


«В Мадриде», - сказал Антонио. «В гостевом доме Fontela. Он говорит, что вы обещали ему долю, но так и не заплатили ему.


- И при чем тут все это? Том отодвинул тарелку и уставился на город, выходящий из куколки тумана в лучах хрупкого солнца.


«Не думаю, что министерство внутренних дел хотело бы услышать, что вы украли испанское золото», - сказал Антонио, глядя на Тома желтыми глазами.


Том сказал: «Если кто и украл золото, то это должно быть у русских».


«Испанское золото все равно. Франкисты его не передали, не так ли? По их подсчетам, он до сих пор принадлежит Испании. Я искренне думаю, что тебе пора на пенсию, Том, - сказал Антонио.


'Честно?'


Антонио пожал плечами; он сделал язык пожимая плечами.


Том попросил у официанта счет. Когда он прибыл, сложенный на блюдце, он подтолкнул его через стол Антонио. «Ваше угощение», - сказал он.


На следующий день он разыскал Белова в его гостинице. Его глаза были по-прежнему печальными и красивыми, но его мускулы отключились, а живот стал жертвой силы тяжести.


«Хорошо, - сказал Белов, - где ты хочешь поговорить?»


- В военном музее, - сказал Том. 'Ради старых времен.'


«Я пытался найти тебя», - сказал Том, когда они вошли в окаменевшую главу испанской истории.


«Не так сложно, как ты пытался найти золото. Вы обещали мне пятнадцать процентов ».


«Я пошел по адресу, который вы мне дали. Никто не знал, где ты, черт возьми, был ».


«Не тот адрес для пересылки, который вам хотелось бы оставить», - сказал Белов.


Над ними мирно висели флаги и знамена; копья солнечного света попадали в слепые козырьки. Был даже доспех, который носила собака, которую дети запомнят еще долго после того, как они забудут даты конфликта.


"Какой адрес?" - спросил Том.


«Трудовой лагерь», - сказал Белов.


«Вы вернулись в Россию?»


«Меня выгнали из Франции».


«Поддельные паспорта?»


Белов кивнул, щеки его задрожали.


«Почему русские не стреляли в вас?»


«Не то, что вы знаете, кого вы знаете».


«Поддельные паспорта?»


«Лучше, чем золото. В сложившихся обстоятельствах », - добавил он. «Я получил 25 лет вместо пули в затылок».


«И вы вышли…»


«Шестьдесят два, с ремиссией. Вы действительно пытались меня найти?


- Кто-нибудь сказал вам другое?


«Ваш напарник», - сказал Белов, глядя на галерею пистолетов, Webleys, Smith & Wessons, Colts…


Таверна Aroca находится на площади Пласа-де-лос-Каррос. Загляните в его побеленный интерьер, и вы окажетесь в Мадриде, существовавшем до республики. Сядьте за стол темный, как история, и вы окажетесь у алтаря древней кухни. Лангуст из устья Эбро, дольки хека из Атлантики, кусочки курицы, обжаренные с чесноком, котлеты из ягненка, откормленные молоком… запивают крепким вином из Ла-Манчи.


Том пригласил туда Антонио, потому что оскорбления с его стороны были бы минимальными, а потому хорошая еда была протоколом. У них обоих были портфели с важными выпуклостями, и они осторожно поставили их рядом со стульями. Они оба выпили фино, внимательно изучили меню и, приняв потрясающие решения, откинулись на спинку кресла и смотрели друг на друга с пониманием знакомых врагов.


«Я так понимаю, - сказал Антонио - немного преждевременно, - подумал Том, - что вы приняли решение».


«За все время», - сказал Том, наливая себе немного вина, которое, как считалось, было выдержано в свиной шкуре. «Давайте наслаждаться едой».


Одновременно они атаковали своего лангуста. Антонио финишировал первым и быстро вернулся к делу. «Пути расходятся», - сказал он, как будто они разговаривали неслышно. «Жалко, но неизбежно».


«Конечно, неизбежно», - сказал Том.


Они оба потянулись к своим портфелям.


Том достал бумаги первым. Он сказал: «Я хочу поговорить об этой сделке на Коста-Брава».


'Какая сделка?' Антонио нахмурился. «У нас много сделок. В любом случае я не вижу ...


«Эта сделка». Том положил старую брошюру на стол между выкопанными раковинами лангуста. «Инвестируйте в солнечный свет, в надежную безопасность Испании… Помните?»


«Это было много лет назад, - сказал Антонио. «И это не имеет ничего общего с тем, что мы пришли сюда обсудить».


«Должен был быть виноват», - сказал Том, произнеся слово «вина» по-английски. Но, тем не менее, хорошая брошюра. Посмотри на этот бассейн. Где ты это нашел, Флорида? Посмотри на траву прямо с Уимблдона. И посмотрите на этот солнечный свет ... практически обжигает пальцы, когда вы держите брошюру. И многим инвесторам обожглись пальцы, не так ли, Тони?


«В Испании есть тысячи подобных разработок», - сказал Антонио.


«Конечно, но этот так и не был закончен. Едва началось. Урезание прибыли после установки воды и электричества? Какая вода, какое электричество?


Антонио сказал: «Мы пришли сюда, чтобы обсудить золото».


«Многие люди потеряли много денег на этой сделке».


«Вы собираетесь уйти или я пойду в Министерство внутренних дел?»


Официант подал флан .


Том сказал: «Ты занимался контрактами, Тони. Верно?'


«От нашего общего имени».


- Но на них ваше имя. Как вы правильно заметили, в последние годы я стал немного расслабленным. Слишком занят выращиванием апельсинов в Аликанте… »


«Нельзя путать деловую практику с грабежом. Вы украли слитки.


«Я проконсультировался со своим адвокатом», - солгал Том. «Вот копия доноса». Он бросил машинописный документ поверх брошюры.


Антонио схватил его.


Том накормил флан .


«У тебя нервный», - сказал Антонио, все еще читая.


«И еще один документ. Здесь нужна твоя подпись. Том снова полез в портфель. «Это достаточно просто. Вы уходите и отказываетесь от всякого интереса к компании ».


«Напротив, - сказал Антонио, - именно вы должны подписывать такой документ».


«В твоем портфеле? Оставь это там, Тони. Это не стоит бумаги и так далее… Я хочу, чтобы это, «указывая на отставку и отказ», было подписано в присутствии свидетелей в моем офисе к шести часам вечера ».


«Вы, должно быть, сошли с ума», - сказал Антонио, не обращая внимания на свой флан . - А как насчет золота?


- Что это за золото, Тони?


«Вы знаете, что такое золото. О золоте, о котором мне рассказывал Белов ».


«Ах, Белов, мой новый напарник. Я забыл тебе сказать - завтра он переезжает в твой офис. Странно, он ничего не упомянул ни о каком золоте…


Отказавшись от всякого видения протокола бизнес-ланча, Антонио резко встал, опрокинув свой стул, и направился к двери. Том крикнул ему вслед: «Мое угощение, Тони. Не за что.'


ГЛАВА 25


Школа Адама стояла у Темзы на террасе высоких георгианских домов. Большинство его учеников были среднего возраста членами профессиональных классов, собирающихся выйти на пенсию в Испании, и текучесть кадров была оживленной, потому что, хотя вечеринки с сыром и вином, на которых все говорили по-английски, были популярны, немногие продолжали выдерживать зиму, когда испанские глаголы согревали мрачные вечера. . «Освоив основы», они отправились на каникулы в Коста весной, вернувшись с серебряными бутылками апельсинового ликера и статуэтками Лядро в Ричмонд, но редко в классные комнаты. Когда Адам случайно встретил их и поинтересовался их здоровьем на испанском, они ответили на английском и перешли улицу.


В разгар лета, когда школа обслуживала испанцев, изучающих английский язык, Адам оставил помощников и улетел в Испанию, чтобы быть со своим сыном. Или Эдуардо был его сыном? - подумал он, наблюдая, как он играет в саду арендованной виллы в Эстепоне на побережье Коста-дель-Соль или смотрит телевизор в гостиной, обставленной шаткой тростью и заваленной праздничными книгами.


Он определенно был черноволосым, смеялся и спорил, но, возможно, Хименес был таким же. Ему было стыдно за то, как он пристально разглядывал Эдуардо, но отвращение к тому, что сделала Розана, все еще оставалось сильным и быстрым. А когда он уложил мальчика спать, прочитал ему историю, осознавая, что его роль была скорее доброжелательной, чем отцовской, он выпил виски в саду, кишащем насекомыми, и возобновил вечные дискуссии с самим собой.


Неужели Розана действительно была активным диссидентом? Почему она не доверилась ему? Вряд ли он отправил бы ее властям. Любила ли она его когда-нибудь по-настоящему или использовала его все время?


В этот момент нахлынуло отвращение, и он попытался заглушить его третьим или четвертым стаканом виски. На горизонте мерцало расплавленное море; на лысеющей траве пульсировали ящерицы.


Сколько отвращения было в эго? Унижение? Вы должны были понять, что творится у вас под носом. Семинары, выставки… Каким же ты наивным?


Пятая порция виски, невнятные мысли вокруг единственного вопроса. Он спал с ней?


А потом он подумал о маленьком мальчике, лежащем в скромной спальне с каплями пота на губах, доверием, застывшим во сне, и он блуждающими шагами патрулировал сад, уверяя себя, что, какова бы ни была правда, отвращение должно быть скрыто от него.


Иногда, когда Эдуардо стоял у бассейна, стряхивая воду со своих стриженных иссиня-черных волос или строя из кирпичей Lego, он задавал вопросы Адаму.


«Почему вы живете в Лондоне?»


«Потому что я там работаю».


- Тогда почему бы нам тоже там не жить?


«Потому что ты испанец».


«Разве мы не семья?»


'Конечно.'


«Тогда почему бы нам не жить вместе?» проверяет свои упругие волосы ладонью. «Меня спрашивают в школе», - пояснил он.


«Однажды я объясню».


'Почему не сейчас?'


«Потому что теперь пора спать».


«Что мне сказать им в школе?»


«Вы не должны им ничего рассказывать».


«Они смеются надо мной».


'Уже? Скажите им, что вам повезло больше, чем им. Два дома, один в Мадриде, один в Лондоне ».


«Когда я приеду в Лондон?»


'Скоро.'


'Обещать?'


'Обещать.'


И темные глаза под сильными бровями Розаны смотрели на него и разглядывали взрослые обещания. Были ли его глаза такого же оттенка, как у Альфонсо Хименеса, известного политического агитатора?


По вечерам, когда летучие мыши сменяли летающих ласточек, Адам пил еще усерднее рядом с каскадами ипомеи, которые днем переходили от ярко-синего к измученному лилово-лиловому.


Он тоже играл в любую игру. Покер в домашних казино за невзрачными барами, пока вздыхающая горничная присматривала за Эдуардо или, через его букмекерскую контору в Лондоне, за скачками. И он проиграл самоотверженно.


Иногда, возможно, дважды во время отпуска, Розана присоединялась к ним из Мадрида, действуя, как показалось Адаму, так, как если бы она была раненой стороной. Как будто недоверие было большим преступлением, чем неверность.


Пока Эдуардо был с ними днем, они вели себя как неестественно вежливые родители. По вечерам они продлевали вежливость до тех пор, пока один из них не вызывал у другого слова явной терпимости.


Она сказала ему однажды ночью, когда они сидели в креслах-качалках на террасе, глядя на далекие огни, льющиеся на море, и зарабатывали много денег на ее картинах. Скоро выставка в Париже.


Он поздравил ее, держа в руке стакан виски.


«Но, конечно, во Франции картины будут другими. Тема - Гражданская война ».


'Это мудро?'


'Почему нет? Как вы знаете, была гражданская война.


«Зависит от того, кто выиграет это в вашей коллекции».


«Это о тех, кто проиграл».


