# Вервольф сборник 22

Аноним Сборник

Содержание


ЛЕОПАРД, автор Джей Лейк


ГАБРИЭЛЬ-ЭРНЕСТ, автор Саки


СОЧУВСТВИЕ К ВОЛКАМ, Джон Грегори Бетанкур


"БЕСПИЛОТНИК", Абрахам Мерритт


"ОБОРОТЕНЬ", Клеменс Хаусман


И ТВОЙ ДЯДЯ БОБ, автор Челси Куинн Ярбро


"МЕТКА ЗВЕРЯ" Редьярда Киплинга


Нина Кирики Хоффман "НЫРЯНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР"


"ОБОРОТЕНЬ", Юджин Филд


"ВОЛК" Ги де Мопассана


"ВОЛКИ ТЬМЫ", Джек Уильямсон


ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ПРЕВРАТИЛИ В ВОРОНА, автор Пу Сон Лин


ХЬЮЗ, ОБОРОТЕНЬ, автор Сазерленд Мензис


БЕЛЫЙ ВОЛК С ГОР ГАРЦ, Фредерик Марриат


"ВОЛЧИЦА", автор Саки


МОРРАХА, Джозеф Джейкобс


ДРУГАЯ СТОРОНА: бретонская ЛЕГЕНДА, автор Эрик Стенбок


БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА, сэр Гилберт Кэмпбелл


ВОЖАК ВОЛКОВ, Александр Дюма


"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти и Терри Ли Релф.


ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Г. Г. Пендарвз


СИЛЫ ЗЛА, автор Гэри Ловизи


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ


Мегапакет оборотней защищен авторским правом No 2013 от Wildside Press LLC. Все права защищены.


"Леопард" Джея Лейка первоначально появился во Вселенной Джима Бэна, том 4, ╧ 1. Перепечатано с разрешения автора.


"Габриэль-Эрнест" Саки (Х. Х. Манро) переиздан у Реджинальда в России (1910).


"Симпатия к волкам" Джона Грегори Бетанкура первоначально появилась в "Ужасах"! 365 страшных историй.Авторское право No 1998 Джон Грегори Бетанкур. Перепечатано с разрешения автора.


"Трутень" Абрахама Мерритта впервые появился в журнале Fantasy Magazine в сентябре 1934 года.


"Оборотень-волк" Клеменс Хаусман впервые появилась в 1896 году.


"А Боб - твой дядя" Челси Куинн Ярбро первоначально появилась в Городе полной Луны.Авторское право No 2010 Челси Куинн Ярбро. Перепечатано с разрешения автора.


"Метка зверя" Редьярда Киплинга переиздана из книги "Препятствие в жизни" (1915).


"Ныряние в мусорный контейнер" Нины Кирики Хоффман первоначально появилось в "Оборотнях". Авторское право No 1995, Нина Кирики Хоффман. Перепечатано с разрешения автора.


"Оборотень" Юджина Филда перепечатан из Второй книги рассказов (1911).


"Волк" Ги де Мопассана перепечатан из оригинальных рассказов, том 4 (1890).


"Волки тьмы" Джека Уильямсона первоначально появились в "Странных рассказах о тайне и ужасе", в январе 1932 года.


"Человек, которого превратили в ворону" П'у Сон Лина первоначально появился в "Странных историях из китайской студии" (около 1740 года). Это издание было отредактировано и дополнено на основе общедоступного перевода Джона Бетанкура специально для этого издания. Авторское право No 2013 Джон Грегори Бетанкур "Хьюз, оборотень" Сазерленда Мензиса был первоначально опубликован в 1838 году.


"Белый волк с гор Гарц" Фредерика Марриэта взят из "Корабля-призрака" (1839).


"Волчица" Саки (Х. Х. Манро) взята из "Зверей и суперзверей" (1914).


"Морраха" Джозефа Джейкобса взята из других кельтских сказок (1895).


"Другая сторона: бретонская легенда" Эрика Стенбока впервые появилась в 1893 году.


"Белый волк из Костопчина" сэра Гилберта Кэмпбелла первоначально появился в Диких и сверхъестественных сказках воображения и тайны (1889).


"Вожак волков" Александра Дюма первоначально появился в этом переводе в 1904 году.


"Луна охотника" Майкла Маккарти и Терри Ли Релф защищена авторским правом No 2013 Майкла Маккарти и Терри Ли Релф. Публикуется с разрешения авторов.


"Сахарский оборотень" Дж. Дж. Пендарвса первоначально появился в "Weird Tales" в августе-сентябре 1936 года.


Авторское право на "Силы зла" Гэри Ловиси принадлежит Гэри Ловиси No 2013. Публикуется с разрешения автора.


ЛЕОПАРД, автор Джей Лейк


Под покровом темноты Мэтти пробрался между виноградными беседками, окаймляющими дорожку напротив хижины его родителей. Острый, кислый запах опавших фруктов, смешанный с жирным суглинком и солью его пота. Над головой тускло мерцала сетка материнских огней, определяя ночь. Его младшая сестра Джуна, как всегда, следовала за ним по пятам.


Где-то за окраиной деревни в темноте крался Леопард.


Они пробирались сквозь лианы, чтобы взглянуть на злодея за его работой. Мэтти использовал свой нож, чтобы резать там, где это было необходимо. Искать леопарда было запрещено, как и большинство вещей в мирах Матери, но ими обоими двигало любопытство, смешанное с преданностью и ужасом.


Днем Мэтти и Джуна любили своего брата Бенно. Ночью, когда Бенно надевал маску и опускался на четвереньки, они разделяли страх своих соседей. Брат и сестра вместе задавались вопросом, была ли любовь Леопарда более опасной, чем ненависть Леопарда.


"Инспектор будет здесь через несколько недель", - театрально прошептала Джуна Мэтти. Прелестный семилетний ребенок с карими глазами и каштановыми волосами, она только начинала познавать силу слухов и скрытых фактов. Она раздражала его двенадцатилетнее чувство важности.


"ТССС..." Мэтти плоской стороной ножа откинул в сторону большую гроздь виноградных листьев. "Смотри..." Его беззвучный шепот упал почти до нуля. "Я думаю, он охотится за одной из овец". Животные ютились в своем маленьком ночном загоне на дальней стороне виноградника, удерживаемые на месте маркерами с овечьими феромонами и проводами низкого напряжения.


Леопард выскочил из-за толстого бамбука справа от них и, перепрыгнув через электрическую изгородь, сбил с ног одну из овец с быстротой, которая привела Мэтти в ужас. Испуганный визг жертвы вызвал паническое блеяние среди других овец. Мэтти расправил плечи, укрепляясь против дрожи страха, что его сестра может заметить.


Однако Джуна была слишком отвлечена. "Это Агнес!" она взвизгнула, когда Леопард повернулся, чтобы растерзать любимого ягненка. Она начала плакать, не тихим всхлипыванием хорошо воспитанного ребенка, а пронзительным плачем, который напомнил Мэтти о быстрых избиениях и гневных визитах священника.


"Заткнись!" Он ударил Джуну свободной рукой. "Леопард убьет нас обоих". Позади них рычание леопарда перекрывало блеяние.


"Не буду", - завизжала Джуна громче, страх отступил в пользу неповиновения. Она вскочила на ноги. "Бенно никогда бы не причинил мне вреда!"


"Когда он Леопард, он не Бенно!" Мэтти крикнул в ответ, забывшись, когда встал, чтобы снова оттащить Джуну вниз. У него едва хватило времени превратиться в стремительный поток когтистой, горячей массы большой кошки, прежде чем она схватила его.


"Benno!" Джуна закричала. По крайней мере, она забыла своего ягненка, подумал Мэтти, утопая в солоновато-медном привкусе и громе в ушах.


"Леопард", - нараспев произнес священник. "Услышь меня, Леопард".


Уши Мэтти казались толстыми, восковыми. Он чувствовал жар костра поблизости. В воздухе пахло дымом, мясом и машинным маслом.


Он был в Сторожке со священником.


Почему?Вопрос едва сформулировался сам собой.


"Леопард. Ты убил своего брата."


Брат? Мэтти была сбита с толку. Леопард убил его...


Он подумал.


Мэтти попытался согнуть руки. Незнакомые мышцы перекатывались под тяжелой кожей.


"Леопард". Голос священника грохотал дальше. "Принимайся за свою работу. Вы сделали это сами."


Мэтти попыталась заговорить, но преуспела, издав лишь разочарованный кашель. Новые запахи отзывались в его носу; языки обоняния, которые он не изучал, приносили незаслуженное понимание. Священник был стар, его Ложа намного старше.


"Вы заявили о своей ответственности. Возьмите их на вооружение."


Пытался ли Прист вышвырнуть его? Что с ним случилось? Мэтти заставил себя подняться на ноги.


Все четыре из них. Когтистые, покрытые шерстью лапы.


Он был леопардом.


Мэтти открыла воспаленные глаза. Священник опирался на посох, увешанный черепами, перьями и электроникой. Его жилище раскинулось вокруг них обоих, загроможденные металлические стены светились и переливались в свете огня, горящего в центральной яме. Головы мертвых зверей склонились над древними томами, переплетенными их шкурами. Стеллажи со снаряжением мерцали красным, зеленым и янтарным сквозь задрапированные тряпки и бусины.


Священник был завернут в рваные, неплотно сшитые шкуры и ткани, олицетворяя хаос и сложность его Ложи. Он уставился на Мэтти со смесью печали и разочарования, отчего татуировки на его лице сморщились. Металлические глаза священника, казалось, заплакали, но Леопард почуял только машинное масло, а не соленые слезы.


"Инспектор скоро будет здесь", - сказал Прист. "У нас должен быть наш леопард. Вы завоевали маску как по праву родства, так и в боевом испытании."


Мэтти попыталась заговорить, но вместо этого снова закашлялась. Его голос перешел в рычание.


"Сними маску, если хочешь поговорить со мной". В голосе священника слышалась доброта.


Мэтти начал протестовать, что у него нет пальцев, что маска была со всех сторон вокруг него, когда она развалилась от его мысли. Он стоял обнаженный и теплый в свете костра, сжимая в руках потертую шкуру леопарда. Его голова свисала с одного конца. Ремешок, свисающий с челюсти, где шкуру можно было натянуть на лицо Мэтти, чтобы удержать ее. У него самого заныла челюсть, воспоминание о клыках беспокоило его ставшие человеческими зубы. Симфония запахов исчезла, сменившись лишь общим запахом гнили и возраста.


"Benno?" Голос Мэтти сорвался.


"Мертв". На лице священника появилось подобие улыбки. У татуировок был свой собственный язык, если бы только у Мэтти хватило ума прочитать его. "От твоей руки".


"Джуна?"


"Вы оба пощадили меня. Напуганная до предела, но выздоравливающая."


Мэтти покачал головой, прижимая леопардовую маску к груди, как младенца.


"Мэтти..." Священник посмотрел, чтобы пролить еще одну смазанную слезу. "Ты должен сделать это. Но ты не можешь стать маской. Ты все еще Мэтти, брат Джуны. Моя сестра-сын."


Мэтти снова покачал головой. Маска -кожа - казалась теплой в его руках. "Мой брат убил меня. Я помню когти леопарда у моей груди ". Его ногти начали выскальзывать из своих лож, заостряясь и сужаясь. "Мэтти мертва. Леопард жив."


Леопард прыгнул в ночь, ненадолго преследуемый квадратом света от костра, падающего от двери священника.


Мать не допускала большого количества стоячей воды в Своих мирах, предпочитая, чтобы ее народ использовал капельницы для питья и ведения сельского хозяйства. Никто никогда не мылся в воде. Тем не менее, обычно там было несколько бассейнов, окаймленных бамбуком, в которых укрывалась рыба и жирные, бесстрашные лягушки. Охота на воду была запрещена как людям, так и животным. Те немногие, кто заново открывал его в каждом поколении, сильнее всего ощущали жало материнского наказания.


Мэтти безмятежно сидел в тени бамбукового тростника на краю одного из таких бассейнов, рассматривая свое отражение в спокойной воде.


Один клык сломался о дверь хижины его семьи. Услышав крик Джуны внутри, Леопард сбежал со сцены своего детства. Ее страх вопил в его ноздрях гораздо громче, чем в ушах. Вернувшись в свою собственную форму, Мэтти с тех пор не решался взглянуть самому себе в лицо своего ребенка. Леопард приходил и сидел в его голове все чаще и чаще.


Ты не я, сказал Леопард из воды внизу.


Ты должен быть Бенно, ответил Мэтти сам себе. Я никогда не хотел убивать. Он или кто угодно.


Я крадусь по краям, преследую ночь, дарю людям Страх. Страх, как и смерть, - один из величайших слуг Матери. Потревоженное слабой рябью отражение, казалось, вздохнуло. Она не предоставляет таким слугам их собственные тела, чтобы они не оспаривали Ее власть.


Так что преследуй. Поднялся ветер. Уши Мэтти, теперь покрытые шерстью и хохолками, доносили до него звук вентиляционных каналов высоко наверху, за пределами освещенной дневным светом решетки материнских ламп. Странно, подумал он, что такие великолепные уши должны служить носу леопарда.


Страх лучше всего помогает, когда он мимолетен, сказал Леопард. Это должно быть незнакомо. У них нет лица.


У страха было лицо Бенно. Пока я не убил его.


Леопард некоторое время молчал, переводя взгляд с воды на деревья. Наконец он выбрался из бассейна, кашлянул и сказал: "Ты убил только Бенно". Страх все еще живет, устанавливая границы для народа Матери. С каждым днем, когда вы не возвращаетесь домой, эти границы все больше размываются.


Затем Леопард исчез. Отражение Мэтти было нарушено жирной лягушкой, которая взглянула на него, прежде чем нырнуть в тень на краю бассейна.


Мэтти вошел на двух ногах в домик своих родителей. Мама и папа ушли, как он предполагал, пахать. Джуна сидела, завернувшись в одеяло, и смотрела на своего учителя в стене. Мэтти чувствовал себя голым без своего леопардового носа, который окутывал бы его картами ароматов, но он крепко держал теплую маску подмышкой.


"Джуна". Его голос был хриплым от неиспользования.


Она повернулась, одеяло упало с одного грязного плеча. "Мэтти!" Джуна вскочила с пола и подбежала, чтобы обнять его. Он подхватил ее на руки, осознав при этом, что стал выше и сильнее, чем в ночь смерти Бенно.


Неужели прошло всего несколько недель?


"Мэтти..." - сказала она, улыбаясь. "Ты вернулся? Ты пришел, чтобы жить среди нас?"


"Да", - улыбнулась Мэтти. "Все кончено. Я убью Леопарда, как он убил Бенно, и снова буду твоим братом ".


"Агнес". Карие глаза Джуны наполнились слезами из-за надутых губ. "Он тоже убил Агнес".


"Леопард тоже умрет за твоих овец", - засмеялась Мэтти. В его голове зарычал Леопард.


Единственное, что Мать ненавидела больше, чем охоту на воду, был огонь. Тепло можно было использовать как инструмент или для приготовления пищи, но людей иногда убивали на месте за то, что они поддерживали открытый огонь. Было слишком много опасностей. Только священнику разрешалось разводить огонь, и он оставался в его вигваме. Итак, Мэтти отправилась в Сторожку.


Священник отсутствовал, несомненно, выполняя какое-то поручение. Шкура животного, закрывающая дверь его домика, была более сильным барьером для большинства, чем самая прочная задвижка, но Мэтти потерял всякий страх с тех пор, как его убил ночной Леопард. Он протиснулся в Сторожку. Его ногти оставили борозды на шкуре.


Было, как и прежде, многолюдно, тесно, тепло. Поначалу кострище показалось холодным. Присев на корточки рядом с ним, Мэтти могла видеть, как в золе внизу тлеют угли. Он положил маску рядом с собой. Шкура леопарда дернулась, когда она слетела с его пальцев. Он искал что-нибудь, чтобы подуть на огонь. Каждый ребенок знал, что воздушный поток приносит кислород, который питает пламя. Под рукой лежали большие мехи. Мэтти схватила его и начала ворошить угли.


"Да, инспектор, он увлекается этим. В своем собственном темпе."


Из-за двери донесся голос священника. Мэтти засунул мехи туда, где он их нашел, и юркнул в свисающий хлам вдоль стены позади. Обшивка двери поднялась, и внутрь, прихрамывая, вошел священник, за которым следовал высокий, неестественно бледный мужчина в облегающей одежде.


"Нейронные пути, кажется, утверждают?" - спросил инспектор. Швы на его одежде были почти незаметны.


"У него не было особых проблем с первоначальным превращением. Это в его родословной. Стресс от событий послужил замечательным спусковым крючком ".


Мэтти поняла, что шкура леопарда все еще лежит рядом с ямой для костра. Это было практически у ног священника и инспектора.


"Мы обеспокоены его молодостью". Инспектор делал пометки на маленькой доске от руки.


Священник пожал плечами. "Только время ответит за это. Мальчик достаточно большой. Дух имеет гораздо большее значение. Все дети моей сестры хорошо обеспечены этим ".


Инспектор посмотрел вниз. Он пнул леопардовую шкуру ногой в ботинке, прочистил горло и многозначительно оглядел Вигвам. Священник посмотрел вниз, затем снова на инспектора.


"Время, инспектор...мы все становимся теми, кто мы есть."


Мэтти выскочил из-под обломков, в которых он укрывался. Он нырнул между инспектором и священником и схватил шкуру. "Отойдите, вы оба", - заорал он. Они оба отступили назад, на мгновение забыв о хромоте Приста.


"Это заканчивается здесь", - прорычала Мэтти. Он бросил шкуру в яму для костра. Маска перевернулась при падении, извиваясь, как кошка, и опустилась на угли. Языки пламени вырвались вверх, неся с собой такой сильный запах горящих волос, что Мэтти заткнула рот. Он с триумфом повернулся к священнику и инспектору, чтобы встретиться с ужасом в их глазах.


Этого там не было. Только жаль.


"Гораздо легче отдать его снова, если тебе не пришлось выращивать его самому", - с грустью сказал Прист.


"У народа Матери будет дар страха", - добавил инспектор.


Мэтти зарычал и рванулся сквозь шкурный занавес, опустившись на все четвереньки, когда добрался до дорожки снаружи.


Леопард ждал внутри своего отражения в бассейне. Лягушки спали, пока Мэтти смотрел сквозь волосы, обрамляющие его лицо, в глаза Леопарда. Леопард, казалось, тоже был полон жалости.


Охотник должен знать, на кого охотится, сказал ему Леопард. Убийца скорбит о своей жертве.


Мэтти подумал обо всей крови, которую он выпил с тех пор, как сбежал из хижины священника - об овце, заблудшем ребенке, чье имя он вспомнил, только когда прыгнул. Почему я? Почему один из нас?


У матери недостаточно средств, чтобы выращивать леопардов, как люди выращивают овец. Мы бы взяли больше, чем Она может позволить себе дать. Итак, мы живем только внутри вас, выходя убивать по мере необходимости.


Слуги матери преследовали Мэтти. Но страх... Смерть... они не так уж и нужны...


Миры Матери многочисленны и малы, с четко установленными границами. Границы сохраняют тебя целым и невредимым.


Воспоминания о пожаре. Но я? Теперь я не могу снять маску.


Леопард улыбнулся хищной ухмылкой, которая больше угрожала, чем успокаивала. Как и предполагала мать, когда ты состаришься и устанешь от охоты, ты отдашь свою маску детенышу, полному горячей крови и быстрого огня. Теперь священнику придется содрать это с вашего тела.


Мэтти подумала об этом, когда только что проснувшиеся лягушки начали пищать. Он почуял, что поблизости бродят овцы, но голод пока им не управлял. Итак, теперь я должен охотиться и сеять страх, пока не умру. Никогда больше не буду жить как мое второе "я".


Леопард кашлянул, извиняясь в воде.


Мэтти продолжила. У матери не хватит денег даже на жизнь одного леопарда, не так ли? Люди бы умерли с голоду, если бы Леопард бесконечно питался их овцами.


У Леопарда не было ответа. Только Мэтти, с волосатым лицом и выпирающей челюстью, зубы которой постоянно выдвигались вперед и были острыми, оглянулась от бассейна.


Он помчался прочь по траве, не обращая внимания на добычу, которая блеяла вокруг него. Думая о масках и родословных, Леопард отправился на поиски своей сестры.


ГАБРИЭЛЬ-ЭРНЕСТ, автор Саки


"В ваших лесах водится дикий зверь", - сказал художник Каннингем, когда его везли на станцию. Это было единственное замечание, которое он сделал во время поездки, но поскольку Ван Чил говорил без умолку, молчание его спутника не было заметно.


"Пара бродячих лис и несколько местных хорьков. Нет ничего более грозного ", - сказал Ван Чил. Художник ничего не сказал.


"Что ты имел в виду, говоря о диком звере?" - спросил Ван Чил позже, когда они были на платформе.


"Ничего. Мое воображение. Вот и поезд ", - сказал Каннингем.


В тот день Ван Чил отправился на одну из своих частых прогулок по своим лесным владениям. У него в кабинете было чучело биттерна, и он знал названия довольно большого количества полевых цветов, так что его тетя, возможно, имела некоторое основание называть его великим натуралистом. В любом случае, он был отличным ходоком. У него была привычка записывать в уме все, что он видел во время своих прогулок, не столько с целью помочь современной науке, сколько для того, чтобы впоследствии найти темы для разговора. Когда колокольчики начали распускаться, он поставил в известность об этом факте каждого; время года могло бы предупредить его слушателей о вероятности такого происшествия, но, по крайней мере, они чувствовали, что он был с ними абсолютно откровенен.


Однако то, что Ван Чил увидел в этот конкретный день, было чем-то, далеким от его обычного опыта. На полке из гладкого камня, нависающей над глубоким прудом в дупле дубовой рощицы, лежал мальчик лет шестнадцати, растираясь на солнце, наслаждаясь своими мокрыми коричневыми конечностями. Его мокрые волосы, разделенные пробором после недавнего погружения, прилегали близко к голове, а светло-карие глаза, такие светлые, что в них был почти тигриный блеск, были обращены к Ван Чилу с определенной ленивой настороженностью. Это было неожиданное явление, и Ван Чил обнаружил, что занят новым процессом обдумывания, прежде чем заговорить. Откуда на земле мог родиться этот диковато выглядящий мальчик? Жена мельника потеряла ребенка около двух месяцев назад, предположительно, его унесла мельничная раса, но это был всего лишь младенец, а не мальчик-полувзрослый.


"Что ты там делаешь?" он потребовал.


"Очевидно, греюсь на солнышке", - ответил мальчик.


"Где ты живешь?"


"Здесь, в этих лесах".


"Вы не можете жить в лесу", - сказал Ван Чил.


"Это очень милые леса", - сказал мальчик с ноткой покровительства в голосе.


"Но где ты спишь ночью?"


"Я не сплю по ночам; это мое самое загруженное время".


У Ван Чила появилось раздраженное чувство, что он борется с проблемой, которая ускользает от него.


"Чем ты питаешься?" он спросил.


"Плоть", - сказал мальчик, и он произнес это слово с медленным наслаждением, как будто пробуя его на вкус.


"Плоть! Какая плоть?"


"Поскольку это вас интересует, кролики, дичь, зайцы, домашняя птица, ягнята в их сезон, дети, когда я могу их добыть; они обычно слишком хорошо заперты ночью, когда я в основном охочусь. Прошло целых два месяца с тех пор, как я пробовал детскую плоть."


Не обращая внимания на насмешливый характер последнего замечания, Ван Чил попытался привлечь мальчика к теме возможного браконьерства.


"Ты говоришь скорее через шляпу, когда говоришь о питании зайцами". (Учитывая характер туалета мальчика, сравнение вряд ли было подходящим.) "Наших зайцев с горных склонов нелегко поймать".


"Ночью я охочусь на четырех ногах", - последовал несколько загадочный ответ.


"Я полагаю, ты имеешь в виду, что ты охотишься с собакой?" Ван Чил подвергся опасности.


Мальчик медленно перевернулся на спину и засмеялся странным низким смехом, который был приятно похож на хихиканье и неприятно похож на рычание.


"Я не думаю, что какая-нибудь собака была бы очень рада моему обществу, особенно ночью".


Ван Чил начал чувствовать, что в этом юноше со странными глазами и странным языком есть что-то определенно сверхъестественное.


"Я не могу допустить, чтобы ты оставался в этих лесах", - авторитетно заявил он.


"Мне кажется, ты предпочел бы, чтобы я был здесь, а не в твоем доме", - сказал мальчик.


Перспектива появления этого дикого обнаженного животного в чопорном доме Ван Чила, безусловно, вызывала тревогу.


"Если ты не уйдешь. Мне придется тебя создать", - сказал Ван Чил.


Мальчик молниеносно развернулся, нырнул в бассейн и через мгновение выбросил свое мокрое и блестящее тело на середину берега, где стоял Ван Чил. У выдры это движение не было бы примечательным; у мальчика Ван Чил нашел его достаточно поразительным. Его нога соскользнула, когда он сделал непроизвольное движение назад, и он оказался почти распростертым на скользком, поросшем сорняками берегу, с этими тигриными желтыми глазами не очень далеко от его собственных. Почти инстинктивно он наполовину поднес руку к горлу. Мальчик снова рассмеялся, смехом, в котором рычание почти вытеснило смешок, а затем, совершив еще одно из своих поразительных молниеносных движений, скрылся из виду в зарослях сорняков и папоротника.


"Какое необыкновенное дикое животное!" - сказал Ван Чил, поднимаясь. И тут он вспомнил замечание Каннингема "В ваших лесах водится дикий зверь".


Медленно возвращаясь домой, Ван Чил начал прокручивать в уме различные местные происшествия, которые могли быть связаны с существованием этого удивительного молодого дикаря.


Что-то в последнее время уменьшало количество дичи в лесах, с ферм пропадала домашняя птица, зайцев становилось необъяснимо мало, и до него доходили жалобы на то, что ягнят уводят целыми с холмов. Возможно ли, что этот дикий мальчик действительно охотился в сельской местности в компании с несколькими умными собаками-браконьерами? Он говорил об охоте "на четвероногих" ночью, но затем, опять же, он странно намекнул на то, что ни одна собака не хочет приближаться к нему, "особенно ночью". Это, безусловно, озадачивало. И затем, когда Ван Чил побежал размышляя о различных грабежах, совершенных за последний месяц или два, он внезапно остановился как вкопанный, как в своей походке, так и в своих размышлениях. Ребенок, пропавший с мельницы два месяца назад - общепринятой теорией было то, что он упал в мельничный занос и его унесло; но мать всегда заявляла, что слышала крик на склоне холма за домом, в противоположном направлении от воды. Конечно, это было немыслимо, но ему хотелось, чтобы мальчик не делал этого жуткого замечания о съеденном два месяца назад детском мясе. Такие ужасные вещи не следует говорить даже в шутку.


Ван Чил, вопреки своему обыкновению, не был расположен рассказывать о своей находке в лесу. Его положение члена приходского совета и мирового судьи, казалось, каким-то образом скомпрометировано тем фактом, что он укрывал личность с такой сомнительной репутацией на своей территории; существовала даже вероятность, что к его порогу может быть предъявлен крупный счет за ущерб, причиненный похищенными ягнятами и домашней птицей. За ужином в тот вечер он был довольно необычно молчалив.


"Куда подевался твой голос?" - спросила его тетя. "Можно подумать, что ты увидел волка".


Ван Чил, который не был знаком со старой поговоркой, счел замечание довольно глупым; если бы он увидел волка на своей территории, его язык был бы чрезвычайно занят этой темой.


На следующее утро за завтраком Ван Чил осознал, что его чувство беспокойства по поводу вчерашнего эпизода не полностью исчезло, и он решил поехать поездом в соседний кафедральный город, разыскать Каннингема и узнать от него, что он действительно видел, что вызвало замечание о диком звере в лесу. После принятия этого решения к нему частично вернулась его обычная жизнерадостность, и он, напевая веселую мелодию, направился в утреннюю комнату за своей обычной сигаретой. Когда он вошел в комнату, мелодия внезапно сменилась благочестивым призывом. Грациозно развалившись на пуфике, в позе почти преувеличенного покоя, сидел лесной мальчик. Он был суше, чем когда Ван Чил видел его в последний раз, но никаких других изменений в его туалете заметно не было.


"Как ты посмел прийти сюда?" - яростно спросил Ван Чил.


"Ты сказал мне, что я не должен оставаться в лесу", - спокойно сказал мальчик.


"Но не для того, чтобы прийти сюда. Предположим, моя тетя должна тебя увидеть!"


И с целью минимизации этой катастрофы Ван Чил поспешно спрятал как можно больше своего непрошеного гостя под складками утренней почты. В этот момент в комнату вошла его тетя.


"Это бедный мальчик, который сбился с пути - и потерял память. Он не знает, кто он и откуда пришел ", - отчаянно объяснил Ван Чил, с опаской поглядывая на лицо беспризорника, чтобы понять, не собирается ли он добавить неудобную откровенность к другим своим дикарским наклонностям.


Мисс Ван Чил была чрезвычайно заинтересована.


"Возможно, его подоплека отмечена", - предположила она.


"Похоже, он потерял и большую часть этого", - сказал Ван Чил, судорожно хватая "Морнинг пост", чтобы удержать ее на месте.


Голый бездомный ребенок понравился мисс Ван Чил так же тепло, как понравился бы бездомный котенок или брошенный щенок.


"Мы должны сделать для него все, что в наших силах", - решила она, и через очень короткое время посыльный, отправленный в дом священника, где содержался мальчик-паж, вернулся с комплектом одежды из кладовой и необходимыми принадлежностями: рубашкой, обувью, воротничком и т.д.Одетый, чистый и ухоженный, мальчик не утратил своей сверхъестественности в глазах Ван Чила, но его тетя нашла его милым.


"Мы должны называть его как-нибудь, пока не узнаем, кто он на самом деле", - сказала она. "Габриэль-Эрнест, я думаю; это хорошие подходящие имена".


Ван Чил согласился, но в глубине души сомневался, что их прививают хорошему, подходящему ребенку. Его опасения не уменьшились от того факта, что его степенный и пожилой спаниель выбежал из дома при первом появлении мальчика и теперь упрямо оставался дрожащим и тявкающим в дальнем конце сада, в то время как канарейка, обычно такая же певучая, как и сам Ван Чил, ограничила себя испуганным писком. Более чем когда-либо он был полон решимости проконсультироваться с Каннингемом, не теряя времени.


Когда он ехал на станцию, его тетя договаривалась, чтобы Габриэль-Эрнест помог ей развлечь младших учеников ее класса воскресной школы за чаем в тот день.


Поначалу Каннингем не был расположен к общению.


"Моя мать умерла от какой-то проблемы с мозгом, " объяснил он, - так что вы поймете, почему я не склонен зацикливаться на чем-либо невероятно фантастическом, что я могу увидеть или думать, что я видел".


"Но что ты видел?" - настаивал Ван Чил.


"То, что, как мне показалось, я видел, было чем-то настолько экстраординарным, что ни один по-настоящему здравомыслящий человек не смог бы приписать этому то, что произошло на самом деле. В тот последний вечер, когда я был с тобой, я стоял, наполовину скрытый живой изгородью у ворот сада, наблюдая за умирающим сиянием заката. Внезапно я заметил голого мальчика, купальщика из какого-то соседнего бассейна, за которого я его принял, который стоял на голом склоне холма и тоже наблюдал за закатом. Его поза настолько наводила на мысль о каком-нибудь диком фавне из языческого мифа, что мне сразу захотелось нанять его в качестве модели, а в другой момент, я думаю, мне следовало бы поприветствовать его. Но как раз в этот момент солнце скрылось из виду, и все оранжевое и розовое исчезло с пейзажа, оставив его холодным и серым. И в тот же момент произошла поразительная вещь - мальчик тоже исчез!"


"Что! исчезнувших в никуда? " - взволнованно спросил Ван Чил.


"Нет; это самая ужасная часть всего этого", - ответил художник. "на открытом склоне холма, где секунду назад стоял мальчик, стоял большой волк черноватого цвета, со сверкающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете подумать -"


Но Ван Чил не останавливался ни перед чем таким бесполезным, как мысль. Он уже мчался на максимальной скорости к станции. Он отверг идею телеграммы. Фраза "Габриэль-Эрнест - оборотень" была безнадежно неадекватной попыткой передать ситуацию, и его тетя подумала бы, что это кодовое сообщение, к которому он забыл дать ей ключ. Его единственной надеждой было то, что он сможет добраться домой до захода солнца. Такси, которое он нанял в другом конце железнодорожного пути, с раздражающей медлительностью везло его по проселочным дорогам, которые были розово-лиловыми в лучах заходящего солнца. Когда он пришел, его тетя убирала недоеденный джем и торт.


"Где Габриэль-Эрнест?" он почти закричал.


"Он забирает маленького Тупа домой", - сказала его тетя. "Было уже так поздно, я подумал, что небезопасно оставлять его одного. Какой прекрасный закат, не правда ли?"


Но Ван Чил, хотя и не забыл о зареве на западе неба, не остался, чтобы обсудить его красоту. Со скоростью, для которой он едва ли был приспособлен, он мчался по узкой дорожке, которая вела к дому Тупсов. С одной стороны протекал быстрый поток мельничного ручья, с другой поднимался участок голого холма. Уменьшающийся обод красного солнца все еще виднелся на горизонте, и следующий поворот должен был привести его в поле зрения разношерстной пары, которую он преследовал. Затем краски внезапно исчезли, и серый свет с быстрой дрожью окутал пейзаж. Ван Чил услышал пронзительный вопль страха и остановился.


Больше никто никогда не видел ребенка Тупа или Габриэля-Эрнеста, но сброшенная одежда последнего была найдена лежащей на дороге, поэтому было высказано предположение, что ребенок упал в воду, и что мальчик разделся и прыгнул в воду в тщетной попытке спасти ее. Ван Чил и несколько рабочих, находившихся в то время поблизости, показали, что слышали громкий крик ребенка как раз рядом с тем местом, где была найдена одежда. Миссис Туп, у которой было еще одиннадцать детей, достойно смирилась со своей тяжелой утратой, но мисс Ван Чил искренне оплакивала своего потерянного подкидыша. Именно по ее инициативе в приходской церкви был установлен медный памятник "Габриэлю-Эрнесту, неизвестному мальчику, который храбро пожертвовал своей жизнью ради другого".


Ван Чил во многом уступал своей тете, но он наотрез отказался подписаться на мемориал Габриэля-Эрнеста.


СОЧУВСТВИЕ К ВОЛКАМ, Джон Грегори Бетанкур


Я снова слышал, как волки скребутся в мою дверь, как собаки. Было полнолуние или близко к нему, и я все еще чувствовал волнение глубоко в своей душе, страстное желание присоединиться к ним на охоте, так же как они стремились присоединиться ко мне. Я боролся с этим, как делал всегда, и эти волчьи инстинкты на время утихли.


Когда я отодвинула штору и выглянула наружу, я восхитилась кристальным совершенством морозной ночи Монтаны. Был январь, и земля покрылась слоем инея, запечатлевшего узор из кристаллов вокруг оконных стекол.


Я ничего не мог с собой поделать. Я открыла окно и высунулась наружу, нюхая воздух, позволяя своим чувствам обостриться и выйти далеко за пределы человеческой нормы.


Шесть серых волков стояли на гребне холма за моим домом, задрав носы, принюхиваясь к воздуху в ту или иную сторону, издавая отрывистое тявканье и мягкое коммуникативное рычание. Их лидер, который называл себя Охотником на медведей, был старым мужчиной с длинным белым шрамом вдоль левой стороны бедер. Он получил его много лет назад в короткой схватке с медведем (он проиграл). Охотник на медведей взглянул на меня и жалобно вскрикнул.


"Не сегодня", - прошептала я. "Слишком холодно. Я человек."


Я откинулся назад и закрыл окно. Внезапно меня неудержимо пробрала дрожь. На улице было ужасно холодно. Я не завидовал их свободе. В такие ночи, как эта, я знал, что сделал правильный выбор, пытаясь остаться мужчиной. Если бы я поддался своим волчьим инстинктам и позволил себе уйти, поддался своим желаниям быть волком, я бы страдал, как они. Нет, мне лучше было отсиживаться в своем доме с его масляным отоплением, тепловыми окнами и дровяной печью, в человеческом окружении, в безопасности и, если не совсем счастливом, то, по крайней мере, в тепле.


Волки начали лаять, перекликаясь друг с другом, стая со стаей, и в ответ в тихом ночном воздухе раздался другой волчий вой. Там было по меньшей мере тридцать отдельных голосов, возможно, больше, и, прислушиваясь к богатым тембровым звукам, я начал узнавать один, другой и еще один. Охотник на кроликов, Серебрянка, Снежнолапка, все остальные спускаются с холмов, чтобы увидеть меня.


Они знали, что у меня мягкое сердце. И, наконец, когда они с плачем кружили вокруг моего дома, я больше не мог сопротивляться их призывам.


Я подошел к своей двери, распахнул ее, и они один за другим проскользнули в мою гостиную. Старый охотник на медведей подошел последним, пристально глядя мне в лицо своими пронзительными желтыми глазами, как будто ища какой-то след моей утраченной волчьей сущности. Я встретилась с ним взглядом на секунду, затем отвела глаза, покорная. Он мог бы быть лидером; я не хотел ответственности.


И в ту холодную, невыносимо холодную ночь, когда я растянулся на своем диване перед потрескивающим камином, я мог слышать тихий плеск воды из моего унитаза, слышать мягкое шуршание лап, открывающих дверцу холодильника и роющихся в ящике для мяса в поисках мясной нарезки и стейков, слышать скрип пружин, когда тяжелые ноги трижды обошли мою кровать, прежде чем лечь.


И, как часто случалось в эти холодные и одинокие ночи, все эти волки, которые когда-то были людьми, на короткое время присоединились ко мне в моей человечности, и я присоединился к ним в их волчьей натуре, положив голову на лапы и прижав хвост к носу на ночь с неохотным, но почему-то счастливым вздохом, и стая была целой.


"БЕСПИЛОТНИК", Абрахам Мерритт


Четверо мужчин сидели за столом Клуба исследователей: Хьюитт, только что вернувшийся после двухлетних ботанических исследований в Эфиопии; Каранак, этнолог; Маклеод, в первую очередь поэт, а во вторую - ученый хранитель Азиатского музея; и Уинстон, археолог, который вместе с русским Козловым работал над руинами Хара-Коры, Города Черных камней в северной Гоби, бывшей столицы империи Чингисхана.


Разговор перешел на оборотней, вампиров, женщин-лисиц и подобные суеверия. Каранак, который изначально затронул эту тему, сказал:


"Это глубоко укоренившееся убеждение, и неизмеримо древнее, что мужчина или женщина могут принимать облик животного, змеи или птицы, даже насекомого. В это верили издревле повсюду; и, повсюду, некоторые в это верят до сих пор. Всегда существовала идея о том, что существует граница между мирами сознания человека и зверей - пограничная область, где формы могут быть изменены, и человек сливается со зверем или зверо-и-человеком."


Маклеод сказал: "У египтян были веские причины наделять своих божеств головами птиц, зверей и насекомых. Почему они изобразили Кхепера, Старейшего Бога, с головой жука? Зачем отдавать Анубису, Проводнику мертвых, голову шакала? Или Тот, Бог Мудрости, с головой ибиса, и Гор, Божественный сын Исиды и Осириса, с головой ястреба? Сет, Бог зла, крокодил, а Богиня Баст - кошка? Для всего этого была причина. Но можно только догадываться."


"Я думаю, что в этой идее пограничья что-то есть", - согласился Каранак. "В каждом есть больше или меньше зверя, рептилии, птицы, насекомого. Я знал людей, которые выглядели как крысы и имели души крыс. Я знал других, которые принадлежали к семейству хорс и показывали это лицом и голосом. Несомненно, есть люди-птицы - с лицом ястреба, орла, хищника. Люди-совы, похоже, в основном мужчины, а люди-крапивники - женщины. Существуют совершенно разные типы волков и змей. Предположим, что у некоторых из них животный элемент настолько сильно развит, что они могут пересечь эту границу - иногда становиться животными? Вот вам и объяснение оборотня, женщины-змеи и всех остальных. Что может быть проще?"


"Но ты же не серьезно, Каранак?" - Что случилось? - спросил Уинстон.


Каранак рассмеялся. "По крайней мере, наполовину серьезно. Когда-то у меня был друг со сверхъестественно острым восприятием этих животных качеств в человеке. Это был неудобный подарок. Он был подобен врачу, у которого способность визуальной диагностики настолько развита, что он постоянно видит мужчин, женщин и детей не такими, какие они есть, а как болезни. Иногда, как он описывал это, когда он был в метро, или в автобусе, или в театре - или даже сидел тет-а-тет с хорошенькой женщиной - быстро рассеивался туман; и когда он рассеивался, он оказывался среди крыс и лис, волков и змей, кошек, тигров и птиц, все они были одеты в человеческие одежды, но в них не было ничего человеческого. Четкая картинка длилась всего мгновение - но это был крайне сбивающий с толку момент ".


"Вы хотите сказать, " недоверчиво произнес Уинстон, - что в одно мгновение мускулатура и скелет человека могут стать мускулатурой и скелетом волка?" На коже прорастает мех? Или, что касается вашего птичьего народа, перьев? В одно мгновение отрастить крылья и перья? В одно мгновение отрастить специализированные мышцы, чтобы использовать их? Отрастают клыки - носы становятся мордами -"


Каранак ухмыльнулся. "Нет, я не имел в виду ничего подобного. Что я действительно предполагаю, так это то, что при определенных условиях животная часть этой двойственной природы человека может до такой степени подавить человеческую часть, что чувствительному наблюдателю покажется, что он видит существо, соответствующее его типу. "


Уинстон поднял руки в притворном восхищении. "Ах, наконец-то современная наука объясняет легенду о Цирцее! Цирцея, чародейка, которая давала мужчинам напиток, превращавший их в зверей. Я согласен с тобой, Каранак - что могло быть проще? Но я не использую слово "простой" в том же смысле, что и вы."


Каранак ответил, забавляясь: "И все же, почему бы и нет? Зелья того или иного рода, ритуалы того или иного рода обычно сопровождают такие превращения в историях."


Хьюитт прервал общую дискуссию на этом месте, чтобы рассказать о странном и уместном приключении, которое он пережил несколько лет назад в Эфиопии - действительно поразительном опыте, о котором у него никогда не хватало смелости рассказать кому-либо.


Хьюитт был беглым и убедительным рассказчиком, а его трезвый тон придавал его рассказу почти гипнотическую атмосферу правдоподобия. По его словам, он собственными глазами видел, как местный священник из деревни эфиопского племени превратился в гиену и с разинутой звериной пастью, истекая слюной, бросился в кусты на охоту за пищей.


Не только Хьюитт, но и его сильно напуганные носители-туземцы были свидетелями этого поразительного превращения. И в довершение всего, чтобы окончательно вывести это из области иллюзорных явлений, Хьюитт утверждал, что человеко-зверь оставил поразительно четкие отпечатки лап гиены на мягкой, влажной земле!


Когда Хьюитт закончил, возникла неловкая пауза. Остальные трое с беспокойством посмотрели друг на друга, как будто не зная, чему верить.


"Массовый гипноз", - неуверенно предположил Уинстон.


"Говорю вам, мы шли по следам зверя, - упрямо настаивал Хьюитт, - до края пруда, где они исчезли. Возвращаясь из бассейна, мы обнаружили отпечатки человеческих ног, на левой не хватало пальца. У священника была такая искалеченная нога. Мы все видели следы. Все мы."


Затем заговорил Маклеод, точная дикция выдающегося куратора скрывалась за гэльским акцентом и идиомами, которые всегда всплывали на поверхность, когда он был глубоко тронут:


"И это так, Мартин Хьюитт? Ну, а теперь я расскажу вам историю. То, что я видел собственными глазами. Я согласен с тобой, Алан Каранак, но я иду дальше. Вы говорите, что сознание человека может делиться мозгом с другими сознаниями - зверя, птицы или чего-то еще. Я говорю, что, возможно, вся жизнь едина. Единая сила, частями которой являются деревья, звери, цветы, микробы, человек и все живое, точно так же, как миллиарды живых клеток в человеке являются его частями. И что при определенных условиях части могут быть взаимозаменяемыми. И что это также может быть источником древних сказаний о дриадах и нимфах, гарпиях и оборотнях.


"Нет, послушай. Мой народ пришел с Гебридских островов, где о некоторых вещах они знают больше, чем могут научить книги. Когда мне было восемнадцать, я поступил в небольшой колледж Среднего Запада. Моим соседом по комнате был парень по имени - ну, я буду называть его просто Фергюсон. И там был профессор с идеями, которые вы не ожидали там найти.


"Расскажи мне, что чувствует лиса, на которую охотятся гончие", - говорил он. "Или о кролике, которого преследует лиса. Или покажите мне сад с высоты птичьего полета. Выходите из себя. Воображение - величайший дар богов, - сказал он, - и это также их величайшее проклятие. Но, благословение или проклятие, это хорошо иметь. Напряги свое сознание и напиши для меня, что ты видишь и чувствуешь."


"Фергюсон слетелся на эту работу, как муха на сахар. То, что он написал, не было рассказом человека о лисе, зайце или ястребе - это была лиса, или заяц, или ястреб, говорящий через руку человека. Он описывал не только эмоции существ. Это было то, что они видели, слышали и обоняли, и как они это видели, слышали и обоняли. И что они-думали.


"Класс бы рассмеялся или был бы очарован. Но профессор не смеялся. Нет. Через некоторое время он начал выглядеть обеспокоенным, и у него были долгие беседы наедине с Фергюсоном. И я бы сказал ему: "Во имя Бога, как ты это делаешь, Ферг? В твоих устах все это кажется таким чертовски реальным."


"Это реально", - сказал он мне. "Я гоняюсь с собаками и бегаю с зайцем. Я представляю себе какое-нибудь животное, и через некоторое время я становлюсь с ним единым целым. Внутри него. Буквально. Как будто я выскользнул за пределы самого себя. И когда я возвращаюсь в себя - я вспоминаю."


"Только не говори мне, что ты думаешь, что превращаешься в одного из этих зверей!" Я сказал.


"Он колебался. "Не мое тело", - ответил он наконец. "Но я знаю, что мой разум-душа-дух - называйте как хотите - должен!"


"Он не стал бы спорить по этому поводу. И я знаю, что он рассказал мне не все, что знал. И внезапно профессор прекратил эти странные действия без объяснения причин. Несколько недель спустя я покинул колледж,


"Это было более тридцати лет назад. Около десяти лет назад я сидел в своем офисе, когда моя секретарша сказала мне, что человек по имени Фергюсон, который сказал, что он мой старый школьный товарищ, просит встречи со мной. Я сразу вспомнил его и пригласил. Фергюсон, которого я знал, был худощавым, жилистым, темноволосым парнем с квадратным подбородком и аккуратной стрижкой. Этот человек был совсем не таким.


Его волосы были любопытного золотистого цвета и чрезвычайно тонкие - почти пушок. Его лицо было овальным и плоским, со скошенным подбородком. Он носил огромные темные очки, и они наводили на мысль о паре глаз мухи, рассматриваемых под микроскопом. Или, скорее, - внезапно подумал я, - о пчеле. Но я испытал настоящий шок, когда схватил его за руку. На ощупь это была не столько мужская рука, сколько лапка какого-то насекомого, и когда я посмотрел на нее, то увидел, что она также была покрыта тонким желтым пушком волос.


"Привет, Маклауд", - сказал он. "Я боялся, что ты меня не помнишь".


"Это был голос Фергюсона, каким я его помнил, и все же это был не он. В нем слышалось странное, приглушенное жужжание.


"Но это был Фергюсон, все верно. Вскоре он это доказал. Он говорил больше, чем я, потому что это странное нечеловеческое качество голоса в некотором роде огорчало меня, и я не могла оторвать глаз ни от его рук с желтым пушком, ни от глаз в очках, ни от прекрасных желтых волос.


"Оказалось", что он купил ферму в Нью-Джерси. Не столько для фермерства, сколько для места для его пасеки. Он занимался пчеловодством. Он сказал: "Я перепробовал все виды животных. На самом деле, я пробовал не только животных. Видишь ли, Мак, в том, чтобы быть человеком, нет ничего особенного. Ничего, кроме печали. И животные тоже не так счастливы. Итак, я концентрируюсь на пчеле. Беспилотник, Мак. Короткая жизнь, но чрезвычайно веселая."


"Я сказал: "О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Он засмеялся жужжащим, гудящим смехом. "Ты чертовски хорошо знаешь. Тебе всегда были интересны мои маленькие экскурсии, Мак. Разумно заинтересован. Я никогда не рассказывал вам и сотой доли правды о них. Но приходите ко мне в следующую среду, и, возможно, ваше любопытство будет удовлетворено. Я думаю, вы найдете это стоящим."


"Ну, еще немного поговорили, и он ушел. Он дал мне подробные указания, как добраться до его дома. Когда он шел к двери, у меня возникла совершенно невероятная идея, что вокруг него было гудение, похожее на приглушенную огромную волынку.


"Мое любопытство, или что-то более глубокое, было чрезвычайно возбуждено. В ту среду я поехал к нему домой. Прекрасное место - сплошь цветы и цветущие деревья. В обширном фруктовом саду было несколько сотен стай пчел. Фергюсон встретил меня. Он выглядел более расплывчатым и желтым, чем раньше. Кроме того, гул его голоса казался сильнее. Он привел меня в свой дом. Это было достаточно странное место. Все это одна высокая комната, и все окна, которые там были, были закрыты ставнями - все, кроме одного. Его заливал тусклый золотисто-белый свет. Дверь не была и обычной дверью. Он был низким и широким. Внезапно до меня дошло, что это было похоже на внутренности улья. Незанавешенное окно выходило на ульи. Фильм был показан.


"Он приносил мне еду и питье - мед и медовуху, сладкие пирожные с медом и фрукты. Он сказал: "Я не ем мяса".


"Он начал говорить. О жизни пчел. О безграничном счастье трутня, летящего под солнцем, наслаждающегося цветами, которые ему нравятся, которого кормят его сестры, пьющего из чашечек с медом в улье - свободно и беззаботно, а его ночи и дни - всего лишь плавный отсчет восторженных секунд.


"Что, если они действительно убьют тебя в конце?" он сказал. "Ты жил - каждую долю секунды времени. А затем восторг от брачного полета. Беспилотник за дроном рассекают воздух по следам юной королевы! Жизнь вливается в вас все сильнее и сильнее с каждым взмахом крыла! И, наконец, - пылающий экстаз от огненной внутренней сути жизни - обмана смерти. Правда, смерть наносит удар, когда ты на острие пламени, но она наносит удар слишком поздно. Ты умираешь - но что из этого? Ты обманул смерть. Вы не знаете, что наносит удар смерть. Ты умрешь в сердце экстази!"


"Он остановился. Снаружи доносился слабый, продолжительный рев, который неуклонно усиливался. Хлопанье тысяч и тысяч пчелиных крыльев, рев сотен тысяч крошечных самолетов. Фергюсон подскочил к окну.


"Стаи! Стаи! " воскликнул он. Его сотрясла дрожь, еще и еще - все быстрее и быстрее - ритм пульсировал все быстрее и быстрее. Его вытянутые руки задрожали - начали биться вверх и вниз, все быстрее, пока не стали похожи на размытые крылья колибри - как размытые крылья пчелы. До меня донесся его голос - жужжащий, жужжащий. "И завтра молодые королевы улетают... в брачный полет. Я должен быть там - должен -мззз... мзззб... бззз... бззззз... зззмммм..."


"На мгновение там, у окна, не было человека. Нет. Был только огромный дрон, жужжащий и жужжащий, стремящийся прорваться сквозь экран - выходи на свободу...


"И затем Фергюсон опрокинулся назад. Упал. При падении у него сорвало очки с толстыми стеклами. Два огромных черных глаза, не человеческие глаза, а множество глаз пчелы, уставились на меня. Я наклонился ближе, еще ближе. Я прислушалась к биению его сердца. Не было ни одной. Он был мертв.


"Затем медленно, очень медленно мертвый рот открылся. Из уст вылетела ищущая голова дрона, антенны дрожали, глаза смотрели на меня. Оно выползло из-под губ. Красивый дрон - сильный дрон. Он задержал дыхание на губах; затем его крылья начали вибрировать. Быстрее, быстрее...


"Это слетело с губ Фергюсона и закружило мою голову один, и два, и трижды. Он метнулся к окну и прильнул к экрану, жужжа, ползая, ударяя по нему крыльями." На столе был нож. Я взял его и разорвал экран. Дрон вылетел - и через мгновение исчез!


"Я повернулся и посмотрел вниз на Фергюсона. Его глаза уставились на меня. Мертвые глаза. Но больше не черные: синие, какими я знал их раньше. И людях. Его волосы больше не были тонким золотистым пушком пчелы - они были черными, как тогда, когда я впервые его узнала. И руки у него были белые, жилистые и безволосые ".


ОБОРОТЕНЬ-ВОЛК, Клеменс Хаусман


Большой фермерский зал был залит огнем камина и шумел от смеха, разговоров и многоголосой работы. Никто не мог сидеть сложа руки, кроме очень маленьких и очень старых: маленький Рол, который обнимал щенка, и старая Трелла, чья парализованная рука шарила по вязанию. Наступил ранний вечер, и слуги фермы, вернувшиеся со своих работ на свежем воздухе, собрались в просторном зале, где хватило места для десятка или более рабочих. Несколько мужчин занимались резьбой, и им предоставили лучшее место и освещение; другие делали или ремонтировали рыболовные снасти, упряжь и большой невод занимали три пары рук. Большинство женщин сортировали и смешивали гагачьи перья и измельчали солому, чтобы добавить к ним. Там были ткацкие станки, хотя в настоящее время ими и не пользуются, но три колеса жужжали слаженно, и самая тонкая и быстрая нить из трех бежала между пальцами хозяйки дома. Рядом с ней было несколько детей, тоже занятых плетением фитилей для свечей и ламп. В центре каждой группы рабочих стояла лампа, а те, кто находился дальше всех от огня, получали живое тепло от двух жаровен, наполненных тлеющими углями, которые время от времени подливались из щедрого очага. Но отблески великого огня были заметны в самых отдаленных уголках и преобладали за пределами более слабого освещения.


Маленький Рол устал от своего щенка, без промедления бросил его и напал на Тира, старого волкодава, который дремал, поскуливая и подергиваясь в своих охотничьих снах. Проун подошел к Ролу рядом с Тиром, его юные руки обхватили косматую шею, кудри обрамляли черный подбородок. Тир небрежно лизнул его и потянулся с сонным вздохом. Рол рычал, перекатывался и призывно пихался, но добился от старого пса лишь безмятежной терпимости и полунаблюдательного моргания. "Тогда возьми это!- сказал Рол, возмущенный таким игнорированием его домогательств, и отправил щенка растягиваться на спине против достоинства, которое презирало его как товарища по играм. Собака не обратила на это внимания, и ребенок отправился на поиски развлечений в другое место.


Корзины с перьями белой гаги привлекли его внимание далеко в дальнем углу. Он проскользнул под стол и пополз на четвереньках, обычный обычай передвигаться по комнате в вертикальном положении был ему не по душе. Оказавшись рядом с женщинами, он на мгновение замер, наблюдая, уперев локти в пол и подперев подбородок ладонями. Одна из женщин, увидев его, кивнула и улыбнулась, и вскоре он выскользнул из-за ее юбок и переходил, едва замеченный, от одной к другой, пока не нашел возможность завладеть большой пригоршней перьев. С этими словами он пересек комнату, снова залез под стол и появился рядом с прядильщиками. У ног младшей он свернулся клубочком, укрытый ее коленями от наблюдения остальных, и обезоружил ее от вмешательства, тайно продемонстрировав свою пригоршню с доверительной улыбкой. Неуверенный кивок удовлетворил его, и вскоре он приступил к задуманной им пьесе. Он взял пучок белого пуха и осторожно стряхнул его с пальцев рядом с вращением колеса. Ветер стремительного движения подхватил его, закружил по расширяющимся кругам, пока он не поплыл над головой, как медленный белый мотылек. Глаза маленького Рола заплясали, а ряд его мелких зубов сверкнул в беззвучном смехе восторга. Еще один и еще один из белых пучков кружился, как крылатое существо в паутине, и наконец выплыл из воды. В настоящее время горстка потерпела неудачу.


Рол вытянулся вперед, чтобы осмотреть комнату и обдумать еще одно путешествие под столом. Его плечо, выдвинувшееся вперед, на мгновение остановило колесо; он поспешно переместился. Колесо дернулось, и нить лопнула. "Непослушный Рол!" - сказала девочка. Самое быстрое колесо тоже остановилось, и хозяйка дома, тетя Рола, наклонилась вперед и, увидев низкую кудрявую голову, предостерегла его от проказ и отослала его в угол старой Треллы.


Рол повиновался и после некоторого периода послушания снова бочком вышел из комнаты, подальше от глаз своей тети. Когда он проскользнул среди мужчин, они посмотрели вверх, чтобы убедиться, что их инструменты должны быть, насколько это возможно, вне досягаемости рук Рола и поближе к их собственным. Тем не менее, вскоре ему удалось раздобыть прекрасное долото и снять его заострение с ножки стола. Решительные возражения резчика привели Рола в замешательство, и он на пять минут после этого спрятался под стол.


Во время этого уединения он созерцал множество пар ног, которые окружали его, и почти заслоняли свет костра. Какими странными были некоторые ноги: некоторые были изогнуты там, где они должны были быть прямыми, некоторые были прямыми там, где они должны были быть изогнутыми, и, как сказал себе Рол, "все они казались прикрученными по-разному". Некоторые были скромно спрятаны под скамейками, другие были засунуты далеко под стол, вторгаясь в собственные владения Рола. Он вытянул свои собственные короткие ноги и критически осмотрел их, и, после сравнения, одобрительно. Почему не все ноги были сделаны такими, как у него, или похожими на его?


Эти ноги, одобренные Ролом, немного отличались от остальных. Он подполз напротив и снова провел сравнение. Его лицо стало довольно серьезным, когда он подумал о бесчисленных днях, которые пройдут, прежде чем его ноги станут такими же длинными и сильными. Он надеялся, что они будут такими же, как эти, его модели, такими же прямыми, как кости, такими же изогнутыми, как мышцы.


Несколько мгновений спустя Свейн длинноногий почувствовал, как маленькая ручка ласкает его ступню, и, посмотрев вниз, встретился взглядом со своим маленьким кузеном Ролом. Лежа на спине, все еще мягко похлопывая и поглаживая ногу молодого человека, ребенок долгое время был тих и счастлив. Он наблюдал за движением сильных ловких рук и перемещением ярких инструментов. Время от времени на его лицо падали крошечные щепки, отколотые Свейном. Наконец он поднялся, очень осторожно, чтобы пробежка трусцой не разбудила нетерпение в резчице, и, скрестив свои ноги вокруг лодыжки Свейна, обхватив и его руками, положил голову на колено. Такой поступок свидетельствует о самом замечательном поклонении ребенка герою. Рол был вполне доволен, и более чем доволен, когда Свейн сделал минутную паузу, чтобы пошутить, погладить его по голове и потрепать за кудри. Он оставался тихим, насколько это возможно для таких юных конечностей, как у него. Свейн забыл, что он был рядом, едва заметил, когда его ногу мягко отпустили, и никогда не видел скрытую абстракцию одного из его инструментов.


Десять минут спустя с пола донесся жалобный вопль, который достигал полной громкости здоровых легких Рола; его рука была рассечена поперек, и обильное кровотечение привело его в ужас. Затем последовали успокоения, мытье и связывание, а также небольшая ругань, пока громкий крик не перешел в редкие всхлипы, и ребенка, заплаканного и подавленного, вернули на скамейку в углу у камина, где Трелла кивнула.


В ответ на боль и испуг Рол обнаружил, что тишина этого освещенного огнем уголка пришлась ему по душе. Тир тоже больше не презирал его, но, разбуженный его рыданиями, проявил всю заботу и сочувствие, на которые способна собака, облизываясь и задумчиво наблюдая. Небольшой стыд также омрачил его настроение. Он пожалел, что так много плакал. Он вспомнил, как однажды Свейн вернулся домой с оторванной от плеча рукой и мертвым медведем; и как он ни разу не поморщился и не сказал ни слова, хотя его губы побелели от боли. Бедный маленький Рол еще раз всхлипнул над своими собственными малодушными недостатками.


Свет и движение большого огня начали рассказывать ребенку странные истории, а ветер в трубе время от времени ревел в подтверждение. Огромное черное жерло дымохода, нависающее высоко над очагом, пропускало в таинственную пропасть мутные клубы дыма и яркие стремящиеся искры; а за ними, в кромешной тьме, слышались бормотание, завывания и странные действия, так что иногда дым в панике устремлялся назад, клубился и поднимался к крыше, и конденсировался до невидимости среди стропил. И тогда ветер начинал бушевать вслед за своей потерянной добычей и носился по дому, грохоча и визжа в окнах и дверях.


Во время затишья, после одного такого громкого порыва ветра, Рол удивленно поднял голову и прислушался. В вавилоне разговоров также наступило затишье, и поэтому со странной отчетливостью можно было услышать звук за дверью - звук детского голоса, детских рук. "Открой, открой; впусти меня!" - пропищал тоненький голосок откуда-то снизу, пониже ручки, и защелка загремела, как будто ребенок на цыпочках дотянулся до нее, и раздались мягкие негромкие удары. Один из них, стоявший рядом с дверью, вскочил и открыл ее. "Здесь никого нет", - сказал он. Тир поднял голову и издал вой, громкий, протяжный, самый мрачный.


Свейн, не в силах поверить, что его уши обманули его, встал и направился к двери. Ночь была темной; облака были тяжелыми от снега, который падал порывисто, когда ветер стихал. До самого крыльца лежал нехоженый снег; не было ни видно, ни слышно ни одного человеческого существа. Свейн напрягал зрение вдаль и вблизи, но видел только темное небо, чистый снег и линию черных елей на склоне холма, склоняющихся перед ветром. "Должно быть, это был ветер", - сказал он и закрыл дверь.


Многие лица выглядели испуганными. Звук детского голоса был таким отчетливым - и слова "Открой, открой; впусти меня!" Ветер мог скрипеть деревом или греметь засовом, но не мог говорить детским голоском или стучать мягкими простыми ударами пухлого кулака. И странный, необычный вой волкодава был предзнаменованием, которого следовало опасаться, каким бы ни было остальное. Странные вещи говорили то один, то другой, пока упрек хозяйки дома не заставил их перейти на далекий шепот. Некоторое время после этого царили беспокойство, скованность и тишина; затем леденящий страх постепенно растаял, и снова потекли невнятные разговоры.


И все же полчаса спустя очень слабого шума за дверью было достаточно, чтобы остановить все руки, каждый язык. Все головы были подняты, каждый взгляд устремлен в одном направлении. "Это Кристиан; он опаздывает", - сказал Свейн.


Нет, нет; это слабая перетасовка, а не поступь молодого человека. Вместе со звуком неуверенных шагов послышался сильный стук палки в дверь и высокий голос Элда: "Открой, открой; впусти меня!" Снова Тир вскинул голову в долгом скорбном вое.


Прежде чем эхо от постукивания палкой и высокого голоса практически затихло, Свейн подскочил к двери и широко распахнул ее. "Больше никто", - сказал он ровным голосом, хотя его глаза выглядели испуганными, когда он смотрел наружу. Он увидел пустынное снежное пространство, низко плывущие облака, а между ними линию темных елей, склоняющихся на ветру. Он закрыл дверь, не сказав ни слова, и снова пересек комнату.


Множество побледневших лиц повернулись к нему, как будто он должен был разгадать загадку. Он не мог не заметить этот немой вопросительный взгляд, и это нарушило его решительный вид самообладания. Он заколебался, взглянул на свою мать, хозяйку дома, затем снова на испуганных людей и серьезно, на глазах у всех, осенил себя крестным знамением. Раздался взмах рук, когда знак был повторен всеми, и мертвая тишина была нарушена, как от громкого вздоха, ибо задержанное дыхание многих освободилось, как будто знак принес волшебное облегчение.


Даже хозяйка дома была встревожена. Она оставила колесо, пересекла комнату, подошла к сыну и немного поговорила с ним тихим голосом, чтобы никто не мог подслушать. Но мгновение спустя ее голос зазвучал пронзительно и громко, чтобы все могли извлечь выгоду из ее упрека в "языческой болтовне" одной из девушек. Возможно, она пыталась заглушить таким образом свои собственные опасения и дурные предчувствия.


Ни один другой голос не осмеливался говорить сейчас с такой естественной полнотой. Низкие тона издавали прерывистое бормотание, и время от времени тишина разливалась по всей комнате. Работа с инструментами была настолько бесшумной, насколько это возможно, и приостанавливалась на мгновение, если дверь дребезжала от порыва ветра. Через некоторое время Свейн оставил свою работу, присоединился к группе, ближайшей к двери, и слонялся там под предлогом того, что дает советы и помогает неумелым.


Снаружи, на крыльце, послышались шаги мужчины. "Кристиан!" - сказали Свейн и его мать одновременно, он уверенно, она авторитетно, чтобы снова завести провернутые колесики. Но Тир вскинул голову с ужасающим воем.


"Открой, открой; впусти меня!"


Это был мужской голос, и дверь дрожала и дребезжала, когда в нее била мужская сила. Свейн почувствовал, как задрожали доски, как в тот момент, когда его рука легла на дверь, распахивая ее, чтобы оказаться лицом к лицу с пустым крыльцом, а за ним только снег, небо и склонившиеся на ветру ели.


Он долго стоял с открытой дверцей в руке. Пронизывающий ветер принес с собой ледяной холод, но еще более смертоносный холод страха пришел быстрее и, казалось, заморозил биение сердец. Свейн отступил назад, чтобы схватить большой плащ из медвежьей шкуры.


"Свейн, куда ты направляешься?"


"Не дальше крыльца, мама", - и он вышел и закрыл дверь.


Он завернулся в тяжелый мех и, прислонившись к самой защищенной стене крыльца, собрал свои нервы, чтобы встретиться лицом к лицу с дьяволом и всеми его деяниями. Изнутри не доносилось ни звука голосов; самым отчетливым звуком был треск и рев огня.


Было ужасно холодно. Его ноги затекли, но он воздержался топать ими в тепло, чтобы звук не посеял панику внутри; он также не хотел покидать крыльцо и оставлять следы на нехоженой белизне, которые так убедительно свидетельствовали о том, что никакие человеческие голоса и руки не могли приблизиться к двери с тех пор, как два часа назад выпал снег или больше. "Когда стихнет ветер, снега будет больше", - подумал Свейн.


Большую часть часа он нес свою вахту и не увидел ни одного живого существа - не услышал ни одного необычного звука. "Я больше не буду здесь мерзнуть", - пробормотал он и вернулся.


Одна женщина издала полузадушенный крик, когда его рука легла на защелку, а затем вздохнула с облегчением, когда он вошел. Никто не задавал ему вопросов, только его мать сказала тоном наигранного безразличия: "Ты что, не видел, как приближался Кристиан?", как будто ее беспокоило только отсутствие ее младшего сына. Едва Свейн подошел к камину, как в дверь отчетливо постучали. Тир выпрыгнул из очага, его глаза были красными, как огонь, его клыки казались белыми на черном подбородке, его шея была изогнута и ощетинилась; и, перепрыгнув через Рола, бросился к двери, яростно лая.


За дверью раздался ясный мягкий голос, зовущий. Лай Тира делал слова неразличимыми. Никто не предложил подойти к двери до Свейна.


Он решительно прошествовал по комнате, поднял щеколду и распахнул дверь.


В комнату скользнула женщина в белом.


Никаких рейфов! Живые -красивые-молодые.


Тир набросился на нее.


Она ловко прикрыла острые клыки складками своей длинной меховой мантии и, выхватив из-за пояса маленький обоюдоострый топорик, взмахнула им для защитного удара.


Свейн схватил собаку за ошейник и оттащил ее, кричащую и сопротивляющуюся.


Незнакомец неподвижно стоял в дверном проеме, выставив одну ногу вперед, вскинув одну руку, пока хозяйка дома не поспешила через комнату; и Свейн, уступив другим разъяренного Тира, снова повернулся, чтобы закрыть дверь и извиниться за столь яростное приветствие. Затем она опустила руку, повесила топор на прежнее место у пояса, распустила меха на лице и набросила на плечи длинную белую мантию - и все это как бы одним движением.


Она была девушкой, высокой и очень белокурой. Стиль ее одежды был странным, наполовину мужским, но не лишенным женственности. Вся юбка, которую она носила, состояла из тонкой меховой туники, доходившей лишь немного ниже колена; под ней были сшитые крест-накрест туфли и леггинсы, которые носят охотники. Белая меховая шапка была надвинута низко на брови, и с ее краев полоски меха ниспадали внахлест на плечи; две из них при ее появлении были сдвинуты вперед и перекрещены у горла, но теперь, распущенные и откинутые назад, оставили незапрятанными длинные косы светлых волос, которые лежали спереди на плечах и груди, вплоть до пояса из слоновой кости, на котором поблескивал топор.


Свейн и его мать привели незнакомку к очагу без вопросов или признаков любопытства, пока она добровольно не рассказала свою историю о долгом путешествии к дальним сородичам, о том, что обещанный проводник не был найден, а сигналы и ориентиры были ошибочными.


"Один!" - изумленно воскликнул Свейн. "Ты проделал такой долгий путь, сотню лиг, в одиночку?"


Она ответила "Да" с легкой улыбкой.


"Через холмы и пустоши! Да ведь народ там свирепый, как звери."


Она опустила руку на свой топор с некоторым презрением.


"Я не боюсь ни человека, ни зверя; немногие боятся меня". А затем она рассказала странные истории о яростных нападениях и защите и о смелой жизни свободной охотницы, которую она вела.


Ее слова произносились немного медленно и обдуманно, как будто она говорила на плохо знакомом языке; время от времени она колебалась и останавливалась на фразе, как будто из-за отсутствия какого-то слова.


Она стала центром группы слушателей. Интерес, который она вызвала, в какой-то степени рассеял страх, навеянный таинственными голосами. В этой молодой, яркой, справедливой реальности не было ничего зловещего, хотя ее облик был странным.


Маленький Рол подкрался поближе, изо всех сил уставившись на незнакомца. Незаметно он нежно погладил уголок ее мягкого белого халата, который широкими складками ниспадал до пола. Он ласково прижался к нему щекой, а затем придвинулся вплотную к ее коленям.


"Как тебя зовут?" он спросил.


Улыбка незнакомки и готовый ответ, когда она посмотрела вниз, спасли Рола от упрека, заслуженного его невежливым вопросом.


"Мое настоящее имя, " сказала она, " было бы грубым для твоих ушей и языка. Народ этой страны дал мне другое имя, и из-за этого (она положила руку на меховую накидку) они называют меня "Белая пала".


Маленький Рол повторил это про себя, поглаживая и похлопывая, как и раньше. "Белый пал, белый пал".


Светлое лицо и мягкое, красивое платье понравились Ролу. Он встал на колени, не сводя глаз с ее лица, с видом неуверенной решимости, как у малиновки на пороге, и положил локти ей на колени, слегка задыхаясь от собственной дерзости.


"Рол!" - воскликнула его тетя; но "О, пусть он!" - сказал Белый Фелл, улыбаясь и поглаживая его по голове; и Рол остался.


Он продвинулся дальше и, задыхаясь от собственной смелости перед лицом авторитета своей тети, взобрался к ней на колени. Ее приветственные объятия пресекли любой протест. Он счастливо устроился поудобнее, поглаживая наконечник топора, запонки из слоновой кости на ее поясе, застежку из слоновой кости на шее, косички светлых волос; потерся головой о мягкость ее покрытого мехом плеча с полной уверенностью ребенка в доброте красоты.


Белая пала не обнажила голову, только свободно завязала меховую подвеску за шеей. Рол протянул к нему руку, шепча про себя ее имя: "Белая пала, белая пала", затем обвил руками ее шею и поцеловал ее - раз-другой. Она радостно рассмеялась и снова поцеловала его.


"Ребенок досаждает тебе?" - спросил Свейн.


"Нет, в самом деле", - ответила она с такой серьезностью, что она казалась непропорциональной случаю.


Рол снова устроился у нее на коленях и начал разматывать повязку, обмотанную вокруг его руки. Он сделал небольшую паузу, когда увидел, где кровь просочилась насквозь; затем продолжал, пока его рука не обнажилась и не стал виден порез, зияющий и длинный, хотя и глубиной всего в кожу. Он протянул его Белой Фелл, желая ее жалости и сочувствия.


При виде этого и окровавленного белья у нее внезапно перехватило дыхание, она прижала Рола к себе - сильно, сильно, - пока он не начал сопротивляться. Ее лицо было скрыто за мальчиком, так что никто не мог видеть его выражения. Он озарился самым ужасным ликованием.


Вдалеке, за еловой рощей, за невысоким холмом позади, отсутствующий Христианин торопил свое возвращение. С самого рассвета он был в пути, разнося извещение об охоте на медведя всем лучшим охотникам с ферм и хуторов, расположенных в радиусе двенадцати миль. Тем не менее, будучи задержанным до позднего часа, он теперь перешел на бег, двигаясь длинным плавным шагом с кажущейся легкостью, из-за чего мили быстро сокращались.


Он вошел в полуночную темноту еловой рощи, почти не замедляя шага, хотя тропинка была невидима; и, снова выйдя на открытое место, увидел ферму, лежащую в фарлонге вниз по склону. Затем он свободно выпрыгнул наружу и почти в то же мгновение сделал один большой прыжок вбок и замер. Там на снегу был след огромного волка.


Его рука потянулась к ножу, его единственному оружию. Он наклонился, опустился на колени, чтобы поднять глаза на уровень зверя, и огляделся; его зубы были стиснуты, сердце билось немного сильнее, чем требовал темп его бега. Волк-одиночка, почти всегда свирепый и большого размера, является грозным зверем, который без колебаний нападет на одинокого человека. Этот волчий след был самым большим из когда-либо виденных Кристианом и, насколько он мог судить, недавно оставленных. Он вел из-под елей вниз по склону. Хорошо для него, подумал он, что задержка, которая так досаждала ему раньше: хорошо для него, что он не прошел через темную еловую рощу, когда там таилась опасность в виде челюстей. Двигаясь осторожно, он пошел по следу.


Он вел вниз по склону, через широкий скованный льдом ручей, вдоль уровня за ним, направляясь к ферме. Менее точные знания заставили усомниться и предположили, что сюда мог прийти заблудившийся большой Тир или ему подобные; но Кристиан был уверен, зная, что лучше не путать собачьи следы с волчьими.


Прямо-прямо к ферме.


Кристиан был удивлен и встревожен тем, что крадущийся волк осмелился приблизиться так близко. Он вытащил свой нож и двинулся дальше, более поспешно, с более острым взглядом. О, если бы Тир был с ним!


Прямо, прямо, даже к самой двери, где провалился снег. Его сердце, казалось, сделало большой скачок, а затем остановилось. На этом трек заканчивался.


На крыльце ничего не таилось, и не было никаких признаков возвращения. Ели стояли прямо на фоне неба, облака лежали низко; ветер стих, и несколько снежинок опустилось вниз. В ужасе от неожиданности Кристиан на мгновение замер, затем поднял щеколду и вошел. Его взгляд охватил все старые знакомые формы и лица, а вместе с ними и незнакомца, одетого в мех и прекрасного. Ужасная правда осенила его: он знал, кем она была.


Лишь немногие были поражены скрежетом щеколды, когда он вошел. Комната была наполнена суетой и движением, поскольку наступил час ужина, когда все инструменты были отложены в сторону, а козлы и столы сдвинуты. Кристиан не отдавал себе отчета в том, что он говорил и делал; он двигался и говорил механически, наполовину думая, что скоро он должен очнуться от этого ужасного сна. Свейн и его мать предположили, что он замерз и смертельно устал, и избавили его от ненужных вопросов. И он обнаружил, что сидит у очага, напротив этого ужасного Существа, которое выглядело как прекрасная девушка; наблюдая за каждым ее движением, содрогаясь от ужаса, когда она ласкала ребенка Рола.


Свейн стоял рядом с ними обоими, тоже нацеленный на Уайт Фелла; но как по-другому! Казалось, она не замечала пристальных взглядов обоих - не замечала ни холодного ужаса в глазах Кристиана, ни теплого восхищения Свейна.


Эти два брата, которые были близнецами, сильно отличались друг от друга, несмотря на их поразительное сходство. Они были похожи правильным профилем, светло-каштановыми волосами и темно-голубыми глазами; но черты лица Свейна были совершенны, как у юного бога, в то время как у Кристиана были несовершенные детали. Так, линия его рта была посажена слишком прямо, глаза слишком глубоко отведены назад, а контур лица имел менее щедрые изгибы, чем у Свейна. Их рост был одинаковым, но Кристиан был слишком худым для идеальных пропорций, в то время как хорошо сложенное тело Свейна, широкие плечи и мускулистые руки сделали его выдающимся не только по силе, но и по мужественной красоте. Как охотник Свейн был без соперника; как рыбак без соперника. Вся местность признавала его лучшим борцом, наездником, танцором, певцом. Превзойти его мог только в скорости, и то только его младший брат. Все остальные Свейн могли держаться на приличном расстоянии; но Кристиан мог легко обогнать его. Да, он мог бы не отставать от самого захватывающего порыва Свейна, смеясь и разговаривая при этом. Кристиан мало гордился быстротой своих ног, считая мужские ноги наименее достойными из своих членов. Он не завидовал спортивному превосходству своего брата, хотя в нескольких подвигах тот занимал умеренное второе место. Он любил так, как может любить только близнец - гордился всем, что сделал Свейн, был доволен всем, кем был Свейн; смиренно доволен также тем, что его собственная великая любовь не должна была быть столь чрезмерно ответной, поскольку он знал, что сам гораздо менее достоин любви.


Кристиан не осмеливался посреди женщин и детей выразить словами тот ужас, который он знал. Он ждал, чтобы посоветоваться со своим братом; но Свейн не заметил или не захотел заметить поданный им сигнал и всегда поворачивался лицом к Уайт Фелл. Кристиан отошел от очага, не в силах оставаться пассивным, когда на него навалился такой ужас.


"Где Тир?" - внезапно спросил он. Затем, заметив собаку в дальнем углу, "Почему он прикован там?"


"Он бросился на незнакомца", - ответил один.


Глаза Кристиана загорелись. "Да?" - вопросительно сказал он.


"Он был на волосок от того, чтобы ему вышибли мозг".


"Тир?"


"Да; она ловко поднялась с тем маленьким топориком, который у нее на поясе. Старому Тиру повезло, что его хозяин задушил его."


Кристиан, не говоря ни слова, направился в угол, где был прикован Тир. Пес поднялся ему навстречу, такой жалкий и возмущенный, каким только может быть бессловесное животное. Он погладил черную голову. "Добрый Тир! храбрый пес!"


Они знали, только они; и человек и бессловесная собака утешали друг друга.


Глаза Кристиана снова обратились к Уайту Феллу: глаза Тира тоже, и он напрягся, несмотря на длину цепи. Рука Кристиана легла на шею собаки, и он почувствовал, как она вздыбилась от бессильной ярости. Затем он начал дрожать подобным образом, с яростью, порожденной разумом, а не инстинктом; такой же бессильный морально, каким был Тир физически. О! женская форма, к которой он не смеет прикоснуться! Что угодно, только не это, и они с Тиром были бы вольны убивать или быть убитыми.


Затем он вернулся, чтобы задать новые вопросы.


"Как долго незнакомец был здесь?"


"Она пришла примерно за полчаса до тебя".


"Кто открыл ей дверь?"


"Свейн: никто другой не осмеливался".


Тон ответа был загадочным.


"Почему?" задал вопрос Кристиан. "Случилось что-нибудь странное? Расскажи мне."


В качестве ответа ему вполголоса рассказали о вызове в дверь, трижды повторенном без участия человека; и о зловещих завываниях Тира; и о бесплодном дежурстве Свейна снаружи.


Кристиан повернулся к своему брату в мучительном нетерпении перекинуться с ним парой слов. Доска была разложена, и Свейн, ведший белыми, упал на место гостя. Это было еще ужаснее: она преломляла с ними хлеб под крышей-деревом!


Он шагнул вперед и, коснувшись руки Свейна, прошептал настойчивую мольбу. Свейн уставился на него и покачал головой в сердитом нетерпении.


После этого Кристиан не взял бы ни кусочка еды.


Наконец-то ему представился удобный случай. Уайт расспрашивали о достопримечательностях страны и об одном холме из пирамид, который был назначенным местом встречи, на котором она должна была встретиться той ночью. Хозяйка дома и Свейн одновременно воскликнули.


"Это в трех долгих милях отсюда, - сказал Свейн, - и там нет места для укрытия, кроме жалкой хижины. Останься с нами этой ночью, и я покажу тебе дорогу завтра ".


Белый водопад, казалось, колебался. "Три мили, - сказала она, - тогда я смогу увидеть или услышать сигнал".


"Я буду смотреть, " сказал Свейн. " Тогда, если не будет сигнала, вы не должны покидать нас".


Он направился к двери. Кристиан молча поднялся и последовал за ним к выходу.


"Свейн, ты знаешь, кто она?"


Свейн, удивленный неистовой хваткой и низким хриплым голосом, ответил:


"Она? Кто? Белый пал?"


"Да".


"Она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел".


"Она оборотень".


Свейн разразился смехом. "Ты с ума сошел?" он спросил.


"Нет, вот, посмотри сам".


Кристиан вывел его с крыльца, указывая на снег, где были следы. Были, сейчас их нет. Снег шел быстро, и каждая вмятина была замазана.


"Ну?" - спросил Свейн.


"Если бы ты пришел, когда я тебе подписался, ты бы увидел сам".


"Что видел?"


"Следы волка ведут к двери; ни один не ведет прочь".


Было невозможно не поразиться одному только тону, хотя он был едва ли громче шепота. Свейн с тревогой посмотрел на своего брата, но в темноте ничего не мог разглядеть в его лице. Затем он ласково и обнадеживающе положил руки на плечи Кристиана и почувствовал, как тот дрожит от возбуждения и ужаса.


"Человек видит странные вещи, - сказал он, - когда холод проникает в мозг позади глаз; ты пришел замерзший и измученный".


"Нет", - перебил Кристиан. "Сначала я увидел след на краю склона и спустился по нему прямо сюда, к двери. Это не заблуждение."


В глубине души Свейн был уверен, что так оно и есть. Кристиан был склонен к мечтам наяву и странным фантазиям, хотя никогда раньше им не овладевала столь безумная идея.


"Ты мне не веришь?" - в отчаянии спросил Кристиан. "Ты должен. Клянусь, это чистая правда. Ты слепой? Почему, даже Тир знает."


"Завтра после ночного отдыха у тебя прояснится голова. Тогда тоже, если хочешь, приходи с Белой падалью к Пирамиде холмов; и если у тебя все еще есть сомнения, наблюдай и следуй, и посмотри, какие следы она оставляет ".


Раздраженный явным презрением Свейна, Кристиан резко повернулся к двери. Свейн поймал его обратно.


"Что теперь, Кристиан? Что ты собираешься делать?"


"Ты мне не веришь; моя мать поверит".


Хватка Свейна усилилась. "Ты не должен рассказывать ей", - авторитетно заявил он.


Обычно Кристиан был настолько послушен мастерству своего брата, что теперь было удивительно, когда он энергично вырвался и сказал так же решительно, как Свейн: "Она узнает!" Но Свейн был ближе к двери и не позволил ему пройти.


"Для одной ночи и так было достаточно страха. Если эта ваша идея сохранится, обсудите ее завтра." Кристиан не уступил бы.


"Женщин так легко напугать, " продолжал Свейн, " и они готовы поверить в любую глупость без тени доказательств. Будь мужчиной, Кристиан, и сражайся с этим представлением об Оборотне в одиночку ".


"Если бы ты мне поверил", - начал Кристиан.


"Я считаю тебя дураком", - сказал Свейн, теряя терпение. "Другой, который не был твоим братом, мог бы поверить, что ты лжец, и догадаться, что ты превратил Уайт Фелл в Оборотня, потому что она охотнее улыбалась мне, чем тебе".


Шутка была не лишена основания, ибо ему была дарована грация яркой внешности Белого Фелла, а Кристиану - ни на йоту. Жеманство Свейна всегда было откровенным, простительным и не лишенным благородства.


"Если вам нужен союзник, " продолжил Свейн, " доверьтесь старой Трелле. Из своих запасов мудрости, если ее память не подводит, она может научить вас общепринятому способу борьбы с оборотнем. Если я правильно помню, вы должны наблюдать за подозреваемым человеком до полуночи, когда форма зверя должна быть восстановлена и сохраняться вечно, если человеческий глаз увидит изменение; или, еще лучше, окропите руки и ноги святой водой, что является верной смертью. О! не бойся, но старая Трелла будет на высоте положения."


Презрение Свейна больше не было добродушным; в нем появился оттенок раздражения или обиды из-за этого чудовищного сомнения в Уайте Фелле. Но Кристиан был слишком глубоко огорчен, чтобы обижаться.


"Ты говоришь о них как о бабушкиных сказках; но если бы ты видел доказательства, которые видел я, ты был бы готов, по крайней мере, пожелать, чтобы они были правдой, если не подвергнуть их испытанию".


"Что ж, - сказал Свейн со смехом, в котором слышалась легкая насмешка, " испытайте их! Я не буду возражать против этого, если вы только сохраните свои представления при себе. Теперь, Кристиан, дай мне слово молчать, и мы больше не будем здесь мерзнуть ".


Кристиан хранил молчание.


Свейн снова положил руки ему на плечи и тщетно попытался разглядеть его лицо в темноте.


"Мы еще ни разу не ссорились, Кристиан?"


"Я никогда не ссорился", - ответил другой, впервые осознав, что его брат-диктатор иногда давал повод для ссоры, если был готов им воспользоваться.


"Что ж, " решительно сказал Свейн, " если ты будешь выступать против Уайт Фелла перед кем-либо другим, как сегодня вечером ты говорил со мной - мы так и сделаем".


Он произнес эти слова как ультиматум, резко развернулся и вернулся в дом. Кристиан, еще более испуганный и жалкий, чем раньше, последовал за ним.


"Снег идет быстро: не видно ни единого огонька".


Взгляд Белого Пала скользнул по Кристиану без видимого внимания и ярко вспыхнул на Свейне.


"И никакого сигнала, который можно было бы услышать?" - спросила она. "Разве ты не слышал звук морского рожка?"


"Я ничего не видел и ничего не слышал; и сигнал или не сигнал, сильный снегопад волей-неволей задержал бы тебя здесь".


Она красиво улыбнулась в знак благодарности. И сердце Кристиана свинцово сжалось от смертельного предчувствия, когда он заметил, какой свет зажегся в глазах Свейн от ее улыбки.


Той ночью, когда все остальные спали, Кристиан, самый усталый из всех, бодрствовал за пределами гостевой спальни, пока не миновала полночь. Не было слышно ни звука, ни малейшего. Может ли быть правдой старая легенда о полуночном превращении? Что было по ту сторону двери, женщина или зверь? он бы отдал правую руку, чтобы узнать. Инстинктивно он положил руку на защелку и осторожно потянул ее, хотя и полагал, что внутренняя сторона заперта на болты. Дверь поддалась его руке; он стоял на пороге; резкий порыв ветра ударил в него; окно было открыто; комната была пуста.


Так что Кристиан мог спать с несколько облегченным сердцем.


Утром было много удивления и догадок, когда было обнаружено отсутствие Белого Пала. Кристиан промолчал. Даже своему брату он не сказал, откуда узнал, что она сбежала до полуночи; и Свейн, хотя и был явно сильно огорчен, казалось, пренебрег упоминанием предмета страхов Кристиана.


Старший брат в одиночку присоединился к охоте на медведя; Кристиан нашел предлог остаться. Свейн, будучи не в настроении, проявил свое презрение, не произнеся ни единого упрека.


Весь тот день и еще много дней после Кристиан ни на минуту не выпускал из виду свой дом. Один только Свейн заметил, как он маневрировал для этого, и был явно раздосадован этим. Имя Белого Пала никогда не упоминалось между ними, хотя нередко оно звучало в общих разговорах. Не прошло и дня, как маленький Рол спросил, когда Белая Фелл придет снова: хорошенькая Белая Фелл, которая целовалась, как снежинка. И если бы Свейн ответил, Кристиан был бы совершенно уверен, что свет в его глазах, зажженный улыбкой Белого Пала, еще не погас.


Маленькая роль! Озорной, веселый, светловолосый маленький Рол. Настал день, когда его ноги переступили порог, чтобы никогда не вернуться; когда его болтовня и смех больше не были слышны; когда слезы тоски навернулись на глаза, которые никогда больше не увидят его светлую голову: никогда больше, живой или мертвой.


В последний раз его видели в сумерках, когда он сбегал из дома со своим щенком, взбунтовавшись против старой Треллы. Позже, когда его отсутствие начало вызывать беспокойство, его щенок приполз обратно на ферму, запуганный, скулящий и визжащий, жалкий, немой комок ужаса, без разума или смелости, чтобы вести испуганные поиски.


Рол так и не был найден, ни каких-либо его следов. Где он погиб, никогда не было известно; как он погиб, было известно только по ужасному предположению - его сожрал дикий зверь.


Кристиан услышал предположение "волк"; и ужасная уверенность озарила его, что он знал, что это был за волк. Он попытался рассказать о том, что знал, но Свейн увидел, как он вздрогнул при этих словах с побелевшим лицом и шевелящимися губами; и, догадавшись о его намерениях, оттащил его назад и заставил замолчать, с трудом, своей властной хваткой, гневным взглядом и одним тихим шепотом.


То, что Кристиан сохранил свои самые иррациональные подозрения в отношении прекрасной Белой Фелл, было, по мнению Свейна, свидетельством слабого упрямства ума, которое расцветет лишь после упреков и аргументации. Но это очевидное намерение направить страсти горя и тоски на ненависть и страх перед прекрасной незнакомкой, такой как его собственная, было невыносимым, и Свейн противопоставил этому свою волю. Кристиан снова уступил сильным словам и воле своего брата и вопреки собственному суждению согласился на молчание.


Покаяние пришло до того, как наступило новолуние, первое в этом году. Белая Пала пришла снова, улыбаясь при входе, как будто уверенная в радостном и ласковом приеме; и, по правде говоря, был только один, кто снова увидел ее светлое лицо и странную белую одежду без удовольствия. Лицо Свейна светилось восторгом, в то время как лицо Кристиана побледнело и застыло как смерть. Он дал слово хранить молчание; но он не думал, что она осмелится прийти снова. Молчать было невозможно, лицом к лицу с этой тварью, невозможно. Неудержимо он закричал:


"Где Рол?"


Ни малейшая дрожь не отразилась на лице Уайта Фелла. Она слушала, но оставалась яркой и спокойной. Глаза Свейна опасно сверкнули на его брата. Среди женщин несколько раз пролились слезы при упоминании имени бедного ребенка; но никто не встревожился от его внезапного произнесения, потому что мысль о Роле возникла естественно. Где был маленький Рол, который уютно устроился в объятиях незнакомки, целовал ее; и с тех пор наблюдал за ней; и болтал о ней каждый день?


Кристиан молча вышел. Была единственная вещь, которую он мог сделать, и он не должен медлить. Его ужас пересилил любое любопытство услышать вежливые оправдания Белой Фелл и ее улыбающиеся извинения за ее странный и невежливый уход; или ее легкий рассказ об обстоятельствах ее возвращения; или наблюдать за ее поведением, когда она слушала печальную историю маленького Рола.


Самый быстрый бегун в сельской местности начал свой самый сложный забег: чуть меньше трех лиг и обратно, который, по его расчетам, он преодолел бы за два часа, хотя ночь была безлунной, а путь труднопроходимым. Он мчался навстречу неподвижному холодному воздуху, пока тот не стал похож на ветер, обдувающий его лицо. Тусклая усадьба опустилась ниже хребтов за его спиной, и новые хребты снежных земель поднялись из-за неясного горизонта, чтобы пронестись мимо него, когда гнал неподвижный воздух, и снова погрузиться позади в уровень неясности. Он не обращал сознательного внимания на ориентиры, даже когда все признаки пути исчезли под толщей снега. Его воля была направлена на достижение своей цели с беспрецедентной скоростью; и туда инстинктивно влекли его физические силы, без единой определенной мысли, которой он мог бы руководить.


И праздный мозг оставался пассивным, инертным, получая на свою пустоту беспокойные переборы прошлых образов и звуков: Рол, плачущая, смеющаяся, играющая, свернувшаяся в объятиях этого ужасного Существа: Тир-о Тир! - белые клыки на черной челюсти: женщины, которые плакали над глупым щенком, драгоценным для последнего прикосновения ребенка: следы от соснового дерева до двери: улыбающееся лицо среди мехов, такой женственной красоты - улыбающееся-улыбающееся: и Лицо Свейна.


"Свейн, Свейн, О Свейн, брат мой!"


Злобный смех Свейна завладел его слухом вместе со звуком ветра его скорости; Презрение Свейна атаковало быстрее и острее, чем кусающий холод в его горле. И все же его не впечатлила ни одна мысль о том, как возросли бы гнев и презрение Свейна, если бы об этом поручении стало известно.


Свейн был скептиком. Его полное неверие в свидетельство Кристиана относительно следов было основано на позитивном скептицизме. Его разум отказывался соглашаться с возможностью материализации сверхъестественного. То, что живое животное могло когда-либо быть иным, чем явно звериным - с лапами, зубами, волосами и ушами как таковыми, было для него невероятным; гораздо больше, что человеческое присутствие могло быть преобразовано из своего богоподобного аспекта, прямоходящего, со свободными руками, бровями, речью и смехом. Дикие и пугающие легенды, которые он знал с детства и в которые затем верил, он рассматривал теперь как построенные на искаженных фактах, наложенных воображением и оживленных суевериями. Даже странный вызов у порога, на который он сам безуспешно откликнулся, был, после первого шока удивления, рационально объяснен им как злонамеренная глупость со стороны какого-то умного обманщика, который утаил ключ к загадке.


Для младшего брата вся жизнь была духовной тайной, скрытой от его ясного знания плотью. Поскольку он знал, что его собственное тело связано со сложными и антагонистическими силами, составляющими единую душу, ему не казалось невероятно странным, что одна духовная сила должна обладать различными формами для самых разнообразных проявлений. Для него также не было большим усилием поверить, что, как чистая вода смывает всю природную нечистоту, так и вода, освященная освящением, должна обязательно очистить Божий мир от этого сверхъестественного зла. Поэтому быстрее, чем когда-либо нога человека преодолевала эти лиги, он мчался под покровом темной, тихой ночи, через пустынные, нехоженые снежные гряды к далекой церкви, где спасение заключалось в кувшине со святой водой у дверей. Его вера была такой же твердой, как любая из тех, что творили чудеса в прошлые дни, простой, как желание ребенка, сильной, как воля мужчины.


По нему почти не скучали в течение этих часов, каждая секунда из которых была им выполнена в максимальной степени с величайшими усилиями, на которые были способны сухожилия и нервы. В усадьбе тем временем легкие моменты сопровождались необычно оживленными словами и взглядами, поскольку добрые, гостеприимные инстинкты обитателей были пробуждены в сердечном выражении приветствия и интереса грацией и красотой вернувшегося незнакомца.


Но Свейн был нетерпелив и серьезен, с более чем вежливой теплотой хозяина. Впечатление, которое он испытал при ее первом пришествии и которое с тех пор сохранилось в памяти, теперь, в ее реальном присутствии, усилилось. Свейн, непревзойденный среди людей, признал в этом прекрасном Белом Фелле такой же высокий и смелый дух, как и его собственный, и такое крепкое и умелое телосложение, что для равной силы не хватало только массы тела. Тем не менее, белая кожа была сформована наиболее гладко, без таких мышечных припухлостей, которые делали очевидной его мощь. Такая любовь, какую могла допустить его откровенная любовь к себе, была вызвана горячим восхищением этим непревзойденным незнакомцем. В его страсти было больше восхищения, чем любви, и поэтому он был свободен от нерешительности влюбленного, деликатной сдержанности и сомнений. Откровенно и смело он завоевал ее расположение взглядом и тоном, а также обращением, которое было вызвано естественной непринужденностью, не требующей навыков практики.


И она не была женщиной, за которой можно было бы ухаживать иначе. Нежный шепот и вздохи никогда не достигли бы ее ушей; но ее глаза засияли бы, если бы она услышала о храбром подвиге, а ее проворная рука в знак сочувствия быстро легла бы на рукоять топора и крепко сжала ее. Это движение снова и снова вызывало восхищение Свейна; он ждал его, стремился вызвать его и сиял, когда это происходило. Чудесным и прекрасным было это запястье, тонкое и стально-крепкое; а также гладкая ладонь, которая изгибалась так быстро и твердо, готовая нанести мгновенный смертельный удар.


Желая ощутить давление этих рук, этот смелый любовник с осязаемой прямотой замыслил интригу, предложив ей послушать, как исполняются их охотничьи песни, с припевом, который сигнализировал о том, что нужно сложить руки. Итак, его великолепный голос спел куплеты, и, когда начался припев, он завладел ее руками и, даже несмотря на легкое пожатие, почувствовал, как и желал, скрытую силу, и энергичность, которая оживила самые кончики пальцев, когда песня зажгла ее, и ее голос вырвался из нее ритмичным напором и ясно прозвучал на вершине завершающего всплеска.


После этого она пела одна. Для контраста или из гордости за то, что ее голос меняет настроение, она выбрала скорбную песню, которая плавно переходила в минорный напев, печальный, как ветер, который поет панихиду:


"О, отпустите меня!


Вокруг кружатся снежные венки;


Темная земля спит внизу.


"Далеко на равнине


Стоны в голосе боли:


"Где будет лежать моя малышка?"


"В моей белой груди


Положи конец сладкой жизни!


Лежи там, где это может лежать лучше всего!


""Тише! Утихомирьте его крики!


На небе густая ночь:


В твоих глазах две звезды."


"Давай, детка, уходи!


Но ляг ты, пока рассвет не станет серым,


Которые днем должны быть мертвы.


"Это не может длиться долго;


Но, прежде чем начнется тошнотворный взрыв,


Все печали останутся в прошлом;


"И короли будут


Низко согнись в колене,


Поклоняясь жизни, исходящей от тебя.


"Для мужчин, давно болящих


Надеяться на то, что было раньше,-


Оставить то, что было раньше.


"Мой, а не твой,


Как глубоко сияют их драгоценности!


Мир окружает твою голову, не мою."


Старая Трелла, пошатываясь, вышла из своего угла, потрясенная до дополнительного паралича разбуженным воспоминанием. Она устремила свои затуманенные глаза на певицу, а затем склонила голову, чтобы единственное ухо, все еще чувствительное к звукам, могло уловить каждую ноту. В конце, пробираясь ощупью вперед, она пробормотала с пронзительной дрожью старости:


"Так она пела, моя Тора; моя последняя и самая яркая. На что она похожа, та, чей голос похож на голос моей мертвой Торы? У нее голубые глаза?"


"Синий, как небо".


"Как и у моей Торы! У нее светлые волосы, заплетенные в косы до пояса?" "Даже так", - ответила сама Уайт Фелл, встретила приближающиеся руки своими и заставила их подтвердить ее слова прикосновением.


"Как у моей покойной Торы", - повторила пожилая женщина; а затем ее дрожащие руки легли на покрытые мехом плечи, и она наклонилась вперед и поцеловала гладкое светлое лицо, которое было запрокинуто, Белое, как полотно, чтобы принять и вернуть ласку.


Итак, Кристиан увидел их, когда вошел.


Он постоял мгновение. После беззвездной темноты и ледяного ночного воздуха, и двухчасовой гонки в яростном молчании, его чувства пошатнулись от внезапного попадания в тепло, и свет, и веселый гул голосов. Внезапная, непредвиденная тоска охватила его, так как теперь впервые он допустил возможность быть побежденным ее хитростью и отвагой, если при приближении чистой смерти она начнет отступать, превратившись в ужасного зверя, и в конце концов достигнет дикого перенасыщения. Он с ужасом и жалостью смотрел на безобидных, беспомощных людей, так невольно посягая на их комфорт и безопасность. Ужасное существо среди них, скрытое от их взора женской красотой, было центром приятного интереса. Там, перед ним, явно впечатляющая, была бедная старая Трелла, самая слабая из всех, в нежной близости. И мгновение может привести к раскрытию чудовищного ужаса - жуткой, смертельной опасности, выпущенной на свободу в окружении девушек, женщин и беспечных беззащитных мужчин: такой отвратительной и ужасной вещи, которая может расколоть мозг или превратить сердце в камень.


И он один из всей толпы приготовился!


На одну передышку он запнулся, не дольше, пока его охватывала агония раскаяния, которая все же не смогла заставить его отказаться от своей цели.


Он один? Нет, но и Тир тоже; и он перешел к немому единственному делителю своих знаний.


Считается, что время настолько неподвластно времени, что между тем, как он поднял защелку и ослабил ошейник Тира, прошло всего несколько секунд; но в те несколько секунд, которые последовали за его первым взглядом, импульсы других были молниеносными, их движения такими же быстрыми и уверенными. Бдительный взгляд Свейна метнулся к нему, и мгновенно каждая его жилка напряглась от враждебного инстинкта; и, наполовину догадываясь, наполовину не веря, с какой целью Кристиан склонился к Тиру, он поспешно подошел, осторожный, гневный, решительный противостоять злобе своего брата с дикими глазами.


Но за Свейном выросла Уайт Фелл, ставшая такой же белой, как ее мех, и с глазами, ставшими свирепыми и дикими. Она бросилась через комнату к двери, плотно запахивая свой длинный халат. "Слушай!" - выдохнула она. "Сигнальный рожок! Слушай, я должен идти!" - когда она потянулась за щеколдой, чтобы выбраться наружу.


На одно драгоценное мгновение Кристиан замешкался с наполовину расстегнутым воротником; ибо, если бы женственная форма не была заменена звериной, челюсти Тира разорвали бы в клочья его честь мужского достоинства. Затем он услышал ее голос и обернулся - слишком поздно.


Когда она потянула дверь, он прыгнул через нее, схватив свою флягу, но Свейн бросился между ними и непреодолимо поймал его, так что самых отчаянных усилий хватило только на то, чтобы высвободить одну руку. С этими словами, в порыве чистого отчаяния, он бросился на нее со всей своей силой. Дверь за ее спиной распахнулась, и фляжка разлетелась о нее на осколки. Затем, когда хватка Свейна ослабла, и он встретил вопросительное изумление окружающих лиц, с хриплым нечленораздельным криком: "Боже, помоги нам всем!" - сказал он. "Она оборотень".


Свейн повернулся к нему: "Лжец, трус!" и его руки со смертельной силой сжали горло брата, как будто произнесенное слово могло убить таким образом; и пока Кристиан боролся, оторвал его от земли и с грохотом отшвырнул назад. Он был в такой ярости, что, пока его брат лежал неподвижно, он грубо толкал его ногой, пока их мать не встала между ними, крича от стыда; и все же тогда он стоял рядом, стиснув зубы, нахмурив брови, сжав руки, готовый снова насильно заставить замолчать, когда Кристиан поднялся, шатаясь и сбитый с толку.


Но полное молчание и покорность были больше, чем он ожидал, и превратили его гнев в презрение к тому, кого так легко запугать и держать в подчинении простой силой. "Он сумасшедший!" - сказал он, поворачиваясь на каблуках, когда говорил, так что он перестал смотреть на свою мать с болезненным упреком на это внезапное свободное высказывание того, что было скрытым страхом внутри нее.


Кристиан был слишком истощен, чтобы говорить. Его прерывистое дыхание вырывалось в громких рыданиях; его конечности были бессильны и расслаблены в полном расслаблении после тяжелой службы. Неудача в его начинании вызвала ступор страдания и отчаяния. В дополнение к этому было ужасное унижение от открытого насилия и ссоры со своим братом, и страдание от того, что он слышал, как без утайки высказывалось неверное суждение о презрении; поскольку он знал, что Свейн повернулся, чтобы смягчить испуганное возбуждение наполовину властным мастерством, наполовину объяснениями и аргументами, которые демонстрировали болезненное пренебрежение братским отношением. Всю эту недоброжелательность своего близнеца он обрушил на злобную Тварь, которая вызвала это их первое разногласие, и, ах! самая ужасная мысль, вставленная между ними так эффективно, что Свейн был умышленно слеп и глух из-за нее, возмущенный вмешательством, деспотичный сверх всякой меры.


Ужас и недоумение, непостижимые для него, навалились на него; неразделенное бремя было непосильным: предчувствие невыразимого бедствия, основанное на его ужасном открытии, навалилось на него, сокрушая надежду на силу противостоять надвигающейся судьбе.


Свейн все это время наблюдал за своим братом, несмотря на постоянную проверку, когда он находил, поворачивался и смотрел, когда хотел, глаза Кристиана всегда были устремлены на него, со странным выражением беспомощного страдания, достаточно смущающим разъяренного агрессора. "Как побитая собака!" - сказал он себе, собирая презрение, чтобы противостоять угрызениям совести. Наблюдение заставило его задуматься об истощенном состоянии Кристиана. Тяжелое затрудненное дыхание и безвольное безвольное падение конечностей, несомненно, говорили о необычном и длительном напряжении. И тогда почему почти двухчасовое отсутствие сопровождалось открытой враждебностью по отношению к Уайт Фелл?


Внезапно осколки фляжки дали ключ к разгадке, он обо всем догадался и, повернувшись лицом к лицу, изумленно уставился на своего брата. Он забыл, что мотивом была схема против Уайта Фелла, требующая от него насмешек и негодования; это было вытеснено из памяти изумлением и восхищением подвигом скорости и выносливости. В стремлении задать вопросы он был склонен сыграть великодушную роль и откровенно предложить залечить разрыв; но депрессия Кристиана и печальный взгляд, которым он провожал его, спровоцировали его на самооправдание, напомнив об оскорблении тем возмутительным высказыванием в адрес Уайта Фелла; и импульс прошел. Затем другие соображения посоветовали помолчать; а после им овладело чувство юмора: подождать и посмотреть, как Кристиан найдет возможность объявить о своем выступлении и установить факт, не вызывая насмешек из-за абсурдности поручения.


Это ожидание осталось невыполненным. Кристиан никогда не пытался сделать гордое признание, которое записало бы его подвиг, чтобы рассказать о нем следующему поколению.


Той ночью Свейн и его мать долго и допоздна разговаривали друг с другом, окончательно утвердившись в подозрении, что разум Кристиана потерял равновесие, и обсуждая очевидную причину. Ибо Свейн, заявляя о своей любви к Уайту Феллу, предположил, что его несчастный брат, с такой же страстью, поскольку они близнецы в любви, как и при рождении, из-за ревности и отчаяния перешел от любви к ненависти, пока разум не пересилил напряжение, и не развилось увлечение, которое злоба и предательство безумия превратили в серьезную и опасную силу.


Так теоретизировал Свейн, убеждая себя во время своих слов; убеждая впоследствии других, кто высказывал сомнения против Уайт Фелл; сковывая свое суждение своей пропагандой и своей стойкой защитой ее поспешного бегства, заставляя замолчать его собственное внутреннее сознание необъяснимости ее поступка.


Но прошло немного времени, и Свейн потерял свое преимущество в шоке от нового ужаса в усадьбе. Треллы больше не было, и ее конец остался загадкой. Бедная пожилая женщина выползла в ярком сиянии, чтобы навестить прикованного к постели сплетника, живущего за еловой рощей. В последний раз ее видели под деревьями, когда она останавливалась, чтобы встретить своего спутника, и отправили обратно за забытым подарком. Поднялась быстрая тревога, призывающая всех мужчин к поискам. Ее палка была найдена среди кустарника всего в нескольких шагах от тропинки, но без следов или пятен, потому что порывистый ветер сдувал снег с ветвей и скрыл все признаки того, как она пришла к своей смерти.


Жители фермы были в такой панике, что никто не осмеливался отправиться на поиски в одиночку. Известную опасность можно было бы преодолеть, но не эту крадущуюся Смерть, которая днем ходила невидимой, которая отрезала как ребенка от его игры, так и пожилую женщину, находящуюся так близко к своей тихой могиле.


"Она поцеловала Рола; она поцеловала Треллу!" Так снова и снова раздавался неистовый крик Кристиана, пока Свейн не оттащил его прочь и не попытался удержать на расстоянии, хотя в агонии горя и раскаяния он дико обвинял себя в том, что несет ответственность за трагедию, и привел ясные доказательства того, что обвинение в безумии было обоснованным, если странные взгляды и отчаянные, бессвязные слова были достаточными доказательствами.


Но с тех пор все рассуждения и мастерство Свейна не могли поддержать Уайта, и он оказался вне подозрений. Его не призвали защищать ее от обвинений, когда Кристиана снова заставили замолчать; но он хорошо знал значение этого факта, что ее имени, которое раньше произносили свободно и часто, он теперь никогда не слышал: оно было произнесено шепотом, который он не мог уловить.


Течение времени не избавило от суеверных страхов, которые презирал Свейн. Он был зол и встревожен; страстно желал, чтобы Белая Пала вернулась и, просто благодаря своему яркому милостивому присутствию, восстановила свое расположение; но сомневался, что весь его авторитет и пример смогут скрыть от нее изменившийся аспект гостеприимства; и он ясно предвидел, что Кристиан окажется неуправляемым и может быть способен на какую-нибудь опасную вспышку.


Какое-то время различия близнецов были отмечены: со стороны Свейна - жестким безразличием, со стороны Кристиана - тяжелым подавленным молчанием и нервным опасливым наблюдением за своим братом. К его раскаянию и дурным предчувствиям добавилось неудовольствие Свейна, которое невыносимо тяготило его, и воспоминание об их жестоком разрыве было непрерывным страданием. Старший брат, самодостаточный и бесчувственный, вряд ли мог знать, как глубоко ранила его недоброжелательность. Глубина и сила привязанности, подобные привязанности Кристиана, были ему неизвестны. Верноподданническое подчинение, которое он не мог оценить, подтолкнуло его к доминированию; это упорное противодействие его разуму и воле было расценено как яростная злоба, если не чистое безумие.


Слежка Кристиана постоянно раздражала его, и он предвидел, что результатом будут смущение и опасность. Поэтому, чтобы усыпить подозрения, он счел разумным предпринять попытки к миру. Сделать проще всего. Немного доброты, несколько свидетельств внимания, небольшое возвращение былой братской властности, и Кристиан ответил благодарностью и облегчением, которые могли бы тронуть его, если бы он все понял, но вместо этого усилили его тайное презрение.


Эта уловка была настолько успешной, что, когда поздно вечером Свейн передал сообщение, призывающее Кристиана на расстояние, сомнений в его подлинности не возникло. Когда его поручение оказалось бесполезным, он решил вернуться, ошибка или недопонимание было всем, что он предположил. Только когда он увидел усадьбу, лежащую низко между серыми, как ночь, снежными грядами, яркие воспоминания о том времени, когда он проследил за этим ужасом до двери, пробудили в нем сильный ужас, а вместе с ним и едва выраженное подозрение.


Его хватка крепче сжала медвежье копье, которое он носил как посох; все чувства были напряжены, каждый мускул напряжен; возбуждение подстегивало его, осторожность сдерживала его, и двое управляли его широким шагом, быстро, бесшумно, к кульминации, которая, как он чувствовал, была близка.


Когда он приблизился к внешним воротам, легкая тень шевельнулась и ушла, как будто серый снег пришел в какое-то отстраненное движение. Более темная тень осталась и столкнулась с Кристианом, поразив его леденящим кровь отчаянием.


Свейн стоял перед ним, и, конечно же, тень, которая ушла, была Белой, Упала.


Они были вместе - близки. Разве она не была в его объятиях, достаточно близко, чтобы губы встретились?


Луны не было, но звезды давали достаточно света, чтобы увидеть, что лицо Свейна раскраснелось и было в приподнятом настроении. Румянец остался, хотя выражение лица быстро изменилось при виде его брата. Как, если Кристиан видел все, следует встретить одну из его вспышек бешенства и справиться с ней: решимостью? из-за безразличия? Он остановился между этими двумя, и в результате он пошатнулся.


"Белый упал?" вопросил Кристиан, хрипло и задыхаясь.


"Да?"


Ответом Свейна был вопрос с интонацией, подразумевавшей, что он расчищает почву для действий.


От Кристиана пришло: "Ты целовал ее?" - прямое, как удар молнии, ошеломляющее Свейна своей внезапной безрассудностью.


Он покраснел еще сильнее и все же слегка улыбнулся тому серьезному успеху, который он завоевал. Если бы между ним и Кристианом действительно существовало соперничество, которое он воображал, на его лице было достаточно наглости триумфа, чтобы вызвать ревнивую ярость.


"Ты смеешь спрашивать об этом!"


"Свейн, о, Свейн, я должен знать! У тебя есть!"


Нотки отчаяния и тоски в его тоне разозлили Свейна, который неправильно истолковал это. Ревность, побуждающая к такой самонадеянности, была невыносимой.


"Безумный дурак!" - сказал он, больше не сдерживаясь. "Завоюй себе женщину, которую сможешь поцеловать. Оставь мою без вопросов. Тот, кого я должен желать поцеловать, никогда не позволит поцеловать тебя ".


Тогда Кристиан полностью понял его предположение.


"Я-я!" - закричал он. "Белая пасть - это смертельная штука! Свейн, ты что, слепой, сумасшедший? Я бы спас тебя от нее: оборотня!"


Свейн снова взбесился из-за обвинения - по его замыслу, это был подлый способ мести; и мгновенно, во второй раз, братья яростно поссорились.


Но Кристиан был сейчас слишком отчаян, чтобы быть щепетильным; ибо смутный проблеск высветил в его сознании возможность, и, чтобы свободно следовать ей, нанесение удара его брату было необходимостью. Слава Богу! он был вооружен, и поэтому Свейн был равен.


Оказавшись лицом к лицу с нападавшим с медвежьим копьем, он поднял его руки и сильно ударил рукоятью, так что тот упал. Бесподобный бегун мгновенно бросился прочь, чтобы последовать за безнадежной надеждой. Свейн, поднявшись на ноги, был столь же изумлен, сколь и зол на это необъяснимое бегство. В глубине души он знал, что его брат не был трусом, и что уклоняться от столкновения, потому что поражение было неизбежным, и возможно жестокое унижение от мстительного победителя, было не в его характере. О бесполезности преследования он хорошо знал: он должен смириться со своим огорчением, довольствуясь тем, что придет его время для преимущества. Поскольку Белый Водопад отошел вправо, а Кристиан - влево, событие последующей встречи ему не пришло в голову. И теперь Кристиан, руководствуясь смутным видением, которое у него было, как раз в тот момент, когда Свейн повернулся к нему, чего-то, что двигалось на фоне неба вдоль хребта за усадьбой, ставил свою единственную надежду на шанс и свою собственную превосходную скорость. Если то, что он видел, действительно была Уайт Фелл, он предположил, что она направилась прямыми шагами к открытым пустошам; и была лишь вероятность, что прямым броском и отчаянным, опасным прыжком через отвесный утес он все еще мог встретить ее или опередить. И потом: у него больше не было мыслей.


Это было в прошлом, быстрая, яростная гонка и шанс погибнуть при прыжке; и он остановился в ложбине, чтобы перевести дух и посмотреть: она пришла? она ушла?


Она пришла.


Она приближалась с плавной, скользящей, бесшумной скоростью, которая не была ни ходьбой, ни бегом; ее руки были спрятаны в мехах, которые туго облегали ее тело; белые складки на голове были обернуты и завязаны узлом под лицом; ее глаза были устремлены вдаль. Так она шла, пока ровное покачивание ее движения не заставило Кристиана остановиться.


"Упал!"


Она сделала быстрый, резкий вдох при звуке своего искалеченного имени и повернулась лицом к брату Свейна. Ее глаза блестели; верхняя губа была приподнята и обнажала зубы. Половина ее имени, произнесенная им со зловещим смыслом, предупреждала ее об облике смертельного врага. Тем не менее, она распустила свои одежды так, что они ниспадали ниц, и говорила как кроткая женщина.


"Что бы ты хотел?"


Затем Кристиан ответил своим торжественным ужасным обвинением:


"Ты поцеловала Рола - и Рол мертв! Ты поцеловал Треллу: она мертва! Ты поцеловала Свейна, моего брата; но он не умрет!"


Он добавил: "Ты можешь дожить до полуночи".


Острие зубов и блеск глаз задержались на мгновение, и ее правая рука также скользнула к рукояти топора. Затем, не говоря ни слова, она отвернулась от него, выскочила и быстро понеслась прочь по снегу.


И Кристиан выскочил из машины и быстро последовал за ней по снегу, держась позади, но на расстоянии полушага от нее.


И они вместе, молча, побежали к бескрайним снежным просторам, где ни одно живое существо, кроме них двоих, не двигалось под ночными звездами.


Никогда раньше Кристиан так не радовался своим способностям. Дар скорости, а также обучение использованию и выносливости были бесценны для него сейчас. Хотя до полуночи оставалось несколько часов, он был уверен, что, куда бы ни направлялась эта Падшая Тварь, как бы она ни спешила, она не сможет ни обогнать его, ни убежать от него. Затем, когда пришло время трансформации, когда женская форма больше не служила щитом против мужской руки, он мог убить или быть убитым, чтобы спасти Свейна. Он довел своего дорогого брата до крайности, но не мог, хотя разум убеждал, ударить женщину.


Они бежали милю, две мили: Уайт падала всегда впереди, Кристиан всегда был на равном расстоянии от нее, так близко, что время от времени ее развевающиеся меха касались его. Она не произнесла ни слова; ни он. Она ни разу не повернула голову, чтобы посмотреть на него, и не свернула, чтобы уклониться от него; но, устремив взгляд вперед, мчалась прямо вперед, по грубым, по гладким поверхностям, осознавая его близость по размеренному топоту его ног и звуку его дыхания позади.


Через некоторое время она ускорила шаг. С самого начала Кристиан оценил ее скорость как достойную восхищения, но при этом с ликующей уверенностью в собственном превосходстве и стойкостью к любым ее усилиям. Но, когда темп увеличился, он оказался подвергнут такому испытанию, какому никогда прежде не подвергался ни в одной гонке. Ее ноги, действительно, летели быстрее, чем его; только благодаря длине шага он удерживал свое место рядом с ней. Но его сердце было великодушным и решительным, и он еще не боялся неудачи.


Итак, отчаянная гонка продолжалась. Их ноги ступали по рыхлому снегу, их дыхание дымилось в пронзительно чистом воздухе, и они исчезли прежде, чем воздух очистился от снега и испарений. Время от времени Кристиан поднимал глаза, чтобы по восходу звезд судить о наступлении полуночи. Пока - пока!


Белый пал держался без промедления. Было очевидно, что она, уверенная в своей непревзойденной скорости, так же решительно настроена оторваться от своего преследователя, как и он - продержаться до полуночи и выполнить свое предназначение. И Кристиан держался, все еще уверенный в себе. Он не мог потерпеть неудачу; он бы не потерпел неудачу. Отомстить за Рола и Треллу было достаточным мотивом для него, чтобы сделать то, что мог сделать человек; но для Свейна большего. Она поцеловала Свейна, но он тоже не должен был умереть: с тем, чтобы спасти Свейна, он не мог потерпеть неудачу.


Никогда прежде не было такой гонки, как эта; нет, не тогда, когда в древней Греции мужчина и девушка соревновались вместе, когда на кону были две судьбы; ибо тяжелый бег продолжался без остановки, в то время как звезда за звездой поднимались и кружились к полуночи, в течение одного часа, в течение двух часов.


Затем Кристиан увидел и услышал то, что пронзило его страхом. Там, где вдоль склона нависала опушка деревьев, он увидел что-то темное, движущееся, и услышал визг, за которым последовал полный ужаса вопль, и темнота растеклась по снегу, стая волков в погоне.


Одних только зверей у него было мало причин для страха; при том темпе, который он поддерживал, он мог дистанцироваться от них, несмотря на то, что они были четвероногими. Но из-за хитростей Белой Фелл у него были бесконечные опасения, как бы она не воспользовалась свирепыми челюстями этих волков, поскольку они были сродни половине ее натуры. Она не удостоила их ни взглядом, ни знаком; но Кристиан, повинуясь импульсу убедиться, что она не должна от него ускользнуть, поймал и придержал отброшенный назад край ее мехов, продолжая бежать.


Она обернулась молниеносно, со звериным рычанием, зубы и глаза снова заблестели. Ее топор сверкал при ударе вверх и при ударе вниз, когда она рубила его по руке. Она отсекла его у запястья, но он парировал это медвежьим копьем. Даже тогда она прошла сквозь древко и раздробила кости руки одновременно, так что он волей-неволей высвободился.


Затем они снова помчались, как и прежде, Кристиан не сбавлял темп, хотя его левая рука была бесполезна, кровоточила и была сломана.


Рычание, несомненное, хотя и модифицированное женскими органами, порочная ярость, читающаяся в зубах и глазах, острая высокомерная боль от ее калечащего удара отвлекли внимание Кристиана от зверей позади, заставив его осознать бесконечно большую опасность, которая подстерегала его в этом смертоносном Существе.


Когда он догадался оглянуться, о чудо! едва стая добралась до их следов, как мгновенно отпрянула в сторону, испуганная; крик преследования сменился визгом и поскуливанием. Настолько отвратительным было это падшее существо для зверя, как и для человека.


Она плотнее запахнула свои меха, расположив их так, что вместо того, чтобы свободно ниспадать на пятки, ни одна драпировка не свисала ниже колен, и это не остановило ее замечательную скорость и не смутило громоздкость складок. Она держала голову, как и прежде; ее губы были твердо сжаты, только напряженные ноздри выдавали ее дыхание; ни малейшего признака страдания, свидетельствующего о длительном поддержании этой ужасной скорости.


Но на Кристиане к этому времени напряжение сказывалось ощутимо. Его голова была тяжелой, а дыхание прерывалось громкими всхлипами; медвежье копье стало бы сейчас обузой. Его сердце билось как молот, но такая тупость угнетала его мозг, что лишь постепенно он смог осознать свое беспомощное состояние; раненый и безоружный, преследующий это ужасное Существо, которое было свирепой, отчаянной, вооруженной топором женщиной, за исключением того, что она должна была принять зверя с клыками, еще более грозными.


И все же далекие медленные звезды задержались почти на час после полуночи.


Его разум был настолько сбит с толку, что у него создалось впечатление, что она убегает от полуночных звезд, чье усиление шло такими медленными темпами, что в гонке вокруг северного круга мира прошло время, равное дням и суткам, и дни и ночи могли бы продолжаться до конца - если бы она не ослабла, или если бы он не потерпел неудачу.


Но он еще не потерпел неудачу.


Как долго он так молился? Он начинал с уверенности в себе, который не испытывал нужды в этой помощи; и теперь это казалось единственным средством, с помощью которого его сердце не выходило за пределы его тела, с помощью которого он мог беречь свой мозг от истощения и иссушения совсем. Какое-то острозубое существо продолжало рвать и тащить его искалеченную левую руку; он никогда не мог этого видеть, он не мог стряхнуть это; но он молился об этом время от времени.


Ясные звезды перед ним начали дрожать, и он знал почему: они содрогнулись при виде того, что было позади него. Он никогда раньше не догадывался, что странные существа прятались от людей под видом покрытых снегом холмов или раскачивающихся деревьев; но теперь они выскользнули из своих безобидных укрытий, чтобы последовать за ним и посмеяться над его бессилием заставить родственное Существо принять более истинную форму. Он знал, что воздух позади него был переполнен; он слышал гул бесчисленных перешептываний; но его глаза никогда не могли уловить их, они были слишком быстрыми и проворными. И все же он знал, что они были там, потому что, оглянувшись назад, он увидел, как вздымаются снежные насыпи, когда они скрывают из виду пресмыкающихся плосколицых; он увидел, как деревья качаются, когда они застывают до неузнаваемости среди ветвей.


И после такого взгляда звезды на некоторое время вернулись к непоколебимости, и бесконечное безмолвие застыло над холодным серым миром, нарушаемое только быстрым равномерным топотом летящих ног и его собственным - замедленным из-за более длинного шага, и звуком его дыхания. И на несколько ясных моментов он понял, что его единственной заботой было поддерживать свою скорость, невзирая на боль и страдания, всеми силами отрицать, что у него есть ее сила обогнать его или увеличить расстояние между ними, пока звезды не приблизятся к полуночи. Затем снова появлялась эта невидимая толпа, гудящая и суетящаяся позади, достаточно плотная и темная, он знал, чтобы заслонить звезды у него за спиной, но при этом постоянно ускользающая из поля его зрения.


Гонке была нанесена ужасная проверка. Белый упал, развернулся и прыгнул вправо, и Кристиан, не готовый к столь быстрому крену, обнаружил, что у его ног зияет глубокая яма, и его собственный импульс вышел из-под контроля. Но он схватил ее, когда проходил мимо, сжав ее правую руку своей единственной здоровой рукой, и они вместе оказались на краю пропасти.


И ее стремление к самосохранению было достаточно энергичным, чтобы уравновесить его безудержный порыв, и они, пошатываясь, оказались в безопасности.


Затем, прежде чем он был по-настоящему уверен, что им не суждено погибнуть таким образом, рухнув вниз, он увидел, как она скрежещет зубами в дикой бледной ярости, пытаясь освободиться; и поскольку ее правая рука была в его хватке, она использовала свой топор левой рукой, нанося ответный удар по нему.


Удар был достаточно эффективным даже в этом случае; его правая рука бессильно упала, порезанная и со сломанной меньшей костью, которая сотрясалась от ужасной боли, когда он позволил ей размахнуться, когда он снова выпрыгнул, и побежал, чтобы восстановить те несколько футов, которые она выиграла от его паузы при ударе.


Близкий побег и эта новая быстрая боль снова оживили все способности. Он знал, что то, за чем он последовал, наверняка было воплощением Смерти: раненый и беспомощный, он был полностью в ее власти, если она это осознает и предпримет действия. Безнадежный отомстить, безнадежный спасти, само отчаяние из-за Свейна заставило его следовать, и следовать, и предшествовать поцелую - обреченный на смерть. Мог ли он все же потерпеть неудачу в охоте на это Существо после полуночи, из женственной формы, соблазнительной и коварной, в длительную сдержанность зверя, которая была последним остатком надежды, оставшимся от уверенной цели с самого начала?


"Свейн, Свейн, О Свейн!" Он думал, что молится, хотя его сердце не вырывало ничего, кроме этого: "Свейн, Свейн, О Свейн!"


Последний час с полуночи истек наполовину, и звезды взошли, озаряя великие минуты; и снова его набирающее силу сердце, и его сжимающийся мозг, и тошнотворная агония, охватившая обе стороны, сговорились ужаснуть волю, которая только казалась властью над его ногами.


Теперь тело Белого Пала было так плотно обернуто, что ни колени, ни ребра не вылетали свободно. Она странно наклонилась вперед, отклоняясь от вертикальной позы бегуна. Временами она убегала длинными прыжками, набирая скорость, с которой Кристиан мучительно пытался сравняться.


Поскольку звезды указывали на то, что конец близок, черный выводок снова отстал и с шумом последовал за ними. Ах! если бы их можно было держать тихо и неподвижно, не снимать их обычных безобидных масок, чтобы поощрить их интерес к последней скорости их самого смертоносного сородича. Какую форму они имели? Должен ли он когда-нибудь узнать? Если бы не то, что он был обязан принудить падшую тварь, которая бежала перед ним, принять ее истинную форму, он мог бы развернуться и последовать за ними. Нет-нет-не так; если бы он мог делать что-нибудь, кроме того, что он сделал - мчаться, мчаться и мчаться, терпя эту агонию, он бы просто остановился и умер, чтобы избавиться от боли при дыхании.


Он был сбит с толку, неуверен в собственной личности, сомневался в собственной истинной форме. Он не мог быть настоящим мужчиной, не больше, чем это бегущее Существо на самом деле было женщиной; его настоящая форма была скрыта только под воплощением мужчины, но что это было, он не знал. А настоящего облика Свейна он не знал. Свейн лежал, поверженный, у его ног, там, где он сбил его с ног - своего собственного брата - он: он споткнулся о него, и ему пришлось перепрыгнуть через него и мчаться быстрее, потому что та, кто поцеловала Свейна, прыгнула так быстро. "Свейн, Свейн, О Свейн!"


Почему звезды перестали дрожать? Наверняка наступила еще одна полночь!


Наклоняющееся, прыгающее Существо оглянулось на него диким, свирепым взглядом и засмеялось с диким презрением и триумфом. Он мгновенно понял почему, потому что за время, измеряемое секундами, она бы полностью сбежала от него. По мере того, как лежала земля, ледяной склон с одной стороны опускался; с другой стороны поднимался крутой, выступающий вперед; между ними было место для того, чтобы поставить ногу, но не для того, чтобы встать телу; однако выступающий сук можжевельника давал достаточно надежную опору для того, чтобы человек с решительной хваткой миновал опасное место и благополучно прошел дальше.


Хотя первые секунды последнего момента были на исходе, она осмелилась бросить в ответ злобный взгляд и рассмеяться над преследователем, который был бессилен схватить.


Кризис превратил конвульсивную жизнь в его последнее высшее усилие; его воля стала неукротимой, а скорость оказалась непревзойденной. Он стремительно прыгнул, обогнал ее прежде, чем она успела рассмеяться, и резко развернулся, преграждая путь, и приготовился противостоять ей.


Она сделала отчаянный выпад, сделав ложный выпад правой рукой, а затем прыгнула на него, как дикий зверь, когда он прыгает, чтобы убить. И он, одной сильной рукой, которая не могла удержать, одной сильной рукой, которая не могла направлять и поддерживать, он поймал и удержал ее даже так. И они пали вместе. И поскольку он почувствовал, что вся его рука соскальзывает, и вся его кисть ослабевает, чтобы ослабить ужасную агонию от вывихнутой кости выше, он поймал и держал зубами тунику у ее колена, когда она пыталась подняться и выкрутила его руки, чтобы победоносно перепрыгнуть через него.


Молниеносно она выхватила свой топор и ударила его по шее, глубоко - раз, другой - хлынула кровь его жизни, окрашивая ее ноги.


Звезды коснулись полуночи.


Предсмертный крик, который он услышал, принадлежал не ему, потому что его стиснутые зубы еще не успели разжаться, когда он раздался; и ужасный крик начался с женского визга, изменился и закончился воплем зверя. И прежде чем последняя пустота застила его умирающие глаза, он увидел, что Она уступила место Этому; он увидел больше, что Жизнь уступила место Смерти - беспричинно, непостижимо.


Ибо он не предполагал, что никакая святая вода не может быть более святой, более могущественной для уничтожения зла, чем живая кровь чистого сердца, пролитая ради другого в свободной добровольной преданности.


Его собственная истинная скрытая реальность, которую он желал узнать, стала осязаемой, узнаваемой. Ему казалось именно это: огромная радостная надежда на то, что он спас своего брата; слишком обширное, чтобы его можно было удержать ограниченной формой одинокого человека, оно жаждало нового воплощения, бесконечного, как звезды.


Какое значение имело для той истинной реальности то, что мозг человека съежился, съежился, пока не превратился в ничто; что тело человека не смогло удержать огромную боль в его сердце и выплеснуло ее через красный выход, разорванный на шее; что черный шум снова обрушился сзади, усиленный той растворенной формой, и навсегда лишил человека зрения, слуха, осязания.


Ранним серым днем Свейн случайно наткнулся на следы человека - бегуна, как он понял по сдвинутому снегу; и направление, в котором они пошли, вызвало любопытство, поскольку чуть дальше их линию должен был пересекать край отвесной возвышенности. Он повернулся, чтобы проследить за ними. И при этом его внимание привлекла длина шага - такого же длинного, как его собственный, если бы он бежал. Он знал, что следует за Кристианом.


В своем гневе он ожесточил себя, чтобы быть равнодушным к ночному отсутствию своего брата; но теперь, увидев, куда направились шаги, его охватили раскаяние и ужас. Он не смог подумать и позаботиться о своем бедном безумном близнеце, который мог - было ли это возможно? - броситься навстречу безумной смерти.


Его сердце замерло, когда он подошел к месту, где был совершен прыжок. Выпал большой слой снега, и, когда он присмотрелся, внизу не было ничего, кроме снега. По верхнему краю он бежал довольно долго, пока не добрался до провала, где мог поскользнуться и спуститься вниз, а затем снова вернулся на нижний уровень к куче выпавшего снега. Там он увидел, что энергичный бег начался заново.


Он стоял, размышляя; раздосадованный тем, что какой-то человек совершил тот прыжок, за которым он не рискнул последовать; раздосадованный тем, что его ввели в заблуждение такими болезненными эмоциями; тщетно гадая, что за цель преследовал Кристиан в этом безумном уродце. Он начал неторопливо идти, наполовину бессознательно следуя по следу своего брата; и так через некоторое время он пришел к месту, где следы раздваивались.


Эти другие принты были мелкими, как женские, хотя переход от одного к другому был длиннее, чем позволяют женские юбки.


Разве Уайт Фелл не так поступал?


Ужасная догадка потрясла его, настолько ужасная, что он отшатнулся от веры. И все же его лицо стало пепельно-белым, и он ахнул, чтобы вернуть движение своему остановленному сердцу. Невероятно? Более пристальное внимание показало, как более мелкая поступь изменилась в сторону большей скорости, ударяя в снег с более глубоким началом и меньшим давлением на пятки. Невероятно? Могла ли любая женщина, кроме Уайт Фелл, так бегать? Мог ли любой мужчина, кроме Кристиана, так бегать? Догадка превратилась в уверенность. Он следовал туда, где в одиночестве темной ночью Белый Водопад бежал от преследования христиан.


Такое злодейство воспламенило сердце и мозг яростью и негодованием: такое злодейство в его собственном брате, до недавнего времени достойном любви, похвалы, хотя и глупом из-за кротости. Он убил бы Кристиана; если бы его жизней было столько, сколько следов, по которым он прошел, месть потребовала бы их всех. В порыве убийственной ненависти он поспешил дальше, потому что трасса была достаточно ровной, стартовал с такой бешеной скоростью, которую невозможно было поддерживать, но вскоре вернулся к тому, что нужно было выровнять затраченное, прерывистое дыхание. Он громко проклял Кристиана и позвал Имя Уайта поднялось на вершину в безумном порыве страсти. Само его горе было яростью, будучи такой невыносимой мукой жалости и стыда при мысли о своей любви, что Уайт Фелл, которая рассталась с его поцелуем свободной и лучезарной, сразу же подверглась преследованию со стороны своего брата, обезумевшего от ревности, сбежавшего больше, чем на всю жизнь, в то время как ее возлюбленный был предоставлен самому себе. Если бы он только знал, он бредил, в бессильном бунте против жестокости событий, если бы он только знал, что его сила и любовь могли бы помочь в ее защите; теперь единственная услуга, которую он мог оказать ей, - это убить Кристиана.