«Все проиграли», - сказал Адам. Он выпил виски. «Ты все еще ругаешься?»


«Планирование», - сказала она.


На ней было длинное желтое платье, и она обмахивалась веером, фигура из традиционного прошлого; но Розана была порождением зарождающейся Испании - в наши дни она вела себя по-другому и, выпуская волосы из черепаховых гребней, шевелилась с бессознательным высокомерием.


«Что планируется?»


«Будущее», - сказала она.


- Как это планировал Хименес?


«Так, как я думал, он это планировал. Он проповедовал единство ».


'Единство? В испанской политике?


«Единство цели».


'Который?'


«Практический социализм», - сказала она. «Совместное процветание вместо бедности. Коммунизм не для Испании, никогда не был. Не тот климат ». Он улыбнулся в неуверенном свете.


«Не думаю, что Сантьяго Карилло согласился бы с вами».


«Он искренний, но прикован к кресту прошлого».


«Хорошая фраза. Собираетесь ли вы занять свое место на политической платформе? »


«Однажды», - сказала она.


«Кто бы мог в это поверить? Маленькая девочка, которая хотела крышу над головой… Ты уже тогда планировал?


«Чтобы выйти за тебя замуж, да».


- Но ты меня не любил?


«Я знал, что ты будешь хорошим мужем. Я очень полюбил тебя ».


«Это больше, чем могут надеяться многие мужья».


- Но я никогда не мог тебе довериться. Ты был великим защитником, благодетелем ...


В клубке бугенвиллей появилась лучинка светлячка. Чирикали сверчки, скулили москиты.


- Хименес вас слушал?


«Я послушал его».


- Ты с ним спал? Слова разразились, как будто они давно требовали освобождения.


Она встала и ударила его.


Шум насекомых прекратился, но светлячок продолжал светиться.


В доме мальчик заплакал.


В Ричмонде Адам продолжал учить, пить и играть. Когда он не делал ничего из этого, он шел. Он ходил круглый год, но предпочитал поздние зимние вечера, гулял по берегам Темзы, вдыхая одинокие запахи грязи, тумана и мокрых листьев.


Во время одной из таких прогулок к нему присоединилась одна из его учениц, вдова лет тридцати, застрявшая на мель, чья черная, заполненная бюстом майка никогда не была свободна от прядей густых светлых волос, которые она носила в хвосте. После прогулки, когда актеры, направлявшиеся в Уэст-Энд, покидали Ричмонд, а бизнесмены возвращались в него, они задержались на лужайке напротив Улицы подружек невесты в ожидании открытия.


Затем они посетили несколько разных пабов в Ричмонде и запили итальянскую еду бутылкой уксуса Barolo. Она провела его обратно в его тесную квартиру над классами, начав рутину, которая продолжалась по средам и субботам еще долго после того, как ее учеба закончилась. Она также проявила устойчивый интерес к азартным играм, помогая ему в сотрудничестве с букмекерами, которые заходили в Orange Tree и Roebuck, растрачивать большую часть прибыли от школы.


Занятый таким образом, он мало думал о Розане и Эдуардо. За исключением раннего утра, когда он просыпался от своих снов или когда он стоял на террасе, глядя на речной пейзаж, представляя маленьких мальчиков, гуляющих там со своими собаками.


В Мадриде Розана занялась политикой, живописью и материнством. В этой последовательности. Не то чтобы она была плохой матерью. Действительно, с помощью горничной и семьи Эдуардо был побалован, обучен и дисциплинирован так же решительно, как и любой маленький мальчик в столице.


Розану беспокоило то, что он мог подсознательно осознавать, что она не так предана, как другие матери. Почему это было так, она не была уверена. Может быть, в ее мозгу была пустота, которая не была заполнена, потому что война разлучила ее с собственными родителями, одним мертвым, а другим в изгнании? Она была склонна в этом сомневаться: лишенное детство было слишком удобным оправданием взрослой неадекватности. Разве и она, и Пабло триумфально не воскресли из пепла войны?


Нет, в ее макияже была неумолимая сила, исключающая обычные эмоции. Это качество могло быть отточено уроками выживания на войне, но, тем не менее, оно сохранялось. Видит Бог, если бы не война, она, возможно, выросла, пытаясь культивировать эмоции, которых у нее не было. Война завещала ей честность - по крайней мере, с самой собой - и за это она была ей благодарна.


Вооружившись этим, она исследовала свои чувства к матери, мужу и брату. Она не знала, любит ли она свою мать. На самом деле, мне никогда не нравилось слово «любовь», которое заключает в себе столько разных эмоций. Что она действительно знала, так это то, что она горевала по глупости их отчуждения.


Однажды она посетила небольшую квартирку, которую Пабло купил Ане, в многолюдном квартале у Пасео-дель-Маркиз-де-Зафра к востоку от города. Она постучала в дверь на общем балконе первого этажа и нервно ждала снаружи, как будто она совершила какой-то проступок в их доме в районе Тетуан.


Дверь открылась. Ее мать уменьшилась с годами, но сохранилась в заточении. Она была одета в черное, и ее волосы были седыми, но ее кожа была мягче и гибче, чем ее помнила Розана в Голодные годы.


Розана не знала, что ей сказать. Если бы только она раскрыла руки, протянула одну руку, произнесла свое имя. Но ничего из этого она не сделала. Вместо этого она встала, скрестив руки на груди и спросила: «Чего ты хочешь?»


'Видеть тебя.'


«Ну, ты это сделал». Она начала закрывать дверь.


«Ради бога, я твоя дочь». Розана придерживала дверь одной рукой.


«Я не забыл».


Вдоль балкона открылась дверь. Розана чувствовала, как люди слушают в сонной жаре.


- Вам не кажется, что это длилось достаточно долго?


«Ты предала своего отца», - сказала Ана. «Вот и все, что нужно сделать».


«Выйдя замуж за человека, который верил в то, за что боролся?»


'Верили? Англичанин в чужой стране?


«Разве ты не можешь вспомнить, что значит быть молодым? Верить, даже если впоследствии окажется, что вы ошибались. Когда ты молод, вера - это все ».


«Они были врагами», - сказала Ана. «Они эксплуатировали нас веками».


«Я знаю это», - сказала Розана. «Я знаю, что… Но все, о чем Адам слышал, это убийство священников, сожжение церквей,« Безответственные »… Муж его сестры был убит« Безответственными ».


- А где она сейчас?


'Это имеет значение? Важно только то, что у молодых людей есть идеалы; не имеет значения, противоречат ли они друг другу ».


«Идеалы вашего мужа убили вашего отца», - сказала Ана.


За ставнями на балконе прислушивание ускорилось. В то же время чувства Розаны ожесточились.


Она сказала: «В войне никто не виноват, и виноваты все».


'И что это должно значить?'


«Что бы ни случилось, это была твоя вина не меньше, чем кто-либо другой. Мой отец хотел пойти на войну?


«У тебя нет права ...»


«Он был поэтом». «Прекрати , - сказала она себе.


«И солдат», - но в голосе Аны была ржавчина.


«Он хотел драться?»


Ана отступила в сумрак квартиры. Она развернула руки. Ее руки протянулись друг к другу в молитве. Она сказала: «Он сделал то, что должен был».


Церковный колокол зазвонил. Детские голоса доносились до них из парка.


Открылась еще одна дверь на балконе.


«Я пытаюсь сказать, - мягко и настойчиво сказала Розана, - что ты виноват не меньше, чем Адам. Что тогда все были виноваты, и мы должны перестать обвинять друг друга сейчас ».


Ана, крепко сцепив руки, с белыми костяшками пальцев, сказала: «У меня есть имена почти 50 человек, которые, возможно, убили Хесуса. Адам Флеминг - одно из таких имен ».


Дверь закрылась, сжимая, как показалось Розане, часть сумерек в дневном свете.


Ее чувства к мужу и брату были более спокойными.


Адам оставил ее. Ей было жаль, что он этого не сделал. Но она не горевала. Если он однажды вернется, они могут снова открыть для себя свое упорядоченное удовлетворение; она надеялась, что они это сделают.


Если она и горевала, то это было по Адаму. Его одиночество, даже когда он был в компании.


Что касается Пабло… Они провели время вместе. Затем она вышла из этого. Однажды она чуть не отступила, когда он обогнал ее в тренере в Барселоне, но это было анахронизмом. Она смотрела на него с нежностью, как если бы он жил на другом континенте.


Она знала, что знакомые были шокированы ее отношением, но они прощали ее, потому что она была художницей - они хотели верить, что ее истинная страсть - рисовать, и в этом она поощряла их, задумчиво рассказывая о своем вдохновении и мудро кивая, когда коллекционеры отмечали это. влияние отдельных школ на ее работу. По правде говоря, она считала, что не была ни вдохновлена, ни под влиянием. Она сидела перед пустым холстом и ждала, пока видения собираются в ее голове; затем смешала краски и перенесла их на холст. Как только она увидела крыши Мадрида, и они превратились в игральные карты, политики заменили королевскую семью, обратившись к водовороту инакомыслия; это стало ее самой известной картиной.


Она выставлялась в Нью-Йорке, Париже и Лондоне и была сфотографирована в ¡Hola! и Семана ; но живопись была ее бегством, а не страстью.


Это была политика. Ее платформа: социализм, лишенный марксизма. Ее навязчивая идея: единство. Ее враги: франкисты и коммунисты. Ее герои конца 60-х: молодые кровные представители PSOE в Андалусии, Фелипе Гонсалес и Альфонсо Герра.


Поэтому она спланировала, проповедовала и помогла организовать демонстрацию 27 января 1967 года, протестуя против высоких цен и низкой заработной платы. В Мадриде, несмотря на меры предосторожности полиции и бойкот общественного транспорта, легионы рабочих собрались на площади Пласа-де-Кастилья, Лас-Вентас и Куатро-Каминос.


В других местах протесты вспыхнули в Барселоне, Бильбао, Севилье и Валенсии. ETA прервала телевизионный футбольный матч между «Реалом» и миланским «Интером», саботировав пилон; рабочие столкнулись с полицией в родном городе Франко Эль-Феррол.


Но все время, пока она участвовала в кампании, Розане казалось, что она шагает по стоячей воде, заросшей сорняками. Какими бы впечатляющими ни были протесты, в них участвовало лишь меньшинство испанцев, большинство парализованных верой в то, что на самом деле ничего не изменится, пока не умрет Франко. 4 декабря, когда он праздновал свое 75-летие, в газете напомнили, что его отец дожил до 82 лет, а отец его матери - 96 лет.


Однажды весенним вечером она пошла на концерт молодого протестующего певца, чьи послания были похожи на послания Раймона из Валенсиано, чей репертуар, включающий стихи поэта Сальвадора Эсприу, был настолько выхолощен, что он увез его во Францию.


Концерт проходил на складе в Вальекасе, Мадрид, и большую часть аудитории составляли студенты. Полиция - серые и штатские члены полиции Cuerpo Superior de la Policia - тоже стояла на месте.


Чимо, назначенный заместителем командира Куэрпо , предупредил Розану о посещении.


«Это может быть грубо, - сказал он.


'Почему? Только мужчина поет ».


«Вы знаете, почему», - сказала Чимо, останавливаясь перед одной из своих картин в галерее на Серрано и указывая на нее. «Что это, черт возьми?»


Это была картина взрыва бомбы, внутри которой распадались дети.


'На что это похоже?'


«Это выглядит ужасно».


«Гражданская война не была пикником».


«Зачем кому-то это покупать?»


'Чтобы напомнить им?'


«Испанцы хотят забыть», - сказал Чимо. «И настоятельно советую не ходить на этот концерт».


«Ты собираешься его разорвать?»


«Только если это выйдет из-под контроля. Подумайте, что пресса подумает об этом. Общество красоты и живописца арестовано на красном концерте ».


«Игнасио не коммунист».