Как женщина, он знал, что она была несравненна в скорости, несравненна в силе; но Кристиан был несравнен в скорости среди мужчин, и с ним было нелегко сравниться по силе. Какой бы храброй, быстрой и сильной она ни была, какие у нее были шансы против мужчины его силы и роста, к тому же безумного и полного решимости жестоко отомстить своему брату, своему успешному сопернику?


Милю за милей он следовал с разрывающимся сердцем; более жалким, более трагичным казалось это свидетельство великолепного превосходства Белой Фелл, так долго держащейся против знаменитой скорости Кристиана. Так долго, так долго, что его любовь и восхищение становились все более и более безграничными, а вместе с ними и его горе и негодование. Всякий раз, когда след был свободен, он бежал, с такой безрассудной расточительностью силы, что вскоре она истощалась, и он тяжело тащился вперед, пока, иногда на льду озера, иногда на продуваемом всеми ветрами месте, все следы не терялись; но их линия была настолько неуклонной, что курс прямо, а затем короткие поиски в обе стороны, восстанавливали их снова.


Час за часом проходила более половины того зимнего дня, прежде чем он добрался до места, где по истоптанному снегу было видно, что кто-то пришел - и ушел! Волчьи лапы - и исчезли самым удивительным образом! Пройдя совсем немного, он наткнулся на обрубленный наконечник медвежьего копья Кристиана; еще дальше он увидит, куда был брошен остаток бесполезного древка. Снег здесь был залит кровью, и следы этих двоих были ближе друг к другу. У него вырвался какой-то хриплый ликующий звук, который мог бы сойти за смех, если бы хватило дыхания. "О Белая пала, моя бедная, храбрая любовь! Отличный удар! " - простонал он, разрываемый жалостью и огромным восхищением, поскольку наверняка догадался, как она повернулась и нанесла удар.


Вид крови воспламенил его, как мог бы воспламенить зверя, который хищничает. Он обезумел от желания снова схватить Кристиана за горло, на этот раз не выпускать, пока он не уничтожит его жизнь, или не выбьет его жизнь, или не зарежет его жизнь; или все это, и точно так же разорвал его на части: и ах! затем, не раньше, исторгни из его сердца слезы, как у ребенка, как у девочки, над жалкой судьбой его бедной потерянной любви.


Вперед-вперед-вперед - сквозь мучительное время, трудясь и напрягаясь на пути этих двух превосходных бегунов, сознавая чудо их выносливости, но не подозревая о чуде их скорости, которые за три часа до полуночи преодолели все то огромное расстояние, которое он мог преодолевать только от сумерек до сумерек. Ибо уже клонился к закату ясный дневной свет, когда он подошел к краю старого мергелевого карьера и увидел, как двое, ушедшие раньше, топтались вместе в отчаянной опасности на краю. И здесь свежие пятна крови говорили ему о доблестной защите от своего печально известного брата; и он шел туда, где капала кровь, пока холод не остановил ее поток, получая дикое удовлетворение от этого свидетельства того, что Кристиан был глубоко ранен, вновь сводя с ума от желания сделать то же самое более искусно и таким образом утолить свою убийственную ненависть. И он начал понимать, что, несмотря на все свое отчаяние, он лелеял зародыш надежды, который быстро рос, орошенный кровью его брата.


Он боролся изо всех сил, то терзаемый надеждой, то отчаянием, в агонии стремясь достичь конца, каким бы ужасным он ни был, изнемогая от боли пройденных миль, которые откладывали это.


И свет медленно погас на небе, уступив место неясным звездам.


Он пришел к финишу.


Два тела лежали в узком месте. Кристиан был одним, но другим, кроме Уайта Фелла, не было. Там, где заканчивались шаги, лежал большой белый волк.


При виде этого сила Свейна была подорвана; тело и душа его были повержены, он пресмыкался.


Звезды стали уверенными и яркими, прежде чем он поднялся с того места, где упал ничком. Очень слабо он подполз к своему мертвому брату, возложил на него руки и скорчился так, боясь взглянуть или пошевелиться дальше.


Холодный, окоченевший, мертвый несколько часов. И все же мертвое тело было его единственным убежищем в тот самый ужасный час. Его душа, лишенная всякого скептического комфорта, съежилась, дрожа, обнаженная, униженная; и живые цеплялись за мертвых из жалкой потребности в милости от ушедшей души.


Он поднялся на колени, приподнимая тело. Кристиан упал лицом вперед в снег, широко раскинув руки, и мороз сделал его таким неподвижным: странным, ужасным, неподатливым для того, чтобы Свейн поднял его, так что он снова уложил его и склонился над ним, крепко обхватив его руками и издав низкий душераздирающий стон.


Когда, наконец, он нашел в себе силы поднять тело своего брата и крепко прижать его к груди, он попытался встретиться лицом к лицу с тем, что лежало за его пределами. От этого зрелища его конечности парализовало ужасом. Его чувства отказали, и он потерял сознание от крайней трусости, если бы не сила, которая исходила от того, что он держал мертвого Кристиана на руках, позволившая ему заставить свои глаза выдержать зрелище и воспринять в мозгу весь аспект происходящего. Никаких ран, только пятна крови на ногах. На огромных мрачных челюстях была дикая ухмылка, хотя и мертвенно-неподвижная. И его поцелуй: он больше не мог этого выносить и отвернулся, и больше никогда не смотрел.


И мертвец у него на руках, познав весь ужас, последовал за ним и столкнулся с ним лицом к лицу ради него; перенес агонию и смерть ради него; на шее была глубокая смертельная рана, одна рука и обе кисти были темными от замерзшей крови, ради него! Мертвый он знал его, как не знал при жизни, чтобы дать правильный ответ на любовь и поклонение. Поскольку внешнему человеку не хватало совершенства и силы, равных ему, он принимал любовь и поклонение этого великого чистого сердца как должное; он, такой недостойный во внутренней реальности, такой подлый, такой подлый, черствый и презрительный по отношению к брату, который отдал свою жизнь, чтобы спасти его. Он жаждал полного уничтожения, чтобы избавиться от агонии осознания того, что он недостоин такой совершенной любви. Застывшее спокойствие смерти на лице ужаснуло его. Он не осмелился прикоснуться к нему губами, которые так недавно проклинали, губами, оскверненными поцелуем ужаса, которым была смерть.


Он с трудом поднялся на ноги, все еще обнимая Кристиана. Мертвец стоял прямо в его руке, застывший неподвижно. Глаза не были полностью закрыты; голова напряглась, слегка склонившись набок; руки оставались прямыми и широко расставленными. Это была фигура распятого, окровавленные руки также соответствовали.


Итак, живые и мертвые вернулись по пути, который один прошел в глубочайшей страсти любви, а другой - в глубочайшей страсти ненависти. Всю ту ночь Свейн пробирался по снегу, неся на себе тяжесть мертвого Кристиана, возвращаясь по тем ступеням, по которым он ступал раньше, когда его одолевали самые гнусные мысли, и проклиная с убийственной ненавистью брата, который все это время лежал мертвым ради него.


Холод, тишина, темнота окутали сильного человека, согнутого тяжким бременем; и все же он точно знал, что той ночью он вошел в ад, и прошел адское пламя по дороге домой, и выстоял во всем этом только потому, что с ним был Кристиан. И он точно знал, что для него Кристиан был как Христос, и страдал и умер, чтобы спасти его от его грехов.


И ТВОЙ ДЯДЯ БОБ, автор Челси Куинн Ярбро


Иногда, когда была ночь и дядя Боб и мама ссорились, Джейк шел в парк и сидел на качелях, прислушиваясь к шуму машин на бульваре Франклина и наслаждаясь темнотой. Все говорили, что в парке по ночам опасно, но у Джейка там никогда не было никаких проблем, несмотря на все слухи о происходящих плохих вещах; Джейк думал, что гораздо опаснее оставаться дома, когда взрослые дерутся: дядя Боб пускает в ход кулаки, а мама кидается предметами. Буквально на прошлой неделе она случайно разбила его игровую станцию; дяде Бобу это показалось забавным.


Дядя Боб не был настоящим дядей Джейка, по крайней мере, так объяснила его мать год или около того назад. "Но, Джейк, он как член семьи. Он заботится о нас, не как остальные наши родственники; ты знаешь, на что они похожи- " Она остановилась и продолжила более сдержанным, но обиженным тоном: " С тех пор как умер твой отец ...


Джейк не мог вспомнить своего отца, не совсем: мужчина исчез, когда ему было четыре, и это было более половины его жизни назад. Он полагался на свою мать, чтобы сохранить память об отце, но то, что мама говорила о его отце, со временем менялось; Джейк все еще помнил, как мама сказала, что хорошо, что его больше нет в живых; это было незадолго до того, как она встретила Боба. "Я понимаю, что ты хочешь, чтобы рядом был парень". Он неловко переминался в своих слегка великоватых кроссовках. Джейк был маленьким для своего возраста, и его часто принимали за младше девяти, и не помогало то, что из-за низкорослости его одежда делала его похожим на ребенка, поскольку он носил одежду для детей младшего возраста, потому что она сидела ему впору, постоянно напоминая о том, насколько он непохож на своих одноклассников; он ненавидел поддразнивания, которые терпел. Наряду с этим, он также ненавидел, когда его мама опускалась на одно колено, чтобы посмотреть ему в глаза, и по голосу мамы он понимал, что будет дальше. "Но обязательно ли это должен быть он? Дядя Боб?"


Она опустилась на одно колено, так что ей пришлось заглянуть ему в лицо. "Послушай, Джейк, тебе почти десять, и ты можешь очень хорошо понимать вещи. Ты действительно зрелая для своего возраста, и ты всегда была для меня оплотом. Я бы не смог зайти так далеко без тебя ". Она часто называла его бастионом, когда собиралась попросить его сделать что-то неприятное. "Если ты можешь, просто попробуй поладить с ним. Совсем немного."


"Я действительно пытаюсь. Он тот, кто выбирает драки." Он редко позволял втянуть себя в разглагольствования дяди Боба, но за последние шесть месяцев словесный шквал усилился и перемежался сильными пощечинами, которые дядя Боб оправдывал тем, что обвинял Джейка в том, что он его разозлил. Мама Джейка всегда пыталась дать Джейку понять, что дядя Боб не это имел в виду - просто работа была такой тяжелой, и он считал несправедливым отказ в очередном повышении, или что у него была неудачная неделя в покере, или что он действительно устал и не хотел, чтобы вокруг него шумели.


"Что ж, Джейк, мне нужно, чтобы ты старался больше. Если ты не готов помочь улучшить семью, то, я думаю, тебе, возможно, потребуется провести дополнительные два часа в своей комнате ". Это была ее обычная угроза, которую она так и не выполнила: Джейку понравилось бы проводить больше времени в своей комнате, даже если бы она была не очень большой и находилась в противоположном конце Г-образного дома от ванной. По крайней мере, в его комнате было тихо, и в ней было два окна, через любое из которых он мог выйти, если бы захотел.


"Я бы не возражал", - сказал Джейк, обескураженный тем, что его мать снова встала на сторону дяди Боба. "Я могу делать домашнее задание и читать".


Эстер Спарджес нахмурилась. "У тебя нет никого, с кем ты хотел бы учиться? У тебя есть друзья в школе - они есть у всех. Разве кто-нибудь из твоих друзей не хотел бы пригласить тебя поиграть в игры или поработать над проектами вместе?" В ее голосе звучали льстивые нотки, как будто она предлагала ему угощение, а не пыталась от него избавиться.


"Не совсем", - сказал он, не желая признавать, что у него нет друзей в школе, буквально пару вундеркиндов общался иногда, кто имел такой же вкус, как он сделал жуткий видеоигры; он особенно увлекался оборотень.


Покачав головой, Эстер поднялась на ноги и принялась расхаживать по комнате. "Хотел бы я знать, что с тобой делать, Джейкоб Эдвин Спарджес, действительно хотел бы. Ты хороший парень, но ты задираешь нос Бобу каждый раз, когда открываешь рот. Я ненавижу, когда меня ставят между вами двумя." Она сжала локти, ее руки работали. "Никогда не бывает легко, когда нужно создать семью. Я бы хотел, чтобы вы могли приложить еще немного усилий ".


Только мы не семья, подумал Джейк, и мы не смешиваемся. "Да".


"Если бы я мог что-нибудь придумать с твоей тетей Джуди, но она верит всему, что говорят ей Денни и Дженнин. Они все против него, вся моя семья, и не дадут ему передышки ", - сказала Эстер вслух самой себе. "Джуди очень замкнутая; она просто не прислушивается к доводам разума насчет Боба".


Джейк замер. "Что ты имеешь в виду?" Он пытался не надеяться.


"Что ж, если бы ты мог побыть с ней некоторое время, пока мы с Бобом кое-что уладим, всем нам было бы намного легче, а значит, и тебе, и нам с Бобом. Ты была одной из ее любимых, и не то чтобы у нее были свои дети." Она раздраженно широко развела руками, затем снова схватилась за локти. "Ты бы хотел провести с ней время, не так ли?"


"Возможно", - сказал Джейк, не желая, чтобы это прозвучало слишком охотно.


"Но она говорит, что не поможет мне, пока я не избавлюсь от Боба. Она говорит, что Боб плохо на меня действует - как будто она знает." Она дотронулась до багрового пятна на своей челюсти и нахмурилась. "Люди не растут на деревьях".


"Конечно, мам", - сказал Джейк, жалея, что у него нет никакого предлога выйти из столовой и уделить немного времени самому себе, чтобы он мог подумать.


Раздался звук открывающейся входной двери; Эстер сказала: "Беги и делай свою домашнюю работу. Я позову тебя, когда будет готов ужин."


Обрадованный этой возможностью, Джейк выскочил из столовой и направился к себе, где он мог спокойно почитать.


Позже той ночью, когда мама и дядя Боб снова начали кричать, Джейк выскользнул из окна и поспешил в парк. Было холодно, поэтому он надел куртку с капюшоном, но на самом деле ему не было тепло, когда он сидел на качелях, не двигаясь, и смотрел в темноту за фонарями на четырех высоких столбах вокруг игровой площадки, которые отбрасывали больше бликов, чем освещения. Он решил, что останется еще на час, а затем отправится домой; крики должны были прекратиться, и они вдвоем были бы в своей спальне, наверстывая все плохие вещи, которые они наговорили. По крайней мере, его домашнее задание было выполнено, и он, вероятно, сможет немного поспать, прежде чем ему снова придется вставать. Здесь одному было лучше, чем в его спальне прямо сейчас. Он царапал в песке длинной тонкой веткой, рисуя узоры у своих ног, когда заметил сияющие глаза на границе света.


"Кто там?" он позвал; его вопрос был встречен тишиной. Джейка на мгновение охватил страх, но затем он понял, что на него смотрит не человек, а большая черная собака с длинной мордой и густой шерстью. Когда Джейк уставился на существо, оно неуверенно махнуло хвостом. Джейк слез с качелей и направился к ним, двигаясь медленно, чтобы не напугать животное.


Черный пес сел и стал ждать мальчика.


"Привет, парень", - сказал Джейк, подходя к собаке сбоку и протягивая руку, чтобы ее обнюхали, при этом соблюдая осторожность, чтобы не делать ничего внезапного или не смотреть собаке прямо в глаза. "Ты большой парень, не так ли?" Он заметил, что собака была ухоженной, но на ней не было ошейника, а вместо него на шее была повязана своеобразная ткань со странными отметинами, которая казалась необычной. На ткани не было ни лицензии, ни бирки, ничего. "У тебя есть фишка, мальчик? Чтобы они могли найти тебя, если ты потеряешься?"


Длинная голова ткнулась Джейку в руку, ее черный нос глубоко уткнулся в ладонь Джейка.


Джейк закрыл глаза и тяжело сглотнул. Этот маленький жест дружбы почти ошеломил его, и он почувствовал, как у него сжалось горло. Большую часть времени он не думал об одиночестве, но сейчас это было все, что он мог сделать, чтобы не заплакать. Он наклонил голову к собачьей шерсти и почувствовал, как мягкая шерсть касается его лица, и подождал, пока он не сможет говорить, не походя на маленького ребенка. "Я хотел бы взять тебя с собой домой, парень, но я не могу. У мамы был бы припадок, а у дяди Боба, вероятно, зашкалила бы крыша." Он не мог смириться с мыслью, что эта великолепная собака пострадает, особенно если это сделал дядя Боб. "Мне жаль. Я бы хотел забрать тебя домой, правда хотел бы." Было бы здорово иметь дома кого-то, кто был бы на его стороне, даже если бы это была всего лишь собака.


Пес ткнулся носом в лицо Джейка, затем провел по нему своим длинным красным языком.


Джейк засмеялся, чтобы удержаться от рыданий. "Это несправедливо, парень", - заявил он. "Если ты хочешь пойти со мной, а я хочу, чтобы ты пошел со мной, с этим не должно быть никаких проблем. Но есть."


Положив челюсть на плечо Джейка, пес издал музыкальный звук, напоминающий скулеж.


"Я знаю, парень, я знаю", - сказал Джейк, взъерошивая мех у него за ушами. "Ты должен кому-то принадлежать в любом случае, я полагаю, поэтому у тебя есть владелец. Ты слишком аккуратный и упитанный, чтобы быть бездомным."


Пес издал стонущий звук и прижал уши от удовольствия, когда Джейк продолжил чесать у основания его ушей.; он снова провел по Джейку языком.


"Ты мне тоже нравишься, парень", - сказал Джейк и задумался, поглаживая густой, мягкий мех. "Но иногда все складывается не так, как нам хотелось бы", - теперь он цитировал маму и вздыхал. "Похоже, у нас обоих есть люди дома. Это хорошо, не так ли?" Он подумал о многочисленных предупреждениях, которые дала ему мама о странных животных и о множестве опасностей, которые они представляли. Он решил, что она ошибалась насчет этой собаки, с матерчатым ошейником или без.


Собака негромко тявкнула, за чем последовал энергичный зевок.


"Я очень надеюсь, что ты уже взрослый, парень, потому что у тебя действительно большие ноги. Если вы станете намного больше, вам понадобится сарай для собачьей будки." Он осмотрел большую лапу и был вознагражден, когда собака взяла его лапу в свою руку. "Действительно большая лапа, парень". Он сел рядом с собакой, стараясь не думать обо всем, что расстроило бы его маму, если бы она могла увидеть его сейчас. "У тебя должно быть какое-то имя. Парень звучит действительно глупо. Может быть, я не могу оставить тебя у себя, но я могу называть тебя как-нибудь получше, чем парень." Он прислонился к плечу собаки и задумался. "Почему не Бен?" сказал он после долгой паузы. "Как на бульваре Франклина. Конечно, лучше называть тебя Диогеном И. Вламосом для парка. Бен лучше."


Пес лег, подняв голову, вытянув лапы перед собой, настороженный и довольный одновременно.


Джейк обнял собаку и притворился, совсем ненадолго, что Бен - это его собака, и что они вышли на ночную прогулку Бена и просто решили отдохнуть от своих прогулок. Примерно через десять минут пес заметил что-то приближающееся, и низкое, рокочущее рычание выросло из его груди. "Что это?" - Спросил Джейк, пытаясь выяснить, что почувствовал Бен, потому что это должен был быть запах, поскольку Джейк не мог различить никакой причины этого изменения.


Парень в форме смотрителя окружного парка вышел на освещенную игровую площадку с фонариком в руке. Когда свет упал на большого черного пса и мальчика рядом с ним, рейнджер что-то сказал себе под нос. Понимая, что Джейк и собака наблюдают за ним, рейнджер безуспешно попытался улыбнуться, потому что его лицо было освещено снизу фонариком, придавая ему зловещий вид. "Поздновато для тебя выходить, не так ли, сынок?" У него был приятный голос - глубокий, но не раскатистый; это отчасти компенсировало странный блеск на его лице.


"Бена нужно выгулять", - сказал Джейк, поднимаясь на ноги; рядом с ним встал Бен.


"Да, он это делает, но немного поздновато для выгула собаки". Он увидел застывшее выражение лица Джейка и попытался смягчить свои замечания. "Он действительно красивый пес - этот ерш придает ему волчий вид".


"Я тоже так думаю", - сказал Джейк, понимая, что это правда.


"И все же, уже больше десяти. Для таких подростков, как ты, действует десятичасовой комендантский час."


"Моей маме пришлось работать допоздна, и кто-то должен выгуливать Бена", - сказал Джейк, демонстративно пожимая плечами.


"Без поводка?" - поинтересовался рейнджер.


"С ним легче управляться, если я просто держу его за ошейник. Вот почему это ткань", - сымпровизировал Джейк. "Когда я подрасту, я смогу пользоваться поводком".


"Сколько тебе лет, сынок?" Рейнджер достал из кармана записную книжку.


"Девять. Через два месяца мне будет десять."


"В каком ты классе?"


Черный пес слегка поскулил и выглядел так, как будто хотел двигаться дальше.


"Четвертая, в Бербанке", - сказал Джейк. "Слушай, мне пора идти. Бен голоден."


"В следующий раз не жди так долго, чтобы расправиться с ним. Это небезопасное место для ребенка после наступления темноты, и ты знаешь, что комендантский час существует." Рейнджер наклонился, чтобы убедиться, что Джейк видит его беспокойство; Джейку хотелось ударить его. "Ты должен быть дома, в постели".


"Я буду иметь это в виду", - сказал Джейк тем же тоном, которым разговаривал с мамой, когда она читала ему лекцию о проблемах дяди Боба.


"Вы уверены, что сможете нормально добраться домой?" - спросил рейнджер, когда Джейк и Бен направились к мощеной дорожке, ведущей из парка.


"Да. Мы знаем дорогу, не так ли, Бен?"


Большой пес издал веселое мурлыканье.


Рейнджер выглядел недовольным, но больше ничего не сказал; он нацарапал что-то в своем блокноте и помахал Джейку, прежде чем продолжить свой обход.


Джейк и Бен прошли вместе около полумили, до Западного Платана; Джейк провел большую часть времени, пытаясь придумать, как ему удержать Бена так, чтобы мама или дядя Боб не узнали о нем. На перекрестке Джейк повернул направо, направляясь к последней четверти мили между ним и домом, но Бен остановился, отказываясь ехать дальше. Джейк потянул за ткань на шее Бена, но безрезультатно. Он отпустил ошейник и указал на Западный Платан.


"Это недалеко, Бен, пройди три квартала и сверни на Баррингтон-Корт. Это тыловое подразделение под номером 22, " сказал Джейк, стараясь не умолять. "Давай. найти его не сложно."


Бен отодвинулся от мальчика; теперь он был вне досягаемости и увеличивал расстояние между ними, двигаясь боком. Когда Джейк подошел к нему, он запрокинул голову и завыл, звук был таким жутким и несчастным, что Джейк замер на месте. Бен завилял хвостом, развернулся и поспешил прочь в ночь, Джейк пытался следовать за ним.


Через два квартала Джейк сдался и повернулся, опустив голову и испытывая чувство огромной потери, тяжело давящее на него.


Женщине средних лет в твидовом костюме в клетку у двери пришлось дважды позвать, чтобы ее услышали из-за шума пылесоса; когда Эстер выключила машину, она робко улыбнулась матери Джейка через потертую сетку. "Миссис Спарджес?" она повторила. "Миссис Эстер Спарджес?"


Эстер скорчила гримасу, которая должна была изображать дружелюбие. "Да?" Она держалась подальше от двери.


"Я Изобель Мэтьюз - из начальной школы Лютера Бербанка - школы Джейка? Месяц назад мы отправили вам письмо о вашем мальчике, но мы ничего от вас не слышали, и нам действительно нужно поговорить." Она сжала губы, затем объяснила. "Я психолог из округа, а мисс Дэвидсон, учительница вашего сына? выразил некоторые опасения по поводу него."


"С моим мальчиком все в порядке", - сказала Эстер, ощетинившись. "Если она говорит иначе, она ошибается".


"Я не имею в виду, что он разрушителен или что его оценки падают. Ничего подобного, " поспешно сказала Изобель. "Совсем наоборот; Джейк очень тихий и самодостаточный. У него есть художественные таланты. Он силен в науке. Он отличный ученик."


"Тогда почему ты здесь?" Потребовала Эстер, отставляя пылесос в сторону и подходя к экрану.


"Потому что у него проявляются признаки серьезной депрессии: это может быть опасно для детей возраста Джейка. Есть причина для беспокойства. Он замкнутый, он держится сам по себе, он проводит время за ланчем в одиночестве, он пишет истории о герое с секретной личностью, он не хочет иметь ничего общего со школьными делами, кроме своей классной работы, он ...


"О Боже, вам, психологам, приходится находить что-то неправильное в каждом, не так ли?" Эстер сердито посмотрела на Изобель. "Послушай, ты совершенно неправильно понял Джейка. Он немного застенчивый, и он очень чувствителен к тому, что он маленький. Ему пришлось нелегко. Почему ты не можешь оставить бедного ребенка в покое?"


"Потому что он в опасности, миссис Спарджес". Она сделала паузу. "Могу я войти? Это не тот вид обсуждения, который следует вести на крыльце ".


Эстер колебалась. "Я думаю, наш разговор окончен", - сказала она, пытаясь быть авторитетной, но в итоге прозвучала раздраженно.


"О, я надеюсь, что нет, миссис Спарджес, ради вашего сына", - сказала Изобель. "Я надеюсь, вы дадите мне шанс объяснить, чтобы у него не было серьезных неприятностей".


"Этого не случится; не с Джейком".


"Вполне может случиться, если мы не сможем выяснить, что его беспокоит, и попытаться что-то с этим сделать". Изобель хотела подбодрить Эстер, поэтому она добавила: "Ты же не хочешь, чтобы это причинило ему боль, не так ли?"


"Послушайте, леди, я думаю, Джейк все еще не оправился от смерти своего отца, и это делает его тихим и ... задумчивым".


"Когда умер его отец?"


"Пять лет и семь месяцев назад", - сказала Эстер немного задумчиво, эмоция, которая исчезла и сменилась агрессивностью. "Он был в порядке, а потом ему стало по-настоящему плохо, а потом он умер. В тридцать один год он заболел и умер. И я осталась со счетами, которые съели все страховые деньги, и с четырехлетним ребенком, которого нужно было растить ". Она испугалась, что это прозвучало плохо, поэтому добавила: "Это было нелегко для нас обоих".


Изобель видела информацию об этом в файле Джейка, но не упомянула об этом Эстер. "Хотите, я направлю вас к консультанту или в одну из общественных групп поддержки?" Возможно, вы имеете право на талоны на питание и деньги, чтобы помочь покрыть расходы на воспитание ребенка. Я был бы рад помочь вам в этом процессе, если хотите. Возможно, вам обоим станет легче, и это снимет часть стресса с вас с Джейком." Она пыталась быть обнадеживающей, но по хмурому взгляду Эстер было видно, что у нее это не получается.


"Нет, я бы не стал". Она знала, что была слишком прямолинейна, поэтому добавила: "Спасибо. Мы зашли так далеко, что пройдем и оставшуюся часть пути ".


"Я надеюсь, что вы правы, миссис Спарджес", - сказала Изобель, делая все возможное, чтобы привлечь внимание Эстер в более позитивном ключе. "Но ради вашего мальчика, я надеюсь, вы подумаете о том, чтобы проверить его на предмет депрессии. Это ничего вам не будет стоить. Округу приходится за это платить ".


"Ты имеешь в виду, что заплатишь, чтобы узнать, что мы должны покупать ему наркотики и прочее, и ты не собираешься покупать это для него, не так ли?" Теперь в ее глазах появилась паника, и она схватилась за локти. "Если вы хотите подсадить ребенка на легальные наркотики, вы можете прямо сейчас это сделать, при условии, что это не мой мальчик".


"Но, миссис Спарджес, я надеюсь, что ему не понадобится ничего, кроме консультации или, возможно, какой-то терапии. Мы не узнаем этого, пока его не допросит окружной психиатр. Мне нужно ваше разрешение, чтобы назначить встречу."


"Ну, у тебя этого нет", - сказала Эстер.


"Но это может быть очень важно", - настаивала Изобель. "Это может предотвратить неприятности в будущем. Подростковый возраст - очень уязвимый период, особенно для такого мальчика, как Джейк. Дети в депрессии могут вести себя очень разрушительно. Подумайте о тех ужасных школьных перестрелках - "


"О, Боже, только не опять эта история с Коломбиной. Джейк совсем не похож на тех двух сумасшедших, совсем на них не похож."


"Я согласна", - быстро сказала Изобель. "Но если его каким-то образом не лечить, он может впасть в тот скрытый гнев, который овладел теми мальчиками. Он, может, и не впадал в ярость, но мог совершить что-нибудь отчаянное." Она нажала на экран. "Позволь мне объяснить это тебе, чтобы ты мог решить, что ты хочешь делать".


"Я уже решил, чем хочу заниматься. Это у тебя проблемы с пониманием послания." Ей действительно хотелось сигареты прямо сейчас, и более того, она хотела, чтобы эта Изобель Мэтьюз ушла. Затем на нее снизошло внезапное вдохновение. "Кроме того, Джейк проведет шесть месяцев на востоке с моей сестрой Джудит, и это испортило бы любую терапию, не так ли? Может быть, если у него все еще будут проблемы, когда он вернется, мы сможем поговорить об этом снова ". Она потянулась к входной двери, готовясь закрыть ее перед Изабель.


"Вот," сказала Изобель, протягивая свою карточку. "Если передумаешь, позвони мне. Я хочу помочь вам, миссис Спарджес, и вашему сыну."


"Если хочешь помочь, уходи", - сказала Эстер, игнорируя карточку и закрывая дверь с тем, что она считала окончательным.


"Эстер, милая, этот твой ребенок - плохие новости - о чем я тебе все это время говорил?" Дядя Боб растянулся на диване, в одной руке у него был стакан текилы на шесть унций, а на кофейном столике рядом с ним лежала открытая негритянская медаль.


"Они просто придираются к нему, потому что он не похож на других детей в своем классе", - сказала Эстер с примирительной улыбкой. "Вы знаете, на что похожи учителя в наши дни: любого, кто немного отличается от других, они хотят накачать Ридалином или каким-нибудь наркотиком. Кажется, все они хотят, чтобы в классе были дети-пирожники ".


"В случае с Джейком они правы; ему что-то нужно", - сказал Боб со злым смешком. "Подумай об этом. Ребенок всегда шныряет где попало. И игры, в которые он играет!"


Эстер знала, что лучше не защищать своего мальчика слишком энергично, поэтому она посмотрела на свои туфли. "Я собираюсь снова позвонить Джудит; посмотрим, смогу ли я вразумить ее, понимаешь?"


"Джудит!" - усмехнулся он. "Она не собирается делать тебе никаких одолжений, милый. Ты знаешь, какая она. Она ревнует, что у тебя есть мужчина, а у нее нет."


"Я должен попытаться, ради Джейка".


Боб стал угрюмым. "Ну, если ты собираешься быть упрямым в этом - я просто хотел избавить тебя от некоторого разочарования, когда твоя сестра снова скажет "нет"." Он приподнялся на локте, отпил глоток текилы и запил его щедрым глотком негритянского Медало. "Когда ужин?"


"Полчаса. Это в мультиварке. Разве ты не чувствуешь этого запаха?"


"Трудно рассказать. Они ремонтируют четвертый этаж, и все, что я чувствую, это запах краски ". Он допил свою текилу и хмуро посмотрел на Эстер. "Итак, ты собираешься покончить со своим попрошайничеством?"


"После ужина", - сказала Эстер. "И говори потише. Джейк в своей комнате. Я не хочу, чтобы он нас подслушал."


"Верный шанс. Этот ребенок потерялся в книге или играет в свои видеоигры." Он бросил на нее обвиняющий взгляд. "Ты купил ему ту штуковину play station. Ты знаешь, что мы не можем себе этого позволить."


"Я заплатила за это из своих чаевых", - угрюмо сказала она.


"О, дерьмо!" Он сел, его лицо потемнело. Он обвиняюще ткнул пальцем в ее сторону. "Ты думаешь, что делаешь ему одолжение? что он благодарен тебе за это? Ему следовало бы работать, чтобы самому зарабатывать деньги ".


"Боб, ему девять". Эстер услышала, как она скулит, и ей стало стыдно.


"Девять, девятнадцать, никакой разницы. Он может бегать по поручениям, подстригать газоны, выполнять разную работу по дому, все виды вещей. Так он будет знать цену своим вещам ". Он насмехался над ней. "Ты говоришь так, будто девятый только учится говорить. Продолжай так с ним нянчиться, и ты превратишь его в педика. Разве Джудит это не понравилось бы?"


"Он ребенок, Боб. Ему нужно тратить свое время на изучение. Джейк умен и с большим воображением, и ему нравится пробовать разные вещи. Это то, чем занимаются дети. Это их работа ". Эстер потянулась, чтобы забрать у Боба пиво, но опоздала на долю секунды, потому что Боб предвидел ее движение и швырнул в нее пивом, проклиная при этом. Бутылка попала ей в плечо; Эстер закричала и выкрикнула непристойности. Она бросилась к кухонной двери и захлопнула ее, когда Боб с трудом поднялся с дивана, осыпая проклятиями ее и ее мальчика, когда он поспешил к закрытой двери.


"Ты сука!" Боб взревел.


Эстер взвизгнула, когда Боб пнул кухонную дверь. "Не смей крушить мой дом, Боб!"


"Ты должна научиться здравому смыслу, женщина! Этот парень странный!" Боб взревел, сильнее пиная и вопя, когда повредил лодыжку. "Ты должен подвести черту под ним! Он должен знать, что реально, а что нет ".


Дальше по коридору Джейк слушал и с каждой секундой все больше впадал в уныние. Он предположил, что ужин будет поздним, если вообще будет, и он был голоден, но не настолько, чтобы наброситься на маму и дядю Боба, когда они в таком состоянии. Он вытащил батончик "Кит-Кэт" из своего школьного ранца, развернул его и медленно откусил, чтобы извлечь из него максимум пользы. Чего он действительно хотел, так это немного тушеного мяса, запах которого доносился с кухни, но об этом не могло быть и речи. Он взглянул на часы: 6:48. Мама и дядя Боб занимались этим еще час или около того - это было их обычным занятием, а затем еще час обиженного молчания, а затем, по какой-то причине, которая не имела смысла для Джейка, они заканчивали тем, что энергично занимались любовью. "Что ж, " тихо сказал он, - тушеное мясо, вероятно, не испортится. Мультиварка готовится очень медленно, как говорит мама."


"Эстер, ты должна прислушаться к голосу разума!" Дядя Боб закричал.


"Оставь меня в покое!" - был ее ответ.


Джейк медленно прикончил батончик "Кит-Кэт" и открыл одно из своих окон. Затем он взял свой школьный ранец, вылез на крышку мусорного бака, спрыгнул вниз и направился в сторону парка Диогена И. Вламоса. Близился закат, и он мог бы найти место в кустах, где его не заметили бы. Он посчитал, что трех часов должно хватить примерно.


Когда стемнело, Джейк вышел из бамбуковых зарослей, где он прятался, и направился к игровой площадке. Как бы ему ни хотелось это признавать, он надеялся, что найдет Бена бродящим по парку; он так сильно хотел снова увидеть большого пса и максимально использовать общение, которое обеспечивало животное. Он держался подальше от хорошо освещенных качелей, а вместо этого отправился в тренажерный зал в джунглях, где было больше теней и его было бы не так легко заметить. Он забрался на решетку и сидел, наблюдая за движением сквозь деревья, пытаясь не испытывай жалости к себе; он пожалел, что не захватил с собой Play Station и пару игр. Он знал, что его маме бесполезно звонить тете Джудит. Она бы не захотела брать его. Никто не хотел его забирать. Опустошенный и одинокий, он изо всех сил старался вообще не думать. Через некоторое время он начал дремать, и когда он задремал, ему показалось, что он увидел приближающегося Бена, и он улыбнулся. Только на самом деле это был не Бен, а высокий угловатый мужчина с длинной головой, одетый в нечто вроде парки с меховым воротником. Он держал ткань со странными письменами в одной руке; он предложил ее Джейку.


"Разве ты не хотел бы быть одним из стаи, Джейк? У тебя есть место, где тебя всегда хотели бы видеть?" человек / собака спросил. "Есть ли у тебя место, которому ты всегда принадлежал бы? Разве не было бы хорошо иметь друзей и товарищей?"


Невнятно ответил Джейк. "Этого ... не случится".


"Так и будет, если ты позволишь", - сказал человек-пес Бен. "Надень... ошейник; свободно завяжи его вокруг шеи и подожди немного".


"Почему?" - Что случилось? - спросил Джейк, чувствуя себя немного более проснувшимся, но уверенным, что все еще спит.


Бен не ответил на его вопрос, но задал один из своих. "Как много ты знаешь о волках, Джейк? Не голливудские волки, настоящие животные?"


"Я кое-что видел на Discovery. Я знаю, что они едят мышей, в основном, и остаются с одним и тем же партнером ". В "пути снов " он чувствовал, что может слышать свой голос.


"Ты хороший мальчик, Джейк, умный. Ты умеешь хранить секреты и можешь далеко пойти." Бен подошел и прислонился к джангл-гим. "Жизнь в стае не так уж плоха. Нам бы пригодился такой юнец, как ты ".


"Быть волком?" Джейк чуть не захихикал. Это было лучше, чем любая видеоигра.


"Ну, да, всякий раз, когда ты надеваешь ошейник". Он снова поднял его. "Мы не очень часто охотимся - в городе нам это и не нужно. Но время от времени мы будем останавливаться на...


Вы знаете, что есть некоторые волки, которые дают всем волкам дурную кличку? Мы ищем людей, которые похожи на них: они создают людям дурную славу. Нам не нужно ждать полнолуния, или быть проклятыми, или любой другой подобной чепухи. Мы держим наши действия под контролем, по крайней мере, после нашего первого убийства, которое является своего рода инициацией, чтобы посмотреть, подойдет ли вам такая жизнь. После того первого убийства мы не делаем ничего ... импульсивного. Стая договаривается о добыче, а затем мы надеваем ошейники, ищем преступника-" Он остановился, как будто пытаясь найти способ объяснить.


"Что потом?" - Что случилось? - спросил Джейк, взволнованный услышанным, хотя это был всего лишь сон.


Бен сосредоточенно нахмурился. "Когда мы загоняем его в угол, мы нападаем всей стаей, и ... и..." Внезапно он улыбнулся. "А Боб - твой дядя!"


Теперь, уверенный, что это был сон, но полностью насторожившийся, Джейк сел так быстро, что ударился лбом об одну из перекладин jungle-gym. "А Боб - твой дядя?" - повторил он.


"И все получается", - сказал Бен. "Мы в безопасности; мы не оставляем после себя никаких компрометирующих улик, и мы возвращаемся к нашей работе и семьям, за исключением тех ночей, когда собирается наша стая". Он положил свою большую, толстую руку на плечо Джейка. "Подумай об этом, хорошо? Мы были бы рады принять вас."


Мысли Джейка внезапно понеслись вскачь, и в его голове вспыхнули возможности. Это было намного круче, чем Shape Shifter!Сон или не сон, он внезапно захотел попробовать это обещание тайной жизни личности, просто чтобы посмотреть, на что это похоже; он взял ошейник и поднял его, прищурившись на загадочную надпись на нем. "О чем там говорится?"


"Это говорит вашему телу, как меняться", - сказал Бен, как будто это была самая обычная вещь в мире.


"Этот сон становится все лучше и лучше", - воскликнул Джейк, завязывая ошейник на шее, не ожидая, что ничего особенного не произойдет. Почти сразу он почувствовал, как напрягаются его руки и удлиняется ступня, пятка поднимается и делает резкий изгиб ноги. Его шея и плечи изменились, а уши сотворили что-то жуткое на голове. Его нос выдвинулся из лица, а зубы перестроились во внезапно ставшем намного длиннее рту. Посмотрев вниз, он увидел, что его руки превратились в лапы с длинными, твердыми ногтями, и он почувствовал, как у основания позвоночника покалывает, когда появился хвост. Примерно минуту он яростно чесался, когда у него проросла шерсть, а затем он смог более четко видеть в ночи, и его ошеломило богатое море запахов повсюду.


Бен погладил его по голове. "Хороший мальчик, Джейк. Попробуйте. Посмотрите, каково это. Извлеките максимум пользы из своего первого убийства."


Джейк попытался сказать "все в порядке" или даже "круто", но его рот больше не мог вмещать форму слов, поэтому он тявкнул, а затем побежал, сначала неуклюже, но обретая равновесие и уверенность по мере того, как спешил в сторону Баррингтон-Корт, 22, чтобы узнать, что дядя Боб и мама подумают о нем теперь.


"МЕТКА ЗВЕРЯ" Редьярда Киплинга


Твои боги и мои боги - ты или я знаем, кто сильнее?


-Местная пословица.


К востоку от Суэца, в некоторых холд, прямой контроль Провидения прекращается; Человек, находящийся там, передан во власть Богов и Дьяволов Азии, а Провидение Англиканской церкви осуществляет лишь случайный и модифицированный надзор в случае англичан.


Эта теория объясняет некоторые из наиболее ненужных ужасов жизни в Индии: она может быть растянутой, чтобы объяснить мою историю.


Мой друг Стрикленд из полиции, который знает о туземцах Индии столько, сколько может знать любой мужчина, может засвидетельствовать факты этого дела. Дюмуаз, наш доктор, тоже видел то, что видели мы со Стриклендом. Вывод, который он сделал на основании доказательств, был совершенно неверным. Теперь он мертв; он умер довольно любопытным образом, который был описан в другом месте.


Когда Флит приехал в Индию, у него было немного денег и немного земли в Гималаях, недалеко от места под названием Дхармсала. Оба объекта недвижимости были оставлены ему дядей, и он вышел, чтобы финансировать их. Он был большим, тяжелым, добродушным и безобидным человеком. Его знания о местных жителях были, конечно, ограниченными, и он жаловался на трудности языка.


Он приехал из своего дома в холмах, чтобы провести Новый год на станции, и остался со Стриклендом. В канун Нового года в клубе был большой ужин, и ночь была непростительно сырой. Когда мужчины собираются с самых отдаленных уголков Империи, у них есть право на буйство. Граница отправила отряд "Поймай их живьем", которые в течение года не видели двадцати белых лиц и привыкли проезжать пятнадцать миль, чтобы поужинать в соседнем форте, рискуя получить пулю хайбери там, где должна была лежать их выпивка. Они извлекли выгоду из своего нового охрана, потому что они пытались сыграть в бильярд со свернувшимся ежом, найденным в саду, и один из них носил маркер по комнате в зубах. Полдюжины плантаторов приехали с юга и говорили "по-лошадиному" самому большому лжецу в Азии, который пытался завершить все их истории сразу. Там были все, и было общее смыкание рядов и подведение итогов наших потерь в убитых или выведенных из строя за последний год. Это была очень дождливая ночь, и я помню, как мы пели "Auld Lang Syne", стоя ногами на Кубке чемпионата по поло, а головами среди звезд, и клялись, что все мы дорогие друзья. Затем некоторые из нас ушли и аннексировали Бирму, а некоторые пытались открыть Судан и были открыты пушистиками в том жестоком лесу за Суакимом, и некоторые нашли звезды и медали, а некоторые поженились, что было плохо, и некоторые делали другие вещи, которые были еще хуже, а другие из нас оставались в наших цепях и стремились заработать деньги на недостаточном опыте.


Флит начал вечер с хереса и горьких напитков, до десерта постоянно пил шампанское, затем "роуд", разбавляя "Капри" крепким виски, запивая кофе "Бенедиктином", четырьмя или пятью порциями виски с содовой, чтобы улучшить свои удары в бассейне, пивом и "боунз" в половине третьего, заканчивая старым бренди. Следовательно, когда он вышел в половине четвертого утра на четырнадцатиградусный мороз, он был очень зол на свою лошадь за кашель и попытался перепрыгнуть в седло. Лошадь вырвалась и пошла в свою конюшню; поэтому Стрикленд и я сформировали Бесчестную стражу, чтобы отвезти Флита домой.


Наш путь лежал через базар, недалеко от небольшого храма Ханумана, бога-обезьяны, который является ведущим божеством, достойным уважения. У всех богов есть хорошие стороны, как и у всех священников. Лично я придаю большое значение Хануману и добр к его народу - большим серым обезьянам холмов. Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться друг.


В храме горел свет, и, проходя мимо, мы могли слышать голоса мужчин, поющих гимны. В местном храме священники встают в любое время ночи, чтобы воздать почести своему богу. Прежде чем мы смогли остановить его, Флит взбежал по ступенькам, похлопал двух священников по спине и серьезно стряхнул пепел с окурка сигары на лоб статуи Ханумана из красного камня. Стрикленд попытался вытащить его, но тот сел и торжественно сказал:


"Ши это? "Метка Б-беашта! Я сделал это. Разве это не прекрасно?"


Через полминуты храм ожил и зашумел, и Стрикленд, который знал, к чему приводят оскверняющие боги, сказал, что всякое может случиться. Он, в силу своего официального положения, длительного проживания в стране и слабости к общению с местными жителями, был известен священникам и чувствовал себя несчастным. Флит сидел на земле и отказывался двигаться. Он сказал, что "старый добрый Хануман" сделал очень мягкую подушку.


Затем, без всякого предупреждения, из ниши за изображением бога вышел Серебряный человек. Он был совершенно обнажен в тот пронизывающий холод, и его тело сияло, как матовое серебро, потому что он был тем, кого Библия называет "прокаженным, белым как снег". Также у него не было лица, потому что он был прокаженным несколько лет и его болезнь была тяжелой. Мы двое наклонились, чтобы поднять Флита, и храм все наполнялся и наполнялся людьми, которые, казалось, возникали из-под земли, когда Серебряный Человек вбежал к нам под руки, издавая звук, в точности похожий на мяуканье выдры, обхватил Флита за туловище и уронил голову на грудь Флита, прежде чем мы смогли его оторвать. Затем он удалился в угол и сидел, мяукая, пока толпа блокировала все двери.


Священники были очень злы, пока Серебряный Человек не коснулся Флита. Это обнюхивание, казалось, отрезвило их.


После нескольких минут молчания один из священников подошел к Стрикленду и сказал на безупречном английском: "Уведите своего друга. Он покончил с Хануманом, но Ханурнан не покончил с ним." Толпа расступилась, и мы вынесли Флита на дорогу.


Стрикленд был очень зол. Он сказал, что нас всех троих могли зарезать ножом, и что Флит должен благодарить свои звезды за то, что он избежал травм.


Флит никого не поблагодарил. Он сказал, что хочет лечь спать. Он был великолепно пьян.


Мы двинулись дальше, Стрикленд молчал и был в гневе, пока у Флита не начались сильные приступы дрожи и обливания потом. Он сказал, что запахи на базаре были невыносимыми, и он удивился, почему бойни разрешены так близко от английских резиденций. "Разве ты не чувствуешь запаха крови?" - спросил Флит.


Наконец-то мы уложили его спать, как раз на рассвете, и Стрикленд пригласил меня выпить еще виски с содовой. Пока мы пили, он рассказал о неприятностях в храме и признался, что это полностью сбило его с толку. Стрикленд терпеть не может, когда его вводят в заблуждение туземцы, потому что его дело в жизни - побеждать их с помощью их же собственного оружия. Он пока не преуспел в этом, но через пятнадцать или двадцать лет он добьется небольшого прогресса.


"Они должны были растерзать нас, - сказал он, - вместо того, чтобы мяукать на нас. Интересно, что они имели в виду. Мне это ни капельки не нравится."


Я сказал, что Управляющий комитет храма, по всей вероятности, возбудит против нас уголовное дело за оскорбление их религии. В Уголовном кодексе Индии был раздел, который точно соответствовал преступлению Флита. Стрикленд сказал, что он только надеялся и молился, чтобы они сделали это. Перед уходом я заглянул в комнату Флита и увидел, что он лежит на правом боку, почесывая левую грудь. Затем. Я лег спать замерзшим, подавленным и несчастным в семь часов утра.


В час дня я поехал к дому Стрикленда, чтобы справиться о голове Флита. Я предполагал, что это будет болезненная история. Флит завтракал и казался нездоровым. Его гнев испарился, потому что он ругал повара за то, что тот не приготовил ему отбивную недожаренную. Человек, который может есть сырое мясо после дождливой ночи, вызывает любопытство. Я сказал об этом Флиту, и он рассмеялся.


"Вы разводите странных комаров в этих краях", - сказал он. "Меня разорвали на куски, но только в одном месте".


"Давайте посмотрим на укус", - сказал Стрикленд. "Возможно, это произошло с сегодняшнего утра".


Пока готовились отбивные, Флит расстегнул рубашку и показал нам, прямо над левой грудью, отметину, идеально двойную из черных розеток - пяти или шести неправильных пятен, расположенных по кругу, - на шкуре леопарда. Стрикленд посмотрел и сказал: "Оно было розовым только сегодня утром. Теперь он стал черным ".


Флит подбежал к стакану.


"Ей-богу!" - сказал он, - "Это отвратительно. Что это?"


Мы не смогли ответить. Тут подали отбивные, все красные и сочные, и Флит прикончил троих самым оскорбительным образом. Он ел только на правой мясорубке и, откидывая голову через правое плечо, разрезал мясо. Когда он закончил, его поразило, что он вел себя странно, потому что он сказал извиняющимся тоном: "Я не думаю, что я когда-либо в своей жизни чувствовал себя таким голодным. Я сбежал, как страус."


После завтрака Стрикленд сказал мне: "Не уходи. Оставайся здесь и останься на ночь."


Учитывая, что мой дом находился менее чем в трех милях от Стрикленда, эта просьба была абсурдной. Но Стрикленд настаивал и собирался что-то сказать, когда Флит прервал его, заявив со стыдливым видом, что он снова проголодался. Стрикленд послал человека ко мне домой за постельным бельем и лошадью, и мы втроем отправились в конюшни Стрикленда, чтобы скоротать время, пока не пришло время отправиться на прогулку верхом. Человек, питающий слабость к лошадям, никогда не устает их осматривать; и когда двое мужчин убивают время таким образом, они собирают знания и лгут друг другу.


В конюшнях было пять лошадей, и я никогда не забуду сцену, когда мы пытались их осмотреть. Казалось, они сошли с ума. Они вставали на дыбы, кричали и чуть не разорвали свои кольчуги; они потели, дрожали, были в мыле и обезумели от страха. Лошади Стрикленда знали его так же хорошо, как и его собаки, что делало этот вопрос еще более любопытным. Мы покинули конюшню, опасаясь, что звери в панике бросятся наутек. Затем Стрикленд вернулся и позвал меня. Лошади все еще были напуганы, но они позволили нам быть с ними "нежными" и много о них думать, и положили свои головы нам на грудь.


"Они НАС не боятся", - сказал Стрикленд. "Знаешь, я бы отдал трехмесячную зарплату, если бы ВОЗМУЩЕНИЕ здесь могло говорить".


Но Возмущение было немым и могло только прижиматься к своему хозяину и раздувать ноздри, как это принято у лошадей, когда они хотят что-то объяснить, но не могут. Флит подошел, когда мы были в стойлах, и как только лошади увидели его, их испуг вспыхнул с новой силой. Это было все, что мы могли сделать, чтобы сбежать из этого места неубранными. Стрикленд сказал: "Похоже, они тебя не любят, Флит".


"Ерунда", - сказал Флит. - "моя кобыла будет следовать за мной, как собака". Он подошел к ней; она была в свободном ящике; но когда он проскользнул через прутья, она прыгнула, сбила его с ног и убежала в сад. Я рассмеялся, но Стрикленду было не до смеха. Он взял свои усы в оба кулака и дергал их, пока они почти не вылезли. Флит, вместо того чтобы отправиться на поиски своей собственности, зевнул, сказав, что ему хочется спать. Он пошел в дом, чтобы прилечь, что было глупым способом провести новогодний день.


Стрикленд сидел со мной в конюшне и спросил, не заметил ли я чего-нибудь необычного в поведении Флита. Я сказал, что он ел свою пищу как зверь; но что это могло быть результатом одинокой жизни в горах, вне досягаемости такого утонченного и возвышенного общества, как наше, например. Стрикленду было не до смеха. Я не думаю, что он слушал меня, потому что его следующее предложение относилось к отметине на груди Флита, и я сказал, что это, возможно, было вызвано волдырями, или что это, возможно, родимое пятно, недавно появившееся и теперь видимое впервые. Мы оба согласились, что на это неприятно смотреть, и Стрикленд нашел повод сказать, что я дурак.


"Я не могу сказать вам, что я думаю сейчас, " сказал он, " потому что вы назвали бы меня сумасшедшим; но вы должны остаться со мной на следующие несколько дней, если сможете. Я хочу, чтобы ты посмотрел "Флит ", но не говори мне, что ты думаешь, пока я не приму решение."


"Но я сегодня ужинаю вне дома", - сказал я.


"Я тоже, - сказал Стрикленд, - и Флит тоже. По крайней мере, если он не передумает."


Мы гуляли по саду, курили, но ничего не говорили - потому что мы были друзьями, а разговоры портят хороший табак, - пока наши трубки не кончились. Затем мы отправились будить Флита. Он не спал и беспокойно метался по своей комнате.


"Слушай, я хочу еще отбивных", - сказал он. "Могу я их достать?"


Мы рассмеялись и сказали: "Иди и переоденься. Пони будут готовы через минуту."


"Хорошо", - сказал Флит. Я уйду, когда получу отбивные - недожаренные, имейте в виду."


Он, казалось, был совершенно серьезен. Было четыре часа, и мы позавтракали в час; тем не менее, он долгое время требовал эти недожаренные отбивные. Затем он переоделся в костюм для верховой езды и вышел на веранду. Его пони - кобыла, которую не удалось поймать, - не подпускала его близко. Все три лошади были неуправляемыми - обезумевшими от страха - и, наконец, Флит сказал, что останется дома и раздобудет что-нибудь поесть. Мы со Стриклендом отправились в путь в недоумении. Когда мы проходили мимо храма Ханумана, Серебряный Человек вышел и мяукнул нам.


"Он не является одним из обычных священников храма", - сказал Стрикленд. "Думаю, мне особенно хотелось бы наложить на него руки".


В тот вечер в нашем галопе на ипподроме не было пружинистости. Лошади были заезженными и двигались так, как будто на них выезжали.


"Испуг после завтрака был для них слишком сильным", - сказал Стрикленд.


Это было единственное замечание, которое он сделал за оставшуюся часть поездки. Один или два раза, я думаю, он выругался про себя; но это не в счет.


Мы вернулись в темноте в семь часов и увидели, что в бунгало нет света. "Мои слуги - беспечные негодяи!" - сказал Стрикленд.


Моя лошадь встала на дыбы, наткнувшись на что-то на подъездной аллее, и Флит встал у нее под носом.


"Что ты делаешь, пресмыкаешься перед садом?" - спросил Стрикленд.


Но обе лошади понеслись и чуть не сбросили нас. Мы спешились у конюшен и вернулись к Флиту, который стоял на четвереньках под апельсиновыми кустами.


"Что, черт возьми, с тобой не так?" - спросил Стрикленд.


"Ничего, ничего в мире", - сказал Флит, говоря очень быстро и хрипло. "Я занимался садоводством - ботаникой, вы знаете. Запах земли восхитителен. Я думаю, что пойду прогуляюсь - долго гулять - всю ночь."


Затем я увидел, что где-то что-то было чрезмерно не в порядке, и я сказал Стрикленду: "Я не собираюсь ужинать вне дома".


"Благослови вас господь!" - сказал Стрикленд. "Сюда, Флит, вставай. Ты подхватишь лихорадку там. Заходите на ужин и давайте зажжем лампы. Мы все поужинаем дома ".


Флит неохотно встал и сказал: "Никаких ламп - никаких ламп. Здесь намного приятнее. Давайте поужинаем на свежем воздухе и съедим еще несколько отбивных - побольше и недожаренных, с кровью и хрящами."


Декабрьский вечер в Северной Индии очень холодный, и предположение Флита было предположением маньяка.


"Войдите", - строго сказал Стрикленд. "Входите немедленно".


Пришел Флит, и когда принесли лампы, мы увидели, что он буквально облеплен грязью с головы до ног. Должно быть, он катался по саду. Он отпрянул от света и пошел в свою комнату. На его глаза было страшно смотреть. За ними был зеленый свет, не в них, если вы понимаете, и нижняя губа мужчины отвисла.


Стрикленд сказал: "Сегодня ночью будут неприятности - большие неприятности. Не вздумай менять снаряжение для верховой езды."


Мы ждали и не дождались возвращения Флита, а тем временем заказали ужин. Мы могли слышать, как он ходит по своей комнате, но там не было света. Вскоре из комнаты донесся протяжный волчий вой.


Люди пишут и легкомысленно отзываются о том, что кровь стынет в жилах, волосы встают дыбом и тому подобное. Оба ощущения слишком ужасны, чтобы шутить с ними. Мое сердце остановилось, как будто в него вонзили нож, а Стрикленд побелел, как скатерть.


Вой повторился, и ему ответил другой вой далеко за полями.


Это подняло ужас на золотую крышу. Стрикленд ворвался в комнату Флита. Я последовал за ними, и мы увидели, как Флит вылезает из окна. Он издавал звериные звуки в глубине своего горла. Он не мог ответить нам, когда мы кричали на него. Он сплюнул.


Я не совсем помню, что последовало за этим, но я думаю, что Стрикленд, должно быть, оглушил его длинным сапожным домкратом, иначе я никогда бы не смог сесть ему на грудь. Флит не мог говорить, он мог только рычать, и его рычание было рычанием волка, а не человека. Человеческий дух, должно быть, весь день уступал место и угас с наступлением сумерек. Мы имели дело со зверем, который когда-то был Флит.


Это дело выходило за рамки любого человеческого и рационального опыта. Я попытался сказать "Гидрофобия", но слово не пришло, потому что я знал, что лгу.


Мы связали этого зверя кожаными ремешками из веревки пунка, связали его большие пальцы рук и ног вместе и заткнули ему рот рожком для обуви, который является очень эффективным кляпом, если вы знаете, как его устроить. Затем мы отнесли его в столовую и послали человека к Дюмуазу, доктору, сказав ему немедленно прийти. После того, как мы отправили гонца и перевели дух, Стрикленд сказал: "Это никуда не годится. Это не работа какого-то доктора. " Я также знал, что он говорил правду.


Голова зверя была свободна, и он мотал ею из стороны в сторону. Любой, вошедший в комнату, поверил бы, что мы лечим волчью шкуру. Это был самый отвратительный аксессуар из всех.


Стрикленд сидел, подперев подбородок кулаком, наблюдая за тем, как зверь извивается на земле, но ничего не говоря. Рубашка была разорвана в потасовке, и на левой стороне груди виднелась черная розетка. Он выделялся, как волдырь.


В тишине просмотра мы услышали что-то, не мяукающее, как у выдры. Мы оба поднялись на ноги, и, отвечаю за себя, не за Стрикленда, почувствовали тошноту - на самом деле, и физическую тошноту. Мы сказали друг другу, как и люди в передниках, что это был кот.


Прибыл Дюмуаз, и я никогда не видел маленького человечка в таком непрофессиональном шоке. Он сказал, что это был душераздирающий случай гидрофобии, и что ничего нельзя было поделать. По крайней мере, любые паллиативные меры только продлили бы агонию. У зверя шла пена изо рта. Флита, как мы рассказали Дюмуазу, один или два раза кусали собаки. Любой мужчина, который держит полдюжины терьеров, должен время от времени ожидать укуса. Дюмуаз не мог предложить никакой помощи. Он мог только подтвердить, что Флит умирал от гидрофобии. Затем зверь завыл, потому что ему удалось выплюнуть рожок для обуви. Дюмуаз сказал, что он был бы готов подтвердить причину смерти, и что конец был несомненным. Он был хорошим маленьким человеком, и он предложил остаться с нами; но Стрикленд отказался от этой доброты. Он не хотел отравлять Дюмуазу Новый год. Он только попросил бы его не разглашать истинную причину смерти Флита общественности.


Итак, Дюмуаз ушел, глубоко взволнованный; и как только стук колес телеги затих вдали, Стрикленд шепотом поделился со мной своими подозрениями. Они были настолько невероятны, что он не осмеливался произнести их вслух; а мне, который разделял все убеждения Стрикленда, было так стыдно признаваться в них, что я притворился, что не верю.


"Даже если Серебряный Человек околдовал Флита за осквернение образа Ханумана, наказание не могло наступить так быстро".


Пока я шептал это, крик за пределами дома снова усилился, и зверь впал в новый пароксизм борьбы, пока мы не испугались, что удерживающие его ремни не поддадутся.


"Смотрите!" - сказал Стрикленд. "Если это случится шесть раз, я возьму закон в свои руки. Я приказываю тебе помочь мне."


Он зашел в свою комнату и вышел через несколько минут со стволами старого дробовика, куском лески, толстым шнуром и тяжелой деревянной спинкой кровати. Я сообщил, что конвульсии следовали за криком на две секунды в каждом случае, и зверь казался заметно слабее.


Стрикленд пробормотал: "Но он не может забрать жизнь! Он не может забрать жизнь!"


Я сказал, хотя и знал, что спорю сам с собой: "Это может быть кошка. Это, должно быть, кот. Если виноват Серебряный человек, почему он осмеливается приходить сюда?"


Стрикленд разложил дрова в очаге, подставил стволы ружей к свету огня, разложил бечевку на столе и разломил трость надвое. Там был один ярд рыболовной лески, кишки, перетянутой проволокой, такой, какая используется для ловли махсира, и он связал два конца вместе в петлю.


Затем он сказал: "Как мы можем поймать его? Его нужно взять живым и невредимым ".


Я сказал, что мы должны довериться Провидению и тихо выйти с клюшками для поло в кусты перед домом. Человек или животное, издавшее крик, очевидно, перемещалось по дому так же регулярно, как ночной сторож. Мы могли бы подождать в кустах, пока он не пройдет мимо, и сбить его с ног.


Стрикленд принял это предложение, и мы выскользнули из окна ванной комнаты на переднюю веранду, а затем через подъездную дорожку в кусты.


В лунном свете мы могли видеть, как прокаженный выходит из-за угла дома. Он был совершенно голым, и время от времени он мяукал и останавливался, чтобы потанцевать со своей тенью. Это было непривлекательное зрелище, и, думая о бедном Флите, доведенном до такого унижения таким мерзким существом, я отбросил все свои сомнения и решил помочь Стрикленду от раскаленных стволов до петли из бечевки - от поясницы до головы и обратно - всеми пытками, которые могли понадобиться.


Прокаженный на мгновение остановился на крыльце, и мы выскочили на него с палками. Он был удивительно силен, и мы боялись, что он может сбежать или быть смертельно ранен до того, как мы его поймаем. У нас была идея, что прокаженные - хрупкие существа, но это оказалось неверным. Стрикленд сбил его с ног, и я поставил ногу ему на шею. Он отвратительно мяукал, и даже через мои сапоги для верховой езды я мог чувствовать, что его плоть не была плотью чистого человека.


Он ударил нас своими руками и ногами-обрубками. Мы обмотали его собачьим кнутом под мышками и потащили назад в холл, а оттуда в столовую, где лежал зверь. Там мы привязали его ремнями от багажника. Он не делал попыток убежать, но мяукал.


Когда мы столкнулись с ним лицом к лицу со зверем, сцена не поддавалась описанию. Зверь согнулся пополам, как будто его отравили стрихнином, и застонал самым жалким образом. Произошло также несколько других событий, но их нельзя здесь перечислять.


"Думаю, я был прав", - сказал Стрикленд. "Теперь мы попросим его вылечить этот случай".


Но прокаженный только мяукнул. Стрикленд обернул руку полотенцем и вынул стволы из огня. Я продел половинку сломанной трости в петлю из лески и удобно пристегнул прокаженного к спинке кровати Стрикленда. Тогда я понял, как мужчины, женщины и маленькие дети могут выносить зрелище сожжения ведьмы заживо; зверь стонал на полу, и хотя у Серебряного Человека не было лица, вы могли видеть ужасные чувства, проходящие через плиту, которая заняла его место, точно так же, как волны тепла играют на раскаленном железе - например, на стволах пистолетов.


Стрикленд на мгновение прикрыл глаза руками, и мы приступили к работе. Эта часть не подлежит печати.


Начинал рассветать, когда прокаженный заговорил. До этого момента его мяуканье не было удовлетворительным. Зверь потерял сознание от истощения, и в доме было очень тихо. Мы развязали прокаженного и сказали ему забрать злого духа. Он подполз к зверю и положил руку на левую часть груди. Это было все. Затем он упал лицом вниз и заскулил, задерживая дыхание при этом.


Мы наблюдали за лицом зверя и увидели, как душа Флита возвращается в глаза. Затем на лбу выступил пот, а глаза - это были человеческие глаза - закрылись. Мы ждали целый час, но Флит все еще спал. Мы отнесли его в его комнату и велели прокаженному уходить, отдав ему кровать и простыню на кровати, чтобы прикрыть его наготу, перчатки и полотенца, которыми мы прикасались к нему, и кнут, которым было обвязано его тело. Он накинул на себя простыню и вышел ранним утром, не говоря ни слова и не мяукая.


Стрикленд вытер лицо и сел. Ночной гонг далеко в городе пробил семь часов.


"Ровно двадцать четыре часа!" - сказал Стрикленд. "И я сделал достаточно, чтобы меня уволили со службы, помимо постоянного помещения в сумасшедший дом. Ты веришь, что мы не спим?"


Раскаленный докрасна ствол пистолета упал на пол и подпалил ковер. Запах был совершенно реальным.


В то утро в одиннадцать мы вдвоем пошли будить Флита. Мы посмотрели и увидели, что черная леопардовая розетка на его груди исчезла. Он был очень сонным и уставшим, но как только он увидел нас, он сказал: "О! Черт бы вас побрал, ребята. С Новым годом вас. Никогда не смешивайте свои ликеры. Я почти мертв."


"Спасибо за вашу доброту, но вы прошли через время", - сказал Стрикленд. "Сегодня утро второго. Ты проспал сутки напролет с лихвой."


Дверь открылась, и маленький Дюмуаз просунул голову внутрь. Он пришел пешком и вообразил, что мы разыгрываем Флита.


"Я привел медсестру", - сказал Дюмуаз. "Я полагаю, что она может прийти для...то, что необходимо."


"Конечно", - весело сказал Флит, садясь в кровати. "Приведи своих медсестер".


Дюмуаз был немым. Стрикленд вывел его и объяснил, что, должно быть, в диагнозе была ошибка. Дюмуаз остался немым и поспешно покинул дом. Он считал, что его профессиональной репутации был нанесен ущерб, и был склонен сделать восстановление личным делом. Стрикленд тоже ушел. Когда он вернулся, он сказал, что ходил в Храм Ханумана, чтобы предложить возмещение за осквернение бога, и был торжественно заверен, что ни один белый человек никогда не прикасался к идолу и что он был воплощением всех добродетелей, находящихся под влиянием заблуждения.


"Что вы думаете?" - спросил Стрикленд.


Я сказал: "Есть еще кое-что ..."


Но Стрикленду не нравится эта цитата. Он говорит, что я изношал его.