'Так?' Чимо перешел к другой картине, церкви без крыши с прихожанами из одного солдата с пустыми глазами, молящегося перед окровавленным крестом на алтаре.


«Моя мама так говорила в церкви», - сказала Розана.


«Ты тоже хочешь сесть в тюрьму? Сестра Эль Флако , дочь Черной вдовы ...


- Доверенное лицо генерала Франко?


«Одна аудиенция с ним? Не думайте, что это поможет вам ».


- Информатор полиции? Героиня, спасшая жизнь Франко?


'Когда? На Франко никогда не было покушений… »


Они подошли к двери галереи напротив кафе, где Мадриленьос ел свою первую закуску за день. Дрожащий солнечный свет накапливал тепло.


Розан сказал: "Это был ты , кто сказал Адаму, не так ли?


«Об Альфонсо? Кто-то должен был объяснить, что вы делали в больнице, с пробитым вами пулевым отверстием ».


«Я полагаю, - осторожно сказала Розана, - что я должна быть вам благодарна».


- За то, что рассказал о тебе Адаму?


«За то, что принял решение за меня. Я еще не решился насчет концерта, пока вы не пришли. Теперь у меня есть: я ухожу ».


Она пошла с долговязым молодым французским художником, который был другом певца. Он припарковал свою машину, Volkswagen Beetle, на Авенида-де-ла-Альбуфера, и они пошли к складу. Его окружили полицейские, некоторые ехали верхом. Внутри заметно смешались со студентами отряды в штатском, прикомандированные к Мадридскому университету.


Красные флажки расцвели среди публики, сидящей на складных стульях; Фотографии Фиделя Кастро и Че Гевары украшали ветрозащитные стены. Голос возвысился над лепетом: «Вставайте полицейским шпионам».


Художник привел Розану в кабинет за импровизированной трибуной. У стены стояли каталоги мебели, а на столе стояла ваза с давно умершими фрезиями. Игнасио сидел на стуле, поставив ноги на стол, и вырывал из гитары грустные аккорды. Когда она вошла в кабинет, он встал, и она сразу же поразительно заинтересовалась им.


Он был слегка сложен, с длинными волосами и славянскими углами к лицу. Он был известен своей обезоруживающей улыбкой, и когда он включил ее для нее, она хотела сказать: «Не надо. Не со мной. Я знаю о тебе все ». На нем были расклешенные черные брюки и белая рубашка с вышитым красным на кармане его именем. Она чувствовала, что это было намеренно, что противоречит неопрятной школе протеста, и ей хотелось знать, что он видит, когда смотрит на нее.


Он провел пальцами по губам, улавливая улыбку. «Он знает, что я знаю», - подумала она. Сколько ему было лет? Двадцать пять? И мне почти 40, я впервые испытал силу немедленного влечения.


«Мне нравятся ваши картины, - сказал он.


Истинное или расчетливое обаяние? - Вы что-нибудь купили? - спросила она, обнаружив, что мгновенное влечение может порождать необдуманные слова.


«Я не могу себе их позволить». Он взял затяжную ноту на гитаре.


«Все, что он получает, - сказал художник, - он дает делу».


'И что это за причина?'


«Социализм», - сказал Игнасио. «Я не нестандартный».


«Все мы такие», - сказала она.


Он улыбнулся, и улыбка распространилась с его губ на глаза, но на этот раз она не была надуманной.


Он взялся за гитару и сыграл ряд нот. «Мой вам совет, - сказал он Розане, - убирайтесь отсюда. Будут неприятности.


- Ты правда думаешь, что я пойду?


«Нет», - сказал он, и она знала, что перед ним стоит не только светский художник.


«Давай, - сказал художник, - шоу вот-вот начнется».


Он и Розана стояли в задней части склада, позади студентов и полицейских в штатском. На каждую песню, протестующую против диктатуры, бедности или репрессий, вызывал восторженный отклик.


Проблема началась на полпути к программе. Игнасио прочитал стихотворение, каждый стих разделенный несколькими аккордами на гитаре. Это было примерно два приема пищи, одну из которых ела гурман, а другую - крестьянин из Эстремадуры. Каждое блюдо для гурмана достойно стиха, тогда как крестьянское рагу из фасоли состояло из интермедий; все закончилось тем, что гурман оспаривал марку своего портвейна, а крестьянин сжимал свои пустые мехи.


Реакция из одного кармана аудитории была хриплой и не совсем уместной. «Долой олигархию» и «К черту Франко и ЦРУ». «Репетировал, - подумала Розана, - по велению Чимо. Началась драка, и в нее вошла полиция в серой форме.


Игнасио схватил микрофон. «Ради бога, - крикнул он, - это не тот путь». Это не 1936 год. Чего вы хотите? Фашизм еще на четверть века?


Полицейские с дубинками в руках двинулись к сцене.


Бой распространился, и Розана увидела, как кровь течет по лицам студентов, и она знала, что эта картина была подшита в ее внутреннем видении - цветы с испуганными глазами и кровавыми лепестками.


- Пошли, - крикнул художник. 'Давай выбираться отсюда.'


- А как насчет Игнасио?


«Он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе», - сказал художник, схватив ее за руку.


- У него есть машина?


'Какая разница?'


«Я не собираюсь его бросать».


«Я же сказал вам, он может позаботиться о себе».


Она вырвалась из его хватки и направилась к платформе. Стулья разбивали, обломки использовали как дубинки. Полиция неумолимо занималась своими делами; студенты падают или убегают от них.


Потом погас свет.


Розана подошла к платформе. Слышал позади себя голос художника. «Я принесу машину».


И вот она была на платформе. - Игнасио?


- Вот сочиняю стихотворение, - театрально забавлялся его голос.


«Тебе нужно убираться отсюда».


- Вы взяли с собой вертолет?


«Не играй со мной», - крикнула она. - В офисе есть окно?


Диссонанс нот его гитары.


Где был офис? За платформой справа. Она почувствовала, как полицейские стучат по платформе. Слышал разрыв дерева. Прыгнул, когда рухнул.


'Где ты?'


«Вот, - сказал он рядом с ней. «Больше не играю».


Она услышала, как его ключ вошел в замок двери офиса.


Фонарики осветили тьму позади них. 'Оставайтесь на месте. Не двигайся, и никто другой не пострадает ».


Он закрыл за ними дверь. Затем он поцеловал ее. И что-то прыгнуло внутри нее.


Он открыл окно, выпрыгнул и помог ей, пока она вылезала. Когда она упала рядом с ним, он обнял ее за талию. Вокруг них происходили ожесточенные бои. Завыли сирены. Луна прерывисто светила, оживляя сцену, как в старом фильме.


Она почувствовала запах мусора, она пнула консервную банку. Его рука, держащая ее руку, была сухой и теплой, как она и предполагала.


Она увидела силуэт «фольксвагена», когда он выехал на тротуар и остановился на пустыре.


Она побежала вперед, потянув его за руку, но он оттащил ее назад.


Он сказал: «Ты меня любишь?»


'Ты не в своем уме?'


«Скажи мне, или я не сяду в машину».


«Тогда оставайся здесь».


'Ты?'


«Вы знаете, я знаю, - сказала она.


Через час он стоял на балконе ее квартиры в лунном свете. За его спиной в пернатых мечтах ворчали птицы в клетках.


Он сказал: «Я знаю, что могу вести себя естественно с тобой, и это меня пугает. Мы все действуем, не так ли? Чтобы произвести впечатление на других людей. И мы сами. Что мы, если лишены претензий?


'Уязвимый?' Она сидела в плетеном кресле, глядя на его силуэт.


'Или невинные без личности?'


«Я хотел бы сделать естественность обязательным предметом в школе».


- Значит, никто не должен быть искушенным?


«Только когда это естественно», - сказала она.


Она стояла рядом с ним. Они почувствовали запах жасмина и увидели движение звезды. Она чувствовала его тепло.


Он лег спать первым. Она медленно разделась в своей комнате, затем, обнаженная, присоединилась к нему. Он был вторым мужчиной, который когда-либо занимался с ней любовью.


ГЛАВА 26


Ана решительно продолжала свою вендетту. Она установила шкафы для документов в мрачной гостиной своей квартиры, прикрепила карты провинций Испании к стенам и подолгу сидела за столом с ножками, оттачивая список подозреваемых.


Многие из них оказались мертвыми, но Ана не верила, что человек, убивший Хесуса, был среди них: она слишком долго жила с ним в тюрьме, вводила его вены кровью, покрывала его кости плотью. Кроме того, любой, кто выстрелил другому в спину, остался в живых.


Когда она завершила предварительную процедуру исключения, у нее осталось 15 имен. Адам Флеминг был 15-м, но она была настолько отрегулирована жестким тюремным распорядком, настолько подкреплена дисциплиной охотницы, что она не привлекла к нему немедленного внимания.


Майским утром, когда она написала его имя в конце списка, она села на автобус до Сан-Мартин-де-ла-Вега, к юго-востоку от Мадрида, и пошла по берегу Харамы к мосту Пиндоке, обойдя невзрачные бетонные руины. у густых вод небольшой реки. Сбоку, через пшеничные поля и виноградники, она могла разглядеть старые огневые точки на лиловых холмах, сверкавшие кристаллами на солнце.


Она медленно шла к высотам Пингаррон, которые более 30 лет назад были взяты и снова взяты националистами и республиканцами, стремящимися доминировать в долине. Под ним она нашла небольшой холм, на котором умер Хесус. Из своей авоськи она достала карту-схему, составленную на основе информации, предоставленной выжившими, и проследовала по стрелкам до точки, откуда открывался вид на заросли сосен. Траншеи были выдолблены давным-давно в мягкой скале, и их костяшки были усеяны крошечными розовыми и желтыми сорняками, яркими, как кондитерские изделия на ледяном пироге. Она сидела на краю одного из них, свесив ноги, как у марионетки. Если ее расчеты верны, Хесус умер здесь, и окопы, должно быть, были вырыты после его смерти. Она попыталась воссоздать сцену, но ее разум был заблокирован настоящим. Высоко над ней парил ястреб, в соснах пел ветерок.


Она закрыла глаза и ждала выстрелов, удара стали, видения смерти, воспринимаемого людьми в бою, но она видела только розовые тени, слышала только пение птиц. Она снова открыла их и впустила солнечный свет. Она поняла, что ее воображение давно исчезло; большинство ее эмоций тоже было отвлечено миссией.


Раздумывая, она бессознательно царапала пальцами измельченный камень, который давным-давно подбросили солдаты, копавшиеся в норах в целях безопасности. Ее пальцы коснулись нагретого солнцем металла. Латунная гильза, цела, если не считать разорвавшейся перкуссионной цапфы рябины. Она знала только, что Хесус был убит пулей, выпущенной из малоиспользуемого 9-мм пистолета-пулемета Star RU; она понятия не имела, что за пуля была в этом ящике. Тем не менее она сунула его в карман юбки.


Она в последний раз оглядела забытое поле битвы и пошла обратно в Сан-Мартин-де-ла-Вега, вдоль канала, прямо у реки.


На следующий день она пошла в банк, где ее капитал приносил проценты, пока она находилась в тюрьме, сняла 5000 песет и села на поезд в Малагу, чтобы провести расследование в отношении первого подозреваемого, бывшего капрала националистической пехоты. Она была черно-белая фотография его носить его Granadero брюки, выбрасываемого на бедре, и его gorillo пилотку с кисточкой. Он выглядел застенчиво храбрым, и Ана подумала, что с ним сделали годы. Ей также было интересно, какое ружье у него было в 1937 году.


Сидя в углу кареты и с любопытством наблюдая за пухлым мужчиной с жесткими волосами, прилипшими к его черепу от уха до уха, она открыла папку с Мигелем Гарсией.