Произошла еще одна любопытная вещь, которая напугала меня больше всего за всю ночную работу. Когда Флит оделся, он зашел в столовую и принюхался. У него был причудливый трюк - двигать носом, когда он принюхивался. "Здесь ужасно собачий запах", - сказал он. "Тебе действительно следует содержать своих терьеров в лучшем порядке. Попробуй серу, Стрик."


Но Стрикленд не ответил. Он схватился за спинку стула и, без предупреждения, впал в удивительный приступ истерики. Ужасно видеть, как сильного человека охватывает истерика. Затем меня осенило, что мы сражались за душу Флита с Серебряным Человеком в той комнате и навсегда опозорили себя как англичан, и я смеялся, задыхался и булькал так же постыдно, как Стрикленд, в то время как Флит думал, что мы оба сошли с ума. Мы никогда не говорили ему, что мы сделали.


Несколько лет спустя, когда Стрикленд женился и ради своей жены стал членом общества, посещающим церковь, мы беспристрастно рассмотрели этот инцидент, и Стрикленд предложил мне рассказать об этом общественности.


Я сам не вижу, что этот шаг, вероятно, прояснит тайну; потому что, во-первых, никто не поверит в довольно неприятную историю, а, во-вторых, каждому здравомыслящему человеку хорошо известно, что языческие боги - это камень и медь, и любая попытка поступить с ними иначе справедливо осуждается.


Нина Кирики Хоффман "НЫРЯНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР"


Клэр пожалела, что ей не нравятся щенки. Когда она нашла маленькое существо, слепо копошащееся в мусорном контейнере за ее домом, ей стало жаль его, брошенного там таким маленьким, еще до того, как у него открылись глаза, и без зимнего пальто. Его скулеж был таким слабым, что она испугалась, что он на грани замерзания до смерти. Воздух был таким холодным, что Клэр было больно дышать носом. Изогнутый фонарь на крыльце и лунный свет, размытый морозом на улице. Клэр стояла, поставив корзину для мусора на край мусорного контейнера, больше всего на свете желая выбросить в мусорный контейнер измельченную бумагу, которая была частью дневников ее мужа, а затем сбежать морозной ночью за какао в свою теплую квартиру.


Если бы только он был мертв. Она могла бы похоронить это под бумажным снегом, горстью убитых воспоминаний, и на этом все закончилось бы, насколько она была обеспокоена. Завтра был день сбора мусора.


Оно плакало. Он захлюпал носом. Он ткнул в нее своим маленьким носиком, издав безнадежный блеющий звук.


Он был живым, и в его здании существовало правило "никаких домашних животных".


Он был живым. Она ненавидела собак всю свою жизнь.


Оно было живым, одиноким и беспомощным, готовым умереть. Она помнила это чувство.


Он уткнулся носом в скомканные газеты и вздохнул, просто слабый шепот окрашенного звуком воздуха.


"О, черт", - сказала она, отбрасывая газету в сторону. Она протянула руки в рукавицах, вытащила маленькую вещицу из газетного гнезда и сунула в карман пальто. Может быть, завтра она могла бы отнести это куда-нибудь - в Общество защиты прав человека или еще куда-нибудь - и избавиться от этого.


Возможно, он кишел паразитами, и они просто заполонили ее шерсть. Она вспомнила, что однажды видела мертвую птицу, внимательно посмотрела на нее и увидела клещей, ползающих по ее перьям. Возможно, ей пришлось бы окуривать всю свою квартиру, если бы она поднялась туда. Тогда как сейчас под угрозой были только ее пальто и варежки. Она могла бы выбросить их, щенка и все остальное, в мусорный контейнер и подняться наверх, не загаженными.


Он извивался в ее кармане, крошечным живым грузом прижимаясь к ее бедру.


"О, черт".


Она вернулась внутрь и поднялась на лифте на свой этаж.


Теплая, не горячая вода, которую она набрала в синюю раковину в своей захламленной ванной. Она вымыла крошечное существо антибактериальным мылом и поняла, что оно не такое уж и грязное. Пахло в основном кофейной гущей из мусорного контейнера.


Теплое, но не горячее молоко она налила в одну из своих розовых резиновых перчаток для мытья посуды. Щенок сосал из уколотого булавкой указательного пальца, дергая с большей силой, чем она считала возможным. Его крошечное брюшко напряглось, как бубен.


Она выдвинула самый маленький ящик из своего комода и бросила туда нижнее белье вместе со слаксами. Она выстелила дно ящика рваными коричневыми полотенцами, затем положила щенка рядом с грелкой, теплой, почти горячей. Щенок удовлетворенно застонал и уснул.


Утром щенка не было. На его месте лежал крошечный свернувшийся человеческий младенец, его лоб, руки и колени прижаты к уже остывшей бутылке с горячей водой.


Глядя на него, Клэр почувствовала, как у нее сжалось горло, а тело застыло. Что это было? Щенок ей только приснился? Почему ее глаза видели это неправильно прошлой ночью? Было ли это каким-то психологическим трюком, который она разыгрывала над собой? Как предположила ее мать, какая-то неосознанная тоска по детям, которых ей не подарил муж? Он смеялся, когда она говорила с ним об этом. "Клэр, ты придаешь новое значение слову "непригодный"", - сказал он.


Самое странное, что этот ребенок не выглядел достаточно большим, чтобы родиться.


Она опустилась на колени рядом с ящиком и наблюдала за ним, видела, как его ребристые стенки выдвигаются. Он дышал. Дышащий и обнаженный, и, каким-то извращенным образом, красивый, как нежный механический соловей.


Он перевернулся, словно почувствовав ее, и открыл розовый рот и молочно-голубые глаза. "Э-э-э, э-э", - сказало оно, снова звуча как хрюкающий щенок.


Может быть, это звучало как щенячий голос, а на самом деле все это время было ребенком. Она так быстро сунула его в карман...но во время купания она хорошо рассмотрела его, достаточно, чтобы понять, что это мужчина. Которые она все еще могла рассказать; на самом деле, из них образовался маленький фонтан, который изогнулся в ее сторону и упал обратно на тряпки.


Поморщившись, она вытерла маленькую вещицу, убрала ее с мокрых тряпок, которые она только что сотворила, и тоже убрала бутылку с водой.


"Ух, ух", - пробормотало существо, размахивая руками и ногами.


Больше всего Клэр хотела вымыть руки, в прямом и переносном смысле. Если бы только она не вынесла мусор после полуночи, она бы никогда даже не увидела эту тварь. Он мог умереть не оплаканным и незамеченным, не оставив ей ни малейшего пятна на памяти или совести.


Чего она хотела, так это побыть одной в своей квартире, завернувшись в одеяло, грея руки о чашку ароматного какао, на окнах шторы от холода, телевизор настроен на классику американского кино - что-нибудь с Бетт Дэвис или Кэтрин Хепберн. Ее собственное маленькое видение рая, которое ей почти удалось воплотить в жизнь. Она фантазировала об этом, но когда она на самом деле лежала на диване с какао и пультом дистанционного управления в руках, всегда чего-то не хватало, в ее животе шевелилось беспокойство, которое говорило ей, что это неправильно, этого недостаточно.


Теперь ей приходилось беспокоиться о памперсах, молочных смесях и Бог знает о чем еще. Прошло много времени с тех пор, как она брала доктора Спока из библиотеки, читала его потихоньку, задаваясь вопросом, есть ли какой-нибудь способ незаметно выносить ребенка от ее мужа. Это было до того, как она узнала, какую операцию он ей провел, когда сказал, что удаляет аппендикс.


До того, как она начала читать его медицинские тексты, уделяя особое внимание токсикологии.


Но все это было за пределами штата, оставленное позади с ее прежним именем и всем, чем она владела в детстве. Она взяла только немного денег и его дневники. Никто за пределами дома даже не знал о существовании дневников, поэтому она решила, что никто не узнает об их пропаже.


Ребенок захныкал, потянувшись к ней.


"О, черт", - сказала она. Она накрыла его сухим полотенцем, чтобы сохранить тепло, и пошла подогреть молока.


Сначала она думала передать его какому-нибудь агентству - полиции, социальным службам, как бы они это ни называли. С ее разбитым сном, подгузниками, которые приходилось тайно ввозить и выбрасывать, истощением ее скудных секретарских доходов от обеспечения потребностей младенцев, запахом, беспорядком, тем фактом, что она никогда по-настоящему не знала, чего оно хочет, но могла только надеяться, что дает ему что-то удовлетворяющее, ее мысли были темными и ужасными время от времени. Она подумывала о том, чтобы воткнуть в него булавки или заклеить ему рот клейкой лентой, чтобы даже тихие скулящие звуки, которые он издавал, не могли вырваться наружу, особенно когда у нее были проблемы со сном.


Но время шло; эта мелочь вписалась в ее расписание. У нее так и не нашлось времени позвонить.


Она назвала его Рубио, что по-испански означает "блондин", хотя сначала у него было очень мало волос, а те, что были, были темными. Он с легкостью проглатывал молочные смеси, но больше всего ему нравилось детское питание с мясом. После того, как она преодолела свои первые колебания, ей нравилось держать его в тепле, сухости, напудренным, уютно устроенным, сытым.


Конечно, она мало что могла для него сделать, пока была на работе, но она проделала несколько отверстий в комоде ножом для колки льда, чтобы он мог получать свет и воздух, даже когда она закрывала ящик, в котором он был, что ей и пришлось сделать; нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь услышал его плач, зная, что у нее в квартире есть то, чего у нее не должно быть. Тысяча долларов, которую она обнаружила в ящике для носков своего мужа и использовала в качестве денег на побег, полностью исчезла. Она не могла позволить себе переехать, а здание было только для одиночек. К счастью, Рубио не наделал много шума.


Теперь, когда она свернулась калачиком в одеяле на диване, он прижался к ней, сначала крошечный, с теплом и движением, постепенно увеличивающийся. В животе у нее больше не было такой пустоты.


Он был у нее почти месяц, когда он снова изменился.


Солнце село в 4:30, и холодный воздух врывался в окна. Она разложила полотенца на подоконниках, чтобы задерживать капли конденсата, пока они не покрылись плесенью. Выглянув в окно на морозную ночь, она задернула все шторы, как делала каждую ночь, как только небо темнело и появлялся шанс, что кто-нибудь сможет заглянуть внутрь.


Она сменила подгузники Рубио и положила его на полотенце посреди пола в гостиной, рядом, но не слишком близко, с обогревателем. Она дала ему маленький мячик с колокольчиком внутри, и иногда его удары ногами и размахивания руками приводили его в движение, и он звенел. Часто она просто сидела и наблюдала за ним, и она была уверена из своих наблюдений, что ему нравился звук колокольчика. Она также вырезала цветные фигурки из плотной бумаги, проткнула их нитками и подвесила над ним; его глаза следили за ними, а руки тянулись. Он издавал негромкие звуки.


В тот день она зашла в комиссионный магазин по дороге домой с работы и нашла для Рубио игрушку Fisher-Price, белое пластиковое колесо с кнопками с картинками, которые при нажатии издавали звуки, похожие на звуки животных на скотном дворе. Она не была уверена, соответствует ли это возрасту, но подумала, что ему могут нравиться звуки, отличные от телевизора и ее радио. Кроме того, ей нравилось находить то, чем можно с ним поделиться. Она села рядом с его полотенцем и подняла игрушку так, чтобы он мог видеть и слышать ее. Она нажала на одну из кнопок. Трижды гавкнула собака и заиграла музыка.


"Э-э-э!" - сказал Рубио, размахивая руками.


Улыбаясь, Клэр нажала другую кнопку и издала лошадиное ржание.


"Ух! Ух!" Он был чрезвычайно взволнован. Она отложила игрушку, нахмурившись, и наблюдала за ним.


"Ух! Аррр!" Он бил с большей энергией, чем она видела его демонстрирующим раньше. Он катался взад и вперед. Он хрюкал и скулил; затем он взвыл так громко, что ей пришлось завернуть его в полотенце, чтобы заглушить звук. Она прижала его к себе, прижимая его лицо к своей рубашке, прислушиваясь к любому шуму со стен, пола или потолка. Все ее соседи тоже были очень тихими. Если кто-то из них и слышал, она не могла сказать.


Рубио извивался в ее руках, издавая пронзительные визги, похожие на крики обезьян в фильмах о джунглях. Может быть, с ним действительно было что-то не так; может быть, он съел что-то не то или что-то ударило его. Может быть, ей придется каким-то образом доставить его в отделение неотложной помощи. Она отстранила его от себя и пристально посмотрела ему в лицо...


... и обнаружила высунувшуюся из-за нее темноволосую усатую морду с маленьким мокрым черным носиком.


Она громко закричала и уронила сверток.


На мгновение завернутая в полотенце фигура дернулась на полу, а затем оттуда вывалилась толстобрюхая, покрытая мехом фигура и затанцевала, рыча и покусывая ее, отскакивая, подбираясь ближе, издавая негромкие тявканья, наконец, подойдя и лизнув ее безвольную руку.


Ей хотелось кричать. Ей очень хотелось кричать. Но какая-то часть ее мозга говорила, что это привлечет людей, а она не могла допустить, чтобы люди приходили в ее квартиру. Она просто не могла; не после жизни со своим мужем. Она пообещала себе, что больше никогда никого не впустит в свое личное пространство.


И вот это - это животное, внутри ее квартиры.


"Рубио, Рубио", - прошептала она, чувствуя темное отчаяние. Она знала, что этот щенок съел ее ребенка, хотя и не была уверена, как именно.


"Рррфф!" - тявкнул пес. Он карабкался по ее боку, тянулся к ее лицу, его маленькие когти впивались в мясо ее бедер.


Она оттолкнула его от себя и вскочила на ноги, затем побежала в свою спальню и захлопнула дверь перед его носом. Она стояла у двери, обхватив себя за локти, ссутулив плечи. Она вздрогнула, прислушиваясь к его тихим царапающим звукам, когда он копался в двери, сопел вдоль щели, взволнованно тявкал и фыркал. Она могла слышать его тяжелое дыхание. Но он не смог попасть внутрь. Он был слишком мал, чтобы дотянуться до дверной ручки. Она повернула ключ в замке.


Через несколько минут он начал скулить.


"Тсс!" - прошипела она.


Наступила тишина. Прошло еще немного времени, и затем она услышала, как щелкают ногти на ногах, когда он бежит по деревянному полу. Пара ворчунов. Снова тишина. Несколько тихих всхлипываний, которые звучали как у Рубио. Потом ничего.


Она поняла, что если бы это вызвало слишком много шума и кто-то пришел бы разобраться, они бы забрали собаку. ДА. Это было все. Они забрали бы собаку. Все было бы хорошо.


Она завернулась в одеяло и провела ночь, то погружаясь в тонкий, наполненный ужасом сон, то снова просыпаясь.


Когда рассвет, наконец, испачкал занавески, она села, разобрала три проволочные вешалки и скрутила их в тройную нить для оружия. Она знала, как ощущается одна нить на спине, и решила, что три будут намного хуже. Затем она открыла дверь и заглянула за ее край.


Рубио лежал голый и спал на скомканном полотенце, его щеки были в пятнах соли от слез, губы потрескались. Он сам напортачил и выглядел худым и каким-то скрюченным.


Клэр бросила плечики и подошла к нему, подняла его и отнесла к пеленальному столику, который она установила в ванной, где она вымыла его, пеленала и присыпала пудрой. Он проснулся, как только она прикоснулась к нему, но не издал никаких звуков, кроме, наконец, довольного "у-у-у", когда она завернула его в детское одеяло и прижала к груди.


Она сослалась на болезнь и провела большую часть дня, спя с ним рядом на кровати.


Вечером она сидела на диване, устроив Рубио у себя на коленях, и просматривала один из немногих дневников своего мужа, которые у нее остались. Она читала их маленькими порциями, а затем разрывала на части.


Она шлюха и разгильдяй. Она не была такой, когда я женился на ней; раньше она была образцом чистоты и организованности; но некоторые мои замечания и действия с моей стороны постепенно подорвали ее веру в себя, пока она не опустилась под тяжестью моего отношения. Я еще немного подтолкну ее к дальнейшему снижению, прежде чем поэкспериментировать с возвращением ее поведения к социальной норме.


Она такая драгоценная, такая совершенная в своей внушаемости. Потребовалась всего неделя, чтобы научить ее впадать в состояние транса по одному моему слову, а оттуда был короткий шаг к моей систематической эрозии ядра ее личности. Я так рад, что нашел ее тогда, когда нашел. Ее жизнь могла быть полностью потрачена впустую, если бы я не обнаружил, что она работает продавцом в том дурацком маленьком магазинчике, и не соблазнил ее уйти оттуда.


Интересно, во что мне превратить ее дальше. Было бы забавно, если бы она боялась какой-нибудь простой повседневной вещи. Соль, например; или вода - нет, это слишком помешало бы работе по дому. Возможно, позже, когда у меня будет больше свободного времени.


Собаки.


Идеальный.


Рубио скулил у нее на коленях, извиваясь. Она отложила дневник, уставилась на дверь, не видя ее. Она ненавидела собак всю свою жизнь.


Она моргнула. Мысль, витающая... Она затаила дыхание, пытаясь приблизить ее неподвижностью.


Маленький золотистый кокер-спаниель по кличке Бутси.


Прижимается лицом к курчавому меху и нюхает собачий нос. Как мама ругалась, когда Бутси пил из унитаза. Теплое влажное ощущение слюнявого языка на ее щеке, ее носу. Стучится лбом о куполообразный череп Бутси; наслаждается мягкостью меха ушей Бутси; наслаждается вилянием маленького обрубка хвоста.


Рубио тявкал и бился. Клэр моргнула, возвращаясь в настоящее, и посмотрела вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как по всему телу ее малыша прорастают волосы, его конечности и туловище меняются, а лицо выталкивается и сжимается во что-то другое. Страх пронзил ее, парализовав.


Рубио взвыл, затем прижался мордой к ее животу, заглушая собственный шум. Клэр с удивлением наблюдала, как ее рука поднялась и погладила существо у нее на коленях. Подгузник свободно болтался на нем, а из отверстия в левой ноге торчал хвост. Она стянула с него подгузник; и затем, внезапно, она крепко обняла его, почесывая за его маленькими вислоухими ушами и поглаживая его мягкую гладкую спинку, отвернув лицо, когда он лизнул ее, его молочно-мускусное дыхание напоминало о его собачьем детстве, его запах возвращал ее в воспоминания.


Она задавалась вопросом, сколько вещей, которые она ненавидела всю свою жизнь, которые она не ненавидела. Это было хуже всего - не знать, кем она была на самом деле и какие ее части были изготовлены.


Она откинулась на спинку дивана, прижимая Рубио к груди. "Скажи волшебное слово", - прошептала она.


"Рррфф!" - рявкнул он и слизнул ее слезы.


Он был таким маленьким. Она могла превращать его в вещи, потому что он даже не знал, кто он такой. Что бы она ни делала, она превращала его во что-то. Это было то, что люди делали друг с другом.


Она внезапно почувствовала усталость.


После того, как она некоторое время наслаждалась теплом Рубио, расположенным над ее сердцем, она села, поймав его сложенными чашечкой руками, когда он соскользнул с нее.


"Бумажное обучение", - сказала она. Она поставила щенка на пол. Она вырвала страницы из дневника своего мужа. Она собиралась положить их на пол и позволить Рубио использовать их как подгузники для щенков, но прежде чем она успела, он подбежал и зажал уголки зубами. Зарычав, он дернул страницы. Она засмеялась и отстранилась.


Между ними они разорвали страницы в клочья. Не готовая снова идти в мусорный контейнер, Клэр собрала бумажные обрывки в стальную миску и подожгла их под вентилятором плиты. Рубио танцевал вокруг ее ног и тихо лаял, когда пламя поднялось, разгорелось, погасло, оставив приятный запах горелой бумаги, но только на мгновение.


Клэр сидела на кухонном полу. Рубио подошел и запрыгнул к ней на колени, и она пристально посмотрела на него. "Ну, одну вещь я знаю. Ты можешь изменить себя, и это даже не моя вина ".


Его глаза были такими яркими, когда он смотрел на нее снизу вверх. Она прижала его к себе и стала раскачиваться взад-вперед на холодном линолеумном полу, думая о погружении в мусорный контейнер. Именно этим занимался ее муж, когда нашел ее. Посмотрите, чем это обернулось. Он так сильно изменил ее внутри, что ей пришлось заставить его остановиться.


Возможно, Рубио почувствовал бы то же самое к ней позже, когда он был больше и сильнее. А может и нет. Она качалась и надеялась, что нет.


По крайней мере, он мог измениться.


"ОБОРОТЕНЬ", Юджин Филд


Во времена правления Эгберта Саксонского в Британии жила девушка по имени Изольд, которую все любили как за ее доброту, так и за ее красоту. Но, хотя многие юноши приходили ухаживать за ней, она любила только Гарольда, и ему она поклялась в верности.


Среди других юношей, которых любила Йзульт, был Альфред, и он был сильно разгневан тем, что Йзульт проявила благосклонность к Гарольду, так что однажды Альфред сказал Гарольду: "Правильно ли, что старый Зигфрид восстал из могилы и взял Йзульт в жены?" Затем он добавил: "Пожалуйста, добрый сэр, почему вы так бледнеете, когда я произношу имя вашего дедушки?"


Затем Гарольд спросил: "Что ты знаешь о Зигфриде, что ты насмехаешься надо мной?" Какое воспоминание о нем должно меня сейчас беспокоить?"


"Мы знаем, и мы догадываемся", - парировал Альфред. "Есть несколько историй, рассказанных нам нашими бабушками, которые мы не забыли".


И с тех пор слова Альфреда и горькая улыбка Альфреда преследовали Гарольда днем и ночью.


Дед Гарольда, Зигфрид Тевтонский, был человеком жестокого насилия. Легенда гласила, что на нем лежало проклятие, и что в определенные моменты он был одержим злым духом, который обрушивал свою ярость на человечество. Но Зигфрид был мертв уже много лет, и ничто не напоминало миру о нем, кроме легенды и кованого копья, которое досталось ему от Брунхильды, ведьмы. Это копье было таким оружием, что никогда не теряло своего блеска, а его острие не затуплялось. Он висел в комнате Гарольда и был чудом среди оружия того времени.


Изолт знала, что Альфред любил ее, но она не знала о горьких словах, которые Альфред сказал Гарольду. Ее любовь к Гарольду была совершенной в своем доверии и нежности. Но Альфред попал в правду: проклятие старого Зигфрида было на Гарольде - дремавшее столетие, оно пробудилось в крови внука, и Гарольд знал о проклятии, которое было на нем, и именно это, казалось, стояло между ним и Изольд. Но любовь сильнее всего остального, и Гарольд любил.


Гарольд не рассказал Исолт о наложенном на него проклятии, поскольку боялся, что она не полюбит его, если узнает. Всякий раз, когда он чувствовал, как огонь проклятия разгорается в его венах, он говорил ей: "Завтра я охочусь на дикого кабана в самом дальнем лесу", или: "На следующей неделе я отправляюсь охотиться на оленей среди далеких северных холмов". Даже так было, что он всегда находил хорошие оправдания своему отсутствию, и Исолт не думала ничего дурного, потому что она была доверчивой; да, хотя он много раз уходил и надолго пропадал, Исолт не подозревала ничего дурного. Итак, никто не видел Гарольда, когда на нем лежало жестокое проклятие.


Альфред в одиночку задумался о зле. "Довольно странно, - сказал он, - что время от времени этот галантный любовник покидает нашу компанию и отправляется неизвестно куда. По правде говоря, неплохо было бы приглядеть за внуком старого Зигфрида."


Гарольд знал, что Альфред ревностно наблюдает за ним, и его мучил постоянный страх, что Альфред обнаружит наложенное на него проклятие; но что причиняло ему еще большую боль, так это страх, что, возможно, в какой-то момент, когда он будет в присутствии Йзульт, проклятие охватит его и заставит причинить ей большое зло, в результате чего она будет уничтожена или ее любовь к нему будет уничтожена навсегда. Итак, Гарольд жил в ужасе, чувствуя, что его любовь безнадежна, но не зная, как с этим бороться.


Так вот, в те времена случилось так, что страна вокруг была разорена оборотнем, существом, которого боялись все люди, какими бы доблестными они ни были. Этот оборотень днем был человеком, но ночью - волком, предназначенным для опустошения и резни, и вел заколдованную жизнь, против которой ничто человеческое не могло ничего поделать. Куда бы он ни пошел, он нападал и пожирал человечество, сея ужас и опустошение вокруг, и предсказатели снов сказали, что земля не освободится от оборотня, пока какой-нибудь человек не принесет себя в добровольную жертву ярости монстра.


Так вот, хотя Гарольд был широко известен как могучий охотник, он никогда не отправлялся охотиться на оборотня, и, как ни странно, оборотень никогда не разорял владения, пока Гарольд был там. Чему Альфред очень удивлялся и часто говорил: "Наш Гарольд - замечательный охотник. Кто похож на него в преследовании робкой лани и в нанесении увечий убегающему кабану? Но как скоротечно он проводит время, покидая места обитания оборотня. Такая доблесть подобает нашему юному Зигфриду ".


Когда Гарольду принесли это, его сердце вспыхнуло гневом, но он ничего не ответил, чтобы не выдать правду, которой боялся.


Примерно в то время случилось так, что Изольда спросила Гарольда: "Пойдешь ли ты со мной завтра даже на праздник в священную рощу?"


"Этого я не могу сделать", - ответил Гарольд. "Я тайно вызван отсюда в Нормандию для выполнения миссии, о которой я когда-нибудь расскажу тебе. И я молю тебя, ради твоей любви ко мне, не ходи на праздник в священную рощу без меня ".


"Что ты говоришь?" - воскликнула Йзулт. "Не пойти ли мне на праздник Св.Эльфрида? Мой отец был бы очень недоволен, если бы меня не было там с другими девами. "Какая величайшая жалость, что я должен так поступать, несмотря на его любовь ".


"Но не делай этого, я умоляю тебя", - взмолился Гарольд. "Не ходи на праздник Святого.Эльфрида в священной роще! И ты хотел бы таким образом полюбить меня, не уходи-смотри, ты, жизнь моя, на коленях я прошу об этом!"


"Какая ты бледная", - сказала Йзулт, - "и дрожащая".


"Не ходи в священную рощу завтра ночью", - умолял он.


Изолт восхищалась его поступками и речью. Тогда, впервые, она подумала, что он ревнует, чему втайне порадовалась (будучи женщиной).


"Ах", - сказала она, - "ты сомневаешься в моей любви", но когда она увидела выражение боли, появившееся на его лице, она добавила, как будто раскаивалась в сказанных словах: "Или ты боишься оборотня?"


Затем Гарольд ответил, пристально глядя ей в глаза: "Ты сказала это; я боюсь оборотня".


"Почему ты так странно смотришь на меня, Гарольд?" - воскликнула Йзульт. "По жестокому огню в твоих глазах можно почти принять тебя за оборотня!"


"Подойди сюда, сядь рядом со мной", - сказал Гарольд дрожащим голосом, " и я расскажу тебе, почему я боюсь, что ты пойдешь на праздник Святого.Завтра вечером Эльфрида. Послушай, что мне снилось прошлой ночью. Мне снилось, что я оборотень - не вздрагивай, любимая, потому что это был всего лишь сон.


"Седой старик стоял у моей кровати и пытался вырвать мою душу из моей груди.


"Что бы ты сделал?" Я плакал.


"Твоя душа принадлежит мне, " сказал он, " ты должен исполнить мое проклятие. Отдай мне свою душу - убери руки - отдай мне свою душу, я говорю."


"Да не падет на меня твое проклятие", " воскликнул я. "Что я сделал, чтобы твое проклятие легло на меня?" Ты не получишь мою душу."


"За мое преступление ты будешь страдать, и в моем проклятии ты будешь терпеть ад - так постановлено".


"Так говорил старик, и он боролся со мной, и он победил меня, и он вырвал мою душу из моей груди, и он сказал: "Иди, ищи и убивай" - и - и вот, я был волком на пустоши.


"Сухая трава хрустела под моими шагами. Темнота ночи была тяжелой, и это угнетало меня. Странные ужасы терзали мою душу, и она стонала и пресмыкалась, заключенная в это волчье тело. Ветер прошептал мне; своими мириадами голосов он обратился ко мне и сказал: "Иди, ищи и убивай". И над этими голосами звучал отвратительный смех старика. Я бежал с болот - куда я не знал, и не знал я, какие мотивы подстегивали меня.


"Я пришел к реке и нырнул в нее. Жгучая жажда поглотила меня, и я пил воды реки - это были волны пламени, они вспыхивали вокруг меня и шипели, и они говорили: "Иди, ищи и убивай", - и я снова услышал смех старика.


"Передо мной лежал лес с его мрачными зарослями и мрачными тенями - с его воронами, вампирами, змеями, рептилиями и всем его отвратительным выводком ночи. Я метался среди его шипов и прятался среди листьев, крапивы и ежевики. Совы ухали надо мной, и шипы пронзали мою плоть. "Иди, ищи и убивай", - сказано все. Зайцы убегали с моего пути; другие звери с ревом убегали прочь; все формы жизни визжали у меня в ушах - проклятие было на мне - я был оборотнем.


"Вперед, вперед я шел с быстротой ветра, и моя душа стонала в своей волчьей тюрьме, и ветры, и воды, и деревья говорили мне: "Иди, ищи и убивай, ты, проклятое животное; иди, ищи и убивай".


"Нигде не было жалости к волку; какое милосердие, таким образом, я, оборотень, должен проявить? Проклятие было на мне, и оно наполнило меня голодом и жаждой крови. Пробираясь крадучись внутрь себя, я кричал: "Дай мне крови, о, дай мне человеческой крови, чтобы этот гнев мог быть утолен, чтобы это проклятие могло быть снято".


"Наконец-то я пришел в священную рощу. Мрачно вырисовывались тополя, дубы хмуро смотрели на меня. Передо мной стоял старик - это был он, седой и насмешливый, чье проклятие я перенес. Он не боялся меня. Все другие живые существа бежали от меня, но старик не боялся меня. Рядом с ним стояла девушка. Она не видела меня, потому что была слепа.


"Убивай, убивай", - закричал старик и указал на девушку рядом с ним.


"Ад бушевал внутри меня - проклятие побудило меня - я вцепился ей в горло. Я снова услышал смех старика, а потом - потом я проснулся, дрожа, в холоде, в ужасе."


Едва был рассказан этот сон, как Альфред шагнул в ту сторону.


"Теперь, клянусь леди, - сказал он, - я думаю, что никогда не видел более печальной пары".


Затем Исолт рассказала ему об уходе Гарольда и о том, как этот Гарольд умолял ее не ходить на праздник Святого.Эльфрида в священной роще.


"Эти страхи детские", - хвастливо воскликнул Альфред. "И ты терпишь меня, милая леди, я составлю тебе компанию на пиру, и десяток моих крепких йоменов с их хорошими тисовыми луками и честными копьями, они будут сопровождать меня. Я думаю, что ни один оборотень случайно не окажется с нами."


На что Юзулт весело рассмеялась, а Гарольд сказал: "Все хорошо; ты отправишься в священную рощу, и пусть моя любовь и милость Небес защитят все зло".


Затем Гарольд отправился в свою обитель, и он принес копье старого Зигфрида обратно Йзульт, и он передал его в обе ее руки, сказав: "Возьми это копье с собой на праздник завтра вечером. Это копье старого Зигфрида, обладающее могучей силой и удивительное."


И Гарольд прижал Изольду к своему сердцу и благословил ее, и он поцеловал ее в лоб и в губы, сказав: "Прощай, о, моя возлюбленная. Как ты будешь любить меня, когда узнаешь о моей жертве. Прощай, прощай навсегда, о, мой самый любящий ольха".


Итак, Гарольд пошел своей дорогой, а Изольда погрузилась в изумление.


На следующий день ночью в священную рощу, где был устроен пир, пришла Изольд, и у нее на поясе было копье старого Зигфрида. Альфред сопровождал ее, и с ним было несколько дюжих йоменов. В роще царило великое веселье, и с пением, танцами и играми честный народ праздновал праздник прекрасной Сте. Эльфрида.


Но внезапно поднялся могучий шум, и раздались крики "Оборотень!" "Оборотень!" Ужас охватил всех - отважные сердца застыли от страха. Из дальнего леса выскочил оборотень, Вуд разъяренный, хрипло ревущий, скрежещущий клыками и разбрасывающий туда-сюда желтую пену из своих щелкающих челюстей. Он искал Йзулт прямо, как будто злая сила притянула его к тому месту, где она стояла. Но Йзулт не испугалась; подобно мраморной статуе, она стояла и видела приближение оборотня. Йомены, побросав факелы и луки, обратились в бегство; один Альфред остался там, чтобы сразиться с чудовищами.


В приближающегося волка он метнул свое тяжелое копье, но когда оно ударило в ощетинившуюся спину оборотня, оружие задрожало.


Затем оборотень, не сводя глаз с Йзульт, на мгновение притаился в тени тисов, и, подумав о словах Гарольда, Йзульт выхватила из-за пояса копье старого Зигфрида, высоко подняла его и с силой отчаяния запустила в воздух.


Оборотень увидел сияющее оружие, и из его разинутого горла вырвался крик - крик человеческой агонии. И Йзулт увидела в глазах оборотня глаза кого-то, кого она видела и знала, но это было всего лишь на мгновение, а затем глаза были уже не человеческими, а волчьими в своей свирепости. Казалось, что сверхъестественная сила ускорила полет копья. С ужасающей точностью оружие попало точно в цель и погрузилось на половину своей длины в мохнатую грудь оборотня чуть выше сердца, а затем с чудовищным вздохом - как будто он без сожаления расстался со своей жизнью - оборотень упал замертво в тени тисов.


Затем, ах, тогда и в самом деле была великая радость, и громкими были приветствия, в то время как прекрасную в своей дрожащей бледности Изольду привели в ее дом, где люди собирались устроить большой пир, чтобы воздать ей должное, ибо оборотень был мертв, и именно она убила его.


Но Йзулт закричала: "Иди, ищи Гарольда - иди, приведи его ко мне. Ни есть, ни спать, пока его не найдут."


"Добрая моя леди", - сказал Альфред, - "как это может быть, раз он отправился в Нормандию?"


"Мне все равно, где он", - плакала она. "Мое сердце замирает, пока я снова не посмотрю в его глаза".


"Конечно, он не отправился в Нормандию", - высказывается Хьюберт. "Этим самым вечером я видел, как он входил в свое жилище".


Они поспешили туда - огромная компания. Дверь в его комнату была заперта.


"Гарольд, Гарольд, выходи!" - кричали они, колотя в дверь, но на их призывы и стуки никто не отвечал. Испуганные, они выбили дверь, и когда она упала, они увидели, что Гарольд лежит на своей кровати.


"Он спит", - сказал один. "Смотрите, он держит в руке портрет - и это ее портрет. Какой он справедливый и как спокойно он спит."


Но нет, Гарольд не спал. Его лицо было спокойным и красивым, как будто он мечтал о своей возлюбленной, но его одежда была красной от крови, которая текла из раны в его груди - зияющей, ужасной раны от копья прямо над сердцем.


"ВОЛК" Ги де Мопассана


Вот что рассказал нам старый маркиз д'Арвиль после ужина у Святого Губерта в доме барона де Равеля.


В тот день мы убили оленя. Маркиз был единственным из гостей, кто не принимал участия в этой погоне. Он никогда не охотился.


Во время этого долгого застолья мы говорили практически ни о чем, кроме убийства животных. Самих дам интересовали кровавые и преувеличенные истории, а ораторы имитировали атаки и сражения мужчин со зверями, поднимали руки, пели романсы громоподобным голосом.


М. д'Арвиль говорил хорошо, в определенном цветистом, высокопарном, но эффектном стиле. Он, должно быть, часто рассказывал эту историю, потому что рассказывал ее бегло, никогда не стесняясь в выражениях, умело подбирая их, чтобы сделать свое описание ярким.


Джентльмены, я никогда не охотился, как и мой отец, ни мой дед, ни мой прадед. Этот последний был сыном человека, который охотился больше, чем все вы, вместе взятые. Он умер в 1764 году. Я расскажу вам историю его смерти.


Его звали Жан. Он был женат, отцом того ребенка, который стал моим прадедушкой, и он жил со своим младшим братом, Франсуа д'Арвилем, в нашем замке в Лотарингии, посреди леса.


Франсуа д'Арвиль остался холостяком из-за любви к охоте.


Они оба охотились с конца года до конца, не останавливаясь и, казалось бы, не уставая. Они любили только охоту, ничего другого не понимали, говорили только об этом, жили только для этого.


В глубине души у них была одна страсть, ужасная и неумолимая. Это поглотило их, полностью поглотило, не оставляя места ни для каких других мыслей.


Они отдали приказ, чтобы их не прерывали в погоне ни по какой причине. Мой прадед родился, когда его отец преследовал лису, и Жан д'Арвиль не прекратил погоню, но воскликнул: "Черт возьми! Негодяй мог бы подождать до окончания представления - привет!"


Его брат Франсуа был еще более увлечен. Поднявшись, он пошел посмотреть на собак, затем на лошадей, затем он стрелял маленьких птичек в замке, пока не пришло время поохотиться на какую-нибудь крупную дичь.


В сельской местности их звали мсье маркиз и мсье ле Кадет, дворяне тогда совсем не походили на случайную знать нашего времени, которая желает установить наследственную иерархию титулов; ибо сын маркиза не более граф, а сын виконта - барон, как сын генерала - полковник по рождению. Но презренное тщеславие сегодняшнего дня находит выгоду в таком расположении.


Мои предки были необычайно высокими, костлявыми, волосатыми, жестокими и энергичными. Младший, все еще выше старшего, обладал таким сильным голосом, что, согласно легенде, которой он гордился, все листья в лесу дрожали, когда он кричал.


Когда они оба садились на коней, чтобы отправиться на охоту, должно быть, это было великолепное зрелище - видеть этих двух гигантов верхом на своих огромных лошадях.


И вот, к середине зимы того, 1764 года, морозы были сильными, и волки стали свирепыми.


Они даже нападали на запоздалых крестьян, бродили по ночам возле домов, выли от заката до восхода солнца и грабили конюшни.


И вскоре поползли слухи. Люди говорили о колоссальном волке с серой, почти белой шерстью, который съел двух детей, отгрыз руку женщине, задушил всех сторожевых собак в округе и даже без страха заходил на фермерские дворы. Люди в домах утверждали, что чувствовали его дыхание, и что от него мерцало пламя ламп. И вскоре паника охватила всю провинцию. Никто больше не осмеливался выходить на улицу после наступления темноты. Казалось, что темноту преследует образ зверя.


Братья д'Арвиль решили найти и убить его, и несколько раз они собирали всех джентльменов страны на большую охоту.


Они бродили по лесам и тщетно искали укрытия; они так и не встретили его. Они убивали волков, но не этого. И каждую ночь после битвы зверь, словно желая отомстить за себя, нападал на какого-нибудь путника или убивал чей-нибудь скот, всегда далеко от того места, где его искали.


Наконец, однажды ночью он прокрался в свинарник замка д'Арвиль и съел двух самых жирных свиней.


Братья пришли в ярость, расценив это нападение как прямое оскорбление и неповиновение. Они взяли своих сильных ищеек, привыкших преследовать опасных животных, и отправились на охоту, их сердца были полны ярости.


С рассвета и до того часа, когда багровое солнце опустилось за огромные голые деревья, они бродили по лесу, ничего не находя.


Наконец, разъяренные и испытывающие отвращение, оба возвращались, ведя своих лошадей по дорожке, окаймленной живой изгородью, и они были поражены тем, что их мастерство охотников может быть поставлено в тупик этим волком, и их внезапно охватил таинственный страх.


Старейшина сказал:


"Этот зверь не обычный. Вы бы сказали, что у него был разум, как у человека. "


Младший ответил:


"Возможно, нам следует попросить нашего двоюродного брата, епископа, благословить пулю или попросить какого-нибудь священника произнести нужные слова".


Затем они замолчали.


Джин продолжила:


"Посмотри, какое красное солнце. Великий волк сегодня ночью причинит кое-какой вред."


Едва он закончил говорить, как его лошадь встала на дыбы; лошадь Франсуа начала брыкаться. Перед ними открылась большая чаща, покрытая опавшими листьями, и гигантский зверь, совершенно серый, вскочил и убежал через лес.


Оба издали что-то вроде радостного хрюканья и, склонившись над шеями своих тяжелых лошадей, порывисто бросили их вперед всем своим телом, подгоняя их с такой скоростью, подстегивая их, торопя прочь, так возбуждая их голосом, жестами и шпорами, что опытные наездники, казалось, зажали тяжелых животных между бедрами и понесли их, как будто они летели.


Так они и шли, продираясь сквозь заросли, перебежками через русла ручьев, взбираясь на склоны холмов, спускаясь в ущелья и трубя в рог так громко, как только могли, чтобы привлечь своих людей и собак.


И теперь, внезапно, в этой безумной гонке мой предок ударился лбом об огромную ветку, которая расколола ему череп; и он упал замертво на землю, в то время как его испуганный конь сорвался с места, исчезнув во мраке, который окутал лес.


Младший д'Арвиль быстро остановился, спрыгнул на землю, схватил своего брата на руки и увидел, что мозги вытекают из раны вместе с кровью.


Затем он сел рядом с телом, положил голову, изуродованную и красную, себе на колени и стал ждать, глядя в неподвижное лицо своего старшего брата. Мало-помалу им овладел страх, странный страх, которого он никогда раньше не испытывал, страх темноты, страх одиночества, страх перед пустынным лесом, а также страх перед таинственным волком, который только что убил его брата, чтобы отомстить им обоим.


Мрак сгущался; от пронизывающего холода трещали деревья. Франсуа встал, дрожа, не в силах больше оставаться здесь, чувствуя, что теряет сознание. Ничего не было слышно, ни лая собак, ни звука рогов - все было тихо вдоль невидимого горизонта; и в этой скорбной тишине морозной ночи было что-то потрясающее и странное.


Он схватил своими огромными руками огромное тело Жана, выпрямил его и положил поперек седла, чтобы отвезти обратно в замок; затем он тихо продолжил свой путь, его разум был встревожен, как будто он был в ступоре, преследуемый ужасными образами, наводящими страх.


И вдруг в сгущающейся темноте огромная фигура пересекла его путь. Это был зверь. Шок ужаса потряс охотника; что-то холодное, похожее на каплю воды, казалось, скользнуло по его спине, и, подобно монаху, преследуемому дьяволом, он осенил себя крестным знамением, встревоженный таким внезапным возвращением ужасного хищника. Но его взгляд снова упал на неподвижное тело перед ним, и, внезапно перейдя от страха к гневу, он затрясся от неописуемой ярости.


Затем он пришпорил свою лошадь и помчался за волком.


Он следовал за ним через перелески, овраги и высокие деревья, пересекая леса, которые он больше не узнавал, его глаза были прикованы к белому пятну, которое бежало перед ним сквозь ночь.


Его лошадь также, казалось, была одушевлена силой, доселе неизвестной. Он скакал прямо вперед с вытянутой шеей, ударяясь о деревья и камни, голова и ноги мертвеца были перекинуты через седло. Конечности вырывали у него волосы; лоб, ударяясь об огромные стволы, забрызгивал их кровью; шпоры разрывали их лохмотья коры. Внезапно зверь и всадник вышли из леса и устремились в долину, как раз в тот момент, когда луна появилась над горами. Долина здесь была каменистой, окруженной огромными скалами.


Затем Франсуа издал радостный вопль, который эхо повторило подобно раскату грома, и он спрыгнул с лошади, сжимая в руке кортик.


Зверь, с ощетинившейся шерстью, выгнув спину, ждал его, его глаза сверкали, как две звезды. Но, прежде чем начать битву, сильный охотник, схватив своего брата, усадил его на камень и, подложив камни ему под голову, которая была не более чем кровавой массой, прокричал в уши, как будто разговаривал с глухим: "Смотри, Жан; посмотри на это!"


Затем он напал на монстра. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы перевернуть гору, разбить камни в своих руках. Зверь попытался укусить его, целясь в живот; но он схватил свирепое животное за шею, даже не используя свое оружие, и нежно задушил его, прислушиваясь к прерывистому дыханию в его горле и биению сердца. Он смеялся, обезумев от радости, все теснее и теснее сжимая свои грозные объятия, крича в бреду радости: "Смотри, Жан, смотри!" Всякое сопротивление прекратилось; тело волка обмякло. Он был мертв.


Франсуа взял его на руки и отнес к ногам старшего брата, где тот положил его, повторяя нежным голосом: "Там, там, там, мой маленький Жан, посмотри на него!"


Затем он посадил два тела в седло, одно на другое, и ускакал.


Он вернулся в замок, смеясь и плача, как Гаргантюа при рождении Пантагрюэля, издавая крики триумфа и неистовый от радости, когда рассказывал о смерти зверя, и скорбел и рвал на себе бороду, рассказывая о смерти своего брата.


И часто позже, когда он снова рассказывал о том дне, он говорил со слезами на глазах: "Если бы только бедный Жан мог видеть, как я душил зверя, он умер бы довольным, я уверен!"


Вдова моего предка внушила своему сыну-сироте тот ужас перед погоней, который передается от отца к сыну вплоть до меня.


Маркиз д'Арвиль молчал. Кто-то спросил:


"Эта история - легенда, не так ли?"


И рассказчик ответил:


"Я клянусь вам, что это правда от начала до конца".


Затем дама объявила тихим голоском


"Все равно, иметь такие страсти прекрасно".


"ВОЛКИ ТЬМЫ", Джек Уильямсон


ГЛАВА I


СЛЕДЫ НА СНЕГУ


Я невольно остановился, содрогаясь, на заснеженной платформе станции. Странный звук, странный и отчасти ужасающий, наполнил призрачный лунный свет зимней ночи. Дрожащий и отдаленный вой, от которого по моему телу пробежали мурашки, более холодные, чем пронзительный укус неподвижного, морозного воздуха.


Я знал, что этот неземной, раздирающий нервы звук, должно быть, вой серых прерий или волков лобо, хотя я не слышал их с детства. Но в нем звучала нотка стихийного ужаса, которую даже трепетные опасения детства никогда не придавали голосу великих волков. В этом жутком шуме было что-то резкое, надломленное, каким бы далеким и глубоко ритмичным он ни был. Что-то - и эта мысль вызвала леденящий холод страха, - что наводило на мысль, что вой исходил из напряженных человеческих глоток!


Стремясь стряхнуть с себя наваждение, я поспешил через ледяную платформу и довольно опрометью ворвался в темноватый зал ожидания. Он был ярко освещен электрическими лампочками без абажуров. Раскаленная печь наполнила его благодарным теплом. Но я был благодарен не столько за тепло, сколько за то, что меня отключили от этого далекого воя.


Рядом с пылающей плитой высокий мужчина напряженно сидел над засаленными картами, разложенными на краю упаковочной коробки, которую он держал между колен, раскладывая пасьянс с напряженным, лихорадочным вниманием. На нем было неуклюжее кожаное пальто, отполированное до блеска из-за износа. Одна загорелая щека оттопырилась от табака, а губы были в янтарных пятнах.


Казалось, он был странно поражен моим внезапным появлением. Внезапным испуганным движением он оттолкнул коробку и вскочил на ноги. На мгновение его глаза с тревогой остановились на мне; затем он, казалось, вздохнул с облегчением. Он открыл дверцу плиты и отхаркнулся в ревущее пламя, затем откинулся на спинку стула.


"Привет, мистер", - сказал он, растягивая слова, которые были немного напряженными и хрипловатыми. "Ты меня вроде как пугаешь. Ты так долго входил, что я подумал, что никто не вышел. "


"Я остановился послушать волков", - сказал я ему. "Они звучат странно, не так ли?"


Он изучал мое лицо странными, полными страха глазами. Долгое время он не говорил. Затем он отрывисто спросил: "Ну, мистер, чем я могу вам помочь?"


Когда я подошел к плите, он добавил: "Я Майк Коннелл, агент станции".


"Меня зовут Кловис Маклорин", - сказал я ему. "Я хочу найти своего отца, доктора Форда Маклорина. Он живет на ранчо неподалеку отсюда."


"Так ты сын дока Маклорина, да?" Сказал Коннелл, заметно потеплев. Он встал, улыбаясь и перекладывая пачку табака за другую щеку, и взял меня за руку.


"Да", - сказал я. "Ты видел его в последнее время? Три дня назад я получил от него странную телеграмму. Он попросил меня прийти немедленно. Кажется, он каким-то образом попал в беду. Ты что-нибудь знаешь об этом?"


Коннелл странно посмотрел на меня.


"Нет", - сказал он наконец. "Я не видел его в последнее время. Никто из них с ранчо не был в Хевроне в течение двух или трех недель. Знаете, снег самый глубокий за многие годы, и обойти его нелегко. Хотя я не знаю, как они могли отправить телеграмму, не приезжая в город. И никто из нас их не видел!"


"Ты узнал папу?" - Спросила я, встревоженная еще больше.


"Нет, не сказать, чтобы очень хорошо", - признался агент. "Но я достаточно часто видел его, Джеттона и девушку Джеттона, когда они приезжали сюда, в Хеврон. Для них на станцию прибыло довольно много вещей, вот. Ящики и коробочки, помеченные так, как будто это научный аппарат - не знаю, что. Но эта Стелла Джеттон действительно красивая девушка. Красивый, как картинка."


"Прошло три года с тех пор, как я видел папу", - сказал я, доверившись агенту в надежде заслужить его одобрение и любую помощь, которую он мог бы мне оказать, чтобы добраться до ранчо, несмотря на необычный снегопад, который покрыл равнины Западного Техаса. "Я учился в медицинском колледже на Востоке. Не видел папу с тех пор, как он приехал сюда, в Техас, три года назад."


"Ты с Востока, да?"


"Нью-Йорк. Но я провел здесь пару лет со своим дядей, когда был ребенком. Папа унаследовал ранчо от, него."


"Да, старина Том Маклорин был моим другом", - сказал мне агент.


Прошло три года с тех пор, как мой отец оставил кафедру астрофизики в восточном университете, чтобы приехать сюда, на уединенное ранчо, для проведения своих оригинальных экспериментов. Наследство от его брата Тома, помимо самого ранчо, включало небольшое состояние в денежной форме, которое позволило ему оставить свою академическую должность и посвятить все свое время сложным проблемам, над которыми он работал.


Будучи более заинтересованным в медицине, чем в математике, я не полностью следил за работой отца, хотя я помогал ему в его экспериментах, когда ему приходилось проводить их в тесной квартире с крайне ограниченным оборудованием. Однако я знал, что он разработал расширение неевклидовой геометрии Вейля в направлении, совершенно отличном от того, которое выбрали Эддингтон и Эйнштейн, и последствия которого в отношении структуры нашей Вселенной были колоссальными. Его новая теория волнового электрона, которая завершила разрушение планетарного атома Бора, была столь же сенсационной.


Доказательством, которого требовала его теория, было точное сравнение скорости лучей света под прямым углом. Для эксперимента требовалось большое открытое поле с чистой атмосферой, без пыли и дыма; поэтому он выбрал ранчо в качестве места для завершения работы.


Поскольку я хотел остаться в колледже и больше не мог ему помогать, он нанял в качестве ассистента и сотрудника доктора Блейка Джеттона, который сам был хорошо известен своими замечательными работами о распространении света и недавних модификациях квантовой теории.


Доктор Джеттон, как и мой отец, был вдовцом. У него был единственный ребенок, дочь по имени Стелла. Она проводила с ними на ранчо несколько месяцев в году. Хотя я видел ее не так уж часто, я мог согласиться с агентом станции, что она была симпатичной. На самом деле я считал ее необычайно привлекательной.


За три дня до этого я получил телеграмму от своего отца. Странно сформулированное и тревожное сообщение, умоляющее меня прийти к нему со всей возможной поспешностью. В нем говорилось, что его жизнь была в опасности, хотя не было дано никакого намека на то, в чем может заключаться опасность.


Не в силах понять послание, я поспешил в свои комнаты за несколькими необходимыми предметами - среди них маленький автоматический пистолет - и, не теряя времени, сел на скорый поезд. Я обнаружил, что Техасский попрошайнический район покрыт почти футовым слоем снега - зима была самой суровой за несколько лет. И этот странный и ужасный вой зловеще приветствовал меня, когда я сошел с поезда в уединенной деревне Хеврон.


"Прослушка была срочной - самой срочной", - сказал я Коннеллу. "Я должен выбраться на ранчо сегодня ночью, если это вообще возможно. Ты знаешь какой-нибудь способ, которым я мог бы пойти?"


Некоторое время он молчал, наблюдая за мной со страхом в глазах.


"Нет, я не знаю", - сказал он через некоторое время. "До ранчо десять миль. И ни одна душа из них не живет на дороге. Снег почти в фут глубиной. Сомневаюсь, что машина справилась бы с этим. Возможно, ты попросишь Сэма Джадсона перевезти тебя завтра в его фургоне."


"Интересно, пригласил бы он меня куда-нибудь сегодня вечером?" Я поинтересовался.


Агент беспокойно покачал головой, нервно вглядываясь в сверкающую, залитую лунным светом снежную пустыню за окнами и, казалось, с тревогой прислушивался. Я вспомнил странный, отдаленный вой, который слышал, когда шел по платформе, и с трудом сдержал собственную дрожь.


"Нет, я думаю, что нет!" Внезапно сказал Коннелл. "В последнее время здесь нездорово гулять по ночам".


Он сделал паузу на мгновение, а затем внезапно спросил, бросив быстрый, встревоженный взгляд на мое лицо: "Я думаю, ты слышала вой?"


"Да. Волки?"


"Да, во всяком случае, я так считаю. Странно. Чертовски странно! В этих краях они десять лет не были бездельниками, пока мы не услышали, как они шутили после последней снежной бури ". ("Бездельник", по-видимому, является местным искажением испанского слова лобо, применяемого к серому степному волку, который намного крупнее койота и был страшным врагом владельцев ранчо на юго-западе вплоть до его практического истребления.)


"Похоже, это обычная стая тварей, бродящих по ареалу", - продолжил Коннелл. "За последние несколько недель они убили довольно много скота и-" Он сделал паузу, понизив голос, "и пять человек!"


"Волки убивали людей!" Я воскликнул.


"Да", - медленно сказал он. "Джоша Уэллса и его руку похитили две недели назад, в пятницу, когда они были на охоте. И Симмов больше нет. Старик, его женщина и маленькая Долли. Взял прямо из загона для коров, я полагаю, пока они доились. До их дома меньше двух миль от города. Руф Смит отправился в ту сторону, чтобы увидеть их в воскресенье. Скот в загоне мертв, а разбитые ведра из-под молока лежат в сугробе под навесом. И ни единого признака Симмса и его семьи!"


"Я никогда не слышал, чтобы волки забирали людей таким образом!" Я был недоверчив.


Коннелл снова переложил пачку табака и прошептал: "Я не делал ни того, ни другого. Но, мистер, это не обычные волки!"


"Что ты имеешь в виду?" Я потребовал.


"Уолл, после того, как Симмсов забрали, мы собрали что-то вроде отряда и отправились охотиться на тварей. Мы не нашли никаких волков. Но мы нашли следы на снегу. Волков днем совсем не видно!


"Следы на снегу", - медленно повторил он, как будто его разум ошеломленно размышлял о каком-то запомнившемся ужасе. "Мистер, эти волчьи следы были слишком далеко друг от друга, чтобы их мог оставить какой-нибудь обычный зверь. Твари, должно быть, прыгали на тридцать футов!


"И они предупреждают не обо всех волчьих следах. Мистер, часть была о волчьих следах. И часть из них - следы босых человеческих ног!"


С этими словами Коннелл замолчал, странно уставившись на меня, со странным выражением крайнего ужаса в глазах.


Я был ошеломлен. Конечно, в моих чувствах был некоторый элемент недоверия. Но агент совсем не был похож на человека, который только что совершил успешную дикую историю, потому что в его глазах был неподдельный ужас. И я вспомнил, что мне почудились человеческие интонации в странном, отдаленном вое, который я слышал.


Не было веских оснований полагать, что я просто столкнулся с местным суеверием. Какими бы распространенными ни были легенды о ликантропии, мне еще предстоит услышать рассказанную шепотом историю об оборотнях, рассказанную жителем Западного Техаса. И история агента была слишком определенной и конкретизированной, чтобы я мог представить ее пустой выдумкой или необоснованным страхом.


"Сообщение от моего отца было очень срочным", - сказала я Коннеллу вскоре. "Я должен выбраться на ранчо сегодня ночью. Если человек, которого вы упомянули, не возьмет меня, я найму лошадь и поеду ".


"Джадсон чертов дурак, если он отправится сегодня ночью туда, где эти волки!" - убежденно сказал агент. "Но ничто не удерживает тебя от того, чтобы попросить его уйти. Я думаю, он еще не лег спать. Он живет в белом доме, всего за углом, за магазином Брайса."


Он вышел на платформу позади меня, чтобы указать путь. И как только дверь открылась, мы снова услышали этот ритмичный, глубокий, далекий вой, этот странно заунывный вой, доносившийся издалека, с залитой лунным светом снежной равнины. Я не смог подавить дрожь. И Коннелл, указав мне на дом Сэма Джадсона, один из немногих оставшихся в деревне Хеврон, очень поспешно вернулся на склад и закрыл за собой дверь.


ГЛАВА II


СТАЯ, КОТОРАЯ БЕЖАЛА ПРИ ЛУННОМ СВЕТЕ


Сэм Джадсон владел фермой почти в миле от Хеврона, но перенес свой дом в деревню, чтобы его жена могла содержать почтовое отделение. Я поспешил к его дому по обледенелым улицам, очень радуясь, что Хеврон смог позволить себе роскошь электрического освещения. Отдаленный вой волчьей стаи наполнил меня смутным и необъяснимым ужасом. Но это не уменьшило моей решимости как можно скорее добраться до ранчо моего отца, чтобы разгадать загадку странной и тревожной телеграммы, которую он мне прислал.


Джадсон подошел к двери, когда я постучал. Он был грузным мужчиной, одетым в выцветший, залатанный синий комбинезон и коричневую фланелевую рубашку. Его голова была почти полностью лысой, а голый скальп был загорелым, пока не стал напоминать коричневую кожу. Его широкое лицо было покрыто отросшей за несколько недель черной бородой. Нервно, со страхом он вглядывался в мое лицо.


Он привел меня на кухню в задней части дома - маленькую, темную комнату, стены которой были заставлены беспорядочным набором кастрюль и сковородок. Кухонная плита была горячей; судя по всему, он сидел, засунув ноги в духовку, и читал газету, которая теперь лежала на полу.


Он усадил меня, и, когда я села на скрипучий стул, я назвала ему свое имя. Он сказал, что знал моего отца, доктора Маклорина, который получал свою почту в почтовом отделении, которое находилось в гостиной. Но, по его словам, прошло три недели с тех пор, как кто-либо приезжал в город с ранчо. Возможно, потому, что снег затруднял передвижение, сказал он. Он сказал мне, что там сейчас находятся пять человек. Мой отец и доктор Джеттон, его дочь Стелла и двое нанятых механиков из Амарилло.


Я рассказал ему о телеграмме, которую получил тремя днями ранее. И он предположил, что мой отец, если бы он отправил его, мог бы приехать в город ночью и отправить его на телеграф вместе с деньгами, необходимыми для отправки. Но ему показалось странным, что он ни с кем не разговаривал и его никто не видел.


Затем я сказал Джадсону, что хочу, чтобы он немедленно отвез меня на ранчо. По просьбе его манера поведения изменилась; он казался испуганным!


"Не стоит торопиться начинать сегодня вечером, не так ли, мистер Маклорин?" он спросил. "Мы можем разместить тебя в комнате для гостей, а завтра я отвезу тебя в фургоне. Ночью предстоит долгая поездка."


Мне очень не терпится попасть туда, " сказала я. "Я беспокоюсь о своем отце. Что-то было не так, когда он телеграфировал. Очень много неправильного. Я заплачу вам достаточно, чтобы оно того стоило."


"Дело не в деньгах", - сказал он мне. "Я был бы рад сделать это для сына Дока Маклорина. Но, я думаю, вы слышали - волки?"


"Да, я их слышал. И Коннелл на станции кое-что рассказал мне о них. Они охотились на людей?"


"Да". Некоторое время Джадсон молчал, уставившись на меня странными глазами со своего волосатого лица. Затем он сказал: "И это еще не все. Некоторые из нас видели следы. И с ними бегают мужчины!"


"Но я должен выбраться, чтобы увидеть своего отца", - настаивала я. "В фургоне мы должны быть в достаточной безопасности. И я полагаю, у тебя есть пистолет?"


"У меня есть пистолет, все в порядке", - признал Джадсон. "Но я не горю желанием встретиться с этими волками!"


Я настаивал, совершенно не подозревая об опасности, в которую я его втягивал. В конце концов, когда я предложил ему пятьдесят долларов за поездку, он капитулировал. Но он собирался, как он сказал - и я ему поверил, - скорее сделать приятное другу, чем ради денег.


Он пошел в спальню, где его жена уже спала, разбудил ее и сказал, что собирается отправиться в путешествие. Она была несколько поражена, как я заключил по звуку ее голоса, но успокоилась, когда узнала, что ожидается прибыль в пятьдесят долларов.


Она встала, высокая и очень необычная фигура в фиолетовой фланелевой ночной рубашке и ночном колпаке в тон, и занялась приготовлением нам кофе на горячей плите и поиском одеял, чтобы мы могли завернуться в них в фермерском фургоне, потому что ночь была очень холодной. Джадсон тем временем зажег керосиновую лампу, в которой вряд ли была необходимость при ярком лунном свете, и пошел в сарай за домом, чтобы подготовить транспортное средство.


Полчаса спустя мы выезжали из маленькой деревни в легкой повозке, запряженной двумя серыми лошадьми. Их копыта при каждом шаге пробивали снежную корку, и колеса фургона равномерно врезались в нее со странным хрустящим звуком. Мы продвигались медленно, и я ожидал утомительного путешествия продолжительностью в несколько часов.


Мы сидели вместе на пружинном сиденье, плотно закутанные, с одеялами на коленях. Воздух был ужасно холодным, но ветра не было, и я ожидал, что мне будет достаточно комфортно. Джадсон пристегнул к ремню древний револьвер, а у нас были одноразовая винтовка и двуствольное ружье, прислоненное к нашим коленям. Но, несмотря на наше оружие, я не мог вполне преуспеть в усмирении смутных страхов, вызванных волчьей стаей, чей дрожащий, неземной вой никогда не смолкал.


Оказавшись за пределами деревни Хеврон, мы были окружены со всех сторон белой снежной равниной, почти такой же ровной, как столешница. Его нарушали только незначительные ряды столбов, которые поддерживали проволочные заграждения; эти заграждения, казалось, были единственными ориентирами Джадсона. Небо было залито призрачным сиянием, и миллион ледяных бриллиантов сверкали на снегу.


В течение, возможно, полутора часов ничего примечательного не происходило. Огни Хеврона побледнели и померкли позади нас. Мы не встретили ни одного жилья в бескрайней снежной пустыне. Жуткий, заставляющий замирать сердца вой волков, однако, становился все громче.


И вскоре жуткие, воющие звуки изменили положение. Джадсон дрожал рядом со мной и нервно разговаривал с серыми лошадьми, бредущими по снегу. Затем он повернулся ко мне лицом и коротко заговорил.


"Я полагаю, они приближаются к нам сзади, мистер Маклорин".


"Ну, если они это сделают, ты можешь забрать некоторых из них обратно, чтобы освежевать завтра", - сказал я ему. Я хотел, чтобы это звучало весело. Но мой голос был странно сухим, и его интонации звучали фальшиво в моих ушах.


Еще несколько минут мы ехали в тишине.


Внезапно я заметил изменение в крике стаи.


Глубокий, странный ритм внезапно ускорился. Его жуткий жалобный вой, казалось, уступил место быстрому нетерпеливому повизгиванию. Но это все еще было странно незнакомо. И в этом было что-то странное, чревовещательное, так что мы не могли точно сказать, с какой стороны это пришло. Быстрые, звенящие звуки, казалось, исходили из дюжины точек, разбросанных по сверкающей, залитой лунным светом пустоши позади нас.


Лошади встревожились. Они навострили уши, оглянулись назад и пошли дальше с большим энтузиазмом. Я видел, что они дрожали. Один из них внезапно фыркнул. Резкий звук потряс мои расшатанные нервы, и я судорожно вцепилась в борт фургона.


Джадсон крепко держал поводья, упершись ногами в край фургона. Он говорил мягко и успокаивающе с дрожащими серыми; если бы не это, они, возможно, уже бежали. Он повернулся ко мне и пробормотал:


"Я слышал волков. И звучат они совсем не так. Это не обычные волки!"


И когда я со страхом прислушивалась к ужасному лаю стаи, я знала, что он был прав. В этих странных завываниях звучали незнакомые, инопланетные нотки. В вое было что-то странное, ужасное, что-то не от этой земли. Это трудно описать, потому что это было настолько совершенно чуждо. Мне приходит в голову, что если в древних, веками мертвых пустынях Марса водятся волки, они могли бы кричать именно так, когда гонят какое-нибудь беспомощное существо на безжалостную смерть.


Зловещими были эти звенящие ноты, мерзкими и ненавистными. Бунтующие с адской силой зла, чуждого этой земле. Сильный первобытной злобой космических пустошей.


"Думаю, они напали на след", - внезапно сказал Джадсон низким, напряженным голосом. "Оглянись назад".


Я повернулась на пружинном сиденье, оглядела бескрайнюю плоскую пустыню сверкающего, залитого лунным светом снега. Несколько минут я тщетно напрягал зрение, хотя ужасный вой невидимой стаи быстро становился громче.


Затем я увидел прыгающие серые точки далеко позади нас по снегу. По идее, волку следовало бы довольно медленно пробираться сквозь толстый слой снега, поскольку наст был недостаточно прочным, чтобы удержать такое тяжелое животное. Но то, что я видел - быстрые, бесформенные серые тени - приближалось огромными скачками, с поразительной скоростью.


"Я вижу их", - с трепетом сказала я Джадсону.


"Держи оборону", - сказал он, протягивая мне поводья и хватая винтовку с автоподзаводом.


Он повернулся на сиденье и начал стрелять.


Лошади дрожали и фыркали. Несмотря на холод, пот градом лился с их вздымающихся тел. Внезапно, после того как Джадсон начал стрелять, они взяли в зубы биты и бросились бежать, проваливаясь и барахтаясь в снегу, волоча за собой фургон. Как бы я ни дергал поводья, я ничего не мог с ними поделать.


Джадсон вскоре разрядил винтовку. Я сомневаюсь, что он попал в какое-либо из воющих животных, которые бежали позади нас, поскольку точная стрельба из раскачивающегося, трясущегося фургона была бы невозможна. И наши бешено скачущие преследователи были бы трудноуловимыми, даже если бы фургон стоял неподвижно.


Джадсон бросил разряженную винтовку в ящик фургона и повернул ко мне белое, испуганное лицо. Его рот был открыт, глаза вылезли из орбит от ужаса. Он прокричал что-то бессвязное, чего я не поняла, и схватился за поводья. Очевидно, обезумев от страха, он проклял прыгающих серых и набросился на них, как будто надеялся убежать от стаи.


На какое-то время я вцепился в борт раскачивающегося фургона. Затем фыркающие лошади внезапно повернули, едва не сломав язык повозки. Мы были почти расстроены. Пружинное сиденье было сдвинуто со своего места и упало в коробку фургона. Меня наполовину выбросило за борт фургона. Еще один мучительный момент я пыталась отползти назад. Затем серые снова ринулись вперед, и меня швырнуло в снег.