Родился 10 октября 1910 года. Зачислен в армию в 1928 году. До 1934 года служил в Мадриде в Куартель-де-ла-Монтана. Прикомандирован к Легиону в Марокко в качестве инструктора по стрелковому оружию. Признанный стрелок. Вернулся на материк в октябре 1934 года, чтобы вместе с бандеровцами 111 принять участие в подавлении астурийских горняков Лос-Динамитерос в Хихоне и Овьедо. В августе 1936 года участвовал в резне в Бадахосе …


Пухлый мужчина улыбнулся ей над экземпляром ABC . Она проигнорировала его, но прочитала заголовки. Наконец Франко назначил своим преемником Хуана Карлоса. Она, должно быть, была слишком очевидной, потому что мужчина вручил ей газету.


Она прочитала воззвание Франко. Осознавая свою ответственность перед Богом и перед Историей и взвесив с должной объективностью качества, объединенные в личности принца Хуана Карлоса де Бурбона, я решил предложить его народу в качестве моего преемника .


Ее спутник сказал: «Так что ты думаешь, король или марионетка?»


«Понятия не имею, - сказала Ана и продолжила читать. Когда по законам природы я больше не смогу управлять государственным кораблем, что неизбежно должно произойти, решение, которое мы должны принять сегодня, окажется мудрым .


Франко мертв? Чтобы представить Испанию без него, требовалось немало сосредоточения: его портрет всегда висел на стене. Она уставилась на фотографию Хуана Карлоса. Неужели его наставники настолько основательно привили ему франкизм, что его невозможно искоренить?


«Странно, не правда ли, - сказал толстый мужчина, проверяя одной рукой, остались ли его пряди волос на месте, - что его отец все еще в очереди?» Вам не кажется, что Дон Хуан должен стать королем?


Ана решительно покачала головой. «Он был жив во время гражданской войны. Хуан Карлос не испорчен ». Принц продолжал пристально смотреть на нее со страниц ABC, и на мгновение она увидела надежду, выходящую за рамки ее собственной жизни.


«Что ж, всем остальным философским школам это приписано», - сказал мужчина. «Карлисты, старый порядок фалангистов, сторонники Дон Жуана…»


Ана вернула газету и прочитала причины, по которым Мигель Гарсиа занял первое место в своем списке. Имел доступ к разным видам оружия и протестировал их . Малоиспользуемый пистолет-пулемет Star RU? Участвовал в кампании в Хараме под командованием Хосе Асенсио и участвовал в боевых действиях 12 февраля, когда Асенсио штурмовал Пингаррон. Впоследствии сражался на холме внизу, где погиб Хесус ...


Ана смотрела в окно на древнего пастуха, отечески созерцающего его стадо коз, выращивающих невидимые корма на равнине цвета хаки. Согласно расследованиям, проведенным - и оплаченным - друзьями, мужьями и сутенерами пяти заключенных тюрьмы, Гарсия должен был быть в отряде, который атаковал позицию, которую защищал Иисус. Один из них нашел солдата, воевавшего в 15-й республиканской бригаде, который утверждал, что видел, как Гарсия нацелил свое ружье на отступающие войска. Но Ана прекрасно понимала национальную черту желания доставить удовольствие. Отметил ли этот зоркий наблюдатель, какое оружие держал Гарсия? Нет, в конце концов, он сам полностью отступил, и это было туманно… Однако Гарсия заслужил свое место во главе списка.


Пухлый мужчина предложил ей полбокадильо . - Тунец, - сказал он. «С оливковым маслом».


«Нет, спасибо, - сказала она.


Она попыталась представить Гарсию таким, каким он был сейчас, зная, что годы изменили лицо, а также плоть. Но она сможет распознать правду в его взглядах. Тюрьма сделала это за нее: она могла определить обман так же точно, как хирург может диагностировать злокачественные новообразования. И она разработала подход к каждому имени в своем списке.


Ее спутник так изящно укусил, как это было возможно, покрытую коркой булочку. По подбородку стекало оливковое масло. «Готов поспорить, ваши ученики не осознают, как много вы работаете во время каникул».


Она тупо посмотрела на него.


- Вы школьный учитель, не так ли?


«Какой ты умный», - сказала Ана и вернулась к Мигелю Гарсии.


Женат, имеет троих детей. Владелец небольшого отеля на улице Калле-дель-Маркес-де-Лариос в Малаге, любимой старыми коммерческими путешественниками, которые воевали с фашистами. По-прежнему склонен вспоминать о войне.


Отель представлял собой элегантное и слегка грязное заведение, отвернувшееся от туристов Коста-дель-Соль. Окна были почти чистыми, и сквозь них в вестибюле Ана увидела пальму в горшке.


Она быстро прошла по противоположной стороне улицы и остановилась в небольшом пансионе . В своей комнате - односпальная кровать для жалоб и шкаф, от которого пахло гробами, - она расстегнула волосы и переоделась в тяжелую юбку и синюю блузку яичной скорлупы. Затем она вернулась в отель.


Секретарша была в черном пиджаке с морщинистыми лацканами, а его лицо, когда-то очень красивое, было втянуто годами. Он жонглировал именами карандашом и резиной на плане комнат.


Ана сказала: «Я хочу увидеть сеньора Мигеля Гарсиа».


С его резиной администратор выгнал Фернандеса из его комнаты и заменил его пастором. «Кто хочет его видеть?»


Ана порылась в своей новой черной сумочке и достала одну из визитных карточек, напечатанных для нее в Мадриде. «Я из Triunfo» . Она положила карточку на стойку.


Он поднял ее и осмотрел рядом с таблицей, словно пытаясь вставить ее в прорезь. «Женщина, работающая в журнале? И зачем вам видеть сеньора Гарсию?


«В следующем году исполняется 30 лет со дня окончания Гражданской войны, и мы проводим серию интервью с ветеранами, которые участвовали в ней».


- И почему сеньор Гарсия должен быть таким важным?


- Вам следует знать, сеньор Гарсия.


Он сжал губы в улыбке, и Ана была довольна, увидев это, потому что это подтвердило тщеславие, сделавшее его уязвимым. «Вы очень проницательны, сеньора».


«Все стареют, но некоторые при этом сохраняют молодость. Вы один из них, сеньор Гарсия. И действительно, теперь, когда его опознали, он действительно казался моложе, как будто сохранил некоторую далекую жизненную силу. Он выпрямился и провел небольшой гребешком по своим седым волосам.


«Я до сих пор не понимаю, как вы меня опознали».


Она показала ему фотографию.


- Кто тебе это дал?


- Имя Пепе Альварес для вас что-нибудь значит?


«Это должно сработать, мы вместе сражались». Он вернул ей фотографию. 'Бокал вина?'


Он проводил ее к столу с мраморной столешницей под заброшенными листьями пальмы и вернулся с бутылкой сладкого малагского вина. Он налил два стакана и поднял свой. «Пепе Альваресу, храброму человеку».


«Он сказал то же самое о тебе».


«Он был великим боксером».


'Одной рукой?'


«Я испытывал тебя. Он потерял его в Джараме ».


Ана достала из сумки блокнот и шариковую ручку. - Вы там воевали?


«Рядом с Пепе. Мне повезло больше, чем ему.


«Если ты один, - подумала она, - я вернусь сегодня вечером и пристрелю тебя, когда ты будешь стоять за стойкой администратора». Она вздрогнула.


«Так что ты хочешь знать?» он спросил.


«Почему ты пошел в армию. Какой была жизнь в окопах. Ваши эмоции, когда вам пришлось убить товарищей-испанцев… »


Он осторожно поставил стакан на стол. «Я был солдатом; Я выполнял заказы. Где вы были во время войны, сеньора?


«В Мадриде. Большую часть времени прячется от красных ». Она сделала несколько заметок, благодарная, что ее почерк улучшился в тюрьме. - Полагаю, вы были стрелком.


«Да, я был хорошим стрелком. У меня было хорошее зрение, и моя рука не дрожала. Знаете ли вы, какой лучший дар может быть у снайпера?


Она увидела затылок Хесуса в прицел; она молчала.


«Ожидание. Поставьте себя на место жертвы. Что бы вы сделали…


«У вас есть фотографии?»


«Их альбом».


Он пошел в офис за стойкой регистрации и вернулся с потрепанным зеленым и золотым альбомом. Солдаты обнимают застенчивых девушек, солдаты салютуют фашистам, солдаты получают награды, солдаты, улыбаются смерти, один солдат верхом на козле - Гарсия. Она изучила фотографию; он был блестяще хвастливым и, вероятно, пьян. - Разве вас никогда не фотографировали с пистолетом?


- Хочешь увидеть мой пистолет?


- Он все еще у тебя?


«После боя выиграть трофеи было несложно. Когда я узнал, что война почти закончилась, я взял у мертвого ружье и спрятал свою.


Он отвел ее в захламленный офис. Стол был завален свидетельствами буйной бюрократии; счета, оплаченные и неоплаченные, были привязаны на крючках на полке. На стене висел портрет Франко, а на столе - фотография Хосе Антонио цвета сепии.


Оружейная комната находилась в углу. Винтовка, гранаты, гильзы, пистолет… все в гораздо лучшем ремонте, чем конторский.


Гарсия поднял гранату, взвесил ее в руке, как будто собирался бросить ее. «A Lafitte», - сказал он ей. «Самая распространенная граната, использованная на войне». Он ухмыльнулся. «Не волнуйтесь, его обезвредили».


Теперь он был намного моложе, его глаза смотрели сквозь пыль битвы.


«Что это за винтовка?»


Он поднял ее, нежно погладил задницу. «Маузер. Максимальная дальность около 2700 метров. Эффективно, около 550.


«Я должен представить, что вы всегда были эффективны».


'Как правило.' Он работал затвором винтовки.


- Какова была дальность поражения вашего пистолета-пулемета? пальцы сжали ее ручку.


Он поднял глаза от винтовки. «Я не понимаю».


- Разве ваше подразделение не было оснащено автоматами?


Он нахмурился. «Какой странный вопрос. Я никогда не стрелял из пистолета-пулемета во время войны. Почему я? Я стрелок. Был, - поправил он себя. «Пистолеты, пулеметы, если хотите, для солдат с белыми палками».


Она ему поверила.


Она положила блокнот и ручку в сумку.


'Это оно?'


«Всего несколько цитат из каждого ветерана, у которого я беру интервью. Вы мне очень помогли, сеньор Гарсия.


«У меня есть еще фотографии».


«В них не будет необходимости».


- Вы уже потеряли интерес?


«Несколько цитат, это все, что мне нужно».


- И вы приехали за ними из Мадрида?


«Есть и другие», - сказала Ана. «В Эстепоне и Альхесирасе», - неопределенно ответила она.


«Пепе тоже заслуживает рецензии».


«Вы все знаете», - сказала Ана. «Все, кто сражался».


Она прошла через вестибюль. Когда она повернулась к двери, Гарсия стоял за стойкой администратора, все еще держа винтовку, и на мгновение она увидела, что он прислонился к стене траншеи, вырезанной из мягкого камня.


Вернувшись в пансион, она вычеркнула его имя из списка. Еще четырнадцать. Она открыла чемодан и положила список на пистолет.


Затем она оплатила счет и пошла на вокзал, чтобы сесть на поезд обратно в Мадрид, чтобы посмотреть, как Пабло играет в футбол против Севильи.


Пабло стоял в своем кабинете в квартире на третьем этаже дома рядом со стадионом в Чамартин, наблюдая, как его сын играет в футбол с группой мальчиков на лужайках внизу. Он играл достаточно хорошо, целеустремленно и энергично. Чего ему не хватало, так это инстинкта. Это не разочаровало Пабло: он сможет начать карьеру - возможно, в юриспруденции - которая не закончится в тридцать с лишним лет.


Пабло отвернулся от энтузиазма своего сына и оглядел украшения своей 20-летней карьеры. Чашки, вымпелы, статуэтки, потные рубашки, фотографии команд… И все же Пабло не мог смириться со своим возрастом. Прошлое было таким же ярким, как и настоящее, рев толпы, стук мяча по ботинку, запах мокрой травы…


Он вышел из берлоги в гостиную, у него немного болела нога там, где он сломал ее задолго до того, как Испания играла с Россией. Боль исчезла, когда он играл, но иногда к концу игры он чувствовал слабость в ноге, и ему приходилось маскировать это, театрально падая, когда его атаковали, и, таким образом, иногда выигрывал штрафной.


- Тебя это беспокоит? - спросила Энкарна. Она сидела за столом и шила платье на своей новой швейной машинке.


«Что меня беспокоит?»


'Знаешь что.'


«Может, пойдет дождь. Он всегда играет, когда идет дождь ».


Она оттолкнула материал от себя в миску с апельсинами. "Сколько еще?" спросила она.


'Играем?' Пабло пожал плечами с притворной беспечностью. 'Бог знает. Два года, может, три.


'И что потом?'


«У нас нет никаких забот. Я заработал достаточно ». Он с нежностью смотрел на свою жену, которая оставалась совершенно не впечатленной его успехом и восхищением, которое он вызывал. Ее лицо и тело успокоились с годами, но ее разум был по-прежнему подвижен, как игла ее новой машины.


«Но тебе придется что-то делать. Ты не можешь выйти на траву. Что делают другие игроки? '


«Некоторые становятся менеджерами, - сказал Пабло, - если у них есть способности. Другие, которые учились во время игры, получают профессию ».


«А что вы изучали?»


«Ты», - сказал он с ухмылкой.


«Мы могли бы вернуться в Севилью», - сказала она.


«Зачем нам это нужно?»


- Возможно, открою гостиницу. У земли, - хитро добавила она.


«Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я должен быть рядом со стадионом Севильи».


«Потому что« Реал Мадрид »играет там?»


«Раз в год», - сказал Пабло.


Он выбрал апельсин и стал чистить его ножом, как это делают крестьяне, заканчивая сплошным кругом кожуры, в очередной раз откладывая время, когда ему придется рассказать ей о своем плане найти небольшую команду и стать ее тренером. и разведчик. Полагая, что, когда клуб покупал игроков, он терял часть своей идентичности - он восхищался баскскими клубами Бильбао и Реал Сосьедад за их региональную гордость - он хотел превратить его в местную единицу таланта и преданности и привести его в компанию аристократов. футбола. Он уже имел в виду клуб в Каталонии.


Дверь распахнулась, и в комнату вошел его сын, волосы влажные от пота, щеки покраснели.


«Приходишь в игру?» - спросил Пабло.


«Не сегодня, папа. Экзамены.' Он пошел в свою комнату, оставляя за собой поток здоровых усилий.


«Кто-то в этой семье должен учиться», - сказал Энкарна, вставая и надевая крышку на швейную машинку.


«Мне и в голову не приходило, что я стану старым».


«Ты не старый».


«Ни один футболист старше 30 лет не молод». Он поднял сумку. «Пусть победит лучшая команда», - сказал он.


«Севилья?»


Он похлопал ее по попке, поцеловал и спустился к своей машине.


Тренер отвел его в раздевалку. «Изменение планов», - сказал он. «Надеюсь, ты не против - мы собираемся опробовать новенького». Мы привлечем вас во втором тайме ».


«Почему я должен возражать? Я сам когда-то был шавалом » .


Со скамейки запасных он осмотрел стадион. Толпа уже лает, полиция на позициях, фейерверк взрывается, когда две команды бегут на поле. Он задавался вопросом, сколько игроков действительно осознают удачную комбинацию сухожилий и рефлексов, которая сделала их центром такого поклонения?


У него болела нога.


К перерыву счет был однозначен.


Тренер сказал: «Я дам ему еще пятнадцать минут, а потом приведу тебя».


Через десять минут он услышал скандирование толпы: «Нам нужен Эль Флако» . Так же, как и новый шаваль . Оппортунистический гол, мяч прошел к нему с фланга, мгновенный удар, мяч в правом верхнем углу сетки.


Как тренер мог его сейчас вывести?


Пабло смотрел через поле. Что, если я выбегу на поле и попаду в mêlée , an espontáneo у ворот ? Подходящий способ уйти.


Севилья сравняла счет.


Как теперь ребенок мог уйти? Он все еще мог выиграть для них игру. Быстрые, инстинктивные, тигровые рефлексы… Слюна поплыла во рту Пабло.


Осталось пять минут.


Из толпы « Эль Флако …»


Он взглянул на тренера, но тот смотрел через поле, сжав кулаки.


Пара минут.


Малыш, шаваль , поднялся в центр. Возглавлял его. В самый низ сети.


Зрители поднялись к нему.


«Какой же он худой», - подумал Пабло, когда шаваль высвободился от бандитов и побежал обратно к центру поля. Сколько ему было лет? 18?


Ана ждала Пабло возле его машины. Она обняла его за плечи. Они не разговаривали.


Возле квартиры Аны он заметил толпу мальчишек, пинающих залатанный футбольный мяч на пустыре. Он остановил машину, когда мальчик с цыганскими чертами лица поймал мяч в ловушку, проскользнул два подката, заставил другого мальчика растянуться, манекен и прострелил мяч между столбами, нарисованными на стене.


Пабло вылез из машины и поманил мальчика. 'Ты знаешь кто я?'


Мальчик кивнул и пнул камень; он был из тех парней, которые всегда что-нибудь пинают. «Вы были сегодня на скамейке запасных - я слышал это по радио». Он говорил с сильным каталонским акцентом.


'Как твое имя?'


«Начо», - сказал ему мальчик.


- Отныне вы Эль Санто . Не потому, что ты выглядишь как святой: потому что ты выглядишь как грешник ».


Пабло потребовал мяч и забрал передачу. «А теперь посмотри, сможешь ли ты унести это от меня». Услышав затихающие возгласы толпы на террасах, Пабло направился к нарисованным на стене столбам, держа мяч у своих ног.


Каждое утро, куда бы она ни направлялась, Ана ходила в церковь и молилась Богу, чтобы он помог ей найти убийцу Хесуса. Она очень хорошо познала Бога и считала его своим соратником. В их разговорах никогда не упоминалась месть, только справедливость.


В Сеговии, где родился Хесус, она молилась в соборе, где аисты сидели на кирпичной кладке медового цвета. Встав на колени в сумерках благовоний, она напомнила Богу, что список подозреваемых сократился до десяти; что сегодня она намеревалась допросить владельца фабрики, который каждое утро пил стакан аниса на тротуарной террасе бара напротив площади от собора.


Свеча заткнулась и погасла, и она вышла из собора в чистый свет древнего города, который в сопровождении римского акведука плывет по скале над равниной Кастилии, и прошла через площадь к бару Ла. Консепсьон, напротив эстрады.


Владелец фабрики сидел за своим обычным столом, в одной руке пил, а другой следил за музыкой невидимого оркестра на эстраде. Ему было под шестьдесят, с островками коричневой пигментации на его благородных, ухоженных чертах лица и окрашенными волосами, переходившими в серебряные крылья над ушами. Что Ана заметила наиболее отчетливо, так это толстая выпуклость на его бедрах под брюками его оленьего костюма.


Она ждала на улице возле старого театра. Этот человек занял пять месяцев ее крестового похода. Слишком самоуверенный, чтобы поддаться любому из ее обычных уловок, он заслуживал особого внимания.


Владелец фабрики оплатил свой счет, оставив на столе чаевые - одну песету, если оценка персонажа в ее досье была точной, - и прошел по площади, свернув направо в общем направлении Алькасара. Она следовала за ним на расстоянии, так же, как нанятый ею частный детектив, должно быть, следил за ним. Когда он взял курс, она увернулась в переулке и поспешила по другому, чтобы поджидать его за заклепанными дверями его дома, когда он приедет.


Когда она встала, она увидела, что он завернул за угол и дружелюбным шагом направился к ней. Она хорошо его знала. Лейтенант националистической армии, он с отличием участвовал в нескольких сражениях Гражданской войны, в том числе в Джараме. Он был тогда, как и сейчас, чем-то вроде фуража - у нее была фотография, на которой он был одет в яркую куртку из сахарианской куртки, которую предпочитали итальянские офицеры, сражавшиеся в Испании. После войны он процветал и теперь владел фабриками в Бильбао, Вальядолиде и Барселоне.


Он остановился перед ней. 'Я могу вам помочь?'


Она вынула письмо из сумки и отдала ему. Он осторожно взял его в руки, ощупывая между большим и указательным пальцами, как будто в нем могла быть взятка. "От кого это?"


«Неважно, кто это, важно то, что в нем содержится».


Он смотрел на нее с любопытством, благородная голова слегка наклонила; затем он открыл конверт. Она знала содержание наизусть.


Нам стало известно, что вы причастны к так называемому «скандалу с Матесой», подробности которого еще не были доведены до сведения следственных органов.


Она проконсультировалась с газетами о подробностях дела Матесы и обнаружила, что 10 августа 1969 года правительство признало, что кредиты на общую сумму 10 миллиардов песет, предоставленные текстильной фирме Матеса на экспорт оборудования, были использованы для частных инвестиций за границу. Это был самый крупный финансовый скандал в истории Испании.


У нас есть четыре свидетеля, которые будут свидетельствовать об этой причастности, но на самом деле мы этого не делаем; хочу вовлечь вас. Мы стремимся к сотрудничеству ...


Он дочитал письмо, аккуратно сложил его и положил в конверт, который сунул во внутренний карман пиджака. 'Деньги?' Казалось, он каким-то извращенным образом наслаждается тайной встречей.


Она покачала головой. 'Информация.'


«Тогда ты должен пойти со мной», - сказал он, вставляя огромный ключ в дверной замок. «И, может быть, выпью бокал вина, пока я позвоню в полицию».


Она последовала за ним через внутренний дворик, такой прохладный и зеленый, что он мог оказаться под водой, по коридору, вымощенному плитами, в комнату с высоким потолком, где все еще пахло зимними кострами.


Он сел на стул с кожаной спинкой рядом с телефоном. 'Шантажировать? Здоровенный приговор, сеньора. Он взял трубку и поднес к уху. «Какого рода информация?»


«О битве».


Он набрал две цифры. 'Битва? Шантаж и история? Любопытное сочетание.


«Джарама».


«Ах, Джарама». Еще одна цифра. - Зачем вам информация о Джараме?


«Потому что ты был там», - сказала Ана, сидя на кожаном диване напротив огромного камина.


«А». Он заменил трубку. 'Что ты хочешь узнать?'


«Несколько деталей».


«Стоит шантаж?»


«Расскажи мне о битве», - сказала она, глядя в его карие глаза, один из которых был затуманен начинающейся катарактой.


«Нечего сказать». Он сделал паузу для эффекта. «Видишь ли, меня там не было».


Она справилась с этим легко, потому что с начала своей одиссеи она больше привыкла ко лжи, чем к правде. «У меня есть доказательства». Она вынула выписку из его досье из своей сумки и зачитала его звание, воинскую часть и послужной список.


Он внимательно выслушал, а затем сказал: «Странно, потому что я служил на флоте».


«У меня есть фотография». Она достала его из сумки. И вот он был в своей красно-золотой кепке гориллы с кисточкой, в своем Сэме Брауне, леггинсах и ботильонах, позируя с юношеским высокомерием перед армейским грузовиком.


«Дай мне это посмотреть».


Ана дала ему потрескавшийся снимок. Он держал ее подальше от себя, полуприкрыв свой затуманенный глаз. «Это было весьма примечательное сходство», - сказал он наконец.


Холод начал охватывать тело Аны. Она сказала: «Ты пытаешься сказать мне, что это не ты?»