Я прорвался сквозь тонкую корку. Толстый, мягкий снег под ногами смягчил силу моего падения. Через несколько мгновений я с трудом поднялся на ноги и яростно царапал свое лицо, чтобы убрать белую порошкообразную массу с глаз.


Фургон был уже в сотне ярдов от нас. Обезумевшие от страха лошади все еще бежали, а Джадсон стоял прямо в повозке, яростно натягивая поводья, но не в силах их обуздать. Они резко превращались, когда меня вышвырнули.


Теперь они возвращались к жутко лающей стае!


Джадсона, кричащего и проклинающего, обезумевшего от ужаса, несли обратно к смутно различимым серым прыгающим фигурам, чей жуткий вой так ужасно раздавался в лунном свете.


Ужас накрыл меня, как огромная, леденящая душу волна. Я почувствовал безумное желание бежать по снегу, бежать и бежать, пока не перестану слышать вой странной стаи. С усилием я взяла себя в руки, приучила свои дрожащие конечности, сглотнула, чтобы смочить пересохшее горло.


Я знал, что мой жалкий, неуклюжий бег никогда не смог бы отдалить удивительно быстрые серые фигуры, которые неслись сквозь серебристую дымку лунного света к фургону. И я напомнила себе, что у меня есть оружие, автоматический пистолет 25-го калибра, висящий у меня за плечом. Что-то в странном послании от моего отца заставило меня пристегнуть это маленькое смертоносное оружие и рассовать по карманам несколько дополнительных обойм с патронами.


Дрожащими руками я стянула перчатку и пошарила под одеждой в поисках маленького оружия.


Наконец я вытащил тяжелый маленький автоматический пистолет, благодарно согретый теплом моего тела, и передернул затвор, чтобы убедиться, что патрон в патроннике. Затем я стоял там, в снежной пыли, которая доходила мне почти до колен, и ждал.


Мрачный, чужеродный вой стаи погрузил меня в странный паралич страха. А потом я был потрясенным зрителем ужасной трагедии.


Фургон, должно быть, находился в четырехстах ярдах от меня, по ровному, блестящему снегу, когда тусклые серые очертания лающей стаи сошли с тропы и побежали прямо к ней. Я видел маленькие вспышки желтого пламени, слышал резкие выстрелы и тонкий, свистящий визг пуль. Джадсон, я полагаю, бросил поводья и пытался защититься винтовкой, дробовиком и своим старомодным револьвером.


Расплывчатые серые фигуры окружили фургон. Я слышал крик агонизирующей лошади - за исключением неземного воя этой стаи, самого ужасного, разрушающего нервы звука, который я знаю. Казалось, что борющаяся масса едва различимых фигур окружила фургон. Раздалось еще несколько выстрелов, затем пронзительный крик, который устрашающе разнесся по снегу, неся в себе непостижимую агонию боли и ужаса.... Я знал, что это от Джадсона.


После этого единственным звуком был странный, леденящий кровь звон стаи - ужасный вопль, который так и не удалось утихомирить.


Скоро - пугающе скоро - этот инопланетный вой, казалось, приближался. И я увидел серые фигуры, скачущие по тропе прочь от мрачной сцены трагедии - ко мне!


ГЛАВА III


ВОЛК И ЖЕНЩИНА


Я не могу дать представления о том абсолютном, безумном ужасе, который охватил меня, когда я узнал, что серые звери бегут по моему следу. Мое сердце, казалось, остановилось, пока я не подумала, что у меня закружится голова и я упаду. Затем это громко застряло у меня в горле. Мое тело внезапно покрылось холодным потом. Мои мышцы скрутило узлом, пока я не сжал пистолет с болезненной силой.


Я решил не убегать, потому что пытаться сбежать от стаи было безумием. Но моя решимость стоять на своем была ничем перед лицом страха, который овладел мной.


Я бросился через ровную снежную пустошь. Мои ноги прорвались сквозь тонкую корку. Я плелся с трудом, с трудом переваривая легкие. Снег, казалось, сбивал меня с толку, как злобный демон. Казалось, я много раз спотыкался. И дважды я растягивался на снегу, и отчаянно вскакивал на ноги, и снова боролся, рыдая от ужаса, хватая ртом холодный воздух.


Но мой полет был прерван. Твари, которые бежали за мной, могли передвигаться во много раз быстрее, чем я. Обернувшись, когда я, должно быть, прошел меньше сотни ярдов, я увидел, что они приближаются ко мне сзади, все еще смутные серые очертания в лунном свете. Теперь я понял, что последовали только две.


Внезапно я вспомнил о маленьком пистолете в своей руке. Я поднял его и разрядил, стреляя так быстро, как только мог. Но если я попаду в любую из этих прыгающих серых фигур, они, безусловно, будут неуязвимы для моих пуль.


Я искал в кармане еще одну обойму и дрожащими пальцами пытался вставить ее в пистолет, когда эти твари подошли достаточно близко, в молочной дымке лунного света, чтобы их можно было отчетливо разглядеть. Затем мои руки в параличе сомкнулись на пистолете - я был слишком ошеломлен и растерян, чтобы завершить операцию заряжания.


Одна из этих двух серых фигур была волком. Тощий степной волк, покрытый длинной лохматой шерстью. Огромный зверь, он, должно быть, достигал трех футов в холке. Однако теперь он не стоял, а приближался ко мне огромными прыжками, покрывавшими много ярдов. Его огромные глаза светились странным, зеленоватым, неестественным светом - ужасным, странным и каким-то образом гипнотизирующим.


А другой была девочка.


Это было невероятно. Это ошеломило мой ошеломленный ужасом разум. Сначала я подумал, что это, должно быть, галлюцинация. Но когда она приблизилась, продвигаясь длинными, подпрыгивающими шагами, так же быстро, как серая волчица, я больше не мог сомневаться в своих глазах. Я вспомнил странный намек на человеческий голос, который я уловил в неземном крике стаи; вспомнил, что Коннелл и Джадсон рассказали мне о человеческих следах, смешанных с волчьими на тропе, оставленной стаей.


Она была одета очень легко, чтобы находиться на улице в пронизывающий холод зимней ночи. По-видимому, на ней была только рваная, тонкая комбинация из тонкого белого шелка, которая свисала с одного плеча и доходила не совсем до колен. Ее голова была непокрыта, а волосы, казавшиеся в лунном свете странного бледно-желтого цвета, были короткими и спутанными. Ее гладкие руки и маленькие кисти, ее ноги и даже ее сверкающие ступни были босы. Ее кожа была белой, с холодной, прокаженной, бескровной белизной. Почти такой же белый, как снег.


И ее глаза сияли зеленым.


Они были похожи на глаза серого волка, пылающие ужасным изумрудным пламенем, огнем чужой, неземной жизни. Они были злобными, безжалостными, отвратительными. Они были холодны, как космические пустоши за пределами света звезд. Они горели злым светом, обладали злобным разумом, более сильным и страшным, чем у любого существа на земле.


По ее губам и алебастрово-белым щекам тянулся темно-красный потекший мазок, почти черный в лунном свете.


Я стоял, как деревянный человечек, лишенный чувств от недоверчивого ужаса.


Девушка и волк шли бок о бок по снегу. Казалось, что они обладали сверхъестественной силой, ловкостью, превосходящей природную.


Когда они подошли ближе, я испытал еще один шок ужаса.


Лицо женщины было знакомо, несмотря на всю его ужасную бледность и дьявольское зло зеленых светящихся глаз, а также красные пятна на губах и щеках. Она была девушкой, которую я знал. Девушка, которой я восхищался, которую я даже мечтал полюбить.


Она была Стеллой Джеттон!


Эта девушка была очаровательной дочерью доктора Блейка Джеттона, которого, как я уже говорил, мой отец привез с собой на это ранчо в Техасе, чтобы помочь в его революционных экспериментах.


До меня дошло, что она была изменена каким-то страшным образом. Ибо это не могло быть нормальной, обычной человеческой девушкой - это странное зеленоглазое существо, полуодетое, белокожее, которое бежало по залитому лунным светом снегу рядом с изможденным серым волком, с ее пугающе бледной кожи стекали красные капли!


"Стелла!" Я плакал.


Скорее крик испуганного, мучительного неверия, чем человеческий голос, это имя вырвалось из моего пересохшего от страха горла. Я был поражен собственным криком, хриплым, зачаточным, задыхающимся.


Огромный серый волк двинулся прямо на меня, как будто собирался вцепиться мне в горло. Но он перестал прятаться в снегу, наблюдая за мной с настороженностью и странным интеллектом в своих ужасных зеленых глазах.


И женщина подошла еще ближе, прежде чем остановиться, стоя босыми ногами на снегу, и уставилась на меня ужасными глазами, похожими на волчьи - светящимися и зелеными, наполненными злой, чуждой волей.


Лицо, мертвенно-белое и в ужасающих красных пятнах, каким оно и было, было лицом Стеллы Джеттон. Но глаза были не ее! Нет, глаза не принадлежали Стелле!


Это были глаза какого-то отвратительного чудовища. Глаза какой-то непостижимой, злобной сущности из какого-то замороженного ада далекой, черной как ночь космической пустоты!


Затем она заговорила. В голосе было что-то от старого, знакомого звучания. Но в нем была новая, странная нотка. Записка, в которой сквозила чужеродная, угрожающая тайна глаз и прокаженной кожи. Заметка, в которой содержался намек на мрачный, воющий вой стаи, которая следовала за нами.


"Да, Стелла Джеттон", - произнес ужасный голос. "Как тебя зовут? Вы Кловис Маклорин? Вы получили телеграмму?"


По-видимому, она меня не знала. Даже формулировка ее предложений была немного странной, как будто она говорила на языке, с которым была не очень знакома. Восхитительная человеческая девушка, которую я знал, была страшно изменена: как будто ее прекрасное тело было захвачено какой-то демонической сущностью.


Мне пришло в голову, что она, должно быть, страдает какой-то формой безумия, которая дала ей почти сверхъестественную силу, которую она продемонстрировала, бегая с волчьей стаей. Случаи ликантропии, при которых страдающий воображает себя волком - а иногда тигром или каким-либо другим животным - и подражает его действиям, были достаточно частыми в "Анналах безумия". Но если это ликантропия, подумал я, то это, должно быть, действительно единичный случай.


"Да, я Кловис Маклорин", - сказала я дрожащим голосом. "Я получил телеграмму от папы три дня назад. Скажи мне, что не так - почему он так сформулировал сообщение!"


"Все в порядке, мой друг", - сказала эта странная женщина. "Мы просто просили вашей помощи в определенных экспериментах, очень странных, которые мы беремся провести. Твой отец сейчас ждет на ранчо, и я пришел, чтобы отвести тебя к нему."


Эта необычная речь была почти невероятной. Я мог принять это только при условии, что говорящий страдал каким-то ужасным расстройством рассудка.


"Ты пришел встретиться со мной?" - Воскликнула я, борясь с ужасом, который почти захлестнул меня. "Стелла, ты не должна выходить на холод без дополнительных накидок. Ты должен взять мое пальто."


Я начал снимать одежду. Но, как я почему-то ожидал, она отказалась принять это.


"Нет, мне это не нужно", - сказал мне ее странный голос. "Холод не вредит этому телу. И ты должен пойти с нами, прямо сейчас. Твой отец ждет нас в доме, чтобы провести великий эксперимент."


Она сказала "мы"! Меня привел в новый ужас тот факт, что она таким образом сравнила огромного изможденного волка с собой.


Затем она прыгнула вперед с невероятной ловкостью, прыгая по снегу в направлении, в котором мы с Джадсоном двигались. Обнаженной, мертвенно-белой рукой она поманила меня следовать за собой. И огромный серый волк прыгнул мне за спину.


Готовый к внезапным действиям, я вспомнил о наполовину заряженном пистолете в своей руке. Я вставил новую обойму в нужное положение, передернул затвор, чтобы досылать патрон в казенную часть, а затем разрядил пистолет в этого волка с зелеными шарами.


Странное самообладание овладело мной. Мои движения были достаточно спокойными, почти обдуманными. Я знаю, что моя рука не дрожала. Волк стоял неподвижно, всего в нескольких ярдах от нас. Маловероятно, что я вообще промахивался по нему, невозможно, чтобы я промахивался по нему с каждым выстрелом.


Я знаю, что попал в него несколько раз, потому что слышал, как пули вонзаются в его изможденное тело, видел, как животное дернулось под их ударами, и заметил, как в лунном свете из него торчат седые волосы.


Но он не пал. Его ужасные зеленые глаза никогда не дрогнули в их зловещем взгляде адского зла.


Как только пистолет разрядился - мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы произвести семь выстрелов, - я услышал злобное, волчье рычание женщины, странного монстра, в которого превратилась Стелла Джеттон. Я наполовину повернулся, когда ее белое тело понеслось на меня, как снаряд.


Я опустился под нее, инстинктивно подняв руку, чтобы защитить свое горло. Хорошо, что я это сделал, потому что почувствовал, как ее зубы впились в мою руку и плечо, когда мы вместе падали в снег.


Я уверен, что я кричал от ужаса этого.


Я бешено сопротивлялся ей, пока снова не услышал ее странный, нечеловеческий голос.


"Тебе не нужно бояться", - говорилось в нем. "Мы не собираемся тебя убивать. Мы хотим, чтобы вы помогли нам в проведении замечательного эксперимента. По этой причине вы должны пойти с нами. Твой отец ждет. Волк - наш друг, и он не причинит вам вреда. И ваше оружие не причинит ему вреда."


Любопытный, наполовину членораздельный визг вырвался из горла огромного волка, который не двигался с тех пор, как я выстрелил в него, как будто он понял ее слова и подтвердил их.


Женщина все еще была рядом со мной, прижимая меня к снегу, ее оскаленные окровавленные зубы были над моим лицом, ее пальцы, похожие на когти, впились в мое тело с почти сверхъестественной силой. Низкий, звериный, рычащий звук вырвался из ее горла, а затем она заговорила снова.


"Теперь ты пойдешь с нами, в дом, где ждет твой отец, чтобы провести эксперимент?" - потребовала она тем ужасным голосом, в котором слышался жуткий вой волчьей стаи.


"Я приду", - согласилась я, испытав некоторое облегчение, обнаружив, что странная пара зверей не собиралась сожрать меня на месте. Женщина - я не могу называть ее Стеллой, потому что, за исключением тела, она не была Стеллой! - помогла мне подняться на ноги. Она не возражала, когда я наклонился, поднял лежавший на снегу автоматический пистолет и сунул его в карман пальто.


Она и тощий серый волк, которого мои пули так странно не смогли убить, вместе ускакали по залитому лунным светом снегу. Я последовал за ним, барахтаясь так быстро, как только мог, мой разум был полон запутанных и оцепеневших от ужаса догадок.


Теперь у меня не осталось сомнений в том, что женщина считала себя членом волчьей стаи, никаких сомнений в том, что она на самом деле была членом. Казалось, что между ней и огромным изможденным волком рядом с ней определенно существовала любопытная симпатия.


Должно быть, это какая-то странная форма безумия, подумала я, хотя я никогда не читала о ликантропе, симптомы которого были преувеличены до такой ужасной степени, как у нее. Хорошо известно, что маньяки обладают неестественной силой, но ее подвиги в беге и прыжках по снегу были почти за гранью разумного.


Но в ней было то, чего не объясняла даже теория безумия. Трупная бледность ее кожи; ужасающий зеленый блеск ее глаз; то, как она говорила - как будто английский был для нее незнакомым языком, но наполовину освоенным. И было кое-что еще более неопределенное: странность, которая отдавала инопланетной жизнью запретных вселенных!


Темп, заданный для меня женщиной и волком, был безжалостно быстрым. Я тащился изо всех сил, но не мог двигаться так быстро, как они хотели. Мне также не разрешалось отставать, потому что, когда я отставал, волк возвращался и угрожающе рычал на меня.


До этого я плелся много миль, мои легкие болели, и я был наполовину слеп от усталости. В последний раз я споткнулся и растянулся на мягком снегу. Мои измученные мышцы отказались подчиняться, когда я попытался подняться. Я лежал там, готовый вынести все, что может сделать волк, вместо того, чтобы подвергаться агонии дальнейших усилий.


Но на этот раз женщина вернулась. Я был наполовину без сознания, но смутно осознавал, что она поднимает меня, поднимает к себе на плечи. После этого мои глаза были закрыты; я был слишком утомлен, чтобы наблюдать за окружающим. Но я смутно понимал, по моим ощущениям от покачивания, что меня несут.


В настоящее время токсины истощения превзошли все мои попытки сохранить рассудок. Я провалился в глубокий сон от крайней усталости, забыв, что мои конечности сильно мерзнут, и что меня несет на спине женщина, наделенная инстинктами волка и силой демона; женщина, которая, когда я видел ее в последний раз, была человеком и привлекательной!


ГЛАВА IV


СТРАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ


Я никогда не смогу забыть ощущения от своего пробуждения. Я открыл глаза в полумраке, слегка освещенный тусклым красным светом. Я лежал на кровати или диване, завернувшись в одеяла. Руки, которые даже моему продрогшему телу казались ледяными, растирали мои руки и ноги. И ужасные зеленоватые шары плавали наверху в ужасной багровой тьме, ужасно уставившись на меня сверху вниз.


Встревоженный, вспоминая то, что произошло при лунном свете, как смутный, отвратительный кошмар, я собрал свои рассеянные чувства и с трудом принял сидячее положение среди одеял.


Странно, но первое, что пришло в мой сбитый с толку мозг, было впечатление от уродливых зеленых цветов, расположенных монотонными рядами на грязных обоях в коричневых пятнах. В красном свете, заливавшем комнату, они казались неприятно черными, но все же они пробудили древнюю память. Я знал, что нахожусь в столовой старого дома на ранчо, куда я приехал, чтобы провести два года со своим дядей, Томом Маклорином, много лет назад.


Странно освещенная комната была скудно обставлена. Диван, на котором я лежал, стоял у одной стены. Напротив стоял длинный стол, под которым стояло полдюжины стульев. В конце комнаты стояла большая печь для обогрева, с полным ведерком угля и коробкой сосновых щепок за ней.


В плите не горел огонь, и в комнате было очень холодно. Мое дыхание было белым облачком в этой морозной атмосфере. Тусклый малиновый свет исходил от маленького электрического фонаря, стоявшего на длинном столе. Он был оснащен красной лампочкой, вероятно, для использования в темной комнате фотографа.


Все эти впечатления я, должно быть, собрал почти подсознательно, потому что мой охваченный ужасом разум был поглощен людьми в комнате.


Мой отец склонился надо мной, потирая мои руки. И Стелла растирала мои ноги, которые торчали из-под одеял.


И мой отец изменился так же странно, так же ужасно, как и девочка Стелла!


Его кожа была холодной, бескровно-белой - белой с бледностью смерти. Его руки, прижатые к моим собственным, были ужасно холодными - такими же холодными, как у замороженного трупа. И его глаза, наблюдавшие за мной со странной, ужасной настороженностью, засияли зеленоватым светом.


Его глаза были как у Стеллы - и как у большого серого волка. Они пылали огнем космического зла, светом инопланетного, адского разума!


И женщина - ужасное существо, которое было прекрасной Стеллой, - не изменилась. Ее кожа все еще была пугающе бледной, а глаза странными и ярко-зелеными. Пятно все еще было на ее бледном лице, казавшемся черным в мрачном малиновом свете.


В плите не было огня. Но, несмотря на сильный холод в комнате, женщина была все еще одета так же, как и раньше, в прозрачную полоску белого шелка, наполовину оторванную от ее белого тела. Мой отец - или то, что когда-то было моим отцом - носил только легкую хлопчатобумажную рубашку с оторванными рукавами и пару рваных брюк. Его ноги и руки были босы.


Еще одна пугающая вещь, которую я заметил. Мое дыхание, как я уже сказал, конденсировалось в холодном воздухе белыми облаками замороженных кристаллов. Но ни из ноздрей Стеллы, ни из ноздрей моего отца не шел белый туман.


Снаружи я мог слышать мрачный, сверхъестественный вой бегущей стаи. И время от времени эти двое с беспокойством поглядывали на дверь, как будто им не терпелось присоединиться к ним.


Я сидел, смущенно и недоверчиво оглядываясь по сторонам, прежде чем мой отец заговорил.


"Мы рады видеть тебя, Кловис", - сказал он довольно сухо и без эмоций, совсем не в своей обычной веселой, ласковой манере. "Ты кажешься холодным. Но вскоре ты снова станешь нормальным. Вы нам удивительно нужны для проведения эксперимента, который мы не сможем выполнить без вашей помощи ".


Он говорил медленно, неуверенно, как мог бы говорить иностранец, пытающийся выучить английский по словарю. Я был в недоумении, чтобы понять это, даже если предположить, что он и Стелла оба страдали психическим расстройством.


И его голос был каким-то скулящим; в нем слышались нотки, странно напоминающие вой стаи.


"Ты поможешь нам?" Спросила Стелла тем же ужасным тоном.


"Объясни это! Пожалуйста, объясните все!" Я взорвался. "Или я сойду с ума! Почему ты бежал с волками? Почему ваши глаза такие яркие и зеленые, а кожа такая мертвенно-белая? Почему вы оба такие холодные? Почему красный свет? Почему бы вам не развести костер?"


Я лепетал свои вопросы, пока они стояли там, в незнакомой комнате, и молча смотрели на меня своими ужасными глазами.


Возможно, несколько минут они молчали. Затем в глазах моего отца появилось выражение хитрого разума, и он снова заговорил тем устрашающим тоном, в котором слышались нотки лающей стаи.


"Кловис, " сказал он, - ты знаешь, что мы пришли сюда с целью изучения науки. И нам выпало совершить великое открытие; огромное открытие, касающееся средств к существованию. Как вы, кажется, видите, наши тела изменились. Они стали лучшими машинами; они сильнее. Холод не причиняет им вреда, в отличие от вашего. Даже наше зрение улучшилось, поэтому яркий свет нам больше не нужен.


"Но нам все еще не хватает идеального успеха. Наши умы были изменены, так что мы не помним всего, что когда-то было в наших силах совершить. И именно тебя мы желаем видеть нашим помощником в замене нашей машины, которая была сломана. Мы хотим, чтобы вы помогли нам, чтобы всему человечеству мы могли принести дар новой жизни, которая всегда сильна и не знает смерти. Всех людей мы изменили бы с помощью новой науки, которую нам удалось открыть ".


"Вы имеете в виду, что хотите превратить человеческую расу в монстров, подобных себе?" Я плакал.


Мой отец свирепо зарычал, как хищный зверь.


"Все люди получат дар жизни, подобной нашей", - произнес его странный голос. "Смерти больше не будет. И нам нужна ваша помощь - и она у нас будет!" В его голосе звучала сильная, зловещая угроза. "Ты можешь быть нашей помощью. Ты не откажешься!"


Он стоял передо мной с оскаленными зубами и белыми пальцами, загнутыми, как когти.


"Конечно, я помогу тебе", - я умудрился произнести дрожащим голосом. "Однако я не очень блестящий экспериментатор". Оказалось, что отказ был бы средством совершения очень неприятного самоубийства.


Торжествующее коварство светилось в этих угрожающих зеленых глазах, злобное коварство маньяка, который только что совершил хитроумный трюк. Но это было даже больше, чем это; это был лукавый взгляд высшего зла в ожидании дальнейшей победы.


"Ты можешь прийти сейчас, чтобы посмотреть на машину?" - Спросила Стелла.


"Нет", - поспешно сказала я и стала искать причины для задержки. "Мне холодно. Я должен разжечь огонь и согреться. Потом я проголодался и очень устал. Я должен поесть и поспать ". Все это было очень правдиво. Мое тело продрогло насквозь за те часы, что я провел на снегу. Мои конечности дрожали от холода.


Двое посмотрели друг на друга. Между ними раздавались неземные звуки, бессвязное животное поскуливание. Это, вместо слов, казалось, было их естественной речью; английский, на котором они говорили, казался всего лишь неточно и недавно выученным языком.


"Верно", - снова сказал мне мой отец через мгновение. Он посмотрел на плиту. "Разожги огонь, если нужно. То, что тебе нужно, здесь есть?" Он вопросительно указал на уголь и растопку, как будто огонь был для него чем-то новым и незнакомым.


"Мы должны обойтись без этого", - добавил он. "Свет огня вреден для нас, как холод для вас. А в другой комнате, которая называется... - он заметно поколебался, " кухня, будет еда. Там мы будем ждать ".


Он и белая девушка бесшумно выскользнули из комнаты.


Дрожа от холода, я поспешила к плите. Все угли в нем погасли; в нем не горел огонь уже много часов, возможно, даже несколько дней. Я стряхнул пепел, зажег найденной в кармане спичкой комочек скомканной газеты, бросил ее на решетку и наполнил печь сосной и углем. Через несколько минут у меня был пылающий костер, перед которым я с благодарностью присел на корточки.


Через несколько минут дверь медленно открылась. Стелла, сначала внимательно осмотревшись, очевидно, чтобы убедиться, есть ли в комнате свет, осторожно вошла внутрь. Плита была плотно закрыта, из нее не пробивался свет.


Руки бледной зеленоглазой женщины были полны еды - любопытного ассортимента, который, очевидно, был собран на кухне случайным образом. Там были две буханки хлеба, кусок сырого бекона, нераспечатанная банка кофе, большой пакет соли, коробка овсянки, банка разрыхлителя, дюжина банок консервов и даже бутылка средства для приготовления пищи.


"Ты это ешь?" - спросила она своим странно животным голосом, бросая продукты на стол.


Это было почти нелепо; и в то же время в чем-то ужасно. Казалось, она понятия не имела о человеческих пищевых потребностях.


Снова согревшись и чувствуя себя очень голодным, сел за стол и осмотрел необычный ассортимент. Я выбрала буханку хлеба, банку лосося и банку абрикосов для немедленного употребления.


"Некоторые из этих вещей следует есть такими, какие они есть", - рискнула я, гадая, какой будет ее реакция. "И некоторые из них нужно приготовить".


"Приготовленный?" она быстро потребовала. "Что это?"


Затем, пока я молчал, ошеломленный, она добавила ужасный вопрос.


"Передает ли это, что они должны быть горячими и истекать кровью животного?"


"Нет!" Я плакал. "Нет. Чтобы приготовить еду, ее разогревают. Обычно добавляют приправы, такие как соль. Довольно сложный процесс, требующий значительного мастерства."


"Понятно", - сказала она. "И вы должны употреблять такие продукты, чтобы сохранить свое тело в целости?"


Я признался, что да, а затем заметил, что мне нужен нож для нарезки консервов, чтобы достать еду из банок. Сначала поинтересовавшись внешним видом инструмента, она поспешила на кухню и вскоре вернулась с одним.


Вскоре в комнату вернулся мой отец. Они оба смотрели на меня своими странными зелеными глазами, пока я ела. Мой аппетит несколько испортился, но я оттягивал трапезу как можно дольше, чтобы отложить то, что они могли бы приготовить для меня после того, как я закончу.


Оба они задавали много вопросов. Вопросы, похожие на запрос Стеллы о кулинарии, касаются предметов, с которыми знаком обычный ребенок. Но это были не глупые вопросы - нет, на самом деле! Оба они проявили почти сверхъестественный ум. Они никогда не забывали, и я был поражен их умением собирать воедино факты, которые я им сообщил, для формирования других.


Их зеленые глаза с любопытством наблюдали за мной, когда, не в силах больше притворяться, что ем, я достал сигарету и поискал спички, чтобы зажечь ее. Они оба взвыли, словно в агонии, когда вспыхнуло слабое желтое пламя спички. Они прикрыли свои странные зеленые глаза и отпрыгнули назад, съежившись и дрожа.


"Убей его!" - свирепо прорычал мой отец.


Я потушила крошечное пламя, пораженная его результатами.


Они раскрыли свои ужасные зеленые глаза, моргая. Прошло несколько минут, прежде чем они, казалось, полностью оправились от своего удивительного страха перед светом.


"Не зажигай больше света, когда мы рядом", - зарычал на меня мой отец. "Мы разорвем твое тело, если ты забудешь! "Его зубы были оскалены; его губы скривились, как у волка; он страшно зарычал на меня.


Стелла подбежала к восточному окну, подняла штору и нервно выглянула наружу. Я увидел, что приближается рассвет. Она странно скулила на моего отца. Он казался встревоженным, как загнанный зверь. Его огромные зеленые глаза закатились из стороны в сторону. Он с тревогой повернулся ко мне.


"Пойдем", - сказал он. "Машина, которую мы с вашей помощью отремонтируем, находится в подвале под домом. Наступает день. Мы должны идти ".


"Я не могу пойти", - сказал я. "Я устал как собака; не спал всю ночь. Мне нужно отдохнуть, прежде чем я начну работать с какой-либо машиной. Я так хочу спать, что не могу думать."


Он снова с любопытством заскулил, глядя на Стеллу, как будто говорил на каком-то странном волчьем языке. Она ответила тем же, затем заговорила со мной.


"Если твоему телу необходим отдых, ты можешь спать до тех пор, пока не погаснет свет. Следуйте."


Она открыла дверь в конце комнаты, провела меня в темный холл, а из него в маленькую спальню. В нем была узкая кровать, два стула, комод и сундук для одежды.


"Попробуй не уходить", - предостерегающе прорычала она у двери, - "или мы последуем за тобой по снегу!"


Дверь закрылась, и я остался один. В замке зловеще заскрежетал ключ. В маленькой комнате было холодно и темно. Я поспешно забралась в кровать и некоторое время лежала там, прислушиваясь.


Ужасный вой волчьей стаи, который не утихал всю ночь, казалось, становился все громче, приближаясь. Вскоре это прекратилось, сопровождаемое несколькими резкими, скулящими вскриками, по-видимому, прямо за окном. Стая пришла сюда с рассветом!


Когда усиливающийся дневной свет заполнил маленькую комнату, я приподнялась на кровати, чтобы еще раз внимательно изучить ее содержимое. Это была аккуратная комната, оклеенная свежими обоями. Комод был покрыт веселым шелковым шарфом, а на нем в упорядоченном порядке лежали предметы женского туалета. Несколько платьев, яркий берет и яркий свитер висели под занавеской в углу комнаты. На стене была моя фотография!


До меня дошло, что это, должно быть, комната Стеллы, в которой меня заперли, чтобы я спал, пока снова не наступит ночь. Но что странного и ужасного случилось с девушкой с тех пор, как я видел ее в последний раз?


В настоящее время я осматривал окна с целью побега. Их было двое, лицом к востоку. Тяжелые деревянные прутья были закреплены поперек них снаружи так близко друг к другу, что я не мог надеяться протиснуться между ними. И при осмотре комнаты не было обнаружено предмета, которым их можно было бы легко распилить.


Но я был слишком сонным и измученным, чтобы пытаться сбежать. Подумав о десяти утомительных милях до Хеврона по толстому, мягкому снегу, я отказался от этой идеи. Я знал, что, несмотря на то, что я уже устал, я никогда не смогу преодолеть расстояние за короткий зимний день. И я содрогнулась при мысли о том, что меня поймает на снегу стая.


Я снова лег в чистую постель Стеллы, от которой все еще исходил легкий аромат духов, и вскоре заснул. Мой сон, хотя и глубокий, был тревожным. Но ни один кошмар не мог быть таким отвратительным, как реальность, от которой я смог сбежать на несколько часов.


ГЛАВА V


МАШИНА В ПОДВАЛЕ


Я проспал большую часть короткого зимнего дня. Когда я проснулся, был закат. Серый свет падал поперек бескрайней плоской снежной пустыни за моими зарешеченными окнами, и бледный диск луны, почти полной, поднимался в темнеющем восточном небе. На протяжении многих миль этой белой пустоши не было видно ни одного человеческого жилья. Я ощутил острое чувство полного одиночества.


Я не мог рассчитывать на помощь извне, чтобы справиться со странной и тревожной ситуацией, в которую я попал. Если бы я хотел сбежать от этих ужасных монстров, которые носили тела самых дорогих мне людей, это должно было произойти моими собственными усилиями. И только в моих руках была задача выяснить, от какого дьявольского недуга они страдали, и как вернуть им прежний, дорогой облик.


Я еще раз осмотрел прочные деревянные решетки на окнах. Они казались прочно прибитыми к стене с обеих сторон. Я не нашел инструмента, который выглядел бы подходящим для их резки. Однако мои спички все еще были у меня в кармане, и мне пришло в голову, что я могу поджечь прутья. Но для такого предприятия не было времени, прежде чем темнота вернет моих похитителей, и мне не нравилась мысль о попытке сбежать со стаей, идущей по моему следу.


Я снова был голоден, а также испытывал сильную жажду.


Опустилась тьма, когда я лежал там на кровати, среди интимных вещей прекрасной девушки, к которой я питал нежные чувства, ожидая, что она придет с ночью, в окружении своих ужасных союзников, чтобы утащить меня на неведомо какую страшную судьбу.


Серый свет дня незаметно сменился бледно-серебристым лунным светом.


Внезапно, без предупреждения, ключ повернулся в замке.


Стелла - или инопланетная сущность, которая управляла прекрасным телом девушки, - со зловещей грацией скользнула в комнату. Ее зеленые глаза сияли, а кожа была мертвенно-белой.


"Ты немедленно последуешь за мной", - раздался ее волчий голос. "Машина внизу ждет вашей помощи в великом эксперименте. Скорее приходите. Твое слабое тело, оно отдохнуло?"


"Хорошо", - сказал я. "Я, конечно, спал. Но теперь я снова голоден и хочу пить. Мне нужно выпить воды и что-нибудь поесть, прежде чем я буду возиться с какой-либо машиной ".


Я был полон решимости отложить любое испытание, которое мне предстояло, как можно дольше.


"Ты можешь снова удовлетворить свое тело", - сказала женщина. "Но не слишком долго!" - предостерегающе прорычала она.


Я последовал за ней обратно в столовую.


"Принеси воды", - сказала она и выскользнула за дверь.


Плита все еще была слегка теплой. Я открыла его, поворошила угли, добавила еще топлива. Вскоре огонь снова запылал. Я обратил свое внимание на еду, которая у меня осталась. Остатки лосося и абрикосов замерзли на тарелках, и я поставила их разогреваться на плиту.


Вскоре Стелла вернулась с ведром для воды, в котором была набухшая масса льда. Очевидно, удивленная тем, что я не могу употреблять воду в твердом виде, она позволила мне поставить ее на плиту оттаивать.


Пока я ждал, стоя у плиты, она задавала бесчисленное количество вопросов, многие из них были настолько простыми, что в менее странных условиях показались бы смешными, некоторые из них касались новейших и самых непонятных научных теорий, ее мастерство в которых, казалось, превосходило мое собственное.


Внезапно появился мой отец, его мертвенно-белые руки были полны книг. Он разложил их на столе, коротко пригласив меня пойти посмотреть вместе с ним. У него были "Значение теории относительности" Эйнштейна, "Гравитация и электричество" Вейля и две его собственные работы, напечатанные частным образом. Последними были "Тензоры пространства-времени" и том математических рассуждений под названием "Взаимосвязанные вселенные", причудливые следствия которого произвели такую сенсацию среди тех ученых, которым он отправил копии.


Мой отец начал открывать эти книги и засыпать меня вопросами о них, вопросами, на которые я часто не мог ответить. Но большая часть его запросов касалась просто грамматики или значения слов. Ему казалось, что ему легко понять эту мысль; именно язык вызвал у него затруднения.


Его вопросы были точно такими, какие могло бы задать сверхинтеллектуальное существо с Марса, если бы оно пыталось читать в научной библиотеке, не овладев полностью языком, на котором написаны ее книги.


И его собственные книги казались ему такими же незнакомыми, как и книги других ученых. Но он пробегал страницы с поразительной скоростью, останавливаясь только для того, чтобы задать случайный вопрос, и, казалось, полностью овладел книгой по ходу дела.


Когда он отпустил меня, еда и вода были теплыми. Я выпил, а затем съел хлеб с лососем и абрикосами настолько обдуманно, насколько осмелился. Я пригласил этих двоих разделить со мной трапезу, но они резко отказались. Поток вопросов продолжался.


Затем внезапно, очевидно решив, что я наелся, они направились к двери, приказав мне следовать за ними. Я не посмел поступить иначе. Мой отец остановился в конце стола и взял электрический фонарь, чья тускло светящаяся красная лампочка была единственным источником света в комнате.


Мы снова пересекли темный зал и вышли через дверь в задней части каркасного здания. Когда мы вышли на залитый лунным светом снег, я вздрогнул, услышав еще раз отдаленный воющий вой стаи, все еще с той ужасной ноткой, которая наводила на мысль о напряженных человеческих голосовых органах.


В нескольких футах от нас была дверь в подвал. Подвал, очевидно, был значительно расширен, совсем недавно, потому что огромные кучи земли лежали вокруг нас, заполняя задний двор. Некоторые из них были покрыты снегом, некоторые - черными и голыми.


Они вдвоем спустились по ступенькам в подвал, мой отец все еще нес электрический фонарь, который слабо освещал полуночное пространство своим слабым малиновым сиянием.


Подвал был большим, аккуратно оштукатуренным. Сам он не был расширен, но темный проход спускался вниз рядом с дверью, к более глубоким раскопкам.


В центре пола стояли обломки сложного и незнакомого механизма. Очевидно, его разбили намеренно - я видел рядом с ним топор, который, должно быть, и послужил причиной разрушения. Бетонный пол был усеян осколками электронных ламп. Сама машина представляла собой массу спутанных проводов, скрученных катушек и изогнутых магнитов, странно расположенных снаружи большого медного кольца, возможно, четырех футов в диаметре.


Огромное медное кольцо было закреплено на его краю в металлической оправе. Раньше это была каменная ступенька, установленная так, как будто ею мог воспользоваться тот, кто пройдет через кольцо. Но я увидел, что одному из них на самом деле было невозможно пролезть, потому что на противоположной стороне была масса искореженных устройств - огромное параболическое зеркало из полированного металла, с чем-то похожим на сломанную катодную трубку, ввинченную в его центр.


Самая загадочная машина. И он был очень основательно разрушен. За исключением огромного медного кольца и тяжелой каменной ступени перед ним, вряд ли была хоть одна деталь, которая не была бы искорежена или разбита.


В конце подвала находился небольшой мотор-генератор - небольшой бензиновый двигатель, соединенный с динамо-машиной, - такой, какой иногда используется для снабжения изолированных домов электрическим светом и энергией. Я увидел, что он не был ранен.


Со скамейки у стены мой отец взял портфель, из которого достал рулон синих распечаток и пачку бумаг в манильской обложке. Он разложил их на скамейке и поставил рядом с ними красный фонарь.


"Как вы видите, эта машина, к нашему большому сожалению, потерпела крушение", - сказал он. "В этих документах описан метод строительства, которого следует придерживаться при возведении таких машин. Нам необходима ваша помощь в расшифровке того, что они передают. И новая машина принесет всему вашему миру такую же замечательную, сильную жизнь, как у нас ".


"Ты говоришь "твой мир"!" Я плакал. "Значит, ты не принадлежишь этой земле? Ты монстр, который украл тело моего отца!"


Оба они рычали, как звери. Они оскалили зубы и сердито уставились на меня своими ужасными зелеными глазами. Затем в зловещих глазах мужчины снова появилось лукавое выражение.


"Нет, сын мой", - донесся его скулящий животный тон. "Мы открыли новый секрет жизни. Огромную силу это придает нашим телам. Смерти мы больше не боимся. Но наши умы изменились. Мы многого не помним. Нам нужна ваша помощь в чтении того, что мы когда-то написали - "


"Это чушь собачья!" Воскликнул я, возможно, не очень мудро. "Я в это не верю. И будь я проклят, если помогу отремонтировать адскую машину, чтобы превратить больше людей в монстров, подобных тебе!"


Они вместе бросились ко мне. Их глаза устрашающе светились на фоне бледной кожи. Их пальцы были скрючены, как когти. С их оскаленных губ стекала слюна, а обнаженные зубы поблескивали в тусклом малиновом сиянии.


"Помоги нам, ты поможешь!" - воскликнул мой отец. "Или мы самым болезненным образом уничтожим твое тело. Мы будем есть это медленно, пока ты жив!"


Ужас от этого сломил мой рассудок. С диким, сотрясаемым ужасом криком я бросилась к двери.


Конечно, для меня было безнадежно пытаться сбежать от существ, обладающих такой сверхъестественной силой.


С поразительными, душераздирающими воплями они вместе бросились за мной. Они повалили меня на пол подвала, свирепо вонзая зубы в мои руки и тело. Несколько мгновений я отчаянно боролся, извиваясь и брыкаясь, защищая горло одной рукой и нанося удары вслепую другой.


Тогда они держали меня беспомощным. Я мог только проклинать и выкрикивать тщетные мольбы о помощи.


Женщина, прижав мои руки к бокам, легко подняла меня и перекинула через плечо. Ее тело, там, где оно касалось моего, было холодным как лед. Я боролся яростно, но бесполезно, когда она начала спускаться со мной по черному наклонному проходу, ведущему к недавним раскопкам под полом подвала.


Позади нас мой отец взял маленький красный фонарь, синие распечатки и листы спецификаций и последовал за нами по темному наклонному коридору.


ГЛАВА VI


ХРАМ БАГРОВОГО МРАКА


Беспомощную в этих сверхъестественно сильных, холодных как труп и белых как труп руках, меня несли вниз по узким ступеням, в высокий подземный зал. Он был наполнен тусклым кроваво-красным светом, который исходил из невидимого источника, его сердитое, отталкивающее сияние, казалось, исходило из самого воздуха. Стены подземного зала были гладкими и черными, из какого-то незнакомого эбенового вещества.


Меня несли несколько ярдов по тому черному, странно освещенному коридору. Затем мы вышли в более просторное пространство. Его черная крыша, на много ярдов выше, была рифленой и сводчатой, поддерживаемой двойным рядом массивных колонн мертвенно-черного цвета. В его стенах было вырезано множество темных арочных ниш. Этот большой зал тоже был мрачно освещен жутким алым светом, который, казалось, исходил ниоткуда.


Странное, тихое, ужасное место. Своего рода собор тьмы, зла и смерти. Казалось, что зловещая атмосфера безымянного ужаса веет от самых его полуночных стен, подобно удушливым парам благовоний, приносимых в жертву какому-то бесформенному богу ужаса. Тусклый красный свет, возможно, исходил от невидимых свечей, зажженных в запрещенных ритуалах крови и смерти. Сама мертвая тишина казалась осязаемой, злой вещью, подкрадывающейся ко мне из черных стен.


У меня было мало времени поразмышлять над вопросами, которые он поднял. Из какого мертвенно-черного материала были отделаны стены? Откуда взялось зловещее, кровавое сияние? Как недавно был создан этот странный храм ужаса? И какому демоническому богу он был посвящен? У меня не было ни возможности найти ответы на эти вопросы, ни времени даже оправиться от моего естественного удивления, обнаружив такое место под землей техасского ранчо.


Женщина с изумрудными глазами, которая родила меня, бросила меня на черный пол, у края реактивной колонны, которая была круглой и толщиной в два фута. Она пронзительно заскулила, как голодная собака. Очевидно, это был зов, потому что в широком центральном проходе храма, к которому я подошел, появились двое мужчин.


Двое мужчин - или, скорее, злобные чудовища в телах людей. Их глаза светились зеленым огнем, чуждым нашему миру, а их тела под изодранными лохмотьями одежды были пугающе белыми. Один из них подошел ко мне с куском потертой манильской веревки, которая, должно быть, была лассо, которое они нашли наверху.


Позже до меня дошло, что эти двое, должно быть, механики из города Амарилло, которых, как сказал мне Джадсон вечером нашей роковой поездки, нанял здесь мой отец. Я еще не видел доктора Блейка Джеттона, отца Стеллы, который был главным помощником моего собственного родителя в различных научных исследованиях - исследованиях, которые, как я теперь начал опасаться, должны были принести ужасные плоды!


Пока женщина прижимала меня к черной колонне, мужчины схватили мои руки, вытянули их за ней и связали веревкой. Я выгонял их, боролся, проклинал - напрасно. Мое тело казалось замазкой по сравнению с их устрашающей силой. Когда мои руки были связаны за колонной, еще один отрезок веревки был опущен вокруг моих лодыжек и туго затянут вокруг эбенового древка.


Я был беспомощен в этом странном подземном храме, во власти этих четырех существ, которые, казалось, сочетали адский сверхразум с силой и природой волков.


"Посмотри на инструмент, который мы должны создать!" - раздался рычащий голос моего отца. Стоя передо мной со свитком синих отпечатков в своих мертвенно-бледных руках, он указал на предмет, который я еще не различил в угрюмом, кровавом мраке.


В центре высокого центрального зала этого освещенного красным храма, между двумя рядами нависающих мертвенно-черных колонн, находилась длинная низкая платформа из черного камня. Из него поднимался металлический каркас, сделанный наподобие каркаса разбитой машины, которую я видел в подвале, наверху.


Рама поддерживала огромное медное кольцо в вертикальном положении. Он был намного больше, чем кольцо в разрушенном механизме; его диаметр составлял дюжину футов или больше. Его верхний изгиб уходил далеко к черной сводчатой крыше зала, странно поблескивая в призрачном красном свете. За кольцом было установлено огромное параболическое зеркало из серебристого полированного металла.


Но устройство было явно незаконченным.


Сложные электронные трубки, тонкие спирали и катушки, магниты и запутанный набор проводов, чьи разбитые и спутанные остатки я наблюдал около обломков другой машины, не были установлены.


"Посмотри на это!" - снова воскликнул мой отец. "Инструмент, который приходит, чтобы впустить на вашу землю великую жизнь, которая принадлежит нам. План, изложенный в этой статье, мы составили. Исходя из плана, мы создали маленькую машину и дали самим себе жизнь, силу, любовь к крови -"


"Любовь к крови!" Мой испуганный, полный боли возглас, должно быть, был воплем, потому что я уже был почти охвачен мрачным ужасом от моего странного окружения. Я рухнул на веревки, потрясенный и дрожащий от страха.


Свет странной хитрости снова появился в ярких зеленых глазах существа, которое было моим отцом.


"Нет, не бойся!" - продолжал он ныть. "Твой язык, он для меня новый, и я говорю то, чего не собирался. Не бойся - если ты исполнишь наше желание. Если вы этого не сделаете, то мы отведаем вашей крови.


"Но новая жизнь пришла лишь к немногим. Затем машина сломалась из-за одного человека. И наш мозг изменен, так что мы помним, что не нужно читать планы, которые мы составили. Ваша помощь - наша, чтобы восстановить новую машину. Тогда для вас и всего вашего мира наступает великая новая жизнь!"


Он подошел ко мне вплотную, его зеленые глаза злобно горели. На моих глазах он развернул один из листов, на котором были чертежи и спецификации странных электронных ламп, которые должны были быть установлены снаружи медного кольца. С его губ слетел любопытный, волчий вой, с помощью которого эти монстры общались друг с другом. Один из странно трансформированных механиков подошел к нему, неся в мертвенно-белых руках части такой трубки - нити, пластину, сетку, экраны, вспомогательные электроды и стеклянную трубку, в которой они должны были быть запечатаны. Части, очевидно, были изготовлены в соответствии со спецификациями - настолько близко, насколько эти существа могли понять эти спецификации с их несовершенным знанием английского.


"Мы строим подходящие планы для этих мест", - заныл мой отец. "Если ошибаешься, ты должен сказать, где ошибся. Опишите, как собрать их воедино. Говори быстро или умирай медленно!" Он угрожающе зарычал.


Хотя я ни в коем случае не блестящий физик, я достаточно легко убедился, что большинство деталей были бесполезны, хотя они были сделаны с поразительной точностью. Эти существа, казалось, не имели представления об основополагающих принципах, лежащих в основе работы машины, которую они пытались построить, и все же, при изготовлении этих деталей они совершили подвиги, которые были бы за пределами возможностей нашей науки.


Нить накаливания была сделана из металла, достаточно хорошего качества, но была слишком толстой, чтобы ее можно было зажечь каким-либо током, без того, чтобы этот ток не повредил трубку, в которой она использовалась. Сетка была красиво сделана - из металлического радия! Это стоило небольшого состояния, но совершенно бесполезно в электронной лампе. И пластина, очевидно, была из чистого плавленого кварца, сформованного с точностью, которая поразила меня; но это тоже было совершенно бесполезно.


"Части не те?" - взволнованно рявкнул мой отец волчьим тоном, его светящиеся зеленые глаза, очевидно, что-то прочитали на моем лице. "Укажите, насколько неправы. Опиши, чтобы сделать правильно!"


Я крепко сжала губы, решив ничего не выдавать. Я знал, что именно из-за разрушенной машины мой отец и Стелла были так ужасно изменены. Я решил, что не буду помогать другим людям превращаться в таких адских монстров. Я был уверен, что этот странный механизм, если его достроить, станет угрозой всему человечеству - хотя в то время я был далек от понимания всего его дьявольского значения.


Мой отец зарычал на женщину.


Она опустилась на все четвереньки и прыгнула на меня, как волк, ее звериные глаза сверкали зеленым, обнаженные зубы блестели в угрюмом красном свете, и она отвратительно выла!


Ее зубы вцепились в мои брюки, сорвали их с моей ноги от середины правого бедра вниз. Затем они впились в мою плоть, и я почувствовал, как ее зубы вгрызаются ... вгрызаются....


Она не нанесла глубокой раны, хотя кровь, черная в ужасном красном свете, стекала из нее по моей ноге к ботинку - кровь, которую время от времени она прекращала грызть, чтобы с удовольствием слизать. Очевидно, целью этого было причинить мне максимальное количество агонии и ужаса.


Возможно, я терпел это несколько минут - минут, которые казались вечностью.


Сама боль была мучительной: зубы неуклонно вгрызались в плоть моей ноги, добираясь до кости.


Но эта агония была меньше, чем ужас моего окружения. Странный храм блэка с его черным полом, черными стенами, черными колоннами, сводчатым черным потолком. Тусклый, без источника, кроваво-красный свет, который наполнял его. Ужасная тишина, нарушаемая только моими стонами и воплями и легким звуком скрежещущих зубов. Демонический монстр, стоящий передо мной в теле моего отца, смотрящий на меня сияющими зелеными глазами, держащий чертежи и детали, которые принес механик, ожидающий, когда я заговорю. Но самым ужасным был тот факт, что грызущий демон был телом дорогой, прелестной Стеллы!


Теперь она с хрустящим звуком вонзала в него зубы.


Я корчился и кричал от агонии. Пот градом катился с моего тела. Я бешено дергался в своих путах, пытаясь разорвать веревку, которая удерживала мою измученную ногу.


Свирепое, нетерпеливое рычание исходило по-волчьи из горла грызущей женщины. Ее бледное, как у проказы, лицо снова было измазано кровью, как и тогда, когда я впервые увидел ее. Время от времени она прекращала нестерпимое грызение, чтобы облизать губы с ужасным удовлетворением.


Наконец, я больше не мог этого выносить. Даже если бы судьба всей земли зависела от меня - а я думал, что так оно и было, - я больше не смог бы этого выносить.


"Остановись! Остановитесь!" Я закричала. "Я расскажу тебе!"


Довольно неохотно женщина поднялась, облизывая свои алые губы. Мой отец - я ловлю себя на том, что постоянно называю монстра этим именем, но это был не мой отец - снова поднес чертежи к моему лицу и показал на своей ладони крошечные детали для электронной трубки.


Мне потребовалась вся моя воля, чтобы отвлечься от пульсирующей боли от свежей раны в ноге. Но я объяснил, что проволоку накаливания придется вытянуть гораздо тоньше, что радий не подойдет для решетки, что пластина должна быть из проводящего металла, а не из кварца.


Ему было нелегко понять мои научные термины. Название вольфрам, например, ничего для него не значило, пока я не объяснил свойства и атомный номер металла. Это определило его, и он, похоже, действительно знал о металле больше, чем я.


В течение долгих часов я отвечал на его вопросы и давал объяснения. Несколько раз я подумывал о том, чтобы снова отказаться отвечать. Но воспоминание об этой невыносимой боли всегда заставляло меня говорить.


Научные знания и мастерство, проявленные при изготовлении деталей машины, после того как спецификации были должным образом поняты, поразили меня. Монстры, похитившие эти человеческие тела, похоже, обладали собственными замечательными научными знаниями, особенно в химии и некоторых разделах физики, хотя электричество и магнетизм, а также современные теории относительности и эквивалентности казались им новыми, вероятно, потому, что они пришли из мира, природные явления которого отличаются от наших.


Они принесли из одной из комнат, выходящих в большой зал, странное блестящее устройство, состоящее из соединенных лампочек и сфер из какого-то яркого прозрачного кристалла. Сначала в большой нижний шар опустили кусок известняковой породы, который, должно быть, был выкопан при строительстве этого подземного храма. Казалось, что он медленно растворяется, образуя тяжелый, переливающийся газ фиолетового цвета.


Затем, всякий раз, когда мой отец или кто-то другой хотел изготовить какой-либо предмет - металлическую пластину или решетку, моток проволоки, изолирующую кнопку, все, что требовалось для сборки машины, - из белого, мягкого, похожего на воск вещества искусно создавался крошечный узор.


Белый узор поместили в одну из хрустальных колб, и тяжелому фиолетовому газу, который, должно быть, представлял собой отделившиеся протоны и электроны от разрушенного известняка, позволили заполнить колбу через одну из многочисленных прозрачных трубок.


Оператор следил за небольшим калибром и в нужный момент извлекал из колбы - не шаблон, а готовый объект, сформированный из любого желаемого элемента!


Мне не объяснили процесс. Но я уверен, что это была история создания атомов из составляющих их положительных и отрицательных электронов. Процесс, обратный распаду, при котором радий разлагается на свинец. Сначала такие простые атомы, как водород и гелий. Затем углерод, или кремний, или железо. Затем серебро, если кто-то пожелает, или золото! Наконец, радий, или уран, самый тяжелый из металлов. Объект удалялся всякий раз, когда атомов достигало нужного количества, чтобы сформировать необходимый элемент.


С помощью этого чудесного устройства, чьи достижения превзошли самые смелые мечты алхимика, строительство огромной машины в центре зала продвигалось с поразительной скоростью, со скоростью, которая наполнила меня не чем иным, как ужасом.


Мне пришло в голову, что я мог бы отсрочить исполнение ужасного плана монстров каким-нибудь трюком. Ломая свой усталый и затуманенный болью мозг, я искал какую-нибудь уловку, которая могла бы ввести в заблуждение моих умных противников. Лучшая идея, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы дать ложное толкование слову "вакуум". Если бы я мог скрыть его истинное значение от моего отца, он оставил бы воздух в трубках, и они перегорели бы при включении тока. Когда он, наконец, спросил значение слова, я сказал, что оно обозначает запечатанное или замкнутое пространство.


Но он консультировался с научными работами, а также с моими скудными знаниями. Когда слова слетели с моих губ, он прыгнул на меня с отвратительным рычанием. Его зубы искали мое горло. Если бы не поспешное притворство встревоженной глупости, моя роль в этом ужасном приключении могла бы внезапно закончиться. Я возразил, что был искренен, что мой разум устал и я не мог вспомнить научные факты, что я должен снова есть и спать.


Затем я осела вперед на веревки, опустив голову. Я отказался отвечать, даже на угрозы дальнейших пыток. И мое истощение едва ли было притворным, потому что я никогда не переживал более тяжелого дня - дня, в котором один ужас следовал за другим.


Наконец-то они освободили меня. Женщина вынесла меня из угрюмого багрового света храма, по узкому проходу и снова в дом; я была слишком слаба, чтобы идти одна. Когда мы вышли на снег, далекий, пронзительный крик странной стаи еще раз донесся до моих пораженных ушей.


Бледный диск луны поднимался, холодный и серебристый, на востоке, над бескрайней снежной равниной. Снова была ночь!


Я находился в подземном храме более двадцати четырех часов.


ГЛАВА VII


КОГДА я СБЕЖАЛ ОТ СТАИ


Я снова был в маленькой комнате, которая принадлежала Стелле, среди ее личных вещей, время от времени улавливая запах ее духов. Это была маленькая комната, чистая и целомудренная, и у меня было ощущение, что я вторгаюсь в священное место. Но у меня не было выбора в этом вопросе, потому что окна были зарешечены, а дверь заперта за мной.


Стелла - или, я бы сказал, женщина-оборотень - разрешила мне зайти в другую комнату, чтобы снова поесть и выпить. Она даже позволила мне найти аптечку и достать бутылочку антисептика, чтобы промыть рану на ноге.


Теперь, сидя на кровати в лучах холодного серебристого лунного света, я нанесла жгучую жидкость, а затем перевязала место укуса бинтом, оторванным от чистой простыни.


Затем я поднялся на ноги и подошел к окну: я был полон решимости сбежать, если побег был возможен, или покончить с собой, если это было невозможно. У меня не было намерения возвращаться живым в адский храм, освещенный красным.


Но дрожащий, мрачный вой стаи слабо донесся до моих ушей, когда я подошел к окну, заставив меня задрожать от ужаса. Я со страхом вглядывался в фантастическую пустыню серебристого снега, яркого в переливчатой дымке лунного света.


Затем я мельком увидела движущиеся зеленые глаза и вскрикнула.


Под окном был огромный, поджарый серый волк, неспешно расхаживающий взад-вперед по блестящему снегу. Время от времени он поднимал голову и смотрел прямо на мои окна огромными злобными глазами.


Страж, приставленный следить за мной!


С моим безнадежным отчаянием пришла свинцовая тяжесть усталости. Я внезапно почувствовал себя истощенным, физически и умственно. Я доковыляла до кровати, забралась под одеяло, не потрудившись снять одежду, и почти мгновенно уснула.


Я проснулся серым, холодным днем. Холодный ветер устрашающе свистел вокруг старого дома, а небо было мрачным из-за стально-синих облаков. Я вскочил с кровати, чувствуя себя значительно отдохнувшим после долгого сна. На мгновение, несмотря на унылый день, я ощутил необычайное чувство облегчения; на какое-то мгновение мне показалось, что все случившееся со мной было ужасным кошмаром, от которого я просыпаюсь. Затем пришло воспоминание, сопровождаемое тупой болью в моей раненой ноге.


Я задавался вопросом, почему меня не отнесли обратно в ужасный храм кроваво-красного мрака до наступления дня; возможно, я слишком крепко спал, чтобы меня можно было разбудить.


Вспомнив серого волка, я нервно выглянула в окно. Конечно, он исчез; монстры, казалось, не могли выносить дневной свет или что-либо другое, кроме ужасных багровых сумерек храма.


Я накинула на плечи одеяло, потому что было очень холодно, и сразу же решила сбежать из комнаты. Я был полон решимости завоевать свою свободу или умереть в попытке.


Сначала я снова осмотрел окна. Решетки снаружи были деревянными, но довольно прочными. Мои максимальные силы не смогли сломить ни одну из них. Я не смог найти в комнате ничего, из чего их можно было бы разрезать или носить пополам, не затрачивая нескольких часов труда.


Наконец я повернулся к двери. Мои удары не произвели никакого впечатления на его прочные панели. Замок казался крепким, а у меня не было ни навыков, ни инструментов, чтобы его открыть.


Но, пока я стоял и смотрел на замок, мне в голову пришла идея.


У меня все еще был маленький автоматический пистолет и две дополнительные обоймы с патронами. Мои похитители проявили лишь презрение к маленькому оружию, и я скорее потерял веру в него после того, как оно не смогло убить серого волка.


Теперь я отступил на другую сторону комнаты, выхватил его и намеренно трижды выстрелил в замок. Когда я впервые попробовал дверь снова, она казалась такой же непроходимой, как и всегда. Я работал над ним, снова и снова поворачивая ручку. Раздался внезапный щелчок, и дверь распахнулась.


Я был свободен. Если бы только я мог добраться до безопасного места до того, как темнота выведет странную стаю!


В старой столовой я остановился, чтобы выпить и скудно перекусить. Затем я вышел из дома через парадную дверь, потому что не осмеливался приближаться к входу в эту адскую нору за домом, даже днем. В страшной, отчаянной спешке я двинулся по снегу.


Я знал, что маленький городок Хеврон находится в десяти милях отсюда, прямо на север. Над толстым слоем снега было видно несколько ориентиров, а серые облака скрывали солнце. Но я брел вдоль забора из колючей проволоки, который, я знал, приведет меня.


Пожелтевший от времени дом на ранчо, уродливое, беспорядочное строение с серой гонтовой крышей, медленно уменьшался на белой пустоши позади меня. Хозяйственные постройки, напоминающие дом, хотя и выглядящие меньше, более древними и обветшалыми, приближались к нему, образуя единственное коричневое пятнышко на бесконечной пустынной заснеженной равнине.


Корка на снегу, хотя и замерзла сильнее, чем в злополучную ночь моего прихода, все еще была слишком тонкой, чтобы выдержать мой вес. Он ломался у меня под ногами при каждом шаге, и я по щиколотку увязал в мягком снегу под ним.


Мой прогресс был мрачной, душераздирающей борьбой. Мои силы были истощены изматывающими ужасами и нагрузками последних нескольких дней. Вскоре я начал задыхаться, а ноги налились свинцовой тяжестью. В ране на моей ноге была тупая, невыносимая боль.


Если бы снег был достаточно твердым, чтобы выдержать мой вес, и я мог бежать, я мог бы добраться до Хеврона до наступления темноты. Но, погружаясь в это на каждом шагу, я не мог двигаться быстро.


Я, должно быть, не преодолел и половины расстояния до Хеврона, когда мрак серого, безрадостного дня, казалось, опустился на меня. С холодком смертельного ужаса я осознал, что, когда я отправился в путь, было не раннее утро; мои часы остановились, и, поскольку свинцовые тучи закрыли солнце, у меня не было счетчика времени.


Должно быть, я проспал половину дня или больше, так как был измотан днем и ночью пыток в темном храме. Ночь настала, когда я все еще был далеко от места назначения.


Почти мертвый от усталости, я не раз был на грани остановки, чтобы отдохнуть. Но ужас придал мне новых сил. Я тащился так быстро, как только мог, но заставлял себя не бежать, что слишком быстро израсходовало бы мою энергию.


Я преодолел, наверное, еще милю, когда услышал странный, леденящий кровь голос стаи.


Какое-то время темнота была плотной, очень слабо рассеиваемой призрачным блеском снега. Но облака несколько рассеялись, и сквозь них пробивался свет восходящей луны, отбрасывая на ровный снег причудливые серебристые тени.


Сначала ужасный вой был очень далеким, низким, стонущим и отвратительным из-за человеческих вокальных нот, которые он нес. Но это становилось все громче. И в этом было что-то от резкого, нетерпеливого визга.


Я знал, что стая, которая задавила нас с Джадсоном, была пущена по моему следу.


Ужас, абсолютный, сводящий с ума, опаляющий душу ужас, который охватил меня, находится за пределами воображения. Я бесконтрольно завизжала. Мои руки и тело попеременно ощущали жар и лихорадку, а также озноб от холодного пота. От резкой сухости у меня пересохло в горле. У меня закружилась голова, и я почувствовал, как учащается пульс во всем моем теле.


И я побежал.


Безумно, дико. Бежал изо всех сил. Бежал по густому снегу быстрее, чем я думал, что это возможно. Но через несколько мгновений мне показалось, что я израсходовал все свои силы.


Я внезапно почувствовал тошноту от усталости, пошатнулся, почти не мог стоять. Красный туман, пронизанный белым огнем, танцевал перед моими глазами. Огромная снежная равнина фантастически кружилась вокруг меня.


И снова, и снова я колебался. Когда каждый шаг требовал всей моей воли. Когда я почувствовал, что должен рухнуть в снег, и изо всех сил боролся за то, чтобы найти в себе силы снова поднять ногу.


Все это время страшный лай приближался, пока его воющий, пульсирующий звук не зазвенел в моем мозгу.


Наконец, не в силах сделать больше ни шага, я обернулся и посмотрел назад.


Несколько мгновений я стоял там, покачиваясь, хватая ртом воздух. Странный, взрывающий нервы крик стаи прозвучал совсем рядом, но я ничего не мог разглядеть. Затем, сквозь облака, широкий призрачный столб лунного света упал поперек снега позади меня. И я увидел стаю.


Я их видел! Вершина ужаса!


Серые волки, прыгающие, зеленоглазые и изможденные. И странные человеческие фигуры среди них, соревнующиеся с ними. Холодный, бездушный взгляд изумрудных глаз. Тела жутко бледные, одетые только в рваные лохмотья. Стелла, скачущая во главе стаи.


Мой отец, следящий. И других мужчинах. Все с зелеными шарами, проказливо-белые. Некоторые из них ужасно изуродованы.


Некоторые настолько изорваны, что должны были быть мертвы!


Джадсон, человек, который вывез меня из Хеврона, был среди них. Его мертвенно-бледная плоть свисала лентами. Одного глаза не было, и зеленый огонь, казалось, обжигал пустую глазницу. Его грудь была страшно разорвана. И человек был - выпотрошен!


И все же его отвратительное тело прыгнуло рядом с волками.


И другие были не менее ужасными. У одного не было головы. Черный туман, казалось, собрался над выступающим, ярко-белым обрубком его шеи, и в нем злобно светились два зеленых глаза!


С ними бежала женщина. Одна рука была оторвана, ее обнаженная грудь была перевязана лентами. Она бежала вместе с остальными, ее зеленые глаза светились, рот был широко открыт, она лаяла вместе с другими членами стаи.


И теперь я увидел лошадь в этой гротескной компании. Он был мощным серым животным, и передвигался огромными прыжками. Его глаза тоже светились зеленым - светились злобным огнем злого разума, обычно не присущего этой земле. Это было одно из животных Джадсона, измененное так же ужасно, как и он сам и все остальные. Его пасть открылась, сверкнули желтые зубы, и он безумно завыл вместе со стаей.


Они стремительно, отвратительно приближались ко мне. Странное воинство подскочило ко мне со всех сторон - серые волки, люди и лошади. Сверкая глазами, оскалив зубы, рыча, адская орда приближалась.


Ужас этого был слишком велик для моего разума. Милосердная волна тьмы накрыла меня, когда я почувствовал, что вот-вот упаду на снег.


ГЛАВА VIII


СКВОЗЬ ДИСК ТЬМЫ


Я проснулся в абсолютной тишине могилы. Некоторое время я лежал с закрытыми глазами, анализируя ощущения своего озябшего, ноющего тела, ощущая тупую, пульсирующую боль в раненой ноге. Я содрогнулся при воспоминании о страшных событиях последних нескольких дней, снова пережил всепоглощающий ужас момента, когда стая - волки, люди и лошади, ужасно изуродованные, с демонически зелеными глазами - приблизилась ко мне на залитом лунным светом снегу. Некоторое время я не решался открыть глаза.


Наконец, собравшись с духом перед новыми ужасами, которые могут меня окружить, я подняла веки.


Я вгляделся в мрачное, багровое сияние храма с эбеновыми колоннами. Я лежал на куче тряпья у тусклой стены из гагата, небрежно накинув на себя одеяло. За рядом массивных черных цилиндрических колонн я увидел огромную, странную машину с огромным медным кольцом, странно поблескивающим в тусклом, кровавом свете. Полированное зеркало за ним, казалось, горело живым сиянием расплавленных рубинов, а множество электронных ламп, теперь вмонтированных в их гнезда, мерцали красным. Механизм, казалось, был близок к завершению; мертвенно-бледные фигуры в зеленых шарах были заняты этим, двигаясь с быстрой механической эффективностью. Внезапно меня поразило, что они двигались скорее как машины, чем как живые существа. Мой отец, Стелла, два механика.