«Подожди здесь минутку». Он исчез в прихожей. У него был пистолет? Ей следовало взять с собой пистолет, но ее миссии превратились в рутину, в которой казнь предусматривалась после допроса. Он вернулся с двумя фотографиями в рамках. 'Там. Довольно лихо, правда?


Он был очень молод, подросток, одетый в тунику с высокими пуговицами, белую кепку и сидящий с мечом на коленях.


'Но -'


«Мой брат сражался при Джараме». Он передал Ане вторую фотографию; лицо было таким же, как на ее снимке.


Она знала, что это правда.


«Видите ли, у нас одинаковые инициалы. Хуан и Йозеф. Вы должны застрелить своего исследователя ».


«Я собирался застрелить тебя».


«Я не сомневаюсь в этом; у вас грозный вид. Но почему?'


«Где сейчас твой брат?»


«На небесах, если принять националистическую точку зрения. Он был убит на Эбро. В Гандесе, холм 481. '


Ана тоже в это верила.


Она сказала: «Я больше не буду вас беспокоить», и направилась к двери.


Он открыл ее и натянуто поклонился. «Два вопроса, сеньора», - удерживая ее одной рукой. «Почему ты хотел убить меня, если бы я был в Джараме?»


Она сказала ему, услышав в голосе усталость, которую она не замечала раньше.


- А Матеса?


«Это забота правительства, а не меня».


Он снова поклонился с аристократическим спокойствием.


Вернувшись в Мадрид, она зашла в церковь с синим куполом возле маркиза де Зафра и призналась в преступлении в виде попытки шантажа. Но она не сказала священнику, что ее сообщником был Бог.


В последующие четыре года Ана сократила список подозреваемых до двух. Бывший легионер, ныне офицер полиции, известный как Чимо, и Адам Флеминг.


ГЛАВА 27


Большую часть года солнце светит над Коста-Бланкой с безупречного неба. Но напоминания о том, что эту доброжелательность не следует воспринимать как должное, являются крайними. Пожары жадно грохочут по холмам, особенно там, где их кормят сосны, а в церквях, стоя на коленях у пляжей и апельсиновых рощ, священники молятся о дожде. Когда их молитвы получают ответ, когда молнии открывают небо наводнению, а улицы превращаются в каналы, а град бросает тень на автомобили, они просят избавления от плодов своих молитв. Примерно раз в 25 лет выпадает снег, иногда по колено, и из школы приводят детей, чтобы потрогать его, а апельсины на деревьях выглядят как гигантские ягоды падуба.


В то время, когда Том и Жозефина стояли на небольшой взлетно-посадочной полосе, наблюдая, как Эрнесто совершает свой первый одиночный полет на «Сессне Тома», сельская местность балансировала между огнем и водой. Пламя, не сдерживаемое пожарными шлангами, деловито пробивалось через сосновый лес на холме в форме льва, дым затуманивал солнце, а на западе маршировали грозовые тучи.


Жозефина, держащая Тома за руку, указала на небольшой самолет, летящий по небу. «Его не должно быть там наверху», - сказала она. «Тепло от огня вызовет воздушные потоки, не так ли?» Ее пальцы сжали его руку.


Том, который, увидев приближение шторма, позвонил в аэроклуб и посоветовал Эрнесто не взлетать, положил руку ей на руку. «Он будет в порядке. Он хороший пилот ».


«Вы подбодрили его», - сказала она.


«Он хотел летать; Я не мог его остановить ».


«Конечно, нет - вы сделали это как стихи».


«Он тоже будет хорошим врачом», - сказал Том.


Со стороны грозовых туч дул холодный ветерок. Ветроносок выпрямился, двигаясь, как хвост проснувшейся собаки.


«Цессна», пролетая сквозь густой оранжевый свет под дымом, нырнула.


Жозефина сказала: «Разве они не могут передать ему по радио, чтобы он спустился?»


- Есть, - сказал Том. «Может быть, это то, что он сейчас делает».


Ветерок, усиливаясь, сдувал колесо пыли и уносило взлетно-посадочную полосу.


Cessna набрала высоту и обогнула полосу. Он собирался приземлиться? Том подумал, что он будет делать там наверху. Падение из сужающейся щели заляпанного дымом неба, конечно, к черту выбраться и приземлиться. Или, если бы он был таким же молодым, как Эрнесто, сделал бы он последний дерзкий обход?


Маленький самолет накренился. «Слишком резко», - решил Том. Он видел, как оно отклонялось, когда его толкали горячий воздух или авангард бури. Он отошел от Жозефины и дал знак Эрнесто приземлиться.


Бриз, быстро переходящий в ветер, образовал еще одну спираль из пыли и закружил ею взлетно-посадочную полосу.


Жозефина спросила: «С ним все в порядке?»


Том сказал: «Он должен его сейчас же снять».


«Сессна» взорвалась, и Том подумал: «Сладкий Иисус, приземляйся».


«Цессна», покачиваясь, облетела аэродром и развернулась, выровнявшись с полосой. Том попытался обнять Жозефину, но она отошла от него.


Загорелась молния, заворчал гром.


«Цессна» спускалась, дрожа крыльями.


Том посмотрел на Жозефину. Ее лицо молилось; руки медсестры - она ненавидела кого-либо называть их способными - скрючены. Он видел лица в смотровом окошке диспетчерской вышки. Полоса молнии пронзила надвигающиеся облака, и гром преследовал ее по пятам.


«Цессна» свернула в сторону. Он видел Эрнесто в кабине. Почувствуйте, как его руки, маслянистые от пота, сжимают колонку управления.


«Цессна» снова пересекла полосу. Руки Жозефины подошли ко рту. Колеса соприкоснулись. «Цессна» снова взлетела. Наткнулся. Снова поднялся. Наклонный. Тронутый. Остановился. В нескольких футах от конца полосы.


Толстые капли дождя упали в пыль.


Эрнесто вылез из «цессны» и подошел к ним, виновато раскинув руки.


Он сказал: «Я полагаю, что сейчас самое подходящее время, чтобы сказать вам: я решил отказаться от медицины и стать пилотом».


Когда паводковые воды отступили от дорог, Том отнес свой дневник в кафе контрабандистов с видом на море через маску сосен и задумался о будущем Адама Флеминга и будущем Испании. Оба были неуверены.


11 августа того же года он написал;


Правительство потрясено скандалом с Матесой. Но я предполагаю, что Франко, как всегда, останется невредимым. Избавьтесь от всех участников Opus Dei и их врагов, стремящихся использовать скандал. Его старый приятель Карреро Бланко станет сильнее, чем когда-либо, и, хотя сам он и не был весенним цыпленком, все равно будет там, чтобы держать Хуана Карлоса в группе франкистов. Или молодой принц окажется паршивой овцой?


20 августа . Антонио и Изабель сейчас набирают силу в туристической индустрии. Гостиницы, туристические агентства, что угодно. Следующий банк?


Том взглянул на записи с бессистемным интересом, его ум был занят кризисом, который возник в его собственном доме с тех пор, как Эрнесто отказался от медицины. Это огорчало его тем более, что Жозефина винила его; это разозлило его, потому что с тех пор, как он получил испанское гражданство, его деловые интересы процветали, и он планировал делегировать больше ответственности Белову и проводить больше времени со своей семьей - шанс с замученной женой и заблудшим пасынком.


Одноногий контрабандист оставил свою точку обзора за соснами и присоединился к Тому за неустойчивым столиком на террасе, принеся с собой ласкового кота и нюхать его ужасные сигары.


Он заказал два бренди, грубых, как его сигары, и сказал: «Ты выглядишь так, будто предпочитаешь смерть жизни, мой друг».


«Все лучше, чем курить сигары», - сказал Том.


- Женская проблема? Он вдохнул горячий дым от линяющей сигары. «Самый плохой», не дожидаясь ответа.


'Не совсем. Эрнесто - это беда ».


«Хороший мальчик. Сколько ему лет, двадцать два? Из него получится прекрасный врач ».


- Пилот, - сказал Том.


'Я думал -'


«Он передумал».


- А Жозефина…?


'Точно.'


Кончик сигары ненадолго вспыхнул. «Конечно, нет проблем. Разве он не может быть обоими?


Том загнал Эрнесто в угол в его спальне, пока Жозефина делала покупки и срочно с ним разговаривала.


Когда Жозефина вернулась, он сказал: «У меня для вас новости».


Она начала выгружать корзину на кухонный стол, помидоры, салат, перец и пурпурные полированные баклажаны. «О ваших деловых интересах?»


- Насчет Эрнесто, - сказал Том. «Он собирается стать летающим доктором».


И когда после необычайно долгой паузы она моргнула, а затем трепетно улыбнулась, он подумал: «Теперь остается Адам».


Глядя через каменный парапет моста через Темзу, Адам Флеминг увидел в томной воде другое лицо, искаженное толчками волн, но молодое и спорное, но в то же время мыслящее, одно из тех быстрых и редких лиц, которые невозможно было бы сделать. глупо судебным париком. Он пригладил свои седеющие волосы, и молодой человек пригладил его; он провел пальцем по своему растерянному лицу, и молодой человек прикоснулся к своему.


Адам выпрямился. Это был теплый, утомленный вечер, воздух был наполнен запахом увядающих цветов и дымом от движения домой, и, хотя пабы были открыты всего час, он был приятно пьян. Он шел решительной походкой тех, кто знаком с этим состоянием, привлекая внимание только самых проницательных и тех, с кем он сталкивался.


Он сел на автобус, идущий в Ричмонд, и, опустив голову, нацелился в направлении тропы. Он больше не упрекал себя за чрезмерное снисходительность; он больше не пытался убедить себя, что будет сокращать. Зачем себя обманывать? Он никогда не напивался до крайности: алкоголь безвредно смазывал маслом каждый день.


Он свернул налево и начал подъем по лужайкам, ведущим от реки к статуе, известной как Выпуклая Бесси. Когда он был на полпути, он вспомнил, что у него вечерний урок, и прибавил шагу. Но толчки его бедер были затруднены, как если бы он плыл по глубокой воде, и когда он достиг вершины, легкая боль пронзила его грудь.


Урок не увенчался успехом, в нем содержалась троица безжалостно юмористических молодых кровей, ожидающих отправки из Сити в Мадрид, которые своими каламбурами и двусмысленностью языка расстроили прилежных учеников, нервно подумывающих об эмиграции в Испанию. Обычно Адам, с его собственным снисходительным укором, мог разрядить враждебность, но сегодня вечером его язык был толстым во рту.


На полпути один из кровей, крепкий молодой человек с флегматичным голосом, спросил его, что такое по-испански «пьяница». И когда Адам сказал ему боррахо, он спросил, как сказать: «Я пьян», и когда Адам сказал ему, что это слишком элементарно, чтобы объяснять, он сказал, изменив акцент: «Или« Ты пьян »», подталкивая другого члена группы. трио.


Адам попытался придумать ответ рапирой; когда ничего не произошло, он направился, под присмотром более серьезных учеников, к своему столу у доски, на которой спрягал несколько неправильных глаголов. По пути он споткнулся и, взяв себя в руки, бросил стопку книг на колени бледной девушки, цвет лица которой не соответствовал испанскому солнцу. Молодые люди старательно сдерживали свое веселье, в то время как одноклассники хмуро смотрели в свои книги.


После урока к Адаму целенаправленно подошла крепкая женщина с отмытыми белыми волосами. Она сказала: «Должна сказать вам, мистер Флеминг, что многие из нас недовольны тем, как проводятся эти занятия».


«Тогда тебе придется найти другого учителя».


«Это то, что мы намерены делать». Она уперлась в воинственные ноги. «Но есть вопрос о наших гонорарах».


«Не беспокойтесь о них, - сказал Адам, - я их потратил».


«Без сомнения, в пьянстве».


«И быстрые женщины, и медленные лошади».


«Мы хотим вернуть наши деньги».


«Тогда подайте на меня в суд, - сказал Адам.


«Это мы и сделаем».


Она вышла из комнаты, белые кудри быстро взметнулись.


В своем кабинете Адам налил себе приличную порцию виски и открыл почту. В основном счета, все окончательные требования. Одно письмо от Розаны: Эдуардо, выбегавший из школы, был сбит машиной. Он не был серьезно ранен, но он был дома, одна нога в гипсе, одна рука в перевязке. Адам грустно улыбнулся и налил еще порцию виски.


В спальне вдова спала между простынями, на ней был грязный и неподходящий бюстгальтер. В комнате пахло джином и ароматным дезодорантом. Он умылся в холодной воде, стараясь не видеть в зеркале покрасневшее лицо, и чистил зубы так энергично, что на щетке выступила кровь. Затем он разделся, бросив одежду на пол, и забрался в кровать, отстраняясь от вдовы.


В три часа его разбудило возвращение призраков войны. Он широко раскрытыми глазами смотрел на слабое сияние за занавесками, и призраки жутко удлинялись; он зажмурился, и они превратились в сидящие на корточках трупы. Когда он наконец заснул, он увидел Эдуардо марионеткой, чьи конечности дергались за веревочки.


Утром он спустился по Ричмонд-Хиллу к агентству по недвижимости и выставил школу на продажу. Затем он убедил мечтательную девушку в туристическом агентстве изменить рейс, чтобы на следующий день вылететь в Испанию, за четыре дня до встречи с Эдуардо.


Прибыв в Эстепону, он позвонил Розане в Мадрид. Два дня спустя, когда он пил бутылку вина на террасе - он отказался от виски в тот день, когда уезжал из Ричмонда, но ему пришлось выпить заменитель, иначе его конечности вырвали его из сна - он встретил посетителя, решительного и компактного каталонца. с повязкой на одном глазу, который сказал, что его зовут Джорди.


Адам принес ему стакан. 'Что я могу сделать для вас?' - спросил он, наполняя стакан дешевой Риохой.


Каталонский говорил по-английски. «Я приехал из Мадрида, - сказал он, - чтобы сказать вам, что вы чертов дурак».


Адам сел в свое кресло-качалку. Пальмы шептали, а над ним шипели комары, покончившие с собой в сиреневой лампе. «Вы не первый, кто сказал мне это», - сказал он.


Каталонец отпил вино и поморщился. «Интересно, знаешь ли ты, насколько большой дурак?»


«Я не сомневаюсь, что вы меня просветите. Но, возможно, ты будешь достаточно хорош, чтобы сказать мне, кто ты, черт возьми ».


«Товарищ по заговору с вашей женой». Комар промчался насмерть. 'Давным давно.'


- А Альфонсо?


«Вся моча и ветер». Каталонец улыбнулся, солнечный свет падал на скалистый склон холма. «Я выучил английский в Лондонской школе экономики».


«Похоже, у него был с ним способ», - сказал Адам.


- И что это должно значить?


«Делайте из этого то, что вам нравится. Ты что, коммунист?


«Я каталонец. Это все, что вам нужно знать. Розана и я разошлись. Она социалистка, член PSOE. И достойный. Когда Франко умрет, когда у нас будут свободные выборы, она станет членом кортесов ».


Адам сказал: «Почему я такой дурак?»


Каталонец выпил еще вина с видом оратора, ослабившего свои слова стаканом воды.


«Я скажу тебе», - сказал он, откинувшись на спинку плетеного стула, переплетая пальцы. «Во-первых, вы относились к жене как к ребенку. Возможно, потому что, когда вы впервые встретились, она была именно такой. Возможно, ты тогда влюбился в нее, испытывал какое-то чувство вины, даже когда она была взрослой… »


Адам хотел прервать его, сказать этому смелому нарушителю, чтобы он не обращал внимания на его язык, но в том, что говорил каталонец, было немало правды. Он промолчал.


«… Даже когда она стала успешным художником, ты относился к ней как к вундеркинду. А что касается политических пристрастий, то она была ребенком и женщиной ».


«Я не знал, что она интересовалась политикой».


«Конечно, нет. Как вы думаете, она бы вам сказала? Рисковать английской мужской снисходительностью?


«У него отличный английский, - подумал Адам. Но куда это нас ведет? Что-то двигалось внутри него, как песок в детском замке на пляже.


«Так что она сделала? Она тайно занялась политикой и отравилась заговором. Знаете, нет ничего более захватывающего. Ничего столь убедительного. Даже голода. Даже секса ».


У Адама создалось впечатление, что секс был введен намеренно. Что это было частью подготовленного сценария. Его грудь сжалась, и он глубоко вдохнул ночной воздух, пахнущий жасмином.


Каталонец допил свой бокал вина и наполнил его. «Я провел много ночей под одной крышей с ними, - продолжал он. «У заговора есть собственный дух товарищества. Мы пили, разговаривали, планировали и ложились спать в четыре утра в изнеможении… »


Адам ничего не сказал.


Возмущенный каталонцем сказал: «Тебе действительно важно, что случилось - или не случилось - с твоей женой, или ты такой придурок, что заботишься только о своей уязвленной гордости?»


Адам сказал: «Ты должен знать о гордости: ты каталонец».


«Я знаю о доверии, - сказал каталонец. - Но для вас это незнакомо, не так ли?


- Вас прислала Розана?


Каталонец покачал головой - легкое, но властное движение. «Но она сказала мне, что ты считал ее неверной».


Адам понял, что небольшое движение, которое он испытал в своих рассуждениях, было надеждой. Это определенно был незнакомец. 'А также?'


Звезды давили. Комар заскулил и умер.


Каталонка сказала: «Я был там, когда Альфонсо пытался забраться к ней в постель. Я слышал ее протест. Альфонсо тихо ушел… Каталонец допил вино. «Я могу обещать вам, что ваша жена никогда не изменяла. Вот почему ты чертов дурак, да еще и большой дурак.


Именно тогда, к его сильному удивлению, Адам почувствовал, как по его щекам катятся слезы.


Сказал каталонец, тоже удивленный: «Да ведь ты больше мужчина, чем я думал».


Именно Розана предложила Игнасио покинуть квартиру. Она любила его по-своему, чувственно и по-товарищески, но, тем не менее, он был препятствием для ее намерений. Как могла женщина лет сорока баллотироваться на выборах в кортесы, если она жила с бродячим игроком лет двадцати?


Он философски принял ее решение. Он мог бы, подумала она, быть немного более огорченным.


«Так что теперь мне нужно вернуться к актерскому мастерству?» складывая обаятельную улыбку.


«Вы играете каждый раз, когда выходите на сцену».


«Но не с тобой. Я буду скучать по абсолютной честности: не многие мужчины даже случайно сталкиваются с этим. Скажите, это заставило вас почувствовать себя уязвимым?


«И живым. Но иногда меня это пугало. Честность - не валюта человеческого рода ».


«Тогда попробуйте ввести его в кортесы».


Он небрежно собрал вещи, поцеловал ее и ушел.


В последующие недели она написала несколько полотен. И обманули, решила она. Не обладая былой чистотой зрения, она стала пристально смотреть на ярко освещенные предметы, плотно закрыв глаза и раскрашивая изображения, сфотографированные на сетчатке - кубы, треугольники и диагонали ржаво-красного, горечавки и меди, редко пронизанные откровениями света. Иногда она даже копировала дрожащие тени на стенах своей мастерской.


Она достаточно хорошо знала виновника отсутствия вдохновения. Восторг и мучения каждого испанца - политика. Они полностью поглотили ее. Каждое разделение, все предположения - в основном о том, когда умрет Франко, - все нюансы. Похищения и ограбления ETA; забастовки; растущая свобода выражения мнения в таких газетах, как Ya и Informaciones, а также в новом остром журнале Cambio 16; возможность того, что Испания может наконец приблизиться к пути к демократии. Разве Франко в своей рождественской речи в 1972 году не заявил: «Мы должны отступить от любого закрытого критерия…»?


К своему удивлению, она обнаружила, что после социалистических лидеров PSOE политиком, которым она больше всего восхищалась, был Мануэль Фрага, бывший министр при Франко и нынешний посол Испании в Лондоне, который написал книгу, пропагандирующую реформы. И в своей подпольной манере она тоже восхищалась Франко.


Помня о своем политическом будущем, Розана была осторожна, когда Адам позвонил в квартиру и предложил им снова жить вместе. Может ли продолжающийся брак с бывшим фашистом, иностранцем и алкоголиком нанести ущерб ее авторитету?


Она подала кофе на балконе. Его рука, держащая чашку, немного дрожала. Его седые волосы были безжизненными, черты лица расплылись и потеряли смысл.


Она сказала: «Мы давно расстались. Наша жизнь стала замкнутой… »


«Я должен был тебе доверять, - сказал он.


'Почему? Я обманывала тебя. Видите ли, я не могу сопротивляться заговору. Вот почему я хочу быть политиком ». Она улыбнулась. «Что бы вы сделали в Мадриде?»


«Что я делал в Англии. Учите испанцев английскому, иностранцев - испанскому ».


Она подумала о своих чувствах к нему. Окунулась в прошлое и вспомнила об уважении и привязанности, которые она когда-то испытывала к нему. «Но мы два разных человека», - подумала она.


Она услышала ключ в двери квартиры. Эдуардо, почти подросток, хромал на балкон на костылях. Он пожал руку Адаму, заговорил по-английски и назвал его «сэр». Затем он сел, обхватив одну руку, вытянув облепленную ногу, как будто она принадлежала кому-то другому.


Позже она признала, что это сделала нога. Он казался таким отстраненным, что был символом отчуждения в семье. Мрачная дистанция между ней и ее матерью.


И, когда она слушала, как отец и сын неловко обсуждают дорожно-транспортное происшествие, ее посетило чувство единства, до сих пор незнакомого, которое успокаивало, как тлеющие угли в огне.


Ощущение роскошно расширилось, хотя не лишено расчета. Разве брак бывшего фашиста и социалиста не может быть истолкован как урегулирование древних расколов Испании?


Улыбаясь, она сошла с отдаленной платформы.


Ее муж и сын вопросительно посмотрели на нее. Она изменила угол улыбки. «Я думала о завтрашнем дне», - сказала она. «Мы втроем идем на побережье вместе».


Вернувшись из отпуска, Розана поехала к Тому Кэнфилду. Белов тяжеловесно присутствовал в приемной, и ей пришлось ждать, пока Том вернется со встречи.


Он тепло поприветствовал ее, его движения были немного жестче, чем она помнила, но это был человек, которому было за шестьдесят с хладнокровием. Его светлые волосы скрывали седину, и он излучал терпимость человека, питающегося личным удовлетворением.


Она сказала: «Я пришла попросить об одолжении».


- А тебе это дается нелегко, не так ли, Розана? Как насчет прогулки? Может быть, в «Ретиро». Что мне нравится в парках, так это то, что они никогда не меняются ».


Они остановились в уличном кафе на берегу озера напротив статуи Альфонсо XII. Гребные лодки покрывали воду ленивой рябью; продавец продавал корни лакрицы, волчки и ветряные мельницы на палках. Том заказал кока-колу для Розаны и пиво себе. Он потянулся, такой же оседлый, как почтенная и присыпанная летней листвой вокруг них.


'Так что ты после?' он спросил. «Взносы для партии?»


«Я хочу, чтобы ты проглотил свою гордость», - сказала она.


'Адам?'


«Вы очень проницательны».


'Я? Я никогда не считал себя таким. Я всегда считал себя экспансионистом. Полагаю, часть моего британского наследия. Куда бы они ни пошли, британцы колонизируют. Посмотрите на косты . У испанцев должны быть там дипломатические представители ».


«Вы проницательны, - сказала Розана, - потому что, произнося эту речь, вы размышляли». Она сосала кока-колу через трубочку. «Адам вернулся».