Много минут я лежал очень тихо, исподтишка наблюдая за ними. Очевидно, они привели меня в это подземное помещение, чтобы у меня не было шанса повторить свой побег. Я размышлял о возможности прокрасться вдоль стены к восходящему проходу, проскочив через него. Но было мало надежды, что я смогу сделать это незаметно. И у меня не было возможности узнать, может быть, сейчас ночь или день; было бы безумием выбегать в темноту. Я чувствовал, что маленький автоматический пистолет все еще у меня под мышкой; они не потрудились убрать оружие, которого не боялись.


Внезапно, прежде чем я осмелился пошевелиться, я увидел своего отца, идущего ко мне по черному полу. Я не смогла подавить дрожь при ближайшем рассмотрении его мертвенно-бледного тела и зловещих, злобных зеленоватых глаз. Я лежал неподвижно, пытаясь притвориться спящим.


Я почувствовала, как его ледяные пальцы сомкнулись на моем плече; меня грубо подняли на ноги.


"Дальнейшая помощь от вас должна быть нашей", - заскулил его волчий голос. "И больше тебя не вернут живым, если ты окажешься таким дураком, что сбежишь!" Его скулеж закончился уродливым рычанием.


Он потащил меня к фантастическому механизму, который блестел в мрачном, кровавом сиянии.


Я содрогнулась при мысли о том, что меня снова приковали к черному столбу.


"Я помогу!" Я плакал. "Делай все, что хочешь. Не связывай меня, ради Бога! Не позволяй ей меня загрызть!" Мой голос, должно быть, превратился в истерический крик. Я боролся, чтобы успокоить это, напрягал свой мозг в поисках аргументов.


"Меня убило бы, если бы меня снова связали", - дико умоляла я. "И если ты оставишь меня на свободе, я смогу помочь тебе своими руками!"


"Тогда освободись от уз", - заныл мой отец. "Но также помните! Ты уходишь, и мы возвращаем тебя не живым!"


Он подвел меня к великой машине. Один из механиков, издав пронзительный волчий вой, развернул передо мной синюю распечатку. Он начал задавать вопросы относительно проводки, соединяющей множество электронных ламп, катушек, спиралей и магнитов, расположенных вокруг огромного медного кольца.


Его странный мозг, казалось, не имел представления о природе электричества; мне пришлось объяснить основы. Но он с поразительной быстротой схватывал каждый новый факт, казалось, инстинктивно видел применение.


Вскоре выяснилось, что великий механизм был практически закончен; возможно, через час была завершена проводка.


"Итак, что еще предстоит сконструировать?" мой отец заскулил.


Я понял, что не было предусмотрено электричество, чтобы зажечь трубки и привести в действие магниты. Эти существа, по-видимому, даже не знали, что необходим источник силы. Я подумал, что это еще один шанс остановить исполнение их адского плана.


"Я не знаю", - сказал я. "Насколько я могу судить, машина теперь соответствует спецификациям. Я не знаю, что еще можно сделать."


Он что-то прорычал одному из механиков, который достал окровавленную веревку, которой я ранее был связан. Стелла прыгнула ко мне, ее губы скривились в злобном зверином оскале, сверкнули белые зубы.


Неконтролируемый ужас потряс меня, ослабил колени, пока я не пошатнулся.


"Подожди! Остановитесь!" Я закричала. "Я расскажу, если ты не свяжешь меня!" Они остановились.


"Говори!" - рявкнул мой отец. "Быстро опиши!" "Машина должна обладать силой. Электричество?" "Из какого места берется электричество".


"В подвале, где находится другая машина, есть мотор-генератор. Этого может хватить."


Он и чудовище, которое было Стеллой, поспешили за мной по залу с черными колоннами и вверх по наклонному проходу в старый подвал.


Он нес светящийся красным электрический фонарь. В подвале я показал им генератор и попытался в общих чертах объяснить его работу.


Затем он и женщина наклонились и поймали металлическое основание устройства. Обладая невероятной силой, они довольно легко подняли его и понесли к проходу. Они заставили меня идти впереди них, когда мы возвращались к машине в черном зале, разрушив еще одну надежду на шанс вырваться на простор.


Как раз в тот момент, когда они устанавливали тяжелую машину - бензиновый двигатель и динамо-машину, которые вместе весили несколько сотен фунтов, - на черную платформу рядом со странным гигантским механизмом, произошел сбой, который, по-моему, был ужасающим.


Из прохода доносился шорох ног и смешанные скулящие, рычащие звуки, которые монстры, казалось, использовали для общения. И в неясном кроваво-красном свете, между высокими рядами огромных черных колонн, появилась стая!


Там были огромные, изможденные волки. Ужасно изуродованные люди - Джадсон и другие, которых я видел. Серая лошадь. Все их глаза были ярко-зелеными - горели ужасным, злобным огнем.


Человеческие губы были темно-красными. Скарлет измазала морды серых волков и даже длинный нос и серые челюсти лошади. И они несли - улов!


На багровых, израненных плечах Джадсона висело разорванное, безвольное, истекающее кровью тело женщины - его жены! У одного из изможденных серых волков на спине лежало ужасно искалеченное тело человека, которое он удерживал на месте, повернув челюсти вбок. У другого было тело пятнистого теленка. Еще двое несли в сочащихся красным челюстях безвольные серые тела койотов. И один из мужчин нес на плече останки огромного серого волка.


Мертвые, разорванные, изуродованные экземпляры были свалены ужасной кучей в широком центральном проходе храма с колоннами из гагата, рядом со странной машиной, похожей на алтарь смерти. Из него на черный пол потекла темная кровь, сворачиваясь в толстые, вязкие сгустки.


"Этим мы приносим жизнь", - прорычал на меня мой отец, мотнув головой в сторону ужасной, искореженной кучи.


Дрожа и ошеломленный ужасом, я опустился на пол, закрыв глаза. Меня подташнивало, тошнило. Мой мозг шатался, был затуманен, сбит с толку. Он отказался останавливаться на значении этой ужасной сцены.


Безумная, пугающая, демоническая тварь, которая была моим отцом, грубо рывком подняла меня на ноги, потащила к мотор-генератору и начала засыпать вопросами о его работе, о том, как соединить его со странным механизмом медного кольца.


Я изо всех сил пыталась ответить на его вопросы, тщетно пытаясь забыть свой ужас в работе.


Вскоре подключение было завершено. По указанию моего отца я осмотрел бензиновый двигатель, убедился, что он снабжен топливом и маслом. Затем он попытался запустить его, но не смог освоить технику заглушения карбюратора. Под постоянной угрозой веревки, потемневшей от крови, и грызущих клыков женщины-оборотня я возился с маленьким моторчиком, пока он несколько раз не кашлянул и не начал работать непрерывно.


Затем мой отец заставил меня закрыть выключатель, подключив маленькую машину к току от генератора. Из катушек донеслось слабое, пронзительное гудение. Электронные трубки тускло светились.


И, казалось, занавес тьмы внезапно опустился на медное кольцо. Казалось, что чернота вытекает из странной трубки позади него, отражаясь в полированном зеркале. Диск плотной, абсолютной тьмы заполнил кольцо.


Несколько мгновений я озадаченно смотрела на него.


Затем, когда мои глаза постепенно обрели чувствительность, я обнаружил, что могу видеть сквозь него - заглядывать в ужасный, кошмарный мир.


Кольцо стало входом в другой мир ужаса и тьмы.


Небо того чужого мира было невыразимо, непостижимо черным; чернее самой темной полуночи. В нем не было ни звезд, ни светила; ни малейший отблеск не смягчал его ужасной, гнетущей интенсивности.


За медным кольцом виднелись обширные просторы поверхности того, другого мира. Низкие, изношенные и пустынные холмы, которые казались черными, как хмурое небо. Между ними протекала широкая и стоячая река, чьи тусклые и угрюмые воды светились неясным и призрачным свечением, с бледным свечением, которое было каким-то нечистым и вонючим, как от разлагающейся мерзкой порчи.


И на тех низких и древних холмах, которые были округлыми, как раздутые груди трупов, была отвратительная растительность. Отвратительные, непристойные пародии на обычные растения, чьи листья были длинными, узкими, змееподобными, с намеком на уродливые головы. Ведя ужасную, неестественную жизнь, они, казалось, корчились, лежа гниющими клубками на черных холмах и волочась в грязных, зловещих водах стоячей реки. Их тонкие, похожие на рептилии, щупальца, лианы и вьюны светились бледным и жутким светом, ярко-зеленоватым.


И на низком черном холме, над злой рекой и гниющими, извивающимися, непристойными джунглями, было то, что, должно быть, было городом. Расползшаяся и отвратительная масса красной порчи. Отвратительный всплеск тускло-малинового загрязнения.


Возможно, это был не город в нашем понимании этого слова. Казалось, это было что-то вроде облака отвратительной темноты кровавого оттенка, тянущего отвратительные щупальца по низкому черному холму; пятно злобного багрового тумана. Вокруг него выросли безумные и отталкивающие бугорки и бородавки, гротескно пародирующие шпили и башни. Он был неподвижен. И я инстинктивно знал, что нечистая и отвратительная жизнь, разум, царила внутри его отвратительной алой скверны.


Мой отец поднялся на черную каменную ступеньку между медным кольцом и стоял там, издавая странный и отвратительный вой в тот мир тьмы - издавая нечистый зов!


В ответ на это раскинувшийся кошмарный город, казалось, зашевелился. Темные твари - массы зловонной, вонючей черноты - казалось, выползали из его уродливых выступов, чтобы устремиться к нам сквозь испорченную грязь извивающейся, злобно светящейся растительности.


Тьма зла концентрируется, прокрадываясь из того кошмарного мира в наш!


Долгие мгновения абсолютный, безумный ужас этого держал меня парализованным и беспомощным. Затем что-то заставило меня нервничать, вызвав внезапную, отчаянную решимость восстать против моих хозяев, несмотря на угрозу кровавой веревки.


Я оторвал взгляд от ужасного притяжения, которое, казалось, влекло их к грязному, раскинувшемуся городу кровавой тьмы, в этом отвратительном мире немыслимого зла.


Ко мне пришло осознание, что я остался один, без охраны. Зеленые глаза монстров вокруг меня были устремлены с жадным восхищением на кольцо, через которое был виден этот кошмарный мир. Казалось, никто из них не знал обо мне.


Если бы я только мог разрушить машину, прежде чем эти ползучие ужасы тьмы проникнут в наш мир! Я инстинктивно двинулся вперед, затем остановился, понимая, что может быть трудно нанести ему большой урон голыми руками, прежде чем монстры увидят меня и нападут.


Затем я подумал о маленьком автоматическом пистолете в моем кармане, который мне разрешили оставить при себе. Хотя его пули не могли причинить вреда монстрам, они могли нанести значительный урон машине.


Я выхватил его и начал целенаправленно стрелять по тускло светящимся электронным лампам. Когда первая была разрушена, изображение этого отвратительного, кошмарного мира замерцало и исчезло. Огромное полированное зеркало снова было видно за медным кольцом.


По крайней мере, на какое-то время эти раздражающие черные формы и абсолютное зло были изгнаны из нашего мира!


Пока я продолжал стрелять, разбивая электронные трубки и другие самые тонкие и сложные части великого механизма, испуганные монстры в телах людей и животных издали страшный, леденящий душу крик.


Внезапно существа прыгнули ко мне по черному полу, отвратительно воя.


ГЛАВА IX


ГИПНОТИЧЕСКОЕ ОТКРОВЕНИЕ


Меня спасли желтые, режущие струи пламени из автоматического пистолета. Сначала страшно трансформированные звери и люди набросились на меня, воя от боли, которую, казалось, причинял им свет. Я продолжал стрелять, полный решимости нанести весь возможный урон, прежде чем они прикончат меня.


И внезапно они отпрянули от меня, ужасно вопя, пряча свои неземные зеленые глаза, прячась за массивными черными колоннами.


Когда пистолет разрядился, некоторые из них снова подошли ко мне. Но все равно они казались потрясенными, ослабленными, неуверенными в движении. В нервной спешке я пошарил в карманах в поисках спичек - раньше я не осознавал, как они повреждаются от света.


Я нашел только три, все, по-видимому, что у меня осталось.


Странные монстры, оправившиеся от эффекта оружейных вспышек, прыгали ко мне сквозь мрачный, кроваво-красный мрак, пока я отчаянно пытался зажечь свет.


Первая спичка сломалась у меня в пальцах.


Но вторая вспыхнула желтым пламенем. Монстры, почти настигшие меня, отскочили назад, снова вопя в агонии. Когда я поднял крошечное, слабое пламя над головой, они съежились, воя, в мерцающих тенях, отбрасываемых огромными колоннами черного цвета.


Мой сбитый с толку, ошеломленный ужасом разум внезапно прояснился и обострился надеждой на спасение. Если их сдержит свет, я, возможно, выйду на открытый воздух.


И в мой обострившийся разум внезапно пришла мысль, что это, должно быть, день небесный. Было утро, и свет восходящего солнца загнал стаю обратно в нору!


Так быстро, как только мог, не гася слабого пламени спички порывом ветра моего движения, я двинулся по большому залу. Я держался середины широкого центрального прохода, боясь, что мои враги крадутся за мной в тени колонн.


Прежде чем я добрался до прохода, который вел на поверхность, более сильное дуновение воздуха подхватило слабое оранжевое пламя. Он погас. Темно-багровый мрак снова окутал меня, в дальнем конце храма двигались зловещие зеленые глаза. Вой поднялся снова, на этот раз сердито. Я услышал быстрые шаги.


Из трех совпадений осталась только одна.


Я наклонился, очень осторожно нацарапал его на черном полу и поднял над головой.


Новый вопль боли донесся от монстров; они снова отступили.


Я нашел конец прохода, бросился через него, охраняя драгоценное пламя в сложенной чашей руке.


В большом зале позади меня снова раздался леденящий кровь вой стаи. Я слышал, как монстры устремились к проходу.


К тому времени, как я добрался до старого подвала, в стене которого был прорыт наклонный туннель, спичка почти догорела. Я повернулся, позволив его последним умирающим лучам осветить проход. Ужасные крики агонии и ужаса раздались снова; я слышал, как монстры отступают из туннеля.


Спичка внезапно погасла.


В безумной спешке я пронесся по полу подвала и тяжело врезался в стену. Я нашел ступеньки, которые вели на поверхность, и отчаянно помчался по ним.


Я услышал, как воющая стая бежит по коридору, двигаясь намного быстрее, чем я был способен.


Наконец моя рука коснулась нижней поверхности деревянной двери, над ступеньками. Я знал, что за ними был золотой свет дня.


И в то же мгновение холодные, как у трупа, пальцы сомкнулись на моей лодыжке в сокрушительной, мощной хватке.


Конвульсивно я делаю выпад рукой вверх.


Дверь взлетела вверх, с грохотом захлопнувшись рядом с отверстием. Над головой было мягкое, сверкающее лазурное небо. В нем ослепительно сияло белое утреннее солнце. Его горячее сияние вызвало слезы на моих глазах, привыкших к тусклому малиновому свету храма.


Позади меня снова раздались страшные, полные агонии звериные вопли.


Хватка на моей лодыжке конвульсивно сжалась, затем ослабла.


Оглядываясь назад, я увидел Стеллу на ступеньках у моих ног, съежившуюся, корчащуюся, словно в невыносимой агонии, с ее губ срывались животные крики боли. Казалось, что палящий солнечный свет сразил ее наповал, что она была слишком ослаблена, чтобы отступить, как это сделали те, кто стоял за ней.


Внезапно она показалась мне милой, страдающей девушкой, а не странным демоническим монстром. Жалость к ней - даже, возможно, любовь - накрыла меня нежной волной. Если бы я мог спасти ее, вернуть ей ее истинное, дорогое "я"!


Я сбежал вниз по ступенькам, схватил ее за плечи и начал поднимать на свет. Ее тело все еще было смертельно холодным и мертвенно-белым. И все же в нем были остатки той неестественной силы.


Она извивалась в моих руках, рычала, царапала мое тело зубами. На мгновение ее зеленые глаза злобно сверкнули на меня. Но когда на них упал солнечный свет, она закрыла их, воя от боли, и попыталась заслонить их рукой.


Я понес ее вверх по ступенькам, на яркий солнечный свет.


Сначала я подумал о том, чтобы закрыть дверь в подвал и попытаться ее закрепить. Тогда я понял, что дневной свет, льющийся в коридор, сдержит монстров эффективнее, чем любая запертая дверь.


Было все еще раннее утро. Солнце взошло не более часа назад. Небо было ясным, и солнечный свет ослепительно сиял на снегу призматическим блеском. Воздух, однако, все еще был холодным; оттепели не было и не будет, пока температура значительно не понизится.


Когда я стоял там в ярком солнечном свете, держа Стеллу на руках, с ней произошла странная перемена. Свирепое рычание и скулящие звуки, которые исходили из ее горла, медленно стихли. Ее корчащаяся, конвульсивная борьба ослабла, как будто поток инопланетной жизни покидал ее тело.


Внезапно произошла последняя судорога. Тогда ее тело было вялым, безвольным.


Почти сразу я заметил изменение цвета. Пугающая, трупная бледность медленно уступала место обычному розоватому румянцу здоровой жизни. Странный, неземной холод исчез; я почувствовал тепло там, где ее тело прижималось к моему.


Затем ее грудь вздымалась. Она вздохнула. Я почувствовал медленное биение ее сердца. Ее глаза все еще были закрыты, когда она неподвижно лежала в моих объятиях, как спящая. Я высвободила одну из своих рук и осторожно подняла крышку с длинными завязками.


Глаз был ясным и голубым - снова нормальным. Зловещий зеленоватый огонь исчез!


Каким-то образом, которого я тогда не понимал, дневной свет очистил девушку, изгнал из нее жестокую, нечистую жизнь, которая владела ее телом.


"Стелла! Дорогая Стелла! Проснись!" Я плакал. Я слегка встряхнул ее. Но она не проснулась. Казалось, она все еще крепко спит.


Понимая, что она скоро замерзнет на холодном воздухе, я отнес ее в дом, в ее собственную комнату, где я был заключен в тюрьму, и положил ее на кровать, накрыв одеялами. Казалось, что она все еще спит.


Возможно, в течение часа я пытался вывести ее из глубокого обморока или комы, в которой она лежала. Я испробовал все, что было доступно благодаря опыту и подручным средствам. И все еще она лежала без чувств.


Самая загадочная ситуация, и удивительная. Это было почти так, как если бы Стелла - настоящая Стелла - была лишена своего тела каким-то мерзким инопланетным существом. Чужеродная, злая жизнь была убита светом, и все еще она не вернулась.


Наконец-то мне пришло в голову попробовать гипнотическое воздействие - я хороший гипнотизер и глубоко изучил гипноз и связанные с ним психические явления. Возможно, это была слабая надежда, поскольку ее кома оказалась такой глубокой. Но я был вынужден хвататься за любую соломинку.


Напрягая всю свою волю, чтобы вызвать ее разум, кладя руку на ее гладкий лоб или делая медленные пассы над ее неподвижным, бледным, прекрасным лицом, я снова и снова приказывал ей открыть глаза.


И вдруг, когда я был почти на грани нового отчаяния, ее веки дрогнули, приподнялись. Конечно, это могло быть естественным пробуждением, хотя и весьма необычным, а не результатом моих усилий. Но ее голубые глаза открылись и уставились на меня.


Но все еще она обычно не просыпалась. В лазурных глубинах ее глаз не было ни жизни, ни чувств. Они были затуманены сном. Их открытие, казалось, было механическим ответом на мои команды.


"Говори. Стелла, моя Стелла, поговори со мной!" Я плакал.


Ее бледные губы приоткрылись. Из них доносились низкие, одурманенные сном звуки.


"Кловис". Она произнесла мое имя тихим, бесцветным голосом.


"Стелла, что случилось с тобой и моим отцом?" Я плакал.


И вот что она рассказала мне своим тонким, бесцветным голосом. Я несколько сжал это, потому что много раз ее голос звучал устало, замирал, и мне приходилось подсказывать ей, задавать вопросы, почти заставлять ее продолжать.


"Мой отец приехал сюда, чтобы помочь доктору Маклорину в его эксперименте", - начала она медленно, низким монотонным голосом. "Я не все понял, но они искали другие миры, кроме нашего. Другие измерения, переплетающиеся с нашим собственным. Доктор Маклорин много лет разрабатывал свою теорию, основывая свою работу на новой математике Вейля и Эйнштейна.


"Непростая наша вселенная. Миры за мирами лежат бок о бок, как страницы книги - и каждый мир неизвестен всем остальным. Странные миры соприкасаются, вращаются бок о бок, но разделены стенами, которые нелегко разрушить.


"Секрет в вибрации. Ибо вся материя, весь свет, весь звук, вся наша вселенная состоит из вибрации. Все материальные вещи образованы из вибрирующих частиц электричества - электронов. И у каждого мира, у каждой вселенной свой порядок вибраций. И в каждой из них, все неизвестные и невидимые, вибрируют мириады других миров и вселенных, каждая со своим собственным порядком.


"Доктор Маклорин с помощью математики знал, что эти другие миры должны существовать. Это было его желание исследовать их. Сюда он пришел, чтобы побыть одному, когда некому будет совать нос в его секреты. С помощью моего отца и других людей он годами трудился, чтобы построить свою машину.


"Машина, в случае успеха, изменила бы частоту вибраций материи и света. Чтобы изменить порядок нашего измерения на порядок других. С его помощью он мог бы заглянуть в мириады других миров в космосе, помимо нашего собственного, мог бы посетить их.


"Машина была закончена. И через его огромное медное кольцо мы увидели другой мир. Мир тьмы с полуночным небом. Отвратительные, ярко-зеленые растения извивались, как чудовища-рептилии, на его черных холмах. В нем кишела злая, инопланетная жизнь.


"Доктор Маклорин прошел через этот темный мир. Ужас от этого свел его с ума. Странный безумец, он вернулся. Его глаза были зелеными и сияющими, а кожа - очень белой.


"И вещи, которые он принес с собой - цепляющиеся, ползучие твари отвратительной черноты, которые крали тела людей и зверей. Злые, живые существа, которые являются хозяевами черного измерения. Один прокрался в меня и забрал мое тело. Это управляло мной, и я знаю только как смутный сон, что это заставляло делать мое тело. Для него мое тело было всего лишь машиной.


"Смутные сны. Ужасные сны. Мечтающих о беге по снегу, охоте на волков. Мечты о том, чтобы вернуть их обратно, чтобы черные твари влились в них и снова оживили. Мечтает пытать моего отца, которого поначалу не забирала никакая черная тварь.


"Отца пытали, загрызли. Это сделало мое тело. Но я этого не делал. Я был далеко. Я видел это лишь смутно, как дурной сон. Одно из черных существ вселилось в мое тело, забрав его у меня.


"Новыми для нашего мира были черные твари. Свет убивает их, ибо это сила, чуждая их миру, против которой у них нет брони. И поэтому они вырыли глубокое место, чтобы прокрасться туда днем.


"Они не знали ни обычаев нашего мира, ни языка, ни машин. Они заставили Отца учить их; научить их говорить; читать книги; управлять машиной, через которую они пришли. Они планируют привести многих из своего злого рода с помощью машины, чтобы завоевать наш мир. Они планируют создать черные тучи, которые навсегда закроют солнце, и наш мир станет таким же темным, как их собственный. Они планируют захватить тела всех людей и животных, чтобы использовать их как машины для совершения этого.


"Когда отец узнал о плане, он не стал рассказывать им больше. Итак, мое тело грызло его - пока я наблюдал издалека и не мог помочь. Затем он притворился, что согласен с ними. Они выпустили его на свободу. Он разбил машину топором, чтобы больше не могли проникнуть злые твари. Затем он снес себе голову из пистолета, чтобы они не могли пытать его и заставить снова помогать им.


"Черные твари сами не смогли починить машину. Но из писем они узнали о Кловисе Маклорине, сыне доктора Маклорина. Он тоже знал о машинах. Они послали за ним, чтобы пытать его, как пытали отца. Снова мой разум наполнился печалью, потому что он был дорог мне. Но мое тело грызло его, пока он помогал черным тварям строить новую машину.


"Затем он сломал это. А потом... потом...."


Ее тихий, бесцветный голос устало затих. Ее голубые глаза, все еще затуманенные сном, смотрели невидящим взглядом. Ее странный транс был поистине глубок.


Она даже забыла, что говорила со мной!


ГЛАВА X


ПОДКРАДЫВАЮЩАЯСЯ ТЬМА


Такой же удивительной и ужасной была история Стеллы. Отчасти это было почти невероятно. И все же, как бы мне ни хотелось в этом усомниться и как бы я ни хотел обесценить ужас, который это сулило нашей прекрасной земле, я знал, что это должно быть правдой.


Выдающиеся ученые достаточно часто размышляли о возможности существования других миров, других планов, бок о бок с нашим собственным. Ибо в материи нашей Вселенной нет ничего твердого или непроницаемого. Считается, что электрон - это всего лишь вибрация в эфире. И, по всей вероятности, существуют вибрирующие силовые поля, формирующие другие электроны, другие атомы, другие солнца и планеты, существующие рядом с нашим миром, но не делающие известным о своем существовании. Только крошечная полоса вибраций в спектре видна нашим глазам в виде света. Если бы наши глаза были настроены на другие диапазоны, выше ультрафиолетового или ниже инфракрасного, какие новые, странные миры могли бы предстать перед нашим взором?


Нет, я не мог сомневаться в этой части истории Стеллы. Мой отец изучил свидетельства существования таких невидимых для нас миров глубже, чем любой другой человек, опубликовал свои выводы с полным математическим доказательством в своей потрясающей работе "Взаимосвязанные вселенные". Если эти параллельные миры должны были быть открыты, он был логичным человеком, который сделал это открытие. И я не мог сомневаться, что он сделал это - потому что я видел тот мир ужасного кошмара, за пределами медного кольца!


И я видел в том темном, чужом мире город ползучих тварей тьмы. Я вполне мог поверить той части истории об этих странно злобных существах, которые крадут тела людей и животных. Это предложило первое рациональное решение всех поразительных фактов, которые я наблюдал с ночи моего приезда в Хеврон.


И внезапно до меня дошло, что вскоре чудовищные существа починят машину; им больше не понадобится моя помощь. Затем появятся другие орды черных фигур. Пришли, чтобы захватить наш мир, сказала Стелла, поработить человечество, помочь им превратить наш мир в планету тьмы, подобную той мрачной сфере, которую они покинули. Это казалось безумным, невероятным - и все же я знал, что это правда!


Я должен что-то сделать против них! Сражайся с ними - сражайся с ними светом! Свет был единственной силой, которая уничтожила их. Это освободило Стеллу от ее ужасного рабства. Но я должен раздобыть средства для добывания света получше, чем несколько спичек. Сгодились бы лампы; возможно, прожектор.


И я был полон решимости отвезти Стеллу в Хеврон, если бы она была в состоянии поехать. Я должен отправиться туда, чтобы найти необходимые мне припасы, и все же я не мог вынести мысли о том, чтобы оставить ее на растерзание чудовищам, которые найдут ее, когда снова наступит ночь, чтобы снова завладеть ее прекрасным телом для своих грязных целей.


Я обнаружил, что по моей команде она двигалась, вставала и ходила, хотя медленно и скованно, как человек, идущий во сне. Было все еще раннее утро, и я подумал, что у нее может быть время дойти до Хеврона, со мной, чтобы поддержать ее шаги, до наступления темноты.


Я исследовал ее вещи в комнате, нашел одежду для нее: шерстяные чулки, прочные ботинки, панталоны, свитер, перчатки, шапочку. Ее попытки одеться были медленными и неуклюжими, как у уставшего ребенка, пытающегося снять с себя одежду в полусне, и мне пришлось помочь ей.


Казалось, она не была голодна. Но когда мы зашли в столовую, где на столе все еще лежали остатки еды, я заставил ее выпить банку молока. Она сделала это механически. Что касается меня, я поел от души, несмотря на дурные воспоминания о том, как я ел за этим столом накануне моей первой попытки побега.


Мы отправились по снегу, следуя вдоль проволочного заграждения, как я делал раньше. Я мог различать свои старые следы и смешанные следы волка, человека и лошади на тропе, оставленной преследующей стаей. Теперь мы шли по этому следу с большей легкостью, потому что мягкий снег был утрамбован бегущими ногами.


Я шел, обнимая Стеллу за талию, иногда почти неся ее, ободряюще разговаривая с ней. Она реагировала медленными, тупыми механическими усилиями. Ее разум казался далеким; ее голубые глаза были затуманены странными снами.


По мере того, как проходили часы утомительной борьбы, когда ее теплое тело прижималось ко мне, до меня дошло, что я очень сильно люблю ее и что я бы отдал свою жизнь, чтобы спасти ее от ужасной судьбы, которая угрожала нам.


Однажды я остановился, яростно притянул к себе ее безвольное тело и приблизил свой рот к ее бледным губам, которые были спокойны, слегка приоткрыты и пахли сном. Ее голубые глаза безучастно смотрели на меня, все еще затуманенные сном, лишенные чувств или понимания. Внезапно я понял, что было бы неправильно целовать ее так. Я оттолкнул ее гибкое тело назад и повел ее дальше по снегу.


Солнце достигло зенита и начало медленно клониться к западу.


По мере того, как вечер тянулся, Стелла, казалось, уставала - или, возможно, это было просто потому, что ее состояние, похожее на транс, становилось все глубже. Она медленнее реагировала на мои призывы поторопиться. Когда на несколько мгновений мой ободряющий голос смолк, она стояла неподвижно, оцепенев, словно погрузившись в странное видение.


Я отчаянно подгонял ее, настойчиво приказывая продолжать в том же духе. Мои глаза с тревогой смотрели на заходящее солнце. Я знал, что у нас будет мало времени, чтобы добраться до деревни до наступления ночи; спешка была обязательной.


Наконец, когда солнце все еще было на некотором расстоянии над белым горизонтом, мы увидели город Хеврон. Скопление темных пятен на бескрайней равнине сверкающего снега. Должно быть, они были в трех милях отсюда.


И все же девушка, казалось, все глубже погружалась в странное море сна, из которого ее вывело только гипнотическое воздействие. К тому времени, как мы преодолели еще милю, она отказалась отвечать на мои слова. Она дышала медленно, размеренно; ее тело было вялым, вялотекущим; ее глаза были закрыты. Я ничего не мог сделать, чтобы разбудить ее.


Солнце коснулось снега, окрасив западный мир бледно-розовым и пурпурным пламенем. Тьма была не за горами.


В отчаянии я взвалил обмякшее тело девушки себе на плечи и, пошатываясь, побрел дальше под тяжестью ноши. До Хеврона было не более двух миль; я надеялся добраться туда с ней до наступления темноты.


Но снег был таким глубоким, что даже прогулка без нагрузки изматывала. И мое тело было изношено после ужасных событий, которые я недавно пережил. Не успел я проковылять и полумили, как понял, что мои усилия были безнадежны.


Наступили сумерки. Луна еще не взошла, но снег серебрился в призрачных сумерках, которые все еще заливали небо. Мои уши со страхом напрягались в поисках голоса ужасной стаи. Но вокруг меня висела пелена абсолютной тишины. Я все еще устало тащился вперед, неся Стеллу.


Внезапно я заметил, что ее тело под моими руками становится странно холодным. С тревогой я положил ее на снег, чтобы осмотреть, дрожа от предчувствия приближающегося ужаса.


Ее тело было ледяным. И он снова стал жутким, мертвенно-белым. Белая, как тогда, когда я увидел ее бегущей по снегу с тощим серым волком!


Но ее конечности, как ни странно, не одеревенели; они все еще были гибкими, расслабленными. Это не был холод смерти, охвативший ее; это был холод той чуждой жизни, которую солнечный свет изгнал из нее, вернув с темнотой!


Я знал, что скоро она перестанет быть человеческой девушкой, а превратится в странную женщину-волка, и это знание наполнило мою душу ужасом! Несколько мгновений я сидел на корточках рядом с ее неподвижным телом, дико умоляя ее вернуться ко мне, взывая к ней почти безумно.


Тогда я увидел всю безнадежность этого и опасность. Чудовищная жизнь снова вливалась в нее. И она унесла бы меня обратно в ненавистный плен в подземном храме, чтобы я стал рабом монстров - или, возможно, членом их вредоносного общества.


Я должен сбежать! Ради нее. Для всего мира. Было бы лучше бросить ее сейчас и идти дальше в одиночку, чем позволить ей нести меня обратно. Возможно, у меня был бы еще один шанс спасти ее.


И я должен каким-то образом сделать ее беспомощной, чтобы она не могла преследовать меня, когда ужасная жизнь вернется в ее тело.


Я стащил с себя пальто, а затем рубашку. В тревожной спешке я разорвал рубашку на полоски, которые быстро скрутил в шнуры. Я свел ее лодыжки вместе, обмотал их импровизированными путями и туго завязал. Я перевернул ужасно бледную, холодную как труп девушку лицом вниз, скрестил безвольные руки у нее за спиной и связал ее запястья другой веревкой из скрученной ткани. Затем, в качестве дополнительной предосторожности, я снял брюки и крепко застегнул их у нее на талии, поверх скрещенных запястий, связав их.


Наконец, я расстелил на снегу пальто, которое снял, и положил ее на него, потому что хотел, чтобы ей было как можно удобнее.


Затем я отправился в сторону Хеврона, где небольшая группа белых огней сияла на снегу сквозь серые, сгущающиеся сумерки. Я прошел всего несколько шагов, когда что-то заставило меня остановиться и со страхом оглянуться.


Неподвижное, смертельно бледное тело девушки все еще лежало на пальто. За ним я мельком увидела странную и ужасную вещь, быстро пробивающуюся сквозь призрачные серые сумерки.


Невероятным и отвратительным было то, на что я смотрел. Я с трудом нахожу слова, чтобы описать это; я не могу дать читателю никакого представления о странном, ледяном ужасе, который ужасными пальцами сжал мое сердце, когда я это увидел.


Это была масса тьмы, струящаяся по снегу. Ползущее облако отвратительной черноты, бесформенное и со множеством щупалец. Его форма постоянно менялась при движении. У него не было конечностей, никаких черт - только чернильные, змееподобные, цепляющиеся продолжения его черноты, которые он вытягивал, чтобы передвигаться. Но глубокие ярко-зеленые глаза, похожие на точки. Зеленые зловещие шары, пылающие дьявольской злобой!


Она была живой, эта живая тьма. Это было непохоже ни на одну высшую форму жизни. Но с тех пор мне пришло в голову, что он напоминал амебу - одноклеточное животное, из массы которого вытекает масса протоплазматических псевдоподий. А зеленые глаза ужаса, в которых, казалось, сосредоточилась его неземная жизнь, возможно, соответствуют вакуолям или ядрам простейших животных.


С парализующим ощущением невыразимого ужаса я осознал, что это был один из монстров из того мира черного кошмара, за пределами медного кольца. И что оно снова пришло, чтобы предъявить права на тело Стеллы, с которым оно все еще было связано какими-то порочными узами.


Хотя казалось, что он всего лишь ползет или течет, он двигался с ужасающей быстротой - даже намного быстрее, чем волки.


Через мгновение после того, как я увидел это, оно добралось до тела Стеллы. Оно остановилось, нависло над ней, густое, вязкое, цепляющееся облако нечистой черноты с зеленоватыми, страшными глазами, смотрящими из его мерзкой массы. На мгновение он скрыл ее тело, с его ползучими, расползающимися, чернильно-черными и бесформенными массами, ползущими по ней, как ужасные щупальца.


Затем он перетек в ее тело.


Казалось, что он струится через ее ноздри в рот. Черная туча, нависшая над ней, неуклонно уменьшалась. Адские зеленые шары оставались наверху, в корчащейся тьме, до последнего. А затем они, казалось, утонули в ее глазах.


Внезапно ее бледное тело ожило ужасной жизнью.


Она корчилась, натягивая путы со сверхъестественной силой, скатываясь с пальто в снег, в ужасных конвульсиях. Ее глаза снова были открыты - и они сияли, но не своей собственной жизнью, а ужасным огнем зеленых, злобных глаз, которые в них утонули.


Ее глаза были глазами подкрадывающейся тьмы.


Из ее горла вырвался душераздирающий волчий вой, который я уже слышал при таких ужасных обстоятельствах. Это был крик животного, но в нем звучали сверхъестественные человеческие нотки, которые наводили ужас.


Она взывала к стае!


Этот звук заставил мои парализованные конечности занервничать. В течение нескольких мгновений, которые потребовались чудовищной твари тьмы, чтобы вселиться в тело Стеллы, я стоял неподвижно, пораженный ужасом этого.


Теперь я повернулся и бешено побежал по снегу к танцующим огням Хеврона. Позади меня женщина-оборотень все еще корчилась на снегу, пытаясь разорвать свои путы, странно воя - призывая стаю!


Эти мерцающие огни, казалось, издевались надо мной. Они казались совсем рядом на призрачной, мерцающей снежной равнине. Казалось, они отплясывали от меня, когда я бежал. Казалось, они двигались, как светлячки, останавливаясь, пока я почти не настиг их, затем отступая, чтобы рассыпаться далеко по снегу.


Я забыл о своей усталости, забыл о тупой, пульсирующей боли от незаживающей раны в ноге. Я бежал отчаянно, как никогда раньше. На карту была поставлена не только моя жизнь, но и жизнь Стеллы и моего отца. Даже, у меня были веские причины опасаться, жизни всего человечества.


Не успел я преодолеть и половины расстояния, как услышал позади себя голос стаи. Странный, воющий, далекий крик, который быстро становился громче. Женщина-оборотень позвала, и стая пришла, чтобы освободить ее.


Я побежал. Мои шаги казались такими прискорбно короткими, несмотря на мои мучительные усилия, такими прискорбно медленными. Мои ноги глубоко увязали в снегу, который, казалось, цеплялся за них пальцами злобного демона. И огни, которые казались такими близкими, казалось, издевательски танцевали передо мной.


По моему телу струился пот. Мои легкие пульсировали от боли. Мое дыхание участилось, сопровождаясь мучительными вздохами. Казалось, мое сердце колотилось о основание моего мозга. Казалось, мой разум тонул в море боли. И я побежал.


Огни Хеврона превратились в нереальные призрачные огни, ложные блуждающие огоньки. Они дрожали передо мной в пустом мире серой тьмы. И я с трудом продвигался к ним сквозь унылую дымку агонии. Больше я ничего не видел. И я ничего не слышал, кроме стонов стаи.


Я так устал, что не мог думать. Но я внезапно осознал, что стая была совсем рядом. Кажется, я повернул голову и на мгновение оглянулся. Или, может быть, я помню стаю только такой, какой я видела ее в воображении. Но у меня перед глазами очень яркая картина изможденных серых волков, прыгающих и отвратительно лающих, и бледных зеленоглазых мужчин, бегущих с ними, воющих вместе с ними.


И все же я продолжал бежать, борясь с черным туманом истощения, который сомкнулся вокруг моего мозга. Душераздирающая инерция, казалось, противостояла всем усилиям, как будто я плыл против течения. Я бежал все дальше и дальше, ни на что не глядя, ни о чем не думая, кроме огней передо мной, танцующих, насмешливых огней Хеврона, которые казались совсем рядом и всегда убегали передо мной.


И вдруг я оказался лежащим в мягком снегу с закрытыми глазами. Мягкий диван был очень удобен для моего измученного тела. Я лежал там, расслабленный. Я даже не пытался подняться; мои силы совершенно иссякли. На меня снизошла тьма - бессознательность, которую не смог прогнать даже вой стаи. Странный вой, казалось, становился все тише, и я больше ничего не знал.


ГЛАВА XI


БИТВА СВЕТА И ТЬМЫ


"Почти все готово, не так ли, мистер?" грубый голос проник в мой одурманенный усталостью разум. Сильные руки помогли мне подняться на ноги. Я открыла глаза и растерянно огляделась вокруг. Двое грубо одетых мужчин поддерживали меня. А другой, в котором я узнал агента станции Коннелла, держал бензиновый фонарь.


Передо мной, почти под рукой, были огни Хеврона, которые, казалось, так издевательски танцевали вдали. Я увидел, что упал в обморок на окраине разбросанной деревни - так близко от нескольких уличных фонарей, что стая не смогла приблизиться ко мне.


"Это ты, Маклорин?" - Что это? - удивленно спросил Коннелл, узнав мое лицо. "Мы полагали, что они добрались до тебя и Джадсона".


"Они сделали", - я нашла в себе силы сказать. "Но они унесли меня живым. Я сбежал."


Я был слишком близок к смерти от истощения, чтобы отвечать на их вопросы. Я лишь смутно помню, как они внесли меня в дом и раздели. Я заснул, пока они осматривали рану на моей ноге, восклицая от ужаса при виде следов зубов. После того, как я уснул, они одели его снова, а затем уложили меня в постель.


Когда я проснулся, был полдень следующего дня. У кровати сидел нервный мальчик лет десяти. По его словам, его звали Марвин Поттс, сын Джоэла Поттса, владельца универсального магазина в Хевроне. Его отец был одним из тех, кто нашел меня, когда их внимание привлек вой стаи. Меня перенесли в дом Поттсов.


Мальчик позвонил своей матери. Она, обнаружив, что я голоден, вскоре принесла мне кофе, печенье, бекон и жареную картошку. Я поел с хорошим аппетитом, хотя я был далек от того, чтобы оправиться от моего отчаянного бегства, чтобы сбежать от стаи. Пока я ела, все еще лежа в постели, приподнявшись на локте, вошел мой хозяин. Коннелл, агент станции, и двое других мужчин были с ним.


Всем не терпелось услышать мою историю. Я рассказал им это вкратце, или столько, сколько, как я думал, они поверят.


Из них я узнал, что странная стая нашла еще несколько человеческих жертв. Прошлой ночью на одинокий дом на ранчо был совершен налет, и трое мужчин вынесли его оттуда. Они также рассказали мне, что миссис Джадсон, обезумев от горя из-за потери мужа, отправилась по снегу искать его и не вернулась. Как хорошо я теперь вспомнил, что она нашла его! Я горько упрекал себя за то, что убедил этого человека рискнуть отправиться со мной в ночное путешествие.


Я поинтересовался, были ли предприняты какие-либо шаги для охоты на волков.


Я узнал, что шериф организовал отряд, который несколько раз выходил из Хеврона. Было найдено множество следов людей и волков, бегущих бок о бок. Идти по следу было нетрудно. Но, как я понял, охотники не очень стремились к успеху. Снег был глубоким; они не могли двигаться быстро, и у них не было намерения встречаться со стаей ночью. По тропам никогда не ходили дальше, чем в шести или семи милях от Хеврона. Шериф вернулся в центр округа, расположенный в двенадцати милях вниз по железной дороге, пообещав вернуться, когда снег растает настолько, что путешествие станет легче. И несколько десятков жителей Хеврона, хотя и были глубоко обеспокоены судьбой своих соседей, захваченных стаей, были слишком запуганы, чтобы предпринять какую-либо решительную экспедицию самостоятельно.


Когда я заговорил о том, чтобы пригласить кого-нибудь вернуться со мной на ранчо, я быстро увильнул. Пример судьбы Джадсона очень сильно запал в умы всех присутствующих. Никто не хотел рисковать быть пойманным ночью вдали от города. Я понял, что должен действовать один, без посторонней помощи.


Большую часть того дня я оставался в постели, восстанавливая силы. Я знал, что мне понадобится вся моя сила для испытания, которое предстояло мне. Однако я исследовал доступные ресурсы и составил планы моей безумной попытки нанести удар по угрозе, нависшей над человечеством.


С мальчиком Марвином, выступающим в роли моего агента, я купил древнюю коляску с коричневой клячей и сбруей, чтобы отвезти меня обратно на ранчо; мои попытки арендовать транспортное средство или нанять кого-нибудь, кто отвез бы меня обратно, оказались безуспешными. Я попросил его также договориться о приобретении для меня другого снаряжения.


Я попросил его купить дюжину бензиновых фонарей с большим запасом мантий и две пятигаллоновые банки, полные бензина. Обнаружив, что средняя школа Хеврона может похвастаться скудным запасом лабораторного оборудования, я отправил мальчика на поиски магниевой ленты и серы. Он вернулся с хорошей связкой тонких металлических полосок, нарезанных разной длины. Я окунул концы каждой полоски в расплавленную серу, чтобы облегчить освещение.


Он купил мне два мощных электрических фонаря с запасом запасных лампочек и батареек, дополнительные патроны для моего автомата и две дюжины динамитных шашек с капсюлями и запалами.


На следующее утро я проснулся рано, чувствуя себя значительно выздоровевшим. Неглубокая рваная рана на моей ноге быстро заживала и перестала причинять мне сильную боль. Когда я сел за простой завтрак с семьей Поттс, я уверенно заверил их, что в этот день я собираюсь вернуться в логово странной стаи, из которой я сбежал, и положить этому конец.


Прежде чем мы закончили есть, я услышал оклик человека, у которого был куплен багги, подъехавшего, чтобы доставить его и забрать солидную цену, которую, по договоренности Марвина Поттса, я заплачу. Мальчик пошел со мной на свидание. Мы взяли автомобиль и вместе обошли несколько магазинов Хеврона, собирая товары, которые он купил для меня накануне - фонари, запас бензина, электрические прожекторы и динамит.


Было еще раннее утро, когда я оставил мальчика в конце улицы, наградив его купюрой, и поехал один по снегу обратно к одинокому дому на ранчо, где я пережил такие ужасы.


День, хотя и был ясным, был холодным. Снег так и не начал таять; он был все таким же густым, как всегда. Моя коричневая кляча медленно тащилась вперед, его ноги и шины багги хрустели по покрытому коркой снегу.


Когда Хеврон исчез позади меня, и меня окружало только огромное сверкающее море нетронутого снега, страх охватил меня - неистовое желание поспешить в какое-нибудь людное убежище. Мое воображение рисовало ужасы ночи, когда странная стая снова побежит по снегу.


Как легко было бы вернуться, сесть на поезд до Нью-Йорка и забыть ужасы этого места! Нет, я знал, что никогда не смогу забыть. Я никогда не мог забыть угрозу того ужасного, черного как ночь мира за медным кольцом, тот факт, что его злобное отродье планировало захватить наш мир и превратить его в сферу гниющего мрака, подобного их собственному.


И Стелла! Я никогда не мог ее забыть. Теперь я знал, что люблю ее, что я должен спасти ее или погибнуть вместе с ней.


Я подгоняла пони вперед, через одинокую и безграничную пустыню залитого солнцем снега.


Было уже немного за полдень, когда я добрался до дома на ранчо. Но у меня все еще оставался безопасный запас дневного света. Я немедленно приступил к своим приготовлениям.


Нужно было многое сделать: распаковать коробки, сваленные в багги; наполнить дюжину бензиновых фонарей, накачать их воздухом, поджечь их плащи и убедиться, что они работают удовлетворительно; прикрепить колпачки и запалы к динамитным шашкам, испытать мои мощные фонари; зарядить маленький автоматический пистолет и заправить дополнительные обоймы; удобно разложить по карманам обилие спичек, патронов, дополнительных батареек для электрических фонариков, полос магниевой ленты.


Солнце было еще высоко, когда приготовления были завершены. Затем я нашел время, чтобы поставить пони в конюшню за старым домом. Я запер дверь и забаррикадировал здание, чтобы, если какое-нибудь ужасное изменение превратит животное в зеленоглазого монстра, оно оказалось бы в заточении.


Затем я прошел через старый дом, неся зажженный фонарь. Было тихо, пустынно. Очевидно, что все монстры были внизу. Дверь подвала была закрыта, все щели пропускали свет.


Я зажег дюжину своих мощных фонарей и расставил их по кругу вокруг него.


Затем я распахнул дверь.


Из темного прохода под ним донесся странный и пугающий вой! Я услышал топот ног, когда воющая тварь отступала по туннелю. Снизу донеслось сердитое рычание, пронзительный дикий вой.


Физическая волна тошнотворного ужаса пронзила меня до мурашек при мысли о вторжении в этот освещенный красным храм-нору, где я пережил такие безымянные зверства ужаса. Я отпрянула, дрожа. Но при мысли о моем собственном отце и прекрасной голубоглазой Стелле, внизу, в этом храме ужаса, где правят отвратительные монстры, ко мне вернулось мужество.


Я отступил к зияющей черной пасти логова, которое построили эти монстры.


Фонари, которые я сначала намеревался оставить кольцом у входа в нору, кроме одного, чтобы унести с собой. Теперь мне пришло в голову, что они более эффективно предотвратили бы побег монстров, если бы были разбросаны по проходу. Я собрал шесть из них, по три в каждой руке, и начал спускаться по ступенькам.


Их мощные белые лучи озарили старый подвал долгожданным блеском. Я оставил одну из них там, в центре пола подвала. И еще три из них я разместил вдоль наклонного прохода, который вел вниз, в более глубокие раскопки.


Я намеревался оставить двух оставшихся на полу храма и, возможно, вернуться на поверхность за другими. Я надеялся, что свет вытеснит инопланетную жизнь из всей стаи, как это было со Стеллой. Когда они были без сознания, я мог выносить Стеллу и моего отца и любого из других, кто казался достаточно целым для нормальной жизни. Великую машину и сам храм я намеревался уничтожить с помощью динамита.


Я вышел из конца коридора в огромный, черный зал со множеством колонн. Интенсивное белое сияние слабо гудящих фонарей рассеяло ужасный, кроваво-красный мрак. Я услышал ужасающий хор предсмертных криков животных; странные, дикие стоны и завывания боли. В дальнем конце длинного зала, за массивными колоннами из черного дерева, я увидел крадущиеся фигуры с зелеными шарами, прячущиеся в тени.


Я поставил два фонаря на черный пол и достал из кармана один из мощных фонариков. Его интенсивный, проникающий луч исследовал тени за огромными колоннами реактивного топлива. Съежившиеся, воющие фигуры людей и волков завизжали, когда он коснулся их, и упали на черный пол.


Я уверенно шагнул вперед, чтобы исследовать новые уголки с помощью сверкающего пальца света.


Фатальная уверенность! Я недооценил хитрость и науку своих врагов. Когда я впервые увидел черный шар, моя нога уже была занесена над ним. Идеальная сфера абсолютной черноты, шар толщиной в фут, который выглядел так, как будто его выточили из полуночного хрусталя.


Я не мог не прикоснуться к нему. И, казалось, он взорвался от моего прикосновения. Раздался глухой, зловещий хлопок. И из него хлынула клубящаяся тьма. Черный газ закружился вокруг меня и окутал меня удушающим мраком.


Я дико развернулся и бросился обратно к проходу, который вел наверх, к открытому воздуху и дневному свету. Я был совершенно ослеплен. Пылающие фонари были совершенно невидимы. Я услышал, как один из них пронесся мимо моих неуклюжих ног.


Затем я наткнулся на холодную стену храма. В лихорадочной спешке я нащупал его. В любом направлении, насколько я мог дотянуться, стена была гладкой. Где был отрывок? Я проковылял дюжину футов, нащупывая стену. Нет, прохождение должно быть в другом направлении.


Я обратился. До моих ушей донесся торжествующий, неземной вой стаи; топот ног по всей длине храма. Я бросился вдоль стены, споткнулся и упал на раскаленный фонарь.


И они были рядом со мной....


Странное, не имеющее источника кроваво-красное сияние храма снова было связано со мной. Толстые черные колонны возвышаются рядом со мной, поддерживая эбеновую крышу. Я был привязан, беспомощный, к одной из этих холодных массивных колонн, как когда-то был раньше, той же окровавленной веревкой.


Передо мной был странный механизм, который открыл путь на тот другой план - Черное измерение - путем изменения частот вибрации материи одного мира на частоты вибрации другой, взаимосвязанной вселенной. Красный свет, словно кровь, поблескивал на медном кольце и огромном зеркале за ним. Я с облегчением увидел, что электронные лампы мертвы, бензиновый двигатель беззвучен, чернота исчезла с кольца.


А перед кольцом был воздвигнут устрашающий алтарь, на котором покоились разорванные, искалеченные и кровоточащие тела мужчин и женщин, изможденных серых волков, маленьких койотов и других животных. За те две ночи, что меня не было, стая нашла хорошую охоту!


Белые трупы, чудовищные существа с зелеными шарами, ужасно измененные тела Стеллы, моего отца и других были обо мне.


"Твое возвращение - это хорошо", - скулящий, дикий голос существа в теле моего отца ужасно звенел у меня в ушах. "Производитель электричества не будет работать. Ты возвращаешься, чтобы все снова перевернуть. Путь должен быть открыт снова, чтобы новая жизнь пришла к тем, кто ждет." Он указал мертвенно-белой рукой на груду беспорядочно валяющихся тел на черном полу.


"Тогда новую жизнь вам также принесем мы. Слишком часто ты убегаешь. С нами вы становитесь единым целым. И мы ищем мужчину, который будет действовать так, как мы говорим. Но сначала путь должен быть открыт снова.


"Из нашего мира придет жизнь. Использовать тела людей как машины. Создать газ тьмы, подобный тому, что вы нашли в этом зале, чтобы скрыть весь свет вашего мира и сделать его пригодным для нас ".


Мой разум содрогнулся от ужаса при мысли о непостижимой, немыслимой угрозе, поднявшейся подобно ужасному призраку, чтобы противостоять человечеству. При мысли о том, что скоро я тоже стану простой машиной. Мое тело, холодное и белое, как труп, совершающее безымянные поступки по приказу существа тьмы, чьи зеленые глаза горели бы в моих глазницах!


"Быстро скажи способ превратить создателя электричества", - раздался угрожающий злорадный рык малефисенты, - "или мы обглодаем плоть с твоих костей и поищем другого, кто исполнит нашу волю!"


ГЛАВА XII


ПОРОЖДЕНИЕ ЧЕРНОГО ИЗМЕРЕНИЯ


Я согласился попытаться запустить маленький бензиновый моторчик, надеясь на какую-нибудь возможность снова поменяться ролями. Я был уверен, что ничего не смогу сделать, пока я привязан к колонне. И угроза найти другого нормального человека, который занял бы мое место в качестве учителя этих монстров из того чужого мира, привела к осознанию того, что я должен нанести удар в ближайшее время.


В настоящее время они были убеждены, что им требуется нечто большее, чем словесная помощь для запуска маленького двигателя. Один из механиков развязал меня и подвел к машине, продолжая больно сжимать мою руку ледяными пальцами.


Я незаметно опустил руку, чтобы ощупать свои карманы. Они были пусты!


"Не зажигай свет!" - предостерегающе прорычал мой отец, увидев движение.


Они осознали необходимость обыскать меня. Оглядывая освещенный красным храм, я увидел вещи, которые они забрали у меня, в небольшой кучке у основания огромной черной колонны. Автомат, запасные обоймы с патронами, фонарики, батарейки, коробок спичек, полоски магниевой ленты. Два бензиновых фонаря, которые я принес в большой зал, тоже были там, очевидно, они были погашены черным газом, который ослепил меня.


Два серых волка настороженно стояли рядом с вещами, которые, должно быть, у меня отобрали до того, как я пришел в сознание после нападения стаи. Их странные зеленые глаза злобно смотрели на меня сквозь багровый сумрак.


После нескольких минут возни с двигателем, в то время как мой отец продолжал холодно, безжалостно крепко сжимать мое плечо, а множество отвратительных зеленых шаров в телах волков и людей следили за каждым моим движением, я обнаружил, что он остановился из-за нехватки топлива. Они позволили ему работать после того, как я разбил машину, пока не закончился бензин.


Я объяснил своему отцу, что он не будет работать без дополнительного количества бензина.


"Заставь его вращаться, чтобы вызывать электричество", - сказал он, повторяя свой угрожающий волчий рык, "или мы обглодаем плоть с твоих костей и найдем другого человека".


Сначала я настаивал, что не смогу достать бензин, не посетив какое-нибудь населенное место. Однако под угрозой пыток - когда они потащили меня обратно к окровавленной веревке - я признался, что топливо в бензиновых фонарях могло быть использовано.


Они были подозрительны. Они снова обыскали меня, чтобы убедиться, что при мне нет средств разжечь свет. И фонари были очень тщательно проверены на предмет каких-либо средств освещения без спичек.


Наконец-то они принесли мне фонари. Пока мой отец держал меня за руку, я перелил бензин из них в топливный бак двигателя. При любых обстоятельствах было бы трудно избежать расплескивания жидкости. Я приложил все усилия, чтобы пролить как можно больше, не вызывая подозрений, - ухитрившись вылить небольшую лужицу под выхлопную трубу, где искра могла воспламенить пары.


Затем они заставили меня завести двигатель. Катушки снова зажужжали; электронные лампы зажглись. Казалось, что из странной центральной трубки изливается чернота, которая отражается в большом медном кольце широким полированным зеркалом.


Я снова заглянул сквозь огромное кольцо в Черное измерение!


Передо мной лежало мрачное небо, невыразимая и непрерывная тьма, стоячие, зловещие воды, тускло мерцающие свечением отвратительного разложения; изношенные черные холмы, покрытые непристойной, извивающейся, похожей на рептилию растительностью, которая смутно светилась лиловато-зеленым.


И на одном из этих холмов был город.


Это был размазанный мазок красного зла, всплеск багровой тьмы, красной порчи. Он распространился по холму, как монстр с множеством щупалец из темно-красного тумана. Из него поднимались уродливые массы, похожие на бородавки бугорки и выступы - жуткие пародии на минареты и башни.


Он был неподвижен. И в его вонючей, зловонной алой тьме таились порождения ползучего мрака - безымянные полчища тварей, подобных тому немыслимому чудовищу, которое, как я видел, вселилось в тело Стеллы. Зеленоглазые, живые ужасы текучей тьмы.


Монстры вокруг меня с воем прорвались через кольцо, в тот черный мир -призыв!


И вскоре через медное кольцо потекла река бесформенного, непостижимого ужаса! Бесформенные монстры из чужой вселенной. Мерзкие существа тьмы - порождения Черного измерения!


Страшные зеленые глаза плавали в сгущающихся, ползущих массах злой тьмы. Они копошились над кучей мертвых существ на полу. И мертвые восстали для запретной, безымянной жизни!


Изуродованные трупы и разорванные тела волков вскакивали, скуля, рыча. И глаза каждого были злобными, сверкающими зелеными глазами существ, которые в них вселились.


Я все еще был рядом с ритмично пульсирующим маленьким двигателем. Когда я в оцепенелом ужасе отшатнулся от ужасающего зрелища мертвых, воскресающих к неосвященной жизни, мой взгляд в отчаянии упал на маленькую лужицу бензина, которую я пролил на черный пол. Он еще не был зажжен.


У меня мелькнула идея попробовать намочить руку бензином и поднести ее к выхлопной трубе, чтобы сделать из нее живой факел. Но было слишком поздно для этого, и безжалостные, ледяные пальцы все еще больно сжимали мою руку.


Затем мой отец по-волчьи заскулил.


Жуткая, бесформенная, непристойная масса черноты с двумя зелеными шарами внутри, светящимися безумным, инопланетным огнем, покинула реку из них, которая текла через кольцо, и поползла ко мне.


"Теперь ты стал таким же, как мы!" - раздался жалобный голос.


Тварь вливалась в мое тело, чтобы сделать меня своим рабом, своей машиной!


Я кричала, вырывалась из жестоких рук, которые держали меня. В безумии ужаса я проклинал и умолял - обещал подарить монстрам весь мир. И наступила подкрадывающаяся тьма. Я рухнул, обливаясь ледяным потом, дрожа, испытывая тошноту от ужаса.


Затем, как я и молился, маленький двигатель кашлянул. Из выхлопной трубы вырвался сноп бледно-красных искр. Раздался внезапный, глухой, взрывной звук воспламеняющегося пара. Желтая вспышка осветила храм с черными колоннами.


Из лужи бензина рядом с двигателем поднялся мерцающий столб сине-желтого пламени.


Порождения тьмы были поглощены светом - они исчезли!


Храм превратился в бедлам из пронзительных, агонизирующих воплей, растерянных, мечущихся, охваченных паникой тел. Яростная хватка на моей руке ослабла. Мой отец упал на пол и, извиваясь, пополз через комнату к укрытию за черной колонной, прикрывая свои зеленые глаза рукой, перекинутой через них.


Я увидел, что серые волки покинули свой пост рядом с моими вещами, которые они охраняли, у подножия массивной черной колонны. Я оставил мерцающий столб огня и бросился к ним.


Через мгновение мои трясущиеся руки схватили один из мощных электрических фонариков. В отчаянной спешке я нашел выключатель и щелкнул им. Интенсивным, ослепительным лучом я осмотрел огромный зал с колоннами. Адский хор криков животных от боли стал еще громче. Я видел серых волков и жутких белых людей, прячущихся в тени массивных колонн.


Я схватил другой прожектор и включил его. Затем, поспешно собрав пистолет, патроны, спички и магниевую ленту, я отступил на позицию рядом с горящим бензином.


На этот раз я двигался очень осторожно, зажигая перед собой свет, чтобы не наткнуться на очередную бомбу тьмы, подобную той, что погубила меня раньше. Но я думаю, что моя предосторожность была бесполезной; я уверен, из того, что я позже увидел, что была подготовлена только одна.


Когда я вернулся к движку, я заметил, что он все еще работает, что путь в Черное Измерение через медное кольцо все еще открыт. Я перекрыл подачу топлива в карбюратор. Маленький паровозик кашлянул, запыхтел, сбавил скорость. Стена тьмы исчезла из медного кольца, разорвав нашу связь с этим отвратительным миром другой взаимопроникающей вселенной.


Затем я поспешно разложил фонарики на полу, расположив их так, чтобы они отбрасывали свои широкие яркие лучи в противоположных направлениях. Я нащупал спички, чиркнул одной о конец магниевой ленты, на которую я нанес серу, чтобы легче было зажигать.


Он внезапно взорвался ослепительным белым сиянием, ярким, как миниатюрное солнце. Я швырнул его через большой черный зал. Он очертил белую параболу. Его интенсивный свет вырезал тени из-за эбеновых колонн.


Съежившиеся, прячущиеся твари завыли в новой агонии. Они лежали на черном полу, дрожа, корчась, страшно искривленные. От них исходило низкое, мучительное поскуливание.


Снова и снова я поджигал тонкие металлические ленты и бросал их пылающими в углы комнаты, чтобы изгнать все тени их сверкающим белым огнем.


Вой становился все слабее, скулежи стихли. Волки и люди в белом, как трупы, больше не двигались. Их жестокая, извилистая борьба в агонии прекратилась.


Когда закончилась последняя полоска магния, я вытащил пистолет, всадил пулю в бензобак маленького двигателя и зажег спичку от тонкой струйки прозрачной жидкости, которая вытекла. Когда новый вспыхивающий столб света устремился вверх, я поспешил к проходу, который вел на поверхность, высматривая еще одну из тех черных сфер, которые извергали тьму.


Я обнаружил, что бензиновые фонари, которые я оставил в туннеле, все еще горят; монстры, очевидно, не нашли способа их потушить.


Я выбежал на поверхность. Я собрал шесть оставленных там фонарей - они все еще ярко горели в сгущающихся сумерках - и нырнул с ними обратно по коридору, в огромный храм с колоннами.


Монстры все еще были инертны, без сознания.


Я расставил мощные фонари по полу так, чтобы каждая часть странного храма была ярко освещена. В проникающем сиянии монстры лежали неподвижно.


Вернувшись на поверхность, я захватил одну из своих полных канистр бензина и еще два зажженных фонаря. Я наполнил, подкачал и зажег два фонаря, из которых черпал бензин.


Затем я обошел храм с черными стенами, всегда держа два фонаря рядом со мной, и вытащил расслабленные, холодные как лед тела из их скорченных поз, поворачивая их так, чтобы лица были обращены к свету. Я нашел Стеллу, ее прекрасное тело все еще невредимо, если не считать его смертельной бледности и странного холода. А потом я наткнулся на своего отца. Там было также искалеченное существо, которое было Джадсоном, и обезглавленное тело, которое было Блейком Джеттоном, отцом Стеллы. Я смотрел на множество других разорванных человеческих тел и на остывающие туши волков, койотов, серой лошади и нескольких других животных.


Возможно, через полчаса изменение было полным.


От тел не исходил неземной холод той инопланетной жизни. Большинство из них быстро окоченели - с запоздалым трупным окоченением. Даже мой отец был совершенно очевидно мертв. Его тело оставалось жестким и холодным, хотя странный озноб прошел.


Но изысканная фигура Стеллы снова согрелась; в нее вернулся мягкий прилив жизни. Она дышала, и ее сердце билось медленно.


Я отнес ее в старый подвал и положил на пол, рядом с ней горели два фонаря, чтобы предотвратить любое возвращение к той запретной жизни, пока я заканчивал ужасную работу, оставленную для меня внизу.


Мне не нужно вдаваться в подробности....


Но когда я израсходовал половину своего запаса динамита, не осталось никаких узнаваемых фрагментов ни от проклятой машины, ни от мертвых тел, которые были оживлены такой чудовищной жизнью. Я заложил еще дюжину динамитных шашек рядом с огромными черными колоннами и в стенах туннеля....


В подземный зал, который я назвал храмом, больше никто никогда не войдет.


Когда эта работа была закончена, я отнес Стеллу в ее комнату и очень осторожно уложил ее в постель. Всю ночь я с тревогой наблюдал за ней, поддерживая яркий свет в комнате. Но не было никаких признаков того, чего я боялся. Она спала глубоко, но нормально, очевидно, без малейшего намека на чудовищную жизнь, которая владела ею.


После утомительной ночи наступил рассвет, и на снегу появился розовый отблеск.


Спящая девушка зашевелилась. Бездонные голубые глаза открылись и уставились в мои. Испуганные глаза, нетерпеливые, вопрошающие. Не затуманенная сном, как когда она просыпалась раньше.


"Кловис!" Стелла плакала своим естественным, нежно-золотистым голосом. "Кловис, что ты здесь делаешь? Где отец? Доктор Маклорин?"


"С тобой все в порядке?" - Что это? - нетерпеливо спросила я. "Ты в порядке?"


"Ну?" - спросила она, удивленно поднимая свою изящную головку. "Конечно, я в порядке. Что со мной может быть не так? Доктор Маклорин собирается провести свой великий эксперимент сегодня. Ты пришел помочь?"


Тогда я понял - и с этим знанием пришла огромная радость, - что все воспоминания об ужасе были стерты из ее головы. Она не помнила ничего из того, что произошло накануне эксперимента, который вызвал такую череду ужасов.


Внезапно она посмотрела мимо меня - на мою фотографию на стене. На ее лице появилось любопытное выражение; она слегка покраснела, выглядя очень красивой благодаря усиленному цвету.


"Я не давал тебе эту картинку", - обвинил я ее. Я хотел пока избежать ответов на какие-либо вопросы о ее отце или моем, или о каких-либо экспериментах.


"Я получила это от твоего отца", - призналась она.


Я написал это повествование в доме доктора Фридрихса, известного нью-йоркского психиатра, который является моим близким другом. Я пришел к нему, как только мы со Стеллой добрались до Нью-Йорка, и с тех пор он поселил меня у себя дома, под его постоянным наблюдением.


Он уверяет меня, что в течение нескольких недель я полностью поправлюсь. Но иногда я сомневаюсь, что когда-нибудь буду полностью в здравом уме. Ужасы этого вторжения из другой вселенной слишком глубоко запечатлелись в моем сознании. Я не могу оставаться один в темноте или даже при лунном свете. И я дрожу, когда слышу собачий вой, и спешу найти яркий свет и компанию людей.


Я рассказал доктору Фридрихсу свою историю, и он верит. Я записал это по его настоянию. Мой друг говорит, что это исторический трюизм, что все легенды, мифы и фольклор основаны на фактах. И ни одна легенда не распространена так широко, как легенды о ликантропии. Примечательно, что в этих легендах фигурируют не только волки, но и самые свирепые дикие животные каждой страны. В Скандинавии, например, легенды касаются медведей; на европейском континенте - волков; в Южной Америке - ягуаров; в Азии и Африке - леопардов и тигров. Также примечательно, что вера в одержимость злыми духами и в вампиров связана с широко распространенной верой в оборотней.


Доктор Фридрихс считает, что в результате какой-то космической катастрофы эти монстры из Черного Измерения были допущены в наш мир раньше; и что эти удивительно распространенные легенды и верования являются народными воспоминаниями об ужасах, постигших землю, когда эти немыслимые чудовища похищали тела людей и диких зверей и охотились во тьме.


Многое можно было бы сказать в поддержку теории, но я позволю своему опыту говорить самому за себя.


Стелла часто навещает меня, и она более изысканно красива, чем я когда-либо представлял. Моя подруга уверяет меня, что ее разум вполне нормален. По его словам, провалы в памяти у нее вполне естественны, поскольку ее разум спал, пока инопланетная сущность управляла ее телом. И он говорит, что нет никакой возможности, что она снова будет одержима.


Мы планируем пожениться в течение нескольких недель, как только доктор Фридрихс скажет, что мой иссушенный ужасом разум достаточно исцелен.


ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ПРЕВРАТИЛИ В ВОРОНА, автор Пу Сон Лин


Мистер Ю Чжун был уроженцем провинции Хунань. Человек, который рассказал мне свою историю, не помнил, из какого департамента или округа он прибыл. Его семья была очень бедной; и однажды, когда он возвращался домой после неудачи на экзамене, у него совсем закончились средства. Ему было стыдно просить милостыню, и он чувствовал себя неуютно голодным, поэтому он решил немного отдохнуть в храме Ву Ван, где излил все свои печали к ногам Бога.


Закончив молитвы, он собирался прилечь на внешнем крыльце, когда внезапно какой-то человек взял его и привел в присутствие Ву Вана; а затем, упав на колени, сказал: "Ваше величество, среди чернорубашечников есть вакансия; назначение может быть предоставлено этому человеку".


У Ван согласился, и Юй получил костюм из черных одежд; и когда он надел их, он превратился в ворону и улетел. Снаружи он увидел множество собратьев-ворон, собравшихся вместе, и немедленно присоединился к ним, устроившись вместе с ними на мачтах лодок и подражая им в ловле и поедании мяса или пирожных, которые пассажиры и лодочники на борту подбрасывали им в воздух. Через некоторое время он больше не был голоден и, воспарив ввысь, сел на верхушку дерева, вполне удовлетворенный изменением своего состояния.


Прошло два или три дня, и Ву Ван, теперь сожалея о его одиночестве, предоставил ему очень элегантную пару, которую звали Чу-цин, и которая использовала любую возможность, чтобы предупредить его, когда он слишком сильно обнажался в поисках пищи. Однако он не обратил на это особого внимания, и однажды солдат выстрелил ему в грудь из арбалета; но, к счастью, Чу-ч'инг унесла его с собой в клюве, и он не был схвачен.


Это очень разозлило других ворон, и они подняли крыльями по воде такие большие волны, что все лодки перевернулись. Чу-ч'инг раздобыла еду и накормила своего мужа; но его рана была серьезной, и к концу дня он был мертв - в этот момент он как бы очнулся ото сна и обнаружил, что лежит в храме.


Жители этого места нашли мистера Ю, по всей видимости, мертвым; и, не зная, как он умер, и обнаружив, что его тело не совсем остыло, поручили кому-то следить за ним. Теперь они узнали, что с ним случилось, и, поделив кошелек между собой, отправили его домой.


Три года спустя он проходил мимо того же места и зашел поклониться в храм; также приготовил некоторое количество еды и пригласил ворон спуститься и съесть ее. Затем он помолился, сказав: "Если Чу-цин среди вас, пусть она останется".


Когда вороны съели еду, они все улетели; а на следующий год Юй снова вернулся, на этот раз успешно получив степень магистра. Он снова посетил храм Ву Вана и принес в жертву овцу на угощение воронам; и снова он молился, как и в предыдущем случае.


Той ночью он спал на озере, и, как только были зажжены свечи и он сел, внезапно раздался шум, как будто садились птицы, и о чудо! перед ним стояла красивая молодая леди примерно двадцати лет.


"С тобой все было в порядке с тех пор, как мы расстались?" - спросила она; на что Ю ответил, что хотел бы знать, к кому он имел честь обращаться.


"Разве ты не помнишь Чу-ч'инга?" сказала молодая леди; и тогда Юй был вне себя от радости и спросил, как она сюда попала. "Теперь я, - ответил Чу-Цин, - дух реки Хань, и редко возвращаюсь в свой старый дом; но в результате того, что ты сделал в двух случаях, я пришел увидеть тебя еще раз.


Затем они сидели и разговаривали, как муж и жена, воссоединившиеся после долгого отсутствия, и Ю предложила ей вернуться вместе с ним по пути на юг. Однако Чу-цин сказала, что она должна снова отправиться на запад, и по этому вопросу они не смогли прийти ни к какому соглашению.


На следующее утро, когда Ю проснулся, он обнаружил, что находится в просторной комнате с двумя ярко горящими большими свечами, и больше не в своей лодке. В крайнем изумлении он встал и спросил, где он находится.


"В Хань-янге", - ответил Чу-Цин, - "мой дом - твой дом; зачем тебе идти на юг?"


Мало-помалу, когда стало светлее, вошли несколько служанок с вином, которое они поставили на низкий столик, стоящий на широкой кушетке; а затем муж и жена сели, чтобы выпить вместе.


"Где все мои слуги?" - спросил Ю; и когда он услышал, что они все еще на лодке, он сказал, что боится, что люди на лодке не смогут ждать.


"Не бери в голову", - ответил Чу-ч'инг; "У меня много денег, и я помогу тебе их вернуть".


Поэтому Ю остался с ней, пируя и наслаждаясь собой, и совсем забыл о возвращении домой.


Что касается лодочников, то, когда они проснулись и обнаружили себя в Хань-яне, они были сильно удивлены; и, видя, что слуги не могут найти никаких следов своего пропавшего хозяина, они пожелали заняться своими делами. Однако они не смогли размотать кабель, и поэтому все они оставались там вместе более двух месяцев, к концу которых мистер Юй захотел вернуться домой и сказал Чу-Цин: "Если я останусь здесь, мои семейные связи будут полностью разорваны. Кроме того, поскольку мы муж и жена, будет только правильно, если ты нанесешь визит в мой дом ".


"Этого, - ответил Чу-ч'инг, - я не могу сделать; и даже если бы я смог пойти, у тебя там уже есть жена, и куда бы ты меня поместил?" Для меня лучше остановиться там, где я есть, и таким образом у вас будет вторая семья ".


Ю сказала, что она будет так далеко, что он не сможет постоянно заглядывать к ней; на что Чу-Цин достал черный костюм и ответил: "Вот твоя старая одежда. Всякий раз, когда захочешь меня увидеть, надевай это и приходи, а по приезде я сниму их для тебя ". Затем она приготовила прощальный пир для своего мужа, на котором он сильно подвыпил; а когда он проснулся, то снова был на борту своей лодки и на своей старой якорной стоянке на озере.


Все лодочники и его слуги были там, и они смотрели друг на друга во взаимном изумлении; и когда они спросили Ю, где он был, он едва знал, что ответить. Рядом со своей подушкой он обнаружил сверток, в котором была новая одежда, подаренная ему Чу-ч'ингом, а также туфли и чулки, и вместе с ними был свернутый черный костюм. В дополнение к этому он нашел расшитый пояс для завязывания вокруг талии, который был набит золотом. Теперь он отправился в путь на юг, и, когда достиг конца своего путешествия, отпустил лодочников с красивым подарком.


После нескольких месяцев, проведенных дома, его мысли вернулись к Чу-ч'ингу; и, достав черную одежду, он надел ее, как вдруг из его ребер немедленно выросли крылья, и, взмахнув ими, он исчез. Примерно через четыре часа он прибыл в Хань-ян и, кружась в воздухе, заметил под собой одинокий островок, на котором стоял дом, и там он приступил к высадке.


Служанка уже увидела его приближение и закричала: "Вот хозяин!" И через несколько мгновений вышел Чу-Чинг и приказал слугам снять перья с мистера Ю. Им не потребовалось много времени, чтобы освободить его, а затем, держась за руки, он и Чу-ч'инг вместе вошли в дом.


"Ты пришел в счастливый момент", - сказала его жена, когда они сели, чтобы рассказать друг другу все новости; и через три дня она родила мальчика, которого они назвали Хань-чань, что означает "рожденный на реке Хань".


Через три дня после события все речные нимфы пришли поздравить их и принесли много красивых подарков. Они были очаровательной группой, ни одному из них не было больше тридцати лет; и, войдя в спальню и подойдя к кровати, каждая прижала большой палец к носу ребенка, говоря: "Долгой жизни тебе, малыш!"


Юй спросила, кто они все такие, и Чу-цин сказала ему, что они принадлежат к тому же семейству духов, что и она сама; "И две последние из всех, - сказала она, - одетые в бледно-сиреневое, - это нимфы, которые отдали свои пояса в Ханькоу".


Прошло несколько месяцев, а затем Чу-Чин отправила своего мужа обратно на лодке в его старый дом. Не использовались ни паруса, ни весла, но лодка плыла сама по себе; и в конце путешествия по реке его ждали люди с лошадьми, чтобы доставить его к его собственной двери.


После этого он очень часто ходил взад и вперед; и со временем Хань-Чань вырос в прекрасного мальчика, зеницу ока своего отца. К несчастью, у его первой жены не было детей, и она очень хотела увидеть Хань-Чана; поэтому Ю сообщил об этом Чу-цину, который сразу же упаковал коробку и отправил его обратно с отцом, при том понимании, что он должен был вернуться через три месяца.


Однако другая жена полюбила его так, словно он был ее собственным ребенком, и прошло десять месяцев, а она так и не смогла вынести мысли о расставании с ним. Но однажды Хань-Чань тяжело заболел и умер; жена Юя была подавлена горем и тоже хотела умереть. Затем Ю отправился в Хань-ян, чтобы передать весть Чу-цину; и когда он прибыл, о чудо! на кровати лежал Хань-Чань, без обуви и носков. Он был очень рад этому и спросил Чу-ч'инга, что все это значит.


"Ну, - ответила она, - срок, о котором мы договорились, давно истек, и, поскольку я хотела моего мальчика, я послала за ним".


Затем Ю рассказал ей, как сильно его другая жена любила Хань-Чана, но Чу-Чин сказал, что она должна подождать, пока не родится еще один ребенок, и тогда она должна родить его.


Позже у Чу-цин родились близнецы, мальчик и девочка, первого звали Хань-шен, а вторую - Юй Пей; после чего Хань-Чань снова вернулся со своим отцом, который, сочтя неудобным путешествовать взад и вперед три или четыре раза в год, переехал со своей семьей в город Хань-ян.


В двенадцать лет Хань-Чань получил степень бакалавра; и его мать, решив, что среди смертных нет девушки, достаточно хорошей для ее сына, послала за ним, чтобы он вернулся домой, чтобы она сама могла найти ему жену, что она и сделала в лице мисс Чи-ньян, которая была дочерью духа, подобного ей.


Затем умерла первая жена Ю, и все трое детей отправились оплакивать ее потерю, Хань-Чань остался в Хуанане после похорон, но двое других вернулись со своим отцом и больше не покидали свою мать.


ХЬЮЗ, ОБОРОТЕНЬ, автор Сазерленд Мензис

Я


На границах этого обширного лесного массива, некогда занимавшего столь значительную часть графства Кент, остаток которого и по сей день известен как уилд1 в графстве Кент, где он раскинул свое почти непроницаемое укрытие на полпути между Эшфордом и Кентербери во время длительного правления нашего второго Генриха, семья нормандского происхождения по фамилии Хьюз (или Вулфрик, как их обычно называли саксонские жители этого района), под защитой древних лесных законов тайком возвела для себя одинокое и убогое жилище. И среди этих лесных твердынь, якобы после оккупации лесорубами, несчастные изгои, по какой-то причине или они, очевидно, были другими, которые в течение многих лет вели уединенное и ненадежное существование. То ли из-за укоренившейся антипатии, которую все еще активно лелеяли ко всему этому народу-узурпатору, от которого они произошли, то ли из-за зарегистрированной халатности их суеверных англосаксонских соседей, на них долгое время смотрели как на принадлежащих к проклятой расе оборотней, и поэтому они грубо отказывались работать на землях окружающих франклинов или владельцев, так тщательно было подтверждено происхождение первоначального пятна ликантропии, передаваемого от отца к сыну через несколько поколений. То, что Хьюз Вулфрик не считал ни одного друга среди соседних усадеб крепостного или вольноотпущенника, не вызывало удивления, поскольку они обладали столь незавидной репутацией; ибо им неизменно приписывались даже несчастья, которые, казалось бы, были порождены случайностью. Поглотил ли полночный пожар грейндж; -превратился ли в руины разрушенный временем амбар, переполненный обильным урожаем; -были ли колосья пшеницы разбросаны по полям бурей; - уничтожила ли головня зерно;-или скот погиб, истребленный ураганом? мюррейн;-ребенок, заболевший какой-то изнуряющей болезнью; - или женщина, преждевременно родившая своего отпрыска, открыто обвиняли Хьюза Вулфрика, на которого смотрели искоса со смешанным страхом и отвращением, молодые и старые указывали на них пальцем с горькими проклятиями - в общем, они были почти так же близки к классу feroe natura, как и их легендарный прототип, и поступали с ними соответственно.2


Поистине ужасными были истории, рассказанные о них у пылающего очага вечером, во время прядения льна или ощипывания гусей; в равной степени подтвержденные средь бела дня, во время выгонки коров на пастбище, и наиболее подробно обсуждаемые по воскресеньям между мессой и вечерней в группах сплетников, собиравшихся в Эшфорд-парвизе, с наиболее уместной примесью анафемы и набожных насмешек. Колдовство, воровство, убийство и святотатство сыграли заметную роль в кровавых и таинственных сценах, участниками которых были Хьюз Вулфрик. предполагаемые действующие лица: иногда их приписывали отцу, в других - матери, и даже сестра не избежала своей доли поношения; справедливо было бы, если бы они приписали зверский нрав не отнятому от груди младенцу, настолько велик, настолько всеобщим был ужас, в котором они держали эту расу Каина! Кладбище церкви в Эшфорде и каменный крест, откуда расходились несколько дорог в Лондон, Кентербери и Эшфорд, расположенные на полпути между двумя последними местами, служили, согласно традиции, ночными театрами для нечестивых деяний вулфриков, которые туда пробирались по говорили, что лунный свет освещает только что похороненных мертвецов или высасывает кровь из любого живого существа, которое может оказаться достаточно опрометчивым, чтобы забрести в эти уединенные места. Правдой было то, что волки в некоторые суровые зимы выходили из своих лесных логовищ и, проникнув на кладбище через пролом в его стенах, подстегиваемые голодом, фактически извлекали мертвых из могилы; правдой было также то, что Волчий Крест, как его обычно называли хиндсы, однажды был запятнан кровью из-за падения пьяного нищего, который случайно разбил себе череп об острый угол о его подвале. Но эти несчастные случаи, как и множество других, были приписаны преступному вмешательству вулфриков под их дьявольским обличьем оборотней-волков.


Более того, эти бедные люди не прилагали никаких усилий, чтобы оправдать себя из-за столь чудовищного предубеждения: прекрасно осведомленные о том, жертвами какой клеветы они стали, но в равной степени осознающие свое бессилие опровергнуть ее, они молчаливо страдали от причиненного вреда и избегали любых контактов с теми, кому они считали себя отвратительными. Избегая дорог и никогда не рискуя проезжать через город Эшфорд в светлое время суток, они занимались такой работой, которая могла занять их у дверей или в малолюдных местах. Они не появлялись на Кентерберийском рынке, никогда не числились среди паломников в знаменитом святилище Бекета и не помогали ни в каких спортивных состязаниях, весельях, заготовке сена или сборе урожая дома: священник запретил им всякое общение с церковью - разливальщикам эля из гостиницы.


Примитивная хижина, в которой они обитали, была построена из мела и глины, с соломенной крышей, в которой сильные ветры проделали огромные дыры и закрыли прогнившую дверь, образовав широкие щели, через которые свободно проникали порывы ветра. Поскольку это жалкое жилище находилось на значительном расстоянии от любого другого, если, возможно, кто-нибудь из окрестных крепостных забредал в его пределы с наступлением темноты, их легковерные страхи заставляли их избегать близкого приближения, как только было замечено, что болотные испарения смешивают свои жуткие завитки с сумерками; и поскольку это приближалось время наступления темноты, что объясняет дьявольский смысл старой поговорки "между собакой и волком", "между ястребом и канюком", в этот час блуждающие огоньки начали мерцать вокруг жилища вулфриков, которые патриархально ужинали - когда бы они ни ужинали - и немедленно отправлялись на покой.


Горе, невзгоды и гнилостные испарения замоченной конопли, из которой они изготавливали грубую и скудную одежду, объединились в конечном итоге, чтобы принести болезнь и смерть в лоно этой несчастной семьи, которая, находясь в крайней ситуации, не могла ни надеяться на жалость, ни на помощь. Сначала напали на отца, и его труп едва успел остыть, как мать испустила дух. Таким образом, эта обреченная пара перешла на их счет, не успокоенная утешением исповедника или лекарствами пиявки. Хьюз Вулфрик, их старший сын, сам вырыли им могилу, положили в нее их тела, обернутые лоскутками пеньки вместо могильных полотен, и насыпали несколько комьев земли, чтобы отметить место их последнего упокоения. Лань, случайно увидевший, как он исполняет этот благочестивый долг в вечерних сумерках, перекрестился и убежал так быстро, как только позволяли ноги, полностью веря, что он помогал в каком-то адском заклинании. Когда произошло реальное событие, соседние сплетники поздравили друг друга с двойной смертностью, которую они рассматривали как запоздалое наказание небес: они говорили о том, чтобы звонить в колокола и петь благодарственные мессы за такое благодатное действие.


Это был канун поминовения усопших, и ветер завывал на унылом склоне холма, тоскливо свистя в голых ветвях лесных деревьев, с которых он давно оборвал последние листья; солнце скрылось; густой и леденящий туман стелился по воздуху, как траурная вуаль вдовы, чей день любви рано прошел. Ни одна звезда не сияла в тихом и мрачном небе. В этой одинокой хижине, через которую так недавно прошла смерть, выжившие сироты проводили свое одинокое бдение у прерывистого пламени, исходящего от тлеющих поленьев в их очаге. Прошло несколько дней с тех пор, как их губы в последний раз коснулись холодных рук их родителей; несколько тоскливых ночей прошло с того печального часа, когда их вечное прощание оставило их одинокими на земле.


Бедные одиночки! Оба тоже в расцвете своей юности - какими печальными, но какими безмятежными они казались среди своего горя! Но что это за внезапный и таинственный ужас, который, кажется, одолевает их? Увы, это не так! впервые с тех пор, как они остались одни на земле, они оказались в этот ночной час у своего опустевшего очага, оживленные по старинке веселыми рассказами своей матери. Сколько раз они вместе плакали над ее памятью, но никогда еще их одиночество не было таким ужасающим; и, бледные, как призраки, они с трепетом смотрели друг на друга, когда мерцающий луч от дровяного камина играл на их чертах.


"Брат! разве ты не слышал тот громкий крик, который повторяло каждое эхо леса? Мне кажется, что земля звенит от поступи какого-то гигантского призрака, и от дыхания которого, кажется, сотрясается дверь нашей хижины. Говорят, дыхание мертвых ледяное. Смертельная дрожь охватила меня ".


"И мне тоже, сестра, показалось, что я слышал голоса как бы на расстоянии, бормочущие странные слова. Не трепещи так - разве я не рядом с тобой?"


"О, брат! давайте помолимся Святой Деве, чтобы она до конца удержала усопших от посещения нашего жилища ".


"Но, возможно, наша мать среди них: она приходит, непокрытая, чтобы навестить своего несчастного отпрыска - своего всеми любимого! Разве ты не знаешь, сестра, что это канун, когда мертвые покидают свои могилы. Давайте откроем дверь, чтобы наша мать могла войти и занять свое заветное место у hearthstone ".


"О, брат, как мрачно все без дверей, как сыро и холодно проносится порыв ветра. Слышишь ли ты, какие стоны издают мертвецы вокруг нашей хижины? О, закрой дверь, во имя небес!"


"Мужайся, сестра, я бросил в огонь ту священную ветвь, сорванную, когда она цвела в прошлое вербное воскресенье, которая, как ты знаешь, прогонит всех злых духов, и теперь наша мать может войти одна".


"Но как она будет выглядеть, брат? Говорят, что на мертвых страшно смотреть; что у них выпали волосы; что их глаза стали пустыми; и что при ходьбе их кости ужасно гремят. Будет ли тогда наша мать такой же?"


"Нет; она появится с чертами, которые мы любили видеть; с ласковой улыбкой, которая приветствует нас дома после наших опасных трудов; с голосом, который в ранней юности искал нас, когда, запоздало, заключительная ночь застала врасплох далеко от нашего жилища".


Бедная девушка некоторое время занималась тем, что расставляла несколько тарелок со скудной едой на шаткой доске, которая служила им столом; и это последнее благочестивое подношение сыновней любви, как она считала, казалось, было достигнуто только величайшим и последним усилием, настолько ослабевшим стало ее тело.


"Тогда пусть войдет наша горячо любимая мама", - воскликнула она, обессиленно опускаясь на скамью. "Я приготовил ей ужин, чтобы она не сердилась на меня, и все устроено так, как она привыкла. Но что с тобой, брат мой, что сейчас ты дрожишь, как я некоторое время назад?"


"Разве ты не видишь, сестра, эти бледные огни, которые поднимаются на расстоянии над болотом? Они - мертвецы, пришедшие, чтобы усесться перед приготовленной для них трапезой. Слушайте! слушайте похоронные тона Allhallowtide3 колокола, когда они приходят во время шторма, сливаются с их глухими голосами.-Слушайте, слушайте!"


"Брат, этот ужас становится невыносимым. Я чувствую, что это действительно будет моя последняя ночь на земле! И неужели нет ни единого слова надежды, чтобы подбодрить меня, смешивающегося с этими пугающими звуками? О, мама! Мама!"


"Тише, сестра, тише, я вижу, ты видишь призрачные огни, которые предвещают смерть, мерцающие на горизонте? Слышишь ли ты протяжный звон колокола? Они приходят! они приходят!"


"Вечный покой их праху!" - воскликнули скорбящие, опускаясь на колени и склоняя головы в крайнем ужасе и стенаниях; и как только они произнесли эти слова, дверь в тот же момент захлопнулась с такой силой, как будто по ней захлопнула сильная рука. Хьюз вскочил на ноги, потому что треск древесины, поддерживавшей крышу, казалось, возвестил о падении хрупкого жилища; огонь внезапно погас, и жалобный стон смешался со взрывом, который просвистел сквозь щели в двери. Воспитывая свою сестру, Хьюз обнаружил, что ее тоже больше нельзя причислять к числу живых.

II


Хьюз, став главой своей семьи, состоящей из двух сестер младше его, увидел, как они также сошли в могилу за короткий промежуток в две недели; и когда он похоронил последнюю в ее родительской земле, он колебался, не следует ли ему растянуться рядом с ними и разделить их мирный сон. Столь глубокое горе, как у него, проявлялось не в слезах и рыданиях, а в безмолвном и угрюмом размышлении о превосходстве его сородичей и его собственном будущем счастье. В течение трех ночей подряд он бледный и изможденный выходил из своей уединенной хижины, чтобы поочередно пасть ниц на погребальный газон. Три дня у него во рту не было еды.


Зима прервала работу в лесах и полях, и Хьюз тщетно рыскал по соседним владениям, чтобы получить работу на несколько дней, чтобы молотить зерно, рубить дрова или управлять плугом; никто не хотел нанимать его из страха навлечь на себя грехопадение, присущее всем, кто носит имя Вулфрик. Он столкнулся с жестокими отказами со всех сторон, и не только это сопровождалось насмешками и угрозой, но на него спустили собак, чтобы разорвать его конечности; они лишили его даже подаяния, выдаваемого нищим по профессии; короче говоря, он оказался переполнен оскорблениями и презрением.


Должен ли он был тогда умереть от истощения или избавить себя от мук голода самоубийством? Он бы воспользовался этим средством, как последним и единственным утешением, если бы чувство любви не удержало его на земле, чтобы бороться со своей темной судьбой. Да, это жалкое существо, вынужденное в полном отчаянии, вопреки своему лучшему "я", абстрактно ненавидеть человеческий род и испытывать дикую радость, ведя с ним войну; этот пария, который едва ли больше верил в небеса, которые казались равнодушным свидетелем его бед; этот человек, настолько изолированный от те социальные отношения, которые одни компенсируют нам труды и неприятности жизни, без иного выхода, кроме того, что предоставляет его совесть, не имея в перспективе никакой другой удачи, кроме горького существования и жалкой смерти его ушедших родственников: измученный до костей лишениями и печалью, переполненный яростью и негодованием, он все же согласился жить - цепляться за жизнь; ибо, странно - он любил! Если бы не этот посланный небом луч, освещающий его тернистый путь, столь одинокое и утомительное паломничество, которое он с радостью променял бы на мирный сон могилы.


Хьюз Вулфрик был бы самым прекрасным юношей во всей этой части Кента, если бы не бесчинства, с которыми ему приходилось так непрестанно бороться, и лишения, которым он был вынужден подвергаться, не стерли румянец с его щек и не ввели глаза глубоко в орбиты: его брови были привычно сведены, а взгляд косым и свирепым. И все же, несмотря на это безрассудство и страдание, омрачавшие черты его лица, человек, не верящий в его зверства, не мог не восхититься дикой красотой его головы, отлитой в благороднейшей форме природы, увенчанный пышной копной развевающихся волос, ниспадающих на плечи, крепкие и гармоничные пропорции которых угадывались по изодранной одежде, скрывающей их. Его осанка была твердой и величественной; его движения были не лишены своеобразной деревенской грации, а тон его мягкого от природы голоса превосходно сочетался с чистотой, с которой он говорил на языке своих предков - норманнско-французском: короче говоря, он настолько сильно отличался от людей его вменяемого положения, что приходится полагать, что зависть или предубеждение, должно быть, изначально были не чужды злонамеренному преследованию, объектом которого он был. Только женщины отважились первыми пожалеть его жалкое состояние и попытались представить его в более благоприятном свете.


Бранда, племянница Виллиблуда, торговца мясом из Эшфорда, среди прочих городских девушек, не без симпатии приметила Хьюза, когда однажды проезжала верхом через рощицу на окраине города, в которую последнего завела страстная охота на дикую свинью, и это животное, исходя из природы местности, было чрезвычайно трудно поймать в одиночку. Злобная ложь древних старух, постоянно звучавшая в ее ушах, ни в коей мере не уменьшила благоприятного мнения, которое у нее сложилось об этом плохо обращающемся и симпатичном оборотне-волке. Она иногда, действительно, заходила так далеко, что значительно отклонялась от своего пути, чтобы встретиться с ним и обменяться сердечным приветствием: Хьюз, осознав внимание, объектом которого он теперь стал, в свою очередь, наконец набрался смелости, чтобы более неторопливо осмотреть хорошенькую Бранду; и результатом было то, что он нашел ее такой же пышущей здоровьем и хорошенькой девушкой, какую когда-либо встречал его робкий взгляд во время своих доселе ограниченных прогулок по лесу. Его благодарность пропорционально возросла; и в тот момент, когда его домашние потери шли одна за другой, чтобы сокрушить его, он фактически был накануне того, чтобы при первой представившейся возможности сделать Бранде признание в любви, которую он к ней питал.


Стояла холодная зима-Рождественский прилив - отдаленный сигнал о введении комендантского часа давно закончился, и все жители Эшфорда были в безопасности, разместившись на ночь в своих многоквартирных домах. Хьюз, одинокий, неподвижный, безмолвный, обхватив лоб руками, тупо уставился на тлеющие головешки, слабо мерцавшие в его очаге: он не обращал внимания на пронизывающий северный ветер, чьи стремительные порывы сотрясали расшатанную крышу и свистели в щели двери; он вздрогнул не от резких криков цапель, дерущихся за добычу на болоте, и не от мрачное карканье воронов, усевшихся над его дымовым отверстием. Он подумал о своих ушедших сородичах и вообразил, что скоро настанет его час присоединиться к ним; ибо сильный холод сковал мозг его костей, а страшный голод грыз и выворачивал внутренности. И все же, время от времени, воспоминание о зарождающейся любви, о Бранде, внезапно смягчало его еще невыносимую тоску и вызывало слабую улыбку, озарявшую его изможденные черты.


"О, Пресвятая Дева! даруй, чтобы мои страдания поскорее прекратились!" - в отчаянии пробормотал он. "О, если бы я мог быть оборотнем, как они меня называют! Тогда я мог бы отплатить им за все то ужасное зло, которое причинили мне. Правда, я не мог питаться их плотью; я бы не стал проливать их кровь; но я был бы способен наводить ужас и мучить тех, кто стал причиной смерти моих родителей и сестер - кто преследовал нашу семью вплоть до полного уничтожения! Почему у меня нет силы изменить свою природу на волчью, если, по правде говоря, мои предки обладали ею, как они утверждают? Я должен хотя бы найти падаль, чтобы пожрать,4и не умирать такой ужасной смертью. Бранда - единственное существо в этом мире, которое заботится обо мне; и только это убеждение примиряет меня с жизнью!"


Хьюз дал волю этим мрачным размышлениям. Тлеющие угли теперь излучали лишь слабый и колеблющийся свет, слабо борясь с окружающим мраком, и Хьюз почувствовал, как ужас темноты с силой надвигается на него; в одно мгновение его охватил приступ лихорадки, а в следующее его беспокоила учащенная пульсация в венах, он, наконец, встал, чтобы поискать немного топлива, и бросил в огонь кучу щепок, вереска и соломы, которые вскоре подняли чистое и потрескивающее пламя. Его запас дров истощился, и, ища, чем пополнить угасающий огонь очага, пока он рылся в груде грубого печного хлама, оставленного туда его матерью для выпечки хлеба - ручках инструментов, сломанных табуретках и треснувших тарелках, он обнаружил сундук, грубо обтянутый выделанной шкурой, которого он никогда раньше не видел; и, схватив его, как будто обнаружил сокровище, взломал крышку, прочно закрепленную бечевкой.


В этом сундуке, который, очевидно, долгое время оставался нераспечатанным, хранилась полная маскировка оборотня: крашеная овчина, перчатки в виде лап, хвост, маска с удлиненной мордой и внушительными рядами желтых лошадиных зубов.


Хьюз отшатнулся, в ужасе от своего открытия - настолько подходящего, что оно показалось ему делом волшебства; затем, придя в себя от удивления, он вытащил один за другим несколько кусочков этого странного конверта, который, очевидно, побывал в эксплуатации и от долгого забвения несколько повредился. Затем в его голове смутно пронеслись чудесные рассказы, рассказанные ему дедушкой, когда он кормил его грудью на коленях в раннем детстве; рассказы, во время повествования о которых его мать тихо плакала, а он от души смеялся. В его сознании происходила смешанная борьба чувств и целей, одинаково неопределимых. Он продолжал молчаливое изучение этого криминального наследия, и постепенно его воображение запуталось в смутных и экстравагантных проектах.


Голод и отчаяние одновременно унесли его прочь: он больше не видел ничего, кроме как через кровавую призму: он чувствовал, что его зубы на пределе от жадности к укусам; он испытал непостижимое желание убежать: он принялся выть, как будто всю свою жизнь занимался оборотничеством, и начал тщательно облачаться в личину и атрибуты своего нового призвания. Вряд ли в нем могла произойти более поразительная перемена, если бы эта столь ужасно гротескная метаморфоза действительно была результатом колдовства; кроме того, ей способствовала "лихорадка ", которая вызвала временное помешательство в его обезумевшем мозгу.


Едва он таким образом оказался превращенным в оборотня под влиянием своего облачения, как выскочил из хижины, через лес и на открытую местность, белую от инея, по которой пронесся жестокий северный ветер, с ужасающим воем пересекая луга, залежи, равнины и болота, подобно тени. Но в тот час и в такое время года ни один запоздалый путник не мог встретить Хьюза, которого резкость воздуха и возбуждение от его бега довели до высшей экстравагантности и дерзости: он выл тем громче, чем сильнее был его голод.


Внезапно тяжелый грохот приближающегося транспортного средства привлек его внимание; сначала в нерешительности, затем с тупой зацикленностью он боролся с двумя предложениями, советуя ему одновременно летать и продвигаться вперед. Карета, или что бы это ни было, продолжала катиться к нему; ночь была не такой уж темной, но он смог различить башню Эшфордской церкви на небольшом расстоянии, и рядом с ней возвышалась груда необработанного камня, предназначенного либо для выполнения какого-то ремонта, либо для пристройки к святому зданию, в тени которой он побежал, чтобы присесть на корточки и таким образом дождаться прибытия своей добычи.


Это оказалась крытая повозка Виллиблуда, эшфордского мясника, который обычно два раза в неделю возил мясо в Кентербери и путешествовал ночью, чтобы быть одним из первых на открытии рынка. Хьюз был полностью осведомлен об этом, и уход флешера, естественно, навел его на мысль, что его племянница, должно быть, ведет хозяйство одна, поскольку наш похотливый флешер уже давно был вдовцом. На мгновение он заколебался, должен ли он представиться там, представив себе такую благоприятную возможность, или ему следует напасть на дядю и завладеть его яствами. На этот раз голод взял верх над любовью, и монотонный свисток, которым возница обычно подгонял свою жалкую нефрит, предупреждая его быть наготове, жалобно взвыл и, бросившись вперед, схватил лошадь за удила.


"Виллиблуд, флешер, " сказал он, изменив свой голос и обращаясь к нему на языке франка того периода, - я голоден; брось мне два фунта мяса, если хочешь, чтобы я остался в живых".


"Святой Виллифред, сжалься надо мной!" - воскликнул перепуганный флешер. "Это ты, Хьюз Вулфрик из Уэлдмарша, прирожденный оборотень?"


"Ты говоришь правду - это я", - ответил Хьюз, у которого хватило ума воспользоваться легковерным суеверием Виллиблуда. "Я предпочел бы сырое мясо, чем есть твою плоть, такой пухленькой, как ты. Поэтому бросай мне то, чего я жажду, и забывай не быть готовым к такой же порции каждый раз, когда отправляешься на Кентерберийский рынок; или, если этого не произойдет, я разорву тебя на части."


Хьюз, чтобы продемонстрировать свои атрибуты оборотня перед взором сбитого с толку флешера, взобрался на спицы колеса и положил переднюю лапу на край тележки, которую он сделал похожей на обнюхивание мордой. Виллиблуд, который верил в оборотней так же преданно, как и в своего святого покровителя, едва заметил эту чудовищную лапу, как, произнеся пылкий призыв к последнему, он схватил свой самый вкусный кусок мяса, позволил ему упасть на землю, и пока Хьюз нетерпеливо прыгал, чтобы поднять его, мясник в то же самое мгновение нанес внезапный и сильный удар по боку своего зверя, тот отправился наутек. круговым галопом, не дожидаясь повторного приглашения от хлыста.


Хьюз был так доволен трапезой, раздобыть которую стоило ему гораздо меньше хлопот, чем любую из тех, что он давно помнил, что с готовностью пообещал себе повторить прием, исполнение которого было одновременно легким и увлекательным; ибо, хотя он и был сражен чарами светловолосой Бранды, он тем не менее находил злобное удовольствие в том, чтобы усиливать ужас перед ее дядей Виллиблудом. Последний долгое время не рассказывал ни одному живому существу историю о своей ужасной встрече и странном договоре, который менялся в зависимости от обстоятельств, и он безропотно подчинялся поборам, взимаемым каждый раз, когда оборотень появлялся перед ним, не особо заботясь ни о весе, ни о качестве мяса; он больше даже не ждал, когда его попросят об этом, чего угодно, лишь бы избежать вида этой дьяволоподобной фигуры, цепляющейся за борт его тележки, или непосредственного соприкосновения с этой отвратительной бесформенной лапой, протянутой вперед, как бы для того, чтобы задушить его, той самой лапой, которая когда-то была человеческой рукой. В последнее время он стал скучным и задумчивым; он отправлялся на рынок неохотно и, казалось, с ужасом ожидал, когда приблизится час отъезда, и больше не скрашивал скуку своего ночного путешествия, насвистывая своей лошади или выкладывая обрывки баллад, как это было его привычкой раньше; теперь он неизменно возвращался в меланхолическом и беспокойном настроении.


Бранда, не в силах понять, что породило эту новую и постоянную депрессию, которая овладела разумом ее дяди, после тщетных изматывающих догадок продолжила допрашивать, докучать и умолять его по очереди, пока несчастный флешер, более не защищенный от таких постоянных призывов, наконец не освободился от груза, который лежал у него на сердце, рассказав историю своего приключения с оборотнем.


Бранда прослушала весь концерт, не прерывая и не комментируя; но в конце-


"Хьюз не более оборотень, чем ты или я", - воскликнула она, оскорбленная тем, что такое несправедливое подозрение лелеется против того, к кому она уже давно испытывала нечто большее, чем интерес. "Это досужая сказка или какой-то трюк для жонглирования; боюсь, тебе, должно быть, приснится все это колдовство, дядя Виллиблуд, потому что Хьюз с болота Уэл, или Вулфрик, как его называют глупые болваны, стоит гораздо больше, я думаю, чем его репутация."


"Девочка, в этом вопросе нельзя сказать мне "нет"", - ответил Виллиблуд, настойчиво настаивая на правдивости своей истории. "Семья Хьюз, как всем известно, была рождена оборотнями, и, поскольку все они в последнее время, по благословению небес, прекратили существование, кроме одного, Хьюз теперь наследует волчью лапу".


"Я говорю тебе и признаю это открыто, дядя, что Хьюз по натуре слишком мягкий и благопристойный, чтобы служить сатане и превращаться в дикого зверя, и в это я никогда не поверю, пока не увижу подобное".


"Масса, и это ты быстро исправишь, если захочешь, но вместе со мной. По правде говоря, это он, к тому же, он признался в своем имени, и разве я не узнал его голос, и разве я никогда не вспоминаю о его коварной лапе, которой он насаживает меня на оглоблю, удерживая лошадь. Девочка, он в союзе с отвратительным дьяволом:


Бранда, в определенной степени, восприняла это суеверие абстрактно, наравне со своим дядей, и, за исключением того, что это касалось до сих пор, как она считала, оклеветанного существа, к которому ее привязанность, словно по женской извращенности, так странно вспыхнула. Ее женское любопытство, в данном случае, в меньшей степени определило ее решение сопровождать флешера в его следующем путешествии, чем желание оправдать своего возлюбленного, полностью веря, что странная история о встрече с ее родственником и разграблении последним была результатом какой-то иллюзии, и что признать его виновным было единственным страхом, который она испытала, садясь в грубую повозку, нагруженную окровавленными яствами.


Была всего лишь полночь, когда они отправились из Эшфорда, час, одинаково дорогой как для оборотней, так и для призраков любого вероисповедания. Хьюз был пунктуален в назначенном месте; его вой, когда они приближались, хотя и был достаточно ужасен, в нем все еще было что-то человеческое, и он немало развеял сомнения Бранды. Виллиблуд, однако, дрожал еще сильнее, чем она, и искал свою долю волка; последний поднялся на задние лапы и вытянул одну из передних, чтобы получить свои гроши, как только тележка остановилась у кучи камней.


"Дядя, я сейчас упаду в обморок от страха", - воскликнула Бранда, тесно прижимаясь к флешеру и дрожа, натягивая платок на глаза. "Отпусти поводья и порази своего зверя, или зло, несомненно, постигнет нас".


"Ты не одинок, сплетник", - воскликнул Хьюз, опасаясь ловушки. "Если ты попытаешься обмануть меня, тебе сразу конец".


"Не причиняй нам вреда, друг Хьюз, ты знаешь, что я не взвешиваю с тобой свои фунты мяса; я позабочусь о том, чтобы сохранить свою репутацию. Это Бранда, моя племянница, которая идет со мной сегодня вечером покупать товары в Кентербери."


"Бранда с тобой? Клянусь массой, это действительно она, еще более пышная и румяная, чем когда-либо; приди, красавица, спустись и задержись ненадолго, чтобы я мог поговорить с тобой ".


"Я заклинаю тебя, добрый Хьюз, не пугай так жестоко мою бедную девушку, которая уже чуть не умерла от страха; позволь нам; держи наш путь, ибо нам еще далеко идти, а завтра рано, рыночный день".


"Тогда ступай своей дорогой один, дядя Виллиблуд, я хотел бы поговорить с твоей племянницей со всей учтивостью и честью; о чем, если ты не позволишь с готовностью и по доброй воле, я разорву вас обоих до смерти".


Напрасно Виллиблуд изнемогал в молитвах и причитаниях в надежде смягчить кровожадного оборотня, каким он его считал, отказываясь, как это делал последний, от любого компромисса, чтобы избежать его требований, и, наконец, отвечая только ужасными угрозами, которые заморозили сердца обоих. Бранда, хотя и была особенно заинтересована дебатами, не пошевелила ногой и не открыла рта, настолько сильны были ужас и удивление, охватившие ее; она не сводила глаз с волка, который тоже смотрел на нее сквозь свою маску, и чувствовала себя неспособной оказать сопротивление, когда ее насильно вытащили из машины и, как ей казалось, невидимой силой положили рядом с грудами камней; она упала в обморок, не издав ни единого крика.


Охотник за мясом был не менее ошарашен тем поворотом, который приняло приключение, и он тоже откинулся на спину среди своего мяса, как будто пораженный ослепляющим ударом; ему показалось, что волк сильно ударил его пушистым хвостом по глазам, и, придя в себя, обнаружил, что он один в повозке, которая, подрагивая, быстрым шагом катилась в сторону Кентербери. Сначала он прислушивался, но тщетно, потому что ветер доносил до него то ли вопли его племянницы, то ли вой волка; но остановить своего зверя он не мог, который, охваченный паникой, продолжал бежать, как заколдованный, или чувствовал, как шпоры какого-то дьявола укололи ее бока.


Виллиблуд, однако, благополучно добрался до конца своего путешествия, продал мясо и вернулся в Эшфорд, рассчитывая с полной уверенностью, что ему придется произнести глубокие слова в память о своей племяннице, о судьбе которой он не переставал сокрушаться всю ночь. Но как велико было его изумление, когда он обнаружил ее дома в безопасности, немного бледную от недавнего испуга и недосыпа, но без единой царапины; еще больше он был поражен, услышав, что волк не причинил ей никакого вреда, удовлетворившись, после того как она оправилась от обморока, тем, что проводил ее обратно в их жилище и вел себя во всех отношениях как верный поклонник, а не кровожадный оборотень. Виллиблуд не знал, что об этом думать.


Эта ночная галантность по отношению к своей племяннице дополнительно разозлила дородного сакса против оборотня-волка, и хотя страх возмездия удерживал его от прямого и публичного нападения на Хьюза, он не меньше размышлял о какой-нибудь верной и тайной мести; но прежде чем привести свой замысел в исполнение, ему пришло в голову, что он не может придумать ничего лучше, чем рассказать о своих злоключениях древнему ризничему и приходскому могильщику из Св. Майкл, человек, обладающий глубокой проницательностью в такого рода вопросах, наделенный эрудицией клерка, к которому обращались как к оракулу все старые карги и влюбленные девы по всему городку Эшфорд и его окрестностям.


"Убей оборотня, ты не можешь", - неоднократно отвечал мудрец на искренние вопросы измученного флешера. "Его шкура защищена от копья или стрелы, хотя и уязвима для режущего стального оружия. Я советую тебе нанести ему легкую рану в области плоти или порезать его над лапой, чтобы с уверенностью знать, действительно ли это Хьюз или нет; тебе ничего не грозит, если только ты не нанесешь ему удар, от которого не потечет кровь, потому что, как только его кожа будет разорвана, он обратится в бегство ".


Решив безоговорочно последовать совету ризничего, Виллиблуд в тот же вечер решил узнать, с каким именно оборотнем ему придется иметь дело, и с этой целью спрятал свой тесак, недавно заточенный по случаю, под грузом в своей тележке и решительно приготовился использовать его в качестве подготовительного шага к доказательству личности Хьюза, дерзко портившего его мясо, и лишить его покоя. Волк представился как обычно и с тревогой осведомился о Бранде, что побудило флешера более решительно следовать его замыслу.


"Вот, Волк", - сказал Виллиблуд, наклоняясь, как будто для того, чтобы выбрать кусок мяса. "Сегодня я даю тебе двойную порцию; поднимай лапу, бери дань и помни о моей искренней милостыне".


"Соф, я буду помнить меня, сплетница", - возразил наш оборотень. "Но когда точно будет заключен брак между прекрасной Брандой и мной?"


Хьюз, полагающий, что ему нечего бояться мясорубки, мясо которой он с такой готовностью присвоил себе, и чьей прекрасной племянницей он надеялся вскоре стать законным обладателем; и то, и другое он действительно любил, и рассматривал свой союз с ней как вернейший способ вписать его в рамки того общества, из которого он был так несправедливо изгнан, мог бы он только преуспеть в ходатайстве перед святыми отцами церкви, чтобы снять их интердикт. Хьюз положил свою вытянутую лапу на край тележки; но вместо того, чтобы передать ему кусок говядины или баранины, Виллиблуд поднял свой тесак и одним ударом отрубил лежащую там лапу так же точно, как если бы это был чурбан. Флешер бросил свое оружие и избил своего зверя, оборотень громко взревел от боли и исчез среди темных теней леса, в котором, благодаря ветру, его вой вскоре затерялся.


На следующий день, по возвращении, мясник, посмеиваясь, положил на стол окровавленную скатерть, среди подносов, с которыми его племянница была занята приготовлением его полуденной трапезы, и которая, когда ее открыли, показала ее испуганному взору свежеотрубленную человеческую руку, завернутую в волчью шкуру. Бранда, осознав, что произошло, громко вскрикнула, пролила поток слез, а затем поспешно закуталась в свою мантию, в то время как ее дядя развлекался тем, что поворачивал и дергал рукой со свирепым восторгом, восклицая, пока он останавливал кровь, которая все еще текла:


"Ризничий сказал правду; у оборотня наконец-то появилась нужда в помощи, и теперь я знаю его природу, я больше не боюсь его колдовства".


Хотя день был далеко за горами, Хьюз лежал, корчась в муках, на своем ложе, его покрывала были залиты кровью, а также пол в его жилище; его лицо, покрытое мертвенной бледностью, выражало как моральную, так и физическую боль; слезы текли из-под его покрасневших век, и он прислушивался к каждому шороху снаружи, с возрастающим беспокойством, болезненно заметным на его искаженных чертах. Послышались быстро приближающиеся шаги, дверь поспешно распахнулась, и женщина бросилась к его кушетке и со смешанными рыданиями и проклятиями нежно потянулась к его изуродованной руке, которая, грубо обмотанная пеньковыми бинтами, больше не скрывала отсутствие запястья, и из которой все еще сочилась алая струйка. При виде этого жалкого зрелища она стала громче обличать кровожадного флешера и сочувственно смешала свои стенания с жалобами его жертвы.


Эти излияния любви и печали, однако, были обречены на внезапное прерывание: кто-то постучал в дверь. Бранда подбежала к окну, чтобы узнать, кто был посетителем, осмелившимся проникнуть в логово оборотня, и, увидев, кто это был, она высоко подняла глаза и руки в знак своего крайнего отчаяния, в то время как стук на мгновение стал громче.


"Это мой дядя", - запинаясь, произнесла она. "Ах! горе мне, как мне сбежать отсюда так, чтобы он меня не увидел? Куда спрятаться? О, сюда, сюда, ближе к тебе, Хьюз, и мы умрем вместе ", - и она забилась в темное углубление за его диваном. "Если Виллиблуд поднимет свой тесак, чтобы убить тебя, он сначала нанесет удар по телу своей родственницы".


Бранда поспешно спряталась среди кучи конопли, шепча Хьюзу, чтобы он собрал все свое мужество, который, однако, едва нашел в себе силы, достаточные, чтобы принять сидячее положение, в то время как его глаза тщетно искали вокруг какое-нибудь оружие для защиты.


"Доброго тебе утра, Вулфрик!" - воскликнул Виллиблуд, входя, держа в руке завязанную узлом салфетку, которую он положил на сундук рядом со страдальцем. "Я пришел предложить тебе кое-какую работу, связать и сложить для меня кучу хвороста, зная, что ты не лыком шит. Хочешь это сделать?"


"Я болен", - ответил Хьюз, подавляя гнев, который, несмотря на боль, сверкал в его безумном взгляде. - "Я не в том состоянии, чтобы работать".


"Больной, сплетник, ты действительно больной? Или это всего лишь игра для ленивцев? Ну же, что с тобой? Где скрывается зло? Твоя рука, чтобы я мог пощупать твой пульс ".


Хьюз покраснел и на мгновение заколебался, должен ли он сопротивляться домогательствам, смысл которых он слишком легко понял; но, чтобы не подвергать Бранду разоблачению, он высунул из-под покрывала левую руку, всю в засохшей крови.


"Не этой рукой, Хьюз, а другой, правой. Увы, добрый день, ты потерял свою руку, и я должен найти ее для тебя?"


Хьюз, чей багровый румянец ярости быстро сменился смертельным оттенком, не ответил на эту насмешку и не показал ни малейшим жестом или движением, что он готовится удовлетворить просьбу, столь же жестокую в своем предвзятом отношении, сколь и объект ее был тонко замаскирован. Виллиблуд рассмеялся и заскрежетал зубами в диком ликовании, злобно наслаждаясь пытками, которым он подвергал страдальца. Казалось, он уже был склонен прибегнуть к насилию, вместо того, чтобы позволить сбить себя с толку в получении решающего доказательства, к которому он стремился. Он уже начал развязывать салфетку, все время давая волю своим непримиримым насмешкам; только одна рука показалась на крышке, и Хьюз, почти потерявший сознание от боли, и не думал убирать ее.


"Зачем протягивать мне эту руку?" - продолжал его безжалостный преследователь, представляя себя накануне вынесения приговора, которого он так страстно желал, - "Что я должен отрубить ее? быстрее, быстрее, мастер Вулфрик, и выполняйте мои приказания; я потребовал показать вашу правую руку."


"Тогда смотри!" - произнес сдавленный голос, который не принадлежал никакому сверхъестественному существу, каким бы оно ни казалось относящимся к таковому; и Виллиблуд, к своему полному замешательству и тревоге, увидел вторую руку, здоровую и неповрежденную, протянувшуюся к нему, как бы в безмолвном обвинении. Он отшатнулся; он, заикаясь, взмолился о пощаде, на мгновение согнул колени и, поднявшись, парализованный ужасом, выбежал из хижины, которая, как он твердо верил, находилась во владении мерзкого дьявола.


Он не носил с собой отрубленной руки, которая с тех пор стала постоянным видением, всегда присутствующим перед его глазами, и которую все могущественные заклинания ризничего, у которого он постоянно искал совета и утешения, явно не смогли рассеять.


"О, эта рука! Кому же тогда принадлежит эта проклятая рука?" - непрерывно стонал он. "Это действительно демон или какой-то оборотень? Несомненно, Хьюз невиновен, потому что разве я не видел обе его руки? Но почему один из них был кровавым? В основе всего этого лежит колдовство."


На следующее утро, рано, первым предметом, бросившимся ему в глаза при входе в его стойло, была отрезанная рука, которую он оставил предыдущей ночью на сундуке в лесной хижине; с нее сняли волчью шкуру, и она лежала среди яств. Он больше не осмеливался прикасаться к этой руке, которая, как он искренне верил, была заколдована; но в надежде избавиться от нее навсегда, он приказал бросить ее в колодец, и с немалым приливом отчаяния вскоре после этого снова обнаружил ее лежащей на его колоде. Он закопал его в своем саду, но все еще не будучи в состоянии избавиться от него; он вернулся мертвенно-бледным и отвратительным, чтобы заразить его магазин и усилить угрызения совести, которые постоянно возрождались из-за упреков его племянницы.


Наконец, льстя себя надеждой избежать дальнейших преследований со стороны этой роковой руки, ему пришло в голову, что он должен отнести его на кладбище в Кентербери и попробовать, сможет ли экзорцизм и сверхкультура на святой земле эффективно помешать его возвращению к дневному свету. Это тоже было сделано; но вот! на следующее утро он увидел его прибитым к ставне. Обескураженный этими немыми, но ужасными упреками, которые полностью лишили его покоя, и нетерпеливый уничтожить все следы действия, в котором, казалось, сами небеса упрекали его, он однажды утром покинул Эшфорд, не попрощавшись со своей племянницей, и через несколько дней был найден утонувшим в реке Стаур. Они вытащили его распухшее и обесцвеченное тело, которое было обнаружено плавающим на поверхности среди осоки, и только по частям им удалось вырвать из его смертельно сжатой хватки призрачную руку, которую он крепко сжимал в своих суицидальных конвульсиях.


Через год после этого события Хьюз, хотя и без руки, и, следовательно, признанный оборотень, женился на Бранде, единственной наследнице акций и движимого имущества покойного несчастного флешера из Эшфорда.


1 Этот лесной район в период, к которому относится наш рассказ, был огромным лесом, лишенным жителей и населенным только дикими свиньями и оленями; и хотя сейчас он заполнен городами и деревнями и хорошо заселен, сохранившиеся леса в достаточной степени указывают на его былую протяженность.


2 Говорят, что король Эдгар был первым, кто попытался избавить Англию от этих животных; преступников даже прощали, производя определенное количество языков этих существ. Несколько столетий спустя их численность возросла до такой степени, что они снова стали объектом королевского внимания; и Эдуард I назначил людей для искоренения этой отвратительной расы. Это одна из главных составляющих арсенала. Хью по прозвищу Люпус, первый граф Кент, носил на своем гербе волчью голову.


3 В этот канун католическая церковь официально совершила самую торжественную службу за упокой мертвых.


4 Конина была предметом питания у наших саксонских предков в Англии.


БЕЛЫЙ ВОЛК С ГОР ГАРЦ, Фредерик Марриат


Едва солдаты выполнили свою задачу и побросали лопаты, как началась перебранка. Оказалось, что эти деньги снова станут причиной резни и кровопролития. Филип и Кранц решили немедленно отплыть на одной из перокв и предоставить им решать свои споры так, как им заблагорассудится. Он попросил разрешения солдат взять из провизии и воды, которых было достаточно, больше, чем полагалось им; заявив, что им с Кранцем предстояло долгое путешествие и они будут нуждаться в этом, и указав передайте им, что за их поддержку было много какао-орехов. Солдаты, которые не думали ни о чем, кроме своего недавно приобретенного богатства, позволили ему делать все, что ему заблагорассудится; и, наскоро собрав как можно больше какао-орехов, чтобы пополнить свой запас провизии, еще до полудня Филип и Кранц сели на корабль и отплыли в перокуа, оставив солдат с ножами, снова вынутыми из ножен, и настолько занятыми своей сердитой перебранкой, что не обратили внимания на их отъезд.


"Я полагаю, что та же сцена повторится снова", - заметил Кранц, когда судно быстро отчалило от берега.


"Я почти не сомневаюсь в этом; обратите внимание, даже сейчас они наносят удары".


"Если бы мне пришлось назвать это место, это должен был быть "Проклятый остров"."


"Разве любая другая не была бы такой же, если бы в ней было так много всего, что разжигало бы страсти мужчин?"


"Несомненно: какое проклятие - золото!"


"И какое благословение!" - ответил Кранц. "Мне жаль, что Педро остался с ними".


"Это их судьба", - ответил Филип. - "Так что давайте больше не думать о них. Итак, что вы предлагаете? На этом судне, каким бы маленьким оно ни было, мы можем безопасно переплыть эти моря, и у нас, я полагаю, хватит провизии более чем на месяц ".


"Моя идея состоит в том, чтобы напасть на след судов, идущих на запад, и получить билет до Гоа".


"И если мы не встретим ни одного, мы можем, во всяком случае, пройти вверх по проливу до Пуло Пенанга без риска. Там мы можем безопасно оставаться, пока не пройдет судно."


"Я согласен с вами; это наше лучшее, нет, единственное место; если, конечно, мы не отправимся в Кочин, откуда джонки всегда отправляются в Гоа".


"Но это было бы не по-нашему, и джонки не смогут пройти мимо нас в проливе так, чтобы мы их не заметили".


У них не было трудностей с управлением своим курсом; острова днем и ясные звезды ночью были их компасом. Это правда, что они не пошли по более прямому пути, но они пошли по более безопасному, продвигаясь по гладким водам и продвигаясь к северу больше, чем к западу. Много раз за ними гнались малайские индейцы проа, наводнившие острова, но быстрота их маленькой пероквы обеспечивала им безопасность; действительно, погоня, вообще говоря, была прекращена, как только пираты заметили малочисленность судна, которые ожидали, что добычи будет мало или вообще не будет.


Легко представить, что миссия Амины и Филипа была постоянной темой их бесед. Однажды утром, когда они плыли между островами при меньшем, чем обычно, ветре, Филип заметил:


"Кранц, ты сказал, что в твоей собственной жизни были события, или связанные с ней, которые подтвердили бы таинственную историю, которую я тебе доверил. Не могли бы вы теперь рассказать мне, о чем вы говорили?"


"Конечно," ответил Кранц; "Я часто думал об этом, но то или иное обстоятельство до сих пор мешало мне; однако это подходящая возможность. Поэтому приготовьтесь послушать странную историю, возможно, такую же странную, как и ваша собственная:-


"Я принимаю как должное, что вы слышали, как люди говорили о горах Гарц", - заметил Кранц.


"Я никогда не слышал, чтобы люди говорили о них, насколько я могу припомнить", - ответил Филип; "но я читал о них в какой-то книге и о странных вещах, которые там происходили".


"Это действительно дикий край, - возразил Кранц, - и о нем рассказывают много странных историй; но какими бы странными они ни были, у меня есть веские основания полагать, что они правдивы. Я сказал тебе, Филип, что я полностью верю в твою связь с потусторонним миром - что я верю в историю твоего отца и законность твоей миссии; что мы окружены, движимы и над нами работают существа, отличные по своей природе от нас, у меня были полные доказательства, как ты признаешь, когда я рассказываю о том, что произошло в моей собственной семье. Почему таким злобным существам, о которых я собираюсь говорить, должно быть позволено вмешиваться в наши дела и наказывать, могу сказать, сравнительно безобидных смертных, находится за пределами моего понимания; но то, что им это позволено, совершенно очевидно."


"Великий принцип всего зла совершает свою злую работу; почему же тогда не другие младшие духи того же класса?" - спросил Филип. "Что для нас имеет значение, подвергаемся ли мы испытаниям и вынуждены ли страдать от вражды наших собратьев-смертных, или нас преследуют существа, более могущественные и злобные, чем мы сами? Мы знаем, что должны добиваться своего спасения, и что нас будут судить в соответствии с нашей силой; если тогда есть злые духи, которым нравится угнетать человека, то наверняка должны быть, как утверждает Амина, добрые духи, которым доставляет удовольствие служить ему. Независимо от того, должны ли мы бороться только со своими страстями, или нам приходится бороться не только со своими страстями, но и со страшным влиянием невидимых врагов, мы всегда боремся с одинаковыми шансами в нашу пользу, поскольку добро сильнее зла, с которым мы боремся. В любом случае мы находимся на выгодной позиции, независимо от того, сражаемся ли мы за правое дело в одиночку, как в первом случае, или, как во втором, хотя и противостоим, на нашей стороне Небесное воинство. Таким образом, чаши весов Божественной справедливости равномерно сбалансированы, и человек по-прежнему является свободным агентом, поскольку его собственные добродетельные или порочные наклонности должны когда-либо решать, одержит он победу или проиграет ".


"Совершенно верно, - ответил Кранц, - а теперь перейдем к моей истории:-


"Мой отец не родился и изначально не проживал в горах Гарца; он был крепостным венгерского дворянина с большими владениями в Трансильвании; но, хотя он и был крепостным, он ни в коем случае не был бедным или неграмотным человеком. На самом деле, он был богат, а его интеллект и респектабельность были таковы, что его господин возвысил его до должности управляющего; но, кто бы ни родился крепостным, он должен оставаться крепостным, даже если он станет богатым человеком: и таково было состояние моего отца. Мой отец был женат около пяти лет; и от его брака было трое детей - мой старший брат Цезарь, я (Герман) и сестра по имени Марселла. Ты знаешь, Филип, что в этой стране по-прежнему говорят на латыни; и это объясняет наши громкие имена. Моя мать была очень красивой женщиной, к сожалению, скорее красивой, чем добродетельной: властелин земли видел ее и восхищался ею; моего отца отослали с какой-то миссией; и во время его отсутствия моя мать, польщенная вниманием и завоеванная усердием этого аристократа, уступила его желаниям. Случилось так, что мой отец вернулся очень неожиданно для себя и обнаруживших интригу. Свидетельство позора моей матери было положительным; он застал ее врасплох в компании ее соблазнителя! Увлеченный порывистостью своих чувств, он воспользовался возможностью встретиться между ними и убил как свою жену, так и ее соблазнителя. Сознавая, что, будучи крепостным, даже провокация, которую он получил, не будет допущена в качестве оправдания его поведения, он поспешно собрал все деньги, какие смог достать, и, поскольку мы были тогда в разгар зимы, он запряг своих лошадей в сани и, взяв своих детей вместе с ним он отправился в путь посреди ночи и был далеко до того, как произошли трагические обстоятельства. Осознавая, что его будут преследовать и что у него не будет шансов спастись, если он останется в какой-либо части своей родной страны (в которой власти могли бы его задержать), он продолжал свое бегство без перерыва, пока не похоронил себя в хитросплетениях и уединении гор Гарц. Конечно, все, что я вам сейчас рассказал, я узнал впоследствии. Мои самые старые воспоминания связаны с грубым, но уютным коттеджем, в котором я жил со своим отцом, братом и сестрой. Это было на границе одного из тех обширных лесов, которые покрывают северную часть Германии; вокруг него было несколько акров земли, которые в летние месяцы обрабатывал мой отец и которые, хотя и приносили сомнительный урожай, были достаточны для нашего содержания. Зимой мы много времени проводили в помещении, потому что, когда мой отец отправлялся на охоту, мы оставались одни, а волки в течение того сезона постоянно рыскали вокруг. Мой отец купил коттедж и землю вокруг него у одного из грубых лесников, которые получают они зарабатывали на жизнь частично охотой, а частично сжиганием древесного угля с целью выплавки руды из соседних шахт; это было удалено примерно на две мили от любого другого жилья. Теперь я могу вспомнить весь пейзаж в целом: высокие сосны, которые возвышались на горе над нами, и широкое пространство леса внизу, с верхних ветвей и верхушек деревьев которого мы смотрели вниз из нашего коттеджа, когда гора под нами быстро спускалась в далекую долину. Летом перспектива была прекрасной, но во время суровой зимы более пустынную сцену трудно было себе представить.


"Я сказал, что зимой мой отец занимался охотой; каждый день он уходил от нас и часто запирал дверь, чтобы мы не могли покинуть коттедж. У него не было никого, кто мог бы помочь ему или позаботиться о нас - действительно, было нелегко найти служанку, которая жила бы в таком одиночестве; но если бы он нашел такую, мой отец не принял бы ее, потому что он впитал ужас перед полом, что, очевидно, доказала разница в его поведении по отношению к нам, двум его мальчикам и моей бедной младшей сестре Марселле. Вы можете подумать, что мы были к сожалению, нами пренебрегали; действительно, мы много страдали, потому что мой отец, опасаясь, что с нами может случиться что-нибудь плохое, не давал нам топлива, когда уходил из хижины; и поэтому мы были вынуждены забраться под груды медвежьих шкур и там согреваться, насколько могли, до его возвращения вечером, когда пылающий огонь был нашей радостью. То, что мой отец выбрал такой беспокойный образ жизни, может показаться странным, но факт был в том, что он не мог оставаться спокойным; то ли из-за раскаяния в совершенном убийстве, то ли из-за страданий, вызванных сменой ситуации, то ли из-за того и другого вместе взятых, он никогда не был счастлив, если не находился в состоянии активности. Однако дети, когда их предоставляют самим себе, приобретают задумчивость, не свойственную их возрасту. Так было и с нами; и в течение коротких холодных зимних дней мы сидели молча, тоскуя по счастливым часам, когда растает снег и распустятся листья, и птицы начнут свои песни, и когда мы снова будем выпущены на свободу.


"Такова была наша своеобразная и дикая жизнь, пока моему брату Цезарю не исполнилось девять, мне - семь, а моей сестре - пять лет, когда произошли обстоятельства, на которых основано необычное повествование, которое я собираюсь рассказать.


"Однажды вечером мой отец вернулся домой несколько позже обычного; ему это не удалось, и, поскольку погода была очень суровой, а на земле лежало много футов снега, он был не только очень замерз, но и в очень плохом настроении. Он принес дрова, и мы все трое с радостью помогали друг другу раздувать угли, чтобы развести пламя, когда он схватил бедную маленькую Марселлу за руку и отшвырнул ее в сторону; ребенок упал, ударился ртом и сильно истек кровью. Мой брат побежал, чтобы поднять ее. Привыкшая к плохому обращению и боящаяся моего отца, она не смела плакать, но очень жалобно смотрела ему в лицо. Мой отец придвинул свой табурет поближе к очагу, пробормотал что-то по поводу оскорблений в адрес женщин и занялся огнем, который мы с братом бросили, когда с нашей сестрой так жестоко обошлись. Вскоре результатом его усилий стало веселое пламя; но мы, как обычно, не столпились вокруг него. Марселла, все еще истекающая кровью, удалилась в угол, и мы с братом заняли свои места рядом с ней, в то время как мой отец мрачно и в одиночестве склонился над огнем. Таково было наше положение примерно полчаса, когда волчий вой, близко под окно коттеджа упало на наши уши. Мой отец встрепенулся и схватил свое ружье: вой повторился, он проверил заряд, а затем поспешно вышел из коттеджа, закрыв за собой дверь. Мы все ждали (с тревогой слушали), потому что думали, что если ему удастся подстрелить волка, он вернется в лучшем настроении; и, хотя он был суров со всеми нами, и особенно с нашей младшей сестрой, все же мы любили нашего отца и любили видеть его веселым и счастливыми, на что еще нам было равняться? И здесь я могу заметить, что, возможно, никогда не было троих детей, которые любили бы друг друга сильнее; мы не дрались и не спорили друг с другом, как другие дети; и если случайно между моим старшим братом и мной возникало какое-либо разногласие, маленькая Марселла подбегала к нам и, целуя нас обоих, скрепляла своими мольбами мир между нами. Марселла была милым, дружелюбным ребенком; я могу вспомнить ее прекрасные черты даже сейчас - увы! бедная маленькая Марселла."


"Значит, она мертва?" - заметил Филип.


"Мертв! да, мертва! - но как она умерла?-Но я не должен предвосхищать, Филип; позволь мне рассказать свою историю.