'Я знаю.'


- Чимо?


«Неважно, откуда я знаю. Он хочет вернуть свою работу?


«Он ничего не хочет: это я хочу для него чего-то». Она видела, как пара опасно обнимается в гребной лодке. - Вы сказали, что его работа ?


«Тогда партнерство».


- Вы всегда ему покровительствовали?


Том лениво покачал головой. «Это было невозможно - мы были единым целым. С нашей первой встречи. Когда ему приказали застрелить меня. Знаете, мы разделяли идеалы, хотя и считались врагами. Он поднял голову и уставился на голубое небо, рассеченное белым мелом самолета. "Кто враг?"


- И что это должно значить?


«Враг, - сказал Том, - это тот, кого учат ненавидеть. Печально, правда?


«Ты поможешь ему? Не сказав ему, что я спрашивал тебя?


«Это было написано, - сказал Том, - очень давно».


Над ними расплывались и растекались следы самолетов.


Том медленно шел по парку, удивляясь тому, как вам могут быть доставлены решения. Он подумывал уйти на пенсию, остаться в Аликанте, чтобы положить конец чувству вины Жозефины за все заработанные им деньги. Взяв ее в отпуск в Америку ... Он вышел из парка на Алькале и позвонил Адаму из Паласио-де-Коммуникасьонес.


Он встретил его у магазина зонтов Casa de Diego на Пуэрто-дель-Соль. «У меня есть кое-что для вас», - сказал он, когда они шли мимо оживленных киосков к самому известному лотерейному заведению Мадрида, La Hermana de Doña Manolita. «Я хочу продать свое партнерство в бизнесе».


'Мне?' Адам мрачно рассмеялся. «Я разорен».


«Выплачивается в течение пяти лет из прибыли, которую вы получаете от Белова. Или.' взглянув на часы, «купи лотерейный билет». Сегодня суббота, у тебя есть пять минут до остановки. Он подтолкнул его к лотерейному магазину.


Адам купил один билет, 01439. Он показал его Тому. «Первое апреля девятнадцатого тридцать девятого года, день окончания Гражданской войны».


«Ты не выиграешь», - сказал Том. «Никто не сделал».


«Но если последняя цифра верна, я верну свои деньги. Этого достаточно для моего первого платежа? '


Выйдя из магазина, они пожали друг другу руки, держась за руки на несколько мгновений. Затем Адам усмехнулся. «Я ошибался в прошлый раз, когда вы спросили, - сказал он. «Я бы выстрелил в тебя».


ГЛАВА 28


Ноябрь 1975 года. Франко лежал в больнице Ла-Паса, умирая. В своей темной квартире Ана Гомес почти не обращала внимания на его продолжительные страдания. При этом она не останавливалась глубоко на каких-либо грозных событиях последних двух лет.


Убийство в декабре 1973 года премьер-министра Карреро Бланко, взорванного в своем бронированном «Додже» по пути из Мессы в свой офис группой коммандос ЭТА, и взрыв бомбы в следующем году, в результате которого погибли 11 человек в Мадриде, оба инцидента. остановка зарождающегося крыла реформы. Речь преемника Бланко, Карлоса Ариаса Наварро, пообещавшего терпимость к политическим объединениям - обещание, которое впоследствии было ограничено оговорками, лишающими региональные группы статуса. Временное шестинедельное правление Хуана Карлоса летом 1974 года, когда Франко страдал флебитом. Недавние казни двух членов ETA и трех членов FRAP, городского партизанского движения, вызвали протесты во всем мире.


Неминуемая смерть Франко, все еще немыслимая для многих испанцев, не повлияет на Ану, потому что по правде говоря, поскольку Чимо доказал, что ни он, ни Адам не могли убить Хесуса, потому что они не сражались в момент его смерти, оставив тем самым пустоту. когда-то населенная подозреваемыми, она не осознавала ничего, кроме своего кокона самоанализа.


Поздно вечером 19 ноября ее посетил владелец отеля в Малаге, который когда-то был главным подозреваемым. Его лицо высохло, и его глаза смотрели в прошлое. Он сидел напротив нее, пока она осторожно пила в кресле-качалке. Она смотрела на него без интереса; его давно устранили, и больше никого не было.


«Вам должно быть интересно, зачем я сюда пришел», - сказал он.


Она хрупко пожала плечами.


«Когда вы пришли ко мне, вы упомянули о автоматах. Я задавался вопросом, почему, и с тех пор задавался вопросом ».


Она моргнула, и ей показалось, что ее глаза сбрасывают слой кожи.


Он колебался, ожидая ответа. Он сказал: «Меня это беспокоит. Я умираю, понимаете.


«Мы все такие, - сказала она, - с того момента, как родились».


«И я не хочу оставлять после себя несправедливость. Вы случайно не думаете, что Пепе Альварес использовал пулемет, о котором вы говорили?


Ее глаза сфокусировались. "Кто сделал?"


«Я не знаю его имени. Только то, что он прострелил многим испанцам в спину ».


'Кто?' Она посмотрела на него с большой ясностью, почувствовала учащенное сердцебиение.


«Я же сказал вам, я не знаю. Только то, что он был вооружен автоматом Star RU ».


«Больше никто его не видел. Я брал интервью у многих людей ».


«Я был рядом с ним. Туман был очень густым. Затем он на мгновение поднялся. Вот когда он их застрелил. Затем снова спустился туман. Он исчез в ней. Я думаю, что ему стало тошно от того, что он сделал ».


«Вы, должно быть, представляете, кем он был».


ДОЛЖЕН.


«Только, - сказал владелец отеля, - что от него слабо пахло духами».


На следующее утро она прошла мимо церкви с голубым куполом возле маркиза де Сафра, почти не задумываясь, тяжело переживая пистолет в сумке, где в это время дня обычно хранилась ее Библия.


Когда она вышла, не обращая внимания на резкий холод, на главной улице, она остановила такси и велела водителю отвезти ее по адресу за пределами Мадрида, по дороге в Ла-Корунья.


«Это будет стоить денег», - сказал водитель, глядя на ее неопрятную одежду.


«Миллиона было бы недостаточно».


Он развел руками. Пересек сам. С суицидальным апломбом управлял своим такси через потоки Мадрида.


Он говорил только один раз. «Итак, это случилось», - сказал он, но она не ответила.


Антонио стоял у своего пустого бассейна, его хрупкие плечи были прикрыты клетчатым одеялом.


Она сказала: «Итак, это были вы».


«Это заняло у вас много времени, сестра моя».


«Неважно, как долго: концовка такая же». Она вынула пистолет из своей сумки и направила его на его голову, смутно заметив, сколько он выглядел, седые кудри на его коже расплывались, выражение лица не было затронуто ни цветами, ни звуками, ни запахами.


«Такие вещи случаются на войне», - сказал он. - А что, если Хесус застрелил меня?


'Сзади?'


'Это было очень давно. Вы знаете, что случилось сегодня?


- Франко умер?


«Сегодня в пять часов утра. Конец гражданской войны. Это длилось дольше, чем думает большинство людей. Теперь, может быть, наступит мир и, дай Бог, процветание ».


Он указал на крест над Долиной павших, его силуэт был маленьким и четким на горизонте. «Может быть, Хесус там».


Она отпустила курок пистолета.


Антонио протянул ей протянутые руки. - Как вы думаете, этого хотел Хесус?


Она держала пистолет непоколебимо наведенным к его голове, затем опустила его.


Она сидела в кресле-качалке в бальзаме вечных сумерек квартиры. Конечно, он был прав: Хесус убил бы его словами. Она держала гильзу в ладони. Было тепло. Сумерки уютно опустились вокруг нее. Она слышала бомбардировщики над головой. Стул продолжал качаться еще несколько мгновений, затем остановился.


Благодарности


Я не мог бы написать этот роман без обращения к следующим книгам. Любые ошибки - мое авторское право.


ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА: Гражданская война в Испании , Хью Томас; «Страстная война» , Питер Уайден; Образы гражданской войны в Испании , представленные Раймондом Карром; «Дальний барабан» под редакцией Филипа Тойнби; Кровь Испании , Роберт Фрейзер; Посвящение Каталонии , Джордж Оруэлл; «Ковка мятежника» , Артуро Бареа; «И я помню Испанию» под редакцией Мюррея А. Спербера; Личный рекорд и Испанский лабиринт , Джеральд Бренан; Убийство Федерико Гарсиа Лорки , Ян Гибсон; Испанский Pimpernel , CE Лукас Филлипс; За испанскими баррикадами , Джон Лэнгдон-Дэвис; Марш нации , Гарольд Кардоза.


ГОДЫ ФРАНКО: Испания при Франко , Максе Галло; Испания: от диктатуры к демократии , Раймонд Карр и Хуан Пабло Фузи; Испания: смена нации , Роберт Грэм; Франко , Брайан Крозье; «Лицо Испании» , Джеральд Бренан; Кроты , Хесус Торбадо и Мануэль Легинеш; Годы Франко , Хосе Иглесиас.


ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ : Испанцы , Джон Хупер; Испания , Ян Моррис; Испанец и семь смертных грехов , Фернандо Диас-Plaja; Незнакомец в Испании , HV Мортон; Ну Met в Мадриде , Арчибальд Lyall; Неизвестная Испания , Джорджес Пиллемент; Испания на £ 10 , Сидней А. Кларк; Обе стороны Пиренеев , Бернард Ньюман; Iberia , Джеймс А. Michener; Испанский Королевский дом , сэр Чарльз Петри; Испания , Ив Bottineau; Испанский праздник , SPB и Джиллиан Маис; Испания Everlasting , SFA Coles; Или я Одень вас в трауре , Ларри Коллинз и Доминик Лапьер; Испания , как она есть , Хелен Камерон Гордон; Посол по особым поручениям , сэр Сэмюэль Хор (виконт Templewood).


Я также благодарен моему старому другу Лори Ли за помощь и возродившееся удовольствие, которое я получил от «Розы на зиму» и « Когда я вышел в летнее утро»; архивистам Национального географического общества в Вашингтоне, округ Колумбия; Яну Гибсону, который на день покинул Гарсиа Лорку, чтобы показать мне поле битвы; Эду Оуэну, Биллу Бонду и Тиму Брауну за их журналистскую проницательность; и Тому Бернсу, профессиональному писателю по испанским делам, который очистил книгу от наиболее очевидных ошибок. Том, среди прочего, является младшим редактором этого отточенного и всеобъемлющего англоязычного журнала об Испании Lookout , который издается в Пуэбла-Люсия, Фуэнхирола (Малага), и я хотел бы официально выразить свою признательность Кену Брауну, издателю. и редактор, и Марк Литтл, старший редактор, за статьи, которые на протяжении многих лет поддерживали мой роман.


Я также в долгу перед моим личным текстовым редактором Марджори Эллис, которая, к сожалению, была вынуждена отказаться от книги на три четверти из-за болезни, и Сью Галлахер, которая закончила работу.


Наконец, хочу поблагодарить Юсепа Марию Бойю, Conservador del Musèo dera Val d'Aran , который просветил меня о маленькой и малоизвестной войне 1944 года. Сколько людей знают, что Испания была захвачена в том году? И последняя нота признательности милосердной даме Пэт Далли, самому молодому восьмидесятилетнему старику, которого я когда-либо встречал, которая предоставила мне доступ к своей испанской библиотеке.


об авторе


Дерек Ламберт родился в 1929 году и два с половиной года служил в RAF, прежде чем стать иностранным корреспондентом, путешествуя по миру в экзотические места, которые позже вдохновили его романы. Его путешествия дали ему возможность познакомиться с материалами из первых рук, а его подлинные рассказы о шпионаже сделали его именем нарицательным и автором бестселлеров. Последние годы своей жизни он провел в Испании, где умер в 2001 году в возрасте 71 года.