"Мы ждали некоторое время, но звук выстрела до нас не дошел, и тогда мой старший брат сказал: "Наш отец последовал за волком и не вернется еще некоторое время. Марселла, позволь нам смыть кровь с твоего рта, а затем мы покинем этот уголок, подойдем к огню и согреемся."


"Мы так и сделали и оставались там почти до полуночи, каждую минуту удивляясь, как это стало позже, почему наш отец не вернулся. Мы понятия не имели, что ему грозила какая-либо опасность, но мы подумали, что он, должно быть, очень долго преследовал волка. "Я выгляну и посмотрю, идет ли отец", - сказал мой брат Цезарь, направляясь к двери. "Береги себя, - сказала Марселла, - волки, должно быть, уже близко, и мы не можем убить их, брат". Мой брат очень осторожно приоткрыл дверь, всего на несколько дюймов: он выглянул. - "Я ничего не вижу", - сказал он через некоторое время и снова присоединился к нам у костра. "Мы не ужинали", - сказал я, потому что мой отец обычно готовил мясо, как только приходил домой; и во время его отсутствия у нас не было ничего, кроме остатков предыдущего дня.


"И если наш отец вернется домой после охоты, Цезарь, " сказала Марселла, " он будет рад поужинать; давай приготовим это для него и для себя". Цезарь взобрался на табурет и достал немного мяса - сейчас я уже забыл, было ли это олениной или медвежатиной; но мы отрезали обычное количество и приступили к разделке, как обычно делали под руководством нашего отца. Мы все были заняты тем, что раскладывали еду по тарелкам перед камином, ожидая его прихода, когда услышали звук рога. Мы прислушались - снаружи послышался шум, и через минуту вошел мой отец, ведя за собой молодую женщину и крупного темноволосого мужчину в одежде охотника.


"Возможно, мне лучше сейчас рассказать то, что стало известно мне только много лет спустя. Когда мой отец вышел из коттеджа, он заметил большого белого волка примерно в тридцати ярдах от себя; как только животное увидело моего отца, оно медленно отступило, рыча. Мой отец последовал за ним; животное не бежало, но всегда держалось на некотором расстоянии; и моему отцу не нравилось стрелять, пока он не был полностью уверен, что его пуля подействует; так продолжалось некоторое время, волк теперь оставил моего отца далеко позади, а затем остановился и вызывающе зарычал на него, а затем, снова, при его приближении, пустился на большой скорости.


"Стремясь подстрелить животное (поскольку белый волк встречается очень редко), мой отец продолжал преследование в течение нескольких часов, в течение которых он постоянно поднимался на гору.


"Ты должен знать, Филип, что в этих горах есть особые места, которые, как предполагается, и, как докажет мой рассказ, действительно предполагаются, населены злыми духами: они хорошо известны охотникам, которые неизменно избегают их. Так вот, моему отцу указали на одно из этих мест, открытое пространство в сосновом лесу над нами, как на опасное по этой причине. Но то ли он не верил в эти дикие истории, то ли в своем страстном стремлении к погоне он пренебрег ими, я не знаю; несомненно, однако, что он был белый волк заманил их на это открытое пространство, когда животное, казалось, замедлило свою скорость. Мой отец подошел к ней вплотную, поднял ружье к плечу и собирался выстрелить, когда волк внезапно исчез. Он подумал, что снег на земле, должно быть, ослепил его зрение, и он опустил ружье, чтобы поискать зверя - но она исчезла; как она могла сбежать через просеку, не заметив ее, было за пределами его понимания. Огорченный неудачей своей погони, он собирался вернуться по своим следам, когда услышал отдаленный звук рога. Удивление при такой звук - в такой час - в такой глуши заставил его на мгновение забыть о своем разочаровании, и он остался прикованным к месту. Через минуту в рог протрубили во второй раз, и не на большом расстоянии; мой отец стоял неподвижно и слушал: протрубили в третий раз. Я забыл термин, используемый для выражения этого, но это был сигнал, который, как хорошо знал мой отец, означал, что группа заблудилась в лесу. Еще через несколько минут мой отец увидел, как мужчина верхом на лошади с женщиной, сидящей на крупе, выехал на расчищенное пространство и подъехал к нему. Сначала мой отец вспомнил странные истории, которые он слышал о сверхъестественных существах, которые, как говорили, часто посещают эти горы; но более близкое приближение групп убедило его, что они были смертными, как и он сам. Как только они подошли к нему, человек, который вел лошадь, обратился к нему. "Друг Хантер, ты опоздал, тем лучше для нас; мы далеко проехали и боимся за свои жизни, за которые охотятся с нетерпением. Эти горы позволили нам ускользнуть от наших преследователей; но если мы не найдем приюта и подкрепления, это мало что нам даст, так как мы должны погибнуть от голода и суровой ночи. Моя дочь, которая едет позади меня, сейчас скорее мертва, чем жива - скажи, ты можешь помочь нам в нашем затруднении?"


"Мой коттедж находится в нескольких милях отсюда, - ответил мой отец, - но я мало что могу предложить вам, кроме убежища от непогоды; из того немногого, что у меня есть, добро пожаловать. Могу я спросить, откуда вы пришли?"


"Да, друг, теперь это не секрет; мы сбежали из Трансильвании, где честь моей дочери и моя жизнь были в равной степени в опасности!"


"Этой информации было вполне достаточно, чтобы пробудить интерес в сердце моего отца, он вспомнил свой собственный побег; он помнил потерю чести своей жены и трагедию, которая привела к этому. Он немедленно и тепло предложил им всю помощь, какую только мог им предоставить.


"Тогда нельзя терять времени, добрый сэр", - заметил всадник. "моя дочь продрогла от мороза и не может долго противостоять суровой погоде".


"Следуй за мной", - ответил мой отец, направляясь к своему дому.


"Меня заманили в погоню за большим белым волком, - заметил мой отец, - он подошел к самому окну моей хижины, иначе я не вышел бы на улицу в это время ночи".


"Существо прошло мимо нас как раз в тот момент, когда мы вышли из леса", - сказала женщина серебристым тоном.


"Я чуть было не разрядил в него свое ружье, " заметил охотник, - но поскольку оно сослужило нам такую хорошую службу, я рад, что позволил ему ускользнуть".


"Примерно через полтора часа, в течение которых мой отец шел быстрым шагом, группа прибыла в коттедж и, как я уже говорил ранее, вошла внутрь.


"По-видимому, мы пришли вовремя", - заметил темный охотник, уловив запах жареного мяса, когда он подошел к костру и оглядел моих брата и сестру и меня. "У вас здесь молодые повара, Мейнхеер". "Я рад, что нам не придется ждать", - ответил мой отец. "Подойди, госпожа, сядь у огня; тебе нужно согреться после холодной езды". " И где я могу поставить свою лошадь, Мейнхеер? " заметил охотник. "Я позабочусь о нем", - ответил мой отец, выходя из двери коттеджа.


"Женщина, однако, должна быть описана особо. Она была молода, и, по-видимому, ей было двадцать лет. Она была одета в дорожное платье, отороченное белым мехом, а на голове у нее была шапка из белого горностая. Черты ее лица были очень красивыми, по крайней мере, я так думал, и так впоследствии заявил мой отец. Ее волосы были льняными, блестящими и сияющими, и яркими, как зеркало; а ее рот, хотя и несколько большой, когда он был открыт, демонстрировал самые блестящие зубы, которые я когда-либо видел. Но было что-то в ее глазах, какими бы яркими они ни были, что пугало нас, детей; они были такими беспокойными, такими вороватыми; в то время я не мог сказать почему, но мне казалось, что в ее взгляде была жестокость; и когда она поманила нас подойти к ней, мы подошли к ней со страхом и трепетом. И все же она была красива, очень красива. Она ласково разговаривала со мной и моим братом, гладила нас по головам и приласкала; но Марселла не хотела приближаться к ней; напротив, она ускользнула и спряталась в кровати, и не стала ждать ужина, которого полчаса назад она так хотела.


"Мой отец, отведя лошадь в тесный сарай, вскоре вернулся, и на столе был накрыт ужин. Когда все закончилось, мой отец попросил, чтобы юная леди заняла его кровать, а он остался у огня и посидел с ее отцом. После некоторых колебаний с ее стороны, это соглашение было принято, и я и мой брат забрались в другую кровать к Марселле, потому что мы до сих пор всегда спали вместе.


"Но мы не могли уснуть; было что-то настолько необычное не только в том, что мы видели странных людей, но и в том, что эти люди спали в коттедже, что мы были сбиты с толку. Что касается бедной маленькой Марселлы, она была тихой, но я заметил, что она дрожала всю ночь, и иногда мне казалось, что она сдерживает рыдания. Мой отец принес немного спиртного, которым он редко пользовался, и они со странным охотником остались пить и разговаривать у костра. Наши уши были готовы уловить малейший шепот - так сильно было возбуждено наше любопытство.


"Ты сказал, что приехал из Трансильвании?" " заметил мой отец.


"Даже так, Мейнхеер", - ответил охотник. "Я был рабом благородного дома -; мой хозяин настаивал на том, чтобы я отдал свою прекрасную девушку по его желанию: это закончилось тем, что я отдал ему несколько дюймов своего охотничьего ножа".


"Мы земляки и братья по несчастью", - ответил мой отец, беря охотника за руку и тепло пожимая ее.


"Действительно! Значит, ты из той страны?"


"Да; и я тоже бежал, спасая свою жизнь. Но моя история - печальная."


"Ваше имя?" - спросил охотник.


"Кранц".


"Что! Кранц из-? Я слышал твою историю; тебе не нужно возобновлять свое горе, повторяя ее сейчас. Добро пожаловать, самый желанный гость, и, могу сказать, мой достойный родственник. Я твой троюродный брат, Уилфред из Барнсдорфа", - воскликнул охотник, вставая и обнимая моего отца.


"Они наполнили свои роговые кружки до краев и выпили друг за друга по немецкой моде. Затем разговор продолжался на пониженных тонах; все, что мы смогли из него извлечь, это то, что наш новый родственник и его дочь должны были поселиться в нашем коттедже, по крайней мере, на данный момент. Примерно через час они оба откинулись на спинки стульев и, казалось, заснули.


"Марселла, дорогая, ты слышала?" - тихо сказал мой брат.


"Да, " шепотом ответила Марселла, " я все слышала. О! брат, я не могу смотреть на эту женщину - мне так страшно."


"Мой брат ничего не ответил, и вскоре после этого мы все трое крепко спали.


"Когда мы проснулись на следующее утро, мы обнаружили, что дочь охотника воскресла раньше нас. Я подумал, что она выглядела красивее, чем когда-либо. Она подошла к маленькой Марселле и погладила ее: девочка разрыдалась и рыдала так, как будто ее сердце вот-вот разорвется.


"Но, чтобы не задерживать вас слишком долгим рассказом, охотника и его дочь поселили в коттедже. Мой отец и он ежедневно отправлялись на охоту, оставляя Кристину с нами. Она выполняла все домашние обязанности; была очень добра к нам, детям; и постепенно неприязнь даже к маленькой Марселле прошла. Но в моем отце произошла большая перемена; казалось, он преодолел свое отвращение к полу и был очень внимателен к Кристине. Часто, после того как мы с ее отцом были в постели, он садился с ней рядом, тихо беседуя у огня. Я должен был упомянуть, что мой отец и охотник Уилфред спали в другой части коттеджа, и что кровать, которую он раньше занимал и которая была в той же комнате, что и наша, была отдана в пользование Кристине. Эти посетители пробыли в коттедже около трех недель, когда однажды ночью, после того как нас, детей, отправили спать, состоялась консультация. Мой отец сделал Кристине предложение руки и сердца и получил как ее собственное согласие, так и согласие Уилфреда; после этого состоялся разговор, который, насколько я могу вспомнить, был следующим.


"Вы можете забрать мою дочь, Мейнхеер Кранц, и мое благословение вместе с ней, а затем я покину вас и поищу какое-нибудь другое жилье - не имеет большого значения, где".


"Почему бы тебе не остаться здесь, Уилфред?"


"Нет, нет, меня призвали в другое место; пусть этого будет достаточно, и не задавайте больше вопросов. У тебя мой ребенок."


"Я благодарю вас за нее и буду должным образом ценить ее; но есть одна трудность".


"Я знаю, что бы ты сказал; здесь, в этой дикой стране, нет священника: это правда; также нет никакого закона, который связывал бы; все равно между вами должна пройти какая-то церемония, чтобы удовлетворить отца. Согласишься ли ты жениться на ней по-моему? если так, я сразу выйду за тебя замуж."


"Я сделаю это", - ответил мой отец.


"Тогда возьми ее за руку. А теперь, Мейнхеер, поклянись."


"Я клянусь", - повторил мой отец.


"Клянусь всеми духами гор Гарц-"


"Нет, клянусь Небом, почему бы и нет?" - перебил мой отец.


"Потому что это не в моем вкусе, - ответил Уилфред, - если я предпочитаю эту клятву, возможно, менее обязательную, другой, ты, конечно, не станешь мне препятствовать".


"Что ж, пусть будет так; прояви свой юмор. Ты заставишь меня поклясться тем, во что я не верю?"


"И все же многие так поступают, которые внешне являются христианами, " возразил Уилфред. - Скажи, ты выйдешь замуж, или мне забрать свою дочь с собой?"


"Продолжайте", - нетерпеливо ответил мой отец.


"Я клянусь всеми духами гор Гарц, всей их силой добра или зла, что я беру Кристину в законные жены; что я всегда буду защищать ее, лелеять ее и любить ее; что моя рука никогда не поднимется против нее, чтобы причинить ей вред".


"Мой отец повторил слова Уилфреда.


"И если я не выполню свою клятву, пусть вся месть духов падет на меня и на моих детей; пусть они погибнут от стервятника, волка или других лесных зверей; пусть их плоть будет сорвана с конечностей, а кости побелеют в пустыне: во всем этом я клянусь".


"Мой отец колебался, когда повторял последние слова; маленькая Марселла не смогла сдержаться, и когда мой отец повторил последнее предложение, она разрыдалась. Это внезапное вмешательство, казалось, выбило из колеи всех присутствующих, особенно моего отца; он грубо разговаривал с ребенком, который сдерживал рыдания, пряча лицо под одеялом.


"Таким был второй брак моего отца. На следующее утро охотник Уилфред сел на своего коня и ускакал.


"Мой отец занял свою кровать, которая стояла в той же комнате, что и наша; и все шло почти так же, как до свадьбы, за исключением того, что наша новая свекровь не проявляла к нам никакой доброты; действительно, во время отсутствия моего отца она часто била нас, особенно маленькую Марселлу, и в ее глазах вспыхивал огонь, когда она нетерпеливо смотрела на белокурого и прелестного ребенка.


"Однажды ночью моя сестра разбудила меня и моего брата.


"В чем дело?" - спросил Цезарь.


"Она ушла", " прошептала Марселла.


"Ушел!"


"Да, вышла за дверь в ночной рубашке, - ответил ребенок. - Я видел, как она встала с кровати, посмотрела на моего отца, чтобы убедиться, что он спит, и затем она вышла за дверь".


"Что могло заставить ее встать с постели и совершенно раздетой выйти на улицу в такую суровую зимнюю погоду, когда на земле лежал глубокий снег, было для нас непостижимо; мы лежали без сна, и примерно через час услышали рычание волка совсем близко под окном.


"Там есть волк", " сказал Цезарь. "Она будет разорвана на куски".


"О нет!" - воскликнула Марселла.


"Через несколько минут после этого появилась наша свекровь; она была в ночной рубашке, как и сказала Марселла. Она опустила защелку на двери, чтобы не шуметь, подошла к ведру с водой и вымыла лицо и руки, а затем скользнула в кровать, где лежал мой отец.


"Мы все трое дрожали - мы едва ли знали почему; но мы решили понаблюдать за следующей ночью: мы так и сделали; и не только в следующую ночь, но и во многие другие, и всегда примерно в один и тот же час, наша свекровь вставала со своей кровати и выходила из коттеджа; и после того, как она уходила, мы неизменно слышали рычание волка под нашим окном, и всегда видели, как она, вернувшись, умывалась перед тем, как лечь спать. Мы также заметили, что она редко садилась за стол, и что когда она это делала, казалось, что она ест с неприязнью; но когда мясо убирали вниз, чтобы приготовить на ужин, она часто украдкой отправляла в рот сырой кусочек.


"Мой брат Цезарь был смелым мальчиком; ему не нравилось говорить с моим отцом, пока он не узнал больше. Он решил, что проследит за ней и выяснит, что она сделала. Мы с Марселлой пытались отговорить его от этого проекта; но он не поддавался контролю; и уже на следующую ночь он лег в одежде, и как только наша теща вышла из коттеджа, он вскочил, взял ружье моего отца и последовал за ней.


"Вы можете себе представить, в каком напряжении мы с Марселлой пребывали во время его отсутствия. Через несколько минут мы услышали выстрел. Это не разбудило моего отца; и мы лежали, дрожа от беспокойства. Через минуту после этого мы увидели, как в коттедж вошла наша свекровь - ее платье было в крови. Я зажал рот Марселлы рукой, чтобы она не закричала, хотя сам был в большой тревоге. Наша свекровь подошла к кровати моего отца, посмотрела, спит ли он, а затем подошла к камину и раздула тлеющие угли в огонь.


"Кто там?" - спросил мой отец, просыпаясь.


"Лежи спокойно, дорогая, " ответила моя свекровь, - это всего лишь я; я разожгла огонь, чтобы согреть немного воды; мне не совсем хорошо".


"Мой отец повернулся и вскоре уснул; но мы наблюдали за нашей свекровью. Она сменила белье и бросила одежду, которую носила, в огонь; и тогда мы заметили, что ее правая нога сильно кровоточит, как будто от огнестрельного ранения. Она перевязала его, а затем, одевшись сама, оставалась у огня до рассвета.


"Бедная маленькая Марселла, ее сердце учащенно забилось, когда она прижала меня к себе - как, впрочем, и мое. Где был наш брат Цезарь? Как моя теща получила ранение, если не из его пистолета? Наконец мой отец поднялся, и тогда я впервые заговорил, сказав: "Отец, где мой брат Цезарь?"


"Твой брат!" - воскликнул он. "Почему, где он может быть?"


"Милосердные небеса! Прошлой ночью, когда я лежала очень беспокойно, - заметила наша свекровь, - мне показалось, что я слышала, как кто-то открывает задвижку на двери; и, дорогой мой, муженек, что стало с твоим пистолетом?"


"Мой отец поднял глаза над дымоходом и заметил, что его ружье пропало. На мгновение он выглядел озадаченным; затем, схватив широкий топор, он вышел из коттеджа, не сказав больше ни слова.


"Он недолго отсутствовал у нас; через несколько минут он вернулся, неся на руках искалеченное тело моего бедного брата; он положил его и закрыл лицо.


"Моя свекровь поднялась и посмотрела на тело, в то время как мы с Марселлой бросились рядом с ним, горько причитая и рыдая.


"Идите снова спать, дети", - резко сказала она. "Муж, - продолжала она, - твой мальчик, должно быть, достал пистолет, чтобы застрелить волка, а животное оказалось слишком сильным для него. Бедный мальчик! он дорого заплатил за свою опрометчивость."


"Мой отец ничего не ответил. Я хотел заговорить - рассказать все, - но Марселла, которая поняла мое намерение, взяла меня за руку и посмотрела на меня так умоляюще, что я воздержался.


"Таким образом, мой отец остался при своем заблуждении; но мы с Марселлой, хотя и не могли этого осознать, осознавали, что наша свекровь каким-то образом связана со смертью моего брата.


"В тот день мой отец вышел и вырыл могилу; и когда он спрятал тело в земле, он обложил его камнями, чтобы волки не смогли его выкопать. Потрясение от этой катастрофы было для моего бедного отца очень сильным; в течение нескольких дней он ни разу не отправился на охоту, хотя временами изрыгал горькие проклятия и мстил волкам.


"Но в это время траура с его стороны ночные скитания моей свекрови продолжались с той же регулярностью, что и раньше.


"Наконец, мой отец отнес свое ружье в лес, чтобы починить его; но вскоре он вернулся и выглядел очень раздраженным.


"Ты бы поверила в это, Кристина, что волки - погибель для всей расы - действительно ухитрились выкопать тело моего бедного мальчика, и теперь от него ничего не осталось, кроме костей?"


"Действительно!" - ответила моя свекровь. Марселла посмотрела на меня; и я увидел в ее умных глазах все, что она хотела бы сказать.


"Каждую ночь под нашим окном рычит волк, отец", - сказал я.


"Да, действительно! Почему ты не рассказал мне, мальчик? Разбуди меня, когда услышишь это в следующий раз."


"Я увидел, как моя свекровь отвернулась; ее глаза вспыхнули огнем, и она заскрежетала зубами.


"Мой отец снова вышел и прикрыл большей кучей камней маленькие останки моего бедного брата, которых пощадили волки. Таков был первый акт трагедии.


"Теперь наступила весна; снег сошел, и нам разрешили покинуть коттедж; но я никогда бы ни на минуту не бросил свою дорогую младшую сестру, к которой после смерти моего брата я был привязан более горячо, чем когда-либо; на самом деле, я боялся оставлять ее наедине со своей свекровью, которая, казалось, получала особое удовольствие от жестокого обращения с ребенком. Мой отец теперь работал на своей маленькой ферме, и я смог оказать ему некоторую помощь.


"Марселла обычно сидела с нами, когда мы были на работе, оставляя мою свекровь одну в коттедже. Я должен заметить, что с наступлением весны моя свекровь стала реже совершать ночные прогулки, и что мы никогда не слышали рычания волка под окном после того, как я рассказал об этом своему отцу.


"Однажды, когда мы с отцом были в поле, Марселла была с нами, моя свекровь вышла, сказав, что она собирается в лес, чтобы собрать травы, которые хотел мой отец, и что Марселла должна пойти в коттедж и присмотреть за ужином. Марселла ушла; и моя свекровь вскоре исчезла в лесу, выбрав направление, совершенно противоположное тому, в котором стоял коттедж, и оставив моего отца и меня, так сказать, между ней и Марселлой.


"Примерно через час после этого мы были напуганы криками из коттеджа - очевидно, криками маленькой Марселлы. "Марселла сожгла себя, отец", - сказал я, бросая лопату. Мой отец бросил свой, и мы оба поспешили в коттедж. Прежде чем мы смогли добраться до двери, оттуда выскочил большой белый волк, который убежал с предельной быстротой. У моего отца не было оружия; он ворвался в коттедж и увидел, как бедная маленькая Марселла умирает. Ее тело было ужасно искалечено, и вытекающая из него кровь образовала большую лужу на полу коттеджа. Первым намерением моего отца было схватить ружье и броситься в погоню; но это ужасное зрелище остановило его; он опустился на колени рядом со своим умирающим ребенком и разрыдался. Марселла могла просто ласково смотреть на нас несколько секунд, а затем ее глаза закрылись в смерти.


"Мы с отцом все еще склонились над телом моей бедной сестры, когда вошла моя свекровь. При виде этого ужасного зрелища она выразила большое беспокойство; но она, казалось, не отшатнулась от вида крови, как это делает большинство женщин.


"Бедное дитя!" - сказала она, "должно быть, это был тот самый большой белый волк, который только что прошел мимо меня и так напугал меня. Она совершенно мертва, Кранц."


"Я знаю это, я знаю это!" - кричал мой отец в агонии.


"Я думал, что мой отец никогда не оправится от последствий этой второй трагедии; он горько оплакивал тело своего милого ребенка и в течение нескольких дней не хотел предавать его могиле, хотя моя свекровь часто просила его сделать это. Наконец он сдался и вырыл для нее могилу рядом с могилой моего бедного брата, и принял все меры предосторожности, чтобы волки не надругались над ее останками.


"Теперь я был по-настоящему несчастен, когда лежал один в кровати, которую раньше делил со своими братом и сестрой. Я не могла отделаться от мысли, что моя свекровь была замешана в их смертях, хотя я не могла объяснить, каким образом; но я больше не боялась ее; мое маленькое сердечко было полно ненависти и мести.


"Ночью после похорон моей сестры, когда я лежал без сна, я увидел, как моя свекровь встала и вышла из коттеджа. Я подождал некоторое время, затем оделся и выглянул через дверь, которую приоткрыл. Ярко светила луна, и я мог видеть место, где были похоронены мои брат и сестра; и каков был мой ужас, когда я увидел, как моя свекровь деловито убирала камни с могилы Марселлы!


"Она была в своей белой ночной рубашке, и луна освещала ее в полную силу. Она копала руками и отбрасывала камни позади себя со всей свирепостью дикого зверя. Прошло некоторое время, прежде чем я смог собраться с мыслями и решить, что мне следует делать. Наконец я понял, что она добралась до тела, и подняла его к краю могилы. Я больше не мог этого выносить, я побежал к своему отцу и разбудил его.


"Отец, отец!" - закричал я. "оденься и возьми свой пистолет".


"Что! " воскликнул мой отец, - волки там, не так ли?"


"Он вскочил с кровати, натянул одежду и, в своем беспокойстве, казалось, не заметил отсутствия своей жены. Как только он был готов, я открыла дверь; он вышел, и я последовала за ним.


"Представьте его ужас, когда (каким бы неподготовленным он ни был к такому зрелищу) он увидел, приближаясь к могиле, не волка, а свою жену, в ночной рубашке, на четвереньках, склонившуюся над телом моей сестры, отрывающую большие куски плоти и пожирающую их со всей волчьей алчностью. Она была слишком занята, чтобы знать о нашем приближении. Мой отец уронил пистолет; его волосы встали дыбом, как и мои; он тяжело задышал, а затем его дыхание на какое-то время остановилось. Я поднял пистолет и вложил ему в руку. Внезапно он появился так, будто концентрированная ярость вернула ему двойную силу; он выровнял свое оружие, выстрелил, и с громким воплем свалил негодяя, которого взрастил в своей груди.


"Боже небесный!" - воскликнул мой отец, падая на землю в обмороке, как только он разрядил свое ружье.


"Я оставался некоторое время рядом с ним, пока он не выздоровел. "Где я?" - спросил он, "что случилось?" О! - Да, да! Теперь я вспоминаю. Да простят меня небеса!"


"Он встал, и мы подошли к могиле; каково же было наше изумление и ужас, когда мы снова обнаружили, что вместо мертвого тела моей свекрови, как мы ожидали, над останками моей бедной сестры лежала большая белая волчица.


"Белый волк!" - воскликнул мой отец, "белый волк, который заманил меня в лес - теперь я все это вижу - я имел дело с духами гор Гарц".


"Некоторое время мой отец пребывал в молчании и глубоких раздумьях. Затем он осторожно поднял тело моей сестры, положил его обратно в могилу и накрыл, как и раньше, ударив по голове мертвого животного каблуком своего ботинка и бредя как сумасшедший. Он вернулся в коттедж, закрыл дверь и бросился на кровать; я сделал то же самое, потому что был в ступоре изумления.


"Ранним утром нас обоих разбудил громкий стук в дверь, и в комнату ворвался охотник Уилфред.


"Моя дочь-мужчина -моя дочь!- где моя дочь? " в ярости закричал он.


"Я полагаю, там, где должен быть негодяй, дьявол", - ответил мой отец, вскакивая и демонстрируя такую же желчность; "там, где она должна быть - в аду!" Покиньте этот коттедж, или вам может стать хуже."


"Ха-ха!" - ответил охотник, "неужели ты причинишь вред могущественному духу гор Гарц?" Бедная смертная, которой, должно быть, нужно выйти замуж за оборотня."


"Вон, демон! Я бросаю вызов тебе и твоей силе."


"И все же ты это почувствуешь; помни свою клятву - твою торжественную клятву - никогда не поднимать на нее руку, чтобы причинить ей вред".


"Я не заключал договора со злыми духами".


"Ты сделал это, и если ты не сдержал свою клятву, тебе предстояло встретить возмездие духов. Ваши дети должны были погибнуть от стервятника, волка-"


"Вон, вон, демон!"


"И их кости белеют в пустыне. Ха!-ха!"


"Мой отец, обезумев от ярости, схватил свой топор и занес его над головой Уилфреда, чтобы нанести удар.


"Во всем этом я клянусь", - насмешливо продолжил охотник.


"Топор опустился; но он прошел сквозь форму охотника, и мой отец потерял равновесие, и Телл тяжело рухнул на пол.


"Смертный!" " сказал охотник, перешагивая через тело моего отца. "У нас есть власть только над теми, кто совершил убийство. Вы были виновны в двойном убийстве: вы должны заплатить наказание, предусмотренное вашим брачным обетом. Двое твоих детей ушли, третьему еще предстоит последовать - и он последует за ними, ибо твоя клятва зарегистрирована. Иди - было бы по доброте душевной убить тебя - твое наказание в том, что ты живешь!"


С этими словами дух исчез. Мой отец поднялся с пола, нежно обнял меня и преклонил колени в молитве.


"На следующее утро он навсегда покинул коттедж. Он взял меня с собой и направился в Голландию, куда мы благополучно прибыли. У него было с собой немного денег; но он не пробыл и нескольких дней в Амстердаме, прежде чем его охватила мозговая горячка, и он умер в бреду безумца. Меня поместили в сумасшедший дом, а затем отправили в море до мачты. Теперь вы знаете всю мою историю. Вопрос в том, должен ли я понести наказание за клятву моего отца? Я сам совершенно убежден, что так или иначе, я это сделаю ".


На двадцать второй день в поле зрения показалась высокая земля на юге Суматры: поскольку в поле зрения не было никаких судов, они решили держать курс через проливы и направиться к Пуло Пенангу, которого, как они рассчитывали, поскольку их судно шло так близко к ветру, они достигнут за семь или восемь дней. Благодаря постоянному воздействию Филип и Кранц теперь были настолько загорелыми, что с их длинными бородами и мусульманскими платьями они могли бы легко сойти за местных. Они провели все дни под палящим солнцем; они легли и уснули на росе ночью; но их здоровье не пострадало. Но в течение нескольких дней, с тех пор как он доверил историю своей семьи Филипу, Кранц стал молчаливым и меланхоличным: его обычное настроение испарилось, и Филип часто спрашивал его о причине. Когда они вошли в пролив, Филип заговорил о том, что им следует делать по прибытии в Гоа; на что Кранц серьезно ответил: "В течение нескольких дней, Филип, у меня было предчувствие, что я никогда не увижу этот город".


"У тебя слабое здоровье, Кранц", - ответил Филип.


"Нет, я в добром здравии, телом и разумом. Я пытался избавиться от предчувствия, но тщетно; есть предупреждающий голос, который постоянно говорит мне, что я недолго пробуду с тобой. Филип, ты не мог бы меня обяжи, если бы я удовлетворился одним пунктом? У меня при себе есть золото, которое может тебе пригодиться; окажи мне услугу, забери его и сохрани сам."


"Что за чушь, Кранц".


"Это не чепуха, Филип. Разве ты не получил своих предупреждений? Почему у меня не должно быть своих? Вы знаете, что в моем сочинении мало страха и что смерть меня не волнует; но я чувствую предчувствие, о котором говорю, с каждым часом все сильнее. Это какой-то добрый дух, который предупредил бы меня, чтобы я готовился к другому миру. Да будет так. Я достаточно долго прожил в этом мире, чтобы покинуть его без сожаления; хотя расставаться с тобой и Аминой, единственными, кто мне сейчас дорог, больно, я признаю."


"Не может ли это быть следствием перенапряжения и усталости, Кранц? Подумайте, сколько волнений вам пришлось пережить за эти последние четыре месяца. Разве этого недостаточно, чтобы вызвать соответствующую депрессию? Положись на это, мой дорогой друг, таков факт."


"Я хотел бы, чтобы это было так; но я чувствую иначе, и есть чувство радости, связанное с мыслью, что я должен покинуть этот мир, возникающее из другого предчувствия, которое в равной степени занимает мой разум".


"Я с трудом могу тебе рассказать, но ты и Амина связаны с этим. В своих снах я видел, как вы встретились снова; но мне казалось, что часть вашего испытания была намеренно скрыта от моего взора темными тучами; и я спросил: "Могу ли я увидеть, что там скрыто?" - и невидимый ответил: "Нет! это сделало бы тебя несчастным. Прежде чем состоятся эти испытания, вас призовут прочь: "и тогда я поблагодарил Небеса и почувствовал себя смирившимся".


"Это фантазии больного мозга, Кранц; то, что я обречен на страдания, может быть правдой; но почему должна страдать Амина или почему ты, молодой, в полном здравии и энергии, не должен спокойно проводить свои дни и дожить до хорошей старости, нет причин верить. Завтра тебе станет лучше ".


"Возможно, так", - ответил Кранц; "но все же ты должен уступить моей прихоти и взять золото. Если я ошибаюсь, и мы действительно прибудем невредимыми, знаешь, Филип, ты можешь вернуть мне его обратно, - заметил Кранц со слабой улыбкой, - но ты забываешь, что у нас почти закончилась вода, и мы должны высматривать ручей на побережье, чтобы получить свежий запас.


"Я думал об этом, когда вы начали эту нежелательную тему. Нам лучше поискать воду до наступления темноты, и как только мы пополним наши фляги, мы снова отправимся в плавание ".


В то время, когда происходил этот разговор, они находились на восточной стороне пролива, примерно в сорока милях к северу. Внутренняя часть побережья была скалистой и гористой; но она медленно спускалась к низменности с чередующимися лесами и джунглями, которые продолжались до пляжа: страна казалась необитаемой. Держась поближе к берегу, они после двухчасового перехода обнаружили свежий ручей, который каскадом срывался с гор и прокладывал свое извилистое русло через джунгли, пока не влил свою дань в воды пролива.


Они подбежали к устью ручья, спустили паруса и потянули "перокву" против течения, пока не продвинулись достаточно далеко, чтобы убедиться, что вода довольно пресная. Вскоре банки были наполнены, и они снова подумывали о том, чтобы отчалить; когда, соблазненные красотой места, прохладой пресной воды и утомленные долгим заточением на борту "пероквы", они предложили искупаться - роскошь, которую вряд ли оценят те, кто не был в подобной ситуации. Они сбросили свои мусульманские платья и нырнули в ручей, где некоторое время оставались мехами. Кранц выбрался первым: он пожаловался на озноб и направился к берегу, где была сложена их одежда. Филип также подошел ближе к пляжу, намереваясь последовать за ним.


"А теперь, Филип, " сказал Кранц, " у меня будет хорошая возможность отдать тебе деньги. Я открою свой пояс и высыплю содержимое, а ты можешь положить его в свой, прежде чем надевать."


Филип стоял в воде, которая была примерно на уровне его пояса.


"Что ж, Кранц, - сказал он, - я полагаю, если так должно быть, то так и должно быть - но мне эта идея кажется настолько нелепой - однако, у тебя будет свой собственный путь".


Филипп прекратил пробежку и сел рядом с Кранцем, который уже был занят тем, что вытряхивал дублоны из складок своего кушака - наконец он сказал-


"Я полагаю, Филип, теперь у тебя есть все они?-Я чувствую удовлетворение ".


"Какая опасность может быть для тебя, которой я не в равной степени подвержен, я не могу себе представить", - ответил Филип; "Однако-"


Едва он произнес эти слова, как раздался оглушительный рев - порыв, подобный могучему ветру в воздухе - удар, который бросил его на спину - громкий крик - и ссора. Филип пришел в себя и увидел обнаженную фигуру Кранца, уносимого со скоростью стрелы огромным тигром через джунгли. Он наблюдал расширенными глазными яблоками; через несколько секунд животное и Кранц исчезли!


"Боже небесный! если бы ты избавил меня от этого", - закричал Филип, бросаясь лицом вниз в агонии. "О! Кранц, мой друг - мой брат - слишком уверенным было твое предчувствие. Боже милосердный! сжалься - но да будет воля твоя"; и Филип разразился потоком слез.


Более часа он неподвижно стоял на месте, беспечный и безразличный к опасности, которой был окружен. Наконец, немного придя в себя, он встал, оделся, а затем снова сел - его взгляд был прикован к одежде Кранца и золоту, которое все еще лежало на песке.


"Он дал бы мне это золото. Он предсказал свою гибель. Да! да! это было его предназначением, и оно исполнилось. Его кости будут белеть в пустыне, а охотник за духами и его дочь-волчица будут отомщены."


Наступили сумерки, и низкое рычание лесных зверей напомнило Филипу о его собственной опасности. Он подумал об Амине; и, поспешно сложив одежду Кранца и дублоны в пакет, он ступил на перокву, с трудом оттолкнулся от нее и с тоскливым сердцем, в тишине, поднял парус и продолжил свой курс.


"Да, Амина", - подумал Филипп, наблюдая за мерцающими и переливающимися звездами; "Да, ты права, когда утверждаешь, что судьбы людей известны заранее, и некоторые могут быть прочитаны. Моя судьба, увы! что я должен быть разлучен со всем, что я ценю на земле, и умереть без друзей и в одиночестве. Тогда приветствуйте смерть, если таковой суждено случиться; добро пожаловать - тысяча приветствий! каким облегчением ты будешь для меня! какая радость обнаружить, что я призван туда, где отдыхают усталые! Я должен выполнить свою задачу. Дай Бог, чтобы это скоро свершилось, и пусть больше никакие испытания, подобные этому, не омрачат мою жизнь."


Филип снова заплакал, потому что Кранц был его давним испытанным другом, его партнером во всех его опасностях и лишениях, начиная с того периода, когда они встретились, когда голландский флот пытался обогнуть мыс Горн.


После семи дней мучительного наблюдения и размышлений над горькими мыслями Филип прибыл в Пуло Пенанг, где он нашел судно, готовое отплыть в город, в который ему было предназначено судьбой. Он провел свою "перокву" рядом с ней и обнаружил, что это был бриг под португальским флагом, на борту которого, однако, было всего два португальца, а остальная команда была туземцами. Представившись потерпевшим крушение англичанином на португальской службе и предложив заплатить за проезд, он был охотно принят, и через несколько дней судно отплыло.


Их путешествие было успешным; через шесть недель они бросили якорь на дорогах Гоа; на следующий день они отправились вверх по реке. Португальский капитан сообщил Филиппу, где он может получить жилье; и, выдав его за одного из своей команды, не возникло никаких трудностей с его высадкой. Обосновавшись в своем новом жилище, Филипп начал расспрашивать хозяина об Амине, указав на нее просто как на молодую женщину, которая прибыла туда на корабле несколько недель назад, но он не смог получить никакой информации о ней. "Синьор, - сказал хозяин, - завтра грандиозное аутодафе; мы ничего не можем сделать, пока это не закончится; после этого я помогу вам выяснить, чего вы хотите. Тем временем ты можешь прогуляться по городу; завтра я отведу тебя туда, где ты сможешь увидеть грандиозную процессию, а затем мы попробуем, что мы можем сделать, чтобы помочь тебе в твоих поисках ".


Филипп вышел, купил костюм, отпустил бороду, а затем прошелся по городу, заглядывая в каждое окно, чтобы увидеть, сможет ли он разглядеть Амину. На углу одной из улиц ему показалось, что он узнал отца Матиаса, и он подбежал к нему; но монах натянул капюшон на голову и, когда к нему обратились по этому имени, ничего не ответил.


"Я был обманут, - подумал Филип, - но я действительно думал, что это он". И Филип был прав; это был отец Матиас, который таким образом скрылся от признания Филипа.


Уставший, он наконец вернулся в свой отель, незадолго до наступления темноты. Компания там была многочисленной; все, кто находился на расстоянии многих миль, приехали в Гоа, чтобы стать свидетелями аутодафе, - и все обсуждали церемонию.


"Я увижу эту грандиозную процессию", - сказал Филип самому себе, бросаясь на кровать. "Это на время отвлечет меня от размышлений; и Бог знает, какими болезненными стали мои мысли сейчас. Амина, дорогая Амина, да хранят тебя ангелы!"


"ВОЛЧИЦА", автор Саки


Леонард Билситер был одним из тех людей, которые не смогли найти этот мир привлекательным или интересным и которые искали компенсацию в "невидимом мире", созданном их собственным опытом или воображением - или изобретением. Дети успешно справляются с подобными вещами, но дети довольствуются тем, что убеждают самих себя, и не опошляют свои убеждения, пытаясь убедить других людей. Убеждения Леонарда Билситера были для "немногих", то есть для всех, кто хотел его слушать.


Его увлечение невидимым, возможно, и не вывело бы его за рамки обычных банальностей провидца из гостиной, если бы случайность не подкрепила его запас мистических знаний. В компании с другом, который интересовался уральским горнодобывающим концерном, он совершил путешествие по Восточной Европе в тот момент, когда великая забастовка российских железнодорожников из угрозы превратилась в реальность; ее вспышка застала его на обратном пути, где-то на дальней окраине Перми, и это было во время ожидания в течение нескольких дней на придорожной станции в состоянии приостановленное передвижение: он познакомился с торговцем сбруей и металлическими изделиями, который с пользой скрасил скуку долгого привала, посвятив своего английского попутчика в фрагментарную систему народных преданий, которую он перенял у забайкальских торговцев и местных жителей. Леонард вернулся в свой домашний круг, многословный о своем опыте в "Русском ударе", но угнетающе сдержанный в отношении некоторых темных тайн, на которые он намекал под звучным названием "Сибирская магия". Сдержанность прошла через неделю или две под влиянием полного отсутствия общего любопытства, и Леонард начал делать более подробные намеки на огромные возможности, которыми эта новая эзотерическая сила, используя его собственное описание, наделяла немногих посвященных, которые знали, как ею владеть. Его тетя Сесилия Хупс, которая любила сенсации, возможно, гораздо больше, чем правду, сделала ему самую громкую рекламу, какую только можно пожелать, распространив в розницу рассказ о том, как он на ее глазах превратил кабачок в лесного голубя. Как проявление обладания сверхъестественными способностями, эта история была отвергнута в некоторых кругах из-за уважения, оказанного миссис Сила воображения Хупса.


Какими бы разделенными ни были мнения по вопросу о статусе Леонарда как чудотворца или шарлатана, он, безусловно, прибыл на вечеринку Мэри Хэмптон с репутацией выдающегося специалиста в той или иной из этих профессий, и он не был расположен избегать такой огласки, которая могла выпасть на его долю. Эзотерические силы и необычные способности фигурировали в основном в любом разговоре, в котором принимал участие он или его тетя, а его собственные действия, прошлые и потенциальные, были предметом таинственных намеков и темных признаний.


"Я бы хотела, чтобы вы превратили меня в волка, мистер Билситер", - сказала его хозяйка за ланчем на следующий день после его приезда.


"Моя дорогая Мэри, " сказал полковник Хэмптон, - я никогда не знал, что у тебя есть тяга к этому направлению".


"Волчица, конечно", - продолжила миссис Хэмптон. - "было бы слишком запутанно менять свой пол, а также вид в одно мгновение".


"Я не думаю, что стоит шутить на эти темы", - сказал Леонард.


"Я не шучу, я совершенно серьезен, уверяю вас. Только не делайте этого сегодня; у нас доступно только восемь игроков в бридж, и это разбило бы один из наших столов. Завтра нас будет больше. Завтра вечером, после ужина-"


"При нашем нынешнем несовершенном понимании этих скрытых сил, я думаю, к ним следует относиться со смирением, а не насмешливо", - заметил Леонард с такой суровостью, что тема была немедленно прекращена.


Кловис Сангрейл сидел необычно тихо во время дискуссии о возможностях сибирской магии; после обеда он проследил за лордом Пабхэмом в сравнительном уединении бильярдной и задал уточняющий вопрос.


"Есть ли у вас в коллекции диких животных такая вещь, как волчица? Волчица с умеренно добрым нравом?"


Лорд Пабхам задумался. "Вот Лоиуса, - сказал он, - довольно прекрасный образец лесного волка. Я получил ее два года назад в обмен на несколько песцов. Большинство моих животных становятся довольно ручными, прежде чем пробудут со мной очень долго; думаю, я могу сказать, что у Луизы ангельский характер, как и положено волчицам. Почему ты спрашиваешь?"


"Я хотел спросить, не одолжите ли вы мне ее на завтрашнюю ночь", - сказал Кловис с небрежной заботой человека, который одалживает запонку для ошейника или теннисную ракетку.


"Завтра ночью?"


"Да, волки - ночные животные, поэтому поздний час ей не повредит", - сказал Кловис с видом человека, который все принял во внимание. "один из ваших людей мог бы привезти ее из Пабхэм-парка после наступления сумерек, и с небольшой помощью он смог бы тайком пронести ее в оранжерею в тот самый момент, когда Мэри Хэмптон незаметно выйдет".


Лорд Пабхам мгновение смотрел на Кловиса в простительном замешательстве; затем его лицо исказилось от смеха.


"О, это твоя игра, не так ли? Вы собираетесь сотворить немного сибирской магии самостоятельно. И готова ли миссис Хэмптон стать соучастницей заговора?"


"Мэри обещала помочь мне довести дело до конца, если ты гарантируешь, что у Луизы будет характер".


"Я отвечу за Луизу", - сказал лорд Пабхам.


На следующий день вечеринка разрослась до огромных размеров, и инстинкт Билситера к саморекламе должным образом усилился под влиянием возросшей аудитории. За ужином в тот вечер он пространно рассуждал о невидимых силах и непроверенных способностях, и поток его впечатляющего красноречия не ослабевал, пока в гостиной подавали кофе, готовясь ко всеобщему перемещению в комнату для игры в карты.


Его тетя с уважением выслушивала его высказывания, но ее любящая сенсации душа жаждала чего-то более драматичного, чем простая демонстрация голоса.


"Ты не сделаешь что-нибудь, чтобы убедить их в своих способностях, Леонард?" - умоляла она; "придай чему-нибудь другую форму. Он может, вы знаете, если только захочет ", - сообщила она компании.


"О, сделай", - искренне сказала Мэвис Пеллингтон, и ее просьбу поддержали почти все присутствующие. Даже те, кто не был открыт для осуждения, были совершенно не прочь развлечься демонстрацией любительского колдовства.


Леонард чувствовал, что от него ожидают чего-то осязаемого.


"У кого-нибудь из присутствующих, - спросил он, - есть трехпенсовик или какой-нибудь маленький предмет, не представляющий особой ценности-"?


"Ты, конечно, не собираешься заставить монеты исчезнуть или что-то примитивное в этом роде?" - презрительно спросил Кловис.


"Я думаю, что с вашей стороны очень нехорошо не выполнить мое предложение превратить меня в волка", - сказала Мэри Хэмптон, направляясь в оранжерею, чтобы отдать своим попугаям ара их обычную дань уважения из десертных блюд.


"Я уже предупреждал вас об опасности относиться к этим способностям с насмешкой", - торжественно сказал Леонард.


"Я не верю, что ты сможешь это сделать", - вызывающе засмеялась Мэри из оранжереи. "Я вызываю тебя сделать это, если ты можешь. Я бросаю тебе вызов, превращая меня в волка ".


Сказав это, она скрылась из виду за зарослями азалий.


"Миссис Хэмптон- " начал Леонард с возросшей торжественностью, но продолжения не получил. Казалось, по комнате пронеслось дуновение холодного воздуха, и в то же время попугаи ара разразились оглушительными криками.


"Что, черт возьми, случилось с этими проклятыми птицами, Мэри?" - воскликнул полковник Хэмптон; в тот же момент еще более пронзительный крик Мэвис Пеллингтон заставил всю компанию повскакивать со своих мест. В различных позах беспомощного ужаса или инстинктивной защиты они противостояли зловещему серому зверю, который пристально смотрел на них из зарослей папоротника и азалии.


Миссис Хупс первой пришла в себя после всеобщего хаоса испуга и замешательства.


"Леонард!" - пронзительно закричала она племяннику. "Немедленно преврати его обратно в миссис Хэмптон! Он может налететь на нас в любой момент. Верни все назад!"


"Я -я не знаю, как", - запинаясь, пробормотал Леонард, который выглядел более напуганным, чем кто-либо другой.


"Что!" - заорал полковник Хэмптон, - "вы позволили себе отвратительную вольность превратить мою жену в волчицу, а теперь спокойно стоите там и говорите, что не можете вернуть ее обратно!"


Надо отдать должное Леонарду, спокойствие не было отличительной чертой его поведения в данный момент.


"Уверяю вас, я не превращал миссис Хэмптон в волка; ничто не было дальше от моих намерений", - запротестовал он.


"Тогда где она, и как это животное попало в оранжерею?" - требовательно спросил полковник.


"Конечно, мы должны принять ваше заверение, что вы не превращали миссис Хэмптон в волка, " вежливо сказал Кловис, - но вы согласитесь, что внешность против вас".


"Неужели мы должны выслушивать все эти взаимные обвинения, когда этот зверь стоит там, готовый разорвать нас на куски?" возмущенно взвыла Мэвис.


"Лорд Пабхам, вы много знаете о диких зверях", - предположил полковник Хэмптон.


"Дикие звери, к которым я привык, - сказал лорд Пабхам, - поступили с надлежащими рекомендациями от известных дилеров или были выведены в моем собственном зверинце. Я никогда раньше не сталкивался с животным, которое беззаботно выходит из куста азалии, оставляя очаровательную и популярную хозяйку без присмотра. Насколько можно судить по внешним характеристикам, - продолжил он, - он имеет вид хорошо выросшей самки североамериканского лесного волка, разновидности распространенного вида canis lupus.


"О, не обращайте внимания на его латинское название", - закричала Мэвис, когда зверь сделал шаг или два дальше в комнату. " Разве вы не можете выманить его едой и запереть там, где он не сможет причинить никакого вреда?"


"Если это действительно миссис Хэмптон, которая только что очень вкусно поужинала, я не думаю, что еда ей сильно понравится", - сказал Кловис.


"Леонард, " со слезами на глазах умоляла миссис Хупс, " даже если это не твоих рук дело, не мог бы ты использовать свои великие силы, чтобы превратить этого ужасного зверя во что-нибудь безвредное, прежде чем он всех нас покусает - в кролика или что-то в этом роде?"


"Я не думаю, что полковнику Хэмптону понравилось бы, чтобы его жена превращалась в череду причудливых животных, как будто мы играли с ней в круговую игру", - вмешался Кловис.


"Я категорически запрещаю это", - прогремел полковник.


"Большинство волков, с которыми я имел дело, были чрезмерно привязаны к сахару", - сказал лорд Пабхам. "Если хотите, я попробую эффект на этом".


Он взял кусочек сахара с блюдца своей кофейной чашки и бросил его ожидающей Луизе, которая раскусила его в воздухе. Компания вздохнула с облегчением; волк, который ел сахар, когда его, по крайней мере, можно было использовать для разрывания попугаев ара на куски, уже избавился от части своих ужасов. Вздох углубился до возгласа благодарности, когда лорд Пабхам выманил животное из комнаты, мнимо щедро насыпав еще сахара. В освободившуюся оранжерею немедленно бросились все. От миссис Хэмптон не осталось и следа, кроме тарелки с мясом ара.


"Дверь заперта изнутри!" - воскликнул Кловис, который ловко повернул ключ, притворяясь, что проверяет его.


Все повернулись к Билситеру.


"Если вы не превращали мою жену в волчицу, - сказал полковник Хэмптон, - не будете ли вы любезны объяснить, куда она исчезла, поскольку она, очевидно, не могла пройти через запертую дверь?" Я не буду настаивать на том, чтобы вы объяснили, как североамериканский лесной волк внезапно появился в оранжерее, но я думаю, что имею некоторое право поинтересоваться, что стало с миссис Хэмптон."


Повторное заявление Билситера об отказе от ответственности было встречено общим ропотом нетерпеливого недоверия.


"Я отказываюсь оставаться еще час под этой крышей", - заявила Мэвис Пеллингтон.


"Если наша хозяйка действительно исчезла из человеческого облика, " сказала миссис Хупс, - то ни одна из дам на вечеринке вполне может не остаться. Я категорически отказываюсь от сопровождения волка!"


"Это волчица", - успокаивающе сказал Кловис.


Правила этикета, которые следует соблюдать в необычных обстоятельствах, не получили дальнейшего разъяснения. Внезапное появление Мэри Хэмптон лишило дискуссию ее непосредственного интереса.


"Кто-то меня загипнотизировал", - сердито воскликнула она. "Я обнаружила, что из всех мест я оказалась в игровой кладовой, и лорд Пабхам кормил меня сахаром. Я ненавижу быть загипнотизированным, а доктор запретил мне прикасаться к сахару ".


Ситуация была объяснена ей, насколько это позволяло из всего, что можно было назвать объяснением.


"Значит, вы действительно превратили меня в волка, мистер Билситер?" - взволнованно воскликнула она.


Но Леонард сжег лодку, на которой он мог бы теперь отправиться в море славы. Он мог только слабо покачать головой.


"Это я позволил себе такую вольность", - сказал Кловис. "Видите ли, так случилось, что я пару лет прожил на северо-Востоке России, и я знаком с магическим ремеслом этого региона больше, чем турист. Никому не хочется говорить об этих странных способностях, но однажды, когда слышишь, как о них говорят много чепухи, возникает соблазн показать, чего может достичь сибирская магия в руках того, кто действительно ее понимает. Я поддался этому искушению. Можно мне немного бренди? от этих усилий я немного ослабел ".


Если бы Леонард Билситер мог в тот момент превратить Кловиса в таракана, а затем наступить на него, он бы с радостью выполнил обе операции.


МОРРАХА, Джозеф Джейкобс


Морраха встал утром, вымыл руки и лицо, прочитал молитвы и съел свою пищу; и он попросил Бога сделать этот день для него удачным. Итак, он спустился к краю моря и увидел карраха, невысокого и зеленого, приближающегося к нему; и в нем был только один юный чемпион, и он играл в харли с носа на корму карраха. У него был золотой и серебряный мяч; и он не остановился, пока каррач не оказался на берегу; и он вытащил ее на зеленую траву и надел на нее наручники на год и один день, должен ли он быть они все это время или должны быть на суше всего час по часам. И Морраха учтиво поприветствовал молодого человека; и другой поприветствовал его таким же образом и спросил, не сыграет ли он с ним в карты; и Морраха сказал, что у него нет на это средств; а другой ответил, что у него никогда не бывает без свечи или ее изготовления; и он сунул руку в карман и вытащил стол, два стула и [81] колоду карт, и они сели на стулья и отправились играть в карты. Первую игру Морраха выиграл, и Стройный Красный Чемпион предложил ему заявить о своих правах; и он попросил, чтобы земля над ним к утру была заполнена стадом овец. Все было хорошо; и он не сыграл ни в одну вторую игру, но пошел домой.


На следующий день Морраха отправился на берег моря, и молодой человек пришел в карраче и спросил его, не хочет ли он сыграть в карты; они сыграли, и Морраха выиграл. Молодой человек попросил его заявить о своих правах; и он попросил, чтобы утром земля наверху была заполнена скотом. Все было хорошо; и он больше ни в какую игру не играл, а пошел домой.


На третье утро Морраха отправился на берег моря и увидел приближающегося молодого человека. Он вытащил свою лодку на берег и спросил его, не хочет ли он сыграть в карты. Они играли, и Морраха выиграл игру; и молодой человек попросил его отдать свои права. И он сказал, что у него будут замок и жена, самые прекрасные в мире; и они были его. Все было хорошо; и Красный Чемпион ушел.


На четвертый день его жена спросила его, как он ее нашел. И он рассказал ей. "И я ухожу, - сказал он, - чтобы сегодня снова поиграть".


"Я запрещаю тебе снова идти к нему. Если ты так много выиграл, ты потеряешь еще больше; не имей больше с ним дела ".


Но он пошел против ее воли, и он увидел приближение карраха; и Красный Чемпион гонял свои шары из конца в конец карраха; у него были серебряные шары и горсть золота, и он не остановился, пока не вытащил свою лодку на [82] берег и не заставил ее пристать на год и один день. Морраха и он поприветствовали друг друга; и он спросил Морраху, не сыграет ли он в карты, и они сыграли, и он выиграл. Морраха сказала ему: "Отдай свои права сейчас".


Сказал он: "Вы услышите это слишком скоро. Я возлагаю на вас узы искусства друида, чтобы вы не спали две ночи в одном доме и не съели вторую трапезу за одним столом, пока вы не принесете мне меч света и новости о смерти Аншгайлиахта ".


Он пришел домой к своей жене, сел на стул и издал стон, и стул разлетелся на куски.


"Это стон сына короля, находящегося под действием чар", - сказала его жена; "и тебе лучше было последовать моему совету, чем навлечь на себя чары".


Он сказал ей, что должен сообщить новости о смерти Аншгайлиахта и мече света Стройному Красному Чемпиону.


"Выйди, - сказала она, - завтра утром, возьми уздечку на окне и потряси ею; и какой бы зверь, красивый или уродливый, ни просунул в нее голову, возьми ее с собой. Не говори ей ни слова, пока она не заговорит с тобой; и возьми с собой три пинтовые бутылки эля и три буханки по шесть пенсов и делай то, что она тебе скажет; и когда она прибежит на землю моего отца, на возвышенность над замком, она встряхнется, и зазвонят колокола, и мой отец скажет: "Коричневое Оллри в этой стране. И если там сын короля или королевы , принеси его ко мне на своих плечах; но если это сын бедняка, пусть он дальше не идет ".


Он встал утром, и взял уздечку, которая была на окне, и вышел, и потряс ею; и Бурая Аллри подошла и просунула в нее голову. Он взял три буханки хлеба и [83] три бутылки эля и отправился кататься верхом; и когда он ехал, она наклонила голову, чтобы прикоснуться ртом к своим ногам, в надежде, что он заговорит в неведении; но он не произнес ни слова за все это время, и кобыла, наконец, заговорила с ним и велела ему спешиться и отдать ей обед. Он дал ей поджаренный хлеб за шесть пенсов и бутылку эля для питья.


"Теперь садись верхом и будь внимателен к себе: впереди три мили огня, которые я должен преодолеть одним прыжком".


Она одним прыжком преодолела три мили огня и спросила, все ли еще он верхом, и он сказал, что да. Затем они поехали дальше, и она велела ему спешиться и накормить ее; и он так и сделал, и дал ей буханку хлеба за шесть пенсов и бутылку; она съела их и сказала ему, что перед ними три мили холма, покрытого стальным чертополохом, и что она должна его расчистить. Она одним прыжком преодолела холм и спросила его, все ли еще едет верхом, и он ответил, что да. Они пошли дальше, и она отошла недалеко, прежде чем сказала ему накормить ее, и он дал ей хлеб и бутылку. Она одним прыжком преодолела три мили моря и очутилась на земле короля Франции; она поднялась на высоту над замком, встряхнулась и заржала, и зазвенели колокола; и король сказал, что в стране было Коричневое Все дерево.


"Выйди, - сказал он, - и если это сын короля или королевы, внеси его на своих плечах; если это не так, оставь его там".


Они вышли; и звезды сына короля были у него на груди; они подняли его высоко на плечи и отнесли к королю. Они весело провели ночь,[84] играя и выпивая, развлекаясь спортом, пока на следующее утро не забрезжил белый день.


Затем молодой король рассказал о цели своего путешествия и попросил королеву дать ему совет и пожелать удачи, и она рассказала ему все, что он должен был сделать.


"Ступай сейчас, - сказала она, - и возьми с собой лучшую кобылу в конюшне, и подойди к двери Грубого Найла с Крапчатой Скалы, и постучи, и попроси его сообщить тебе новости о смерти Аншгайлиахта и мече света: и пусть лошадь повернется спиной к двери, и пришпоривай, и уносись с собой".


Утром он так и сделал, взял лучшего коня из конюшни и поскакал к двери Найла, повернул коня спиной к двери и потребовал новостей о смерти Аншгайлиахта и мече света; затем он пришпорил его и уехал с ним. Найл упорно следовал за ним и, когда тот проходил ворота, разрубил лошадь надвое. Его жена была там с блюдом пудингов и мяса, и она бросила это ему в глаза и ослепила его, и сказала: "Дурак! кто бы это ни был за человек, который издевается над тобой, разве это не прекрасное состояние, в которое ты привел лошадь своего отца?"


Утром следующего дня Морраха встала, и взяла из конюшни другую лошадь, и снова подошла к двери Найла, и постучала, и потребовала новостей о смерти Аншгайлиахта и мече света, и пришпорила коня и уехала с ним. Найл последовал за ним, и когда Морраха проходила мимо, ворота разрубили лошадь надвое и унесли с собой половину седла; но его жена встретила его и бросила мясо ему в глаза и ослепила его.


На третий день Морраха снова подошел к двери [85] Найла; и Найл последовал за ним, и когда он проходил ворота, срезал с него седло и одежду со спины. Затем его жена сказала Найлу:


"Дурак, который издевается над тобой, находится там, в маленьком карраче, возвращается домой; и будь внимателен к себе, и не сомкни глаз в течение трех дней".


В течение трех дней маленький каррач оставался в поле зрения, но затем жена Найла пришла к нему и сказала:


"Спи сейчас столько, сколько захочешь. Он ушел."


Он пошел спать, и его сморил тяжелый сон, и Морраха вошла и взяла меч, который лежал на кровати у его изголовья. И меч думал вырваться сам из руки Моррахи; но это не удалось. Затем он издал крик и разбудил Найла, и Найл сказал, что это было грубо вот так приходить в его дом; и сказал ему Морраха:


"Оставь свои долгие разговоры, или я отрежу тебе голову. Расскажите мне новости о смерти Аншгайлиахта."


"О, ты можешь забрать мою голову".


"Но твоя голова мне не подходит; расскажи мне историю".


"О, " сказала жена Найла, " ты должен узнать эту историю".


"Что ж", - сказал Найл, - "давайте сядем вместе, пока я не расскажу историю. Я думал, что никто никогда не поймет этого; но теперь это услышат все ".


ИСТОРИЯ.


Когда я рос, моя мать научила меня языку птиц; и когда я женился, я часто слушал их разговор; и я смеялся; и моя жена спрашивала меня, в чем причина моего смеха, но мне не хотелось говорить ей, поскольку женщины [86] всегда задают вопросы. Одним прекрасным утром мы вышли прогуляться, и птицы спорили друг с другом. Один из них сказал другому:


"Почему ты должен сравнивать себя со мной, когда нет ни короля, ни рыцаря, которые не пришли бы посмотреть на мое дерево?"


"В чем преимущество твоего дерева перед моим, на котором растут три жезла магического мастерства?"


Когда я услышал, как они спорят, и понял, что там были жезлы, я начал смеяться.


"О, " спросила моя жена, " почему ты всегда смеешься? Я полагаю, что ты шутишь над собой, и я больше не пойду с тобой ".


"О, я смеюсь не над тобой. Это потому, что я понимаю язык птиц ".


Затем мне пришлось рассказать ей, что птицы говорили друг другу; и она была в большом восторге, и она попросила меня идти домой, и она приказала повару приготовить завтрак к шести часам утра. Я не знал, почему она собиралась уходить рано, и завтрак был готов утром в назначенный ею час. Она попросила меня прогуляться. Я пошел с ней. Она пошла к дереву и попросила меня вырезать для нее прут.


"О, я не буду сокращать. Разве нам не лучше без этого?"


"Я не оставлю это, пока не получу жезл, чтобы посмотреть, есть ли в нем что-нибудь хорошее ".


Я отрезал жезл и отдал его ей. Она отвернулась от меня и нанесла удар по камню, изменив его; и она нанесла второй удар по мне, и сделала из меня черного ворона, и она пошла домой, оставив меня после себя. Я думал, что она вернется; она не вернулась, и мне пришлось залезть на [87] дерево до утра. Утром, в шесть часов, вышел посыльный, объявивший, что каждый, кто убьет ворона, получит монету в четыре пенса. Наконец-то вы не смогли бы найти мужчину или мальчика без оружия, а если бы вам пришлось пройти три мили, то и ворона, который не был бы убит. Мне пришлось устроить гнездо на верхушке камина в гостиной и прятаться весь день, пока не наступила ночь, и выходить, чтобы немного подкрепиться, пока я не потратил месяц. Вот она сама скажет, если я говорю неправду.


"Это не так", - сказала она.


Затем я увидел, как она вышла прогуляться. Я подошел к ней, и я [88] подумал, что она вернет мне мой собственный облик, а она ударила меня прутом и сделала из меня старую белую лошадь, и она приказала запрячь меня в повозку с мужчиной, чтобы таскать камни с утра до ночи. Тогда мне было еще хуже. Она распространила сообщение о том, что я внезапно умер в своей постели, и приготовила гроб, и разбудила, и похоронила меня. Тогда у нее не было проблем. Но когда я уставал, я начинал убивать каждого, кто оказывался рядом со мной, и я приходил в "хаггард" каждую ночь и уничтожал стога кукурузы; и когда утром ко мне подходил мужчина, я следовала за ним, пока не переломала ему кости. Все меня боялись. Когда она увидела, что я творю безобразия, она пришла встретиться со мной, и я подумал, что она изменит меня. И она действительно изменила меня, и сделала из меня лису. Когда я увидел, что она причиняет мне всевозможный вред, я ушел от нее. Я знал, что в саду есть барсучья нора, и я ходил туда до наступления ночи, и я устроил большую бойню среди гусей и уток. Вот она сама скажет, говорю ли я неправду.


"О! ты не говоришь ничего, кроме правды, только меньше правды."


Когда ей надоело, что я убиваю птицу, она вышла в сад, потому что знала, что я был в барсучьей норе. Она пришла ко мне и превратила меня в волка. Мне пришлось уйти и отправиться на остров, где меня вообще никто не видел, и время от времени я убивал овец, потому что их было немного, и я боялся, что меня увидят и на меня будут охотиться; и так прошел год, пока пастух не увидел меня среди овец и за мной не была организована погоня. И когда собаки приблизились ко мне, мне некуда было от них убежать; но я узнал знак [89] короля среди людей, и я направился к нему, а король закричал, чтобы остановить собак. Я прыгнул на переднюю часть королевского седла, и женщина позади закричала: "Мой король и мой господин, убейте его, или он убьет вас!"


"О! он не убьет меня. Он знал меня; он должен быть прощен ".


Король забрал меня к себе домой и отдал приказ, чтобы обо мне хорошо заботились. Я был настолько мудр, что, когда мне давали еду, я не съедал ни кусочка, пока не получал нож и вилку. Человек рассказал королю, и король пришел посмотреть, правда ли это, и я достал нож и вилку, и я взял нож в одну лапу, а вилку в другую, и я поклонился королю. Король приказал принести ему питье, и оно было принесено; и король наполнил бокал вином и подал его мне.


Я взял его в лапу, выпил и поблагодарил короля.


"Клянусь честью, - сказал он, - какой-то король потерял его, когда прибыл на остров; и я сохраню его, поскольку он обучен; и, возможно, он еще послужит нам ".


И вот таким королем он был, - королем, у которого не осталось в живых ни одного ребенка. У него родилось восемь сыновей и три дочери, и их украли в ту же ночь, когда они родились. Какая бы охрана ни была поставлена над ними, утром ребенка не будет. К королеве пришел двенадцатый ребенок, и король взял меня с собой, чтобы присмотреть за малышом. Женщины были мной недовольны.


"О, " сказал король, " для чего вообще было полезно все это твое наблюдение? Той, что была рождена для меня, у меня нет; я оставлю эту на попечение пса, и он ее не отпустит".[90]


Между мной и колыбелью была установлена муфта, и когда все заснули, я наблюдал, пока не проснулся человек, который приходил днем; но я был там всего две ночи; когда дело близилось к рассвету, я увидел руку, спускающуюся через дымоход, и рука была такой большой, что она полностью обхватила ребенка и думала забрать его. Я схватил руку выше запястья, и поскольку я был пристегнут к люльке, я не отпускал свою хватку, пока не отсек руку от запястья, и раздался вой человека снаружи. Я положил руку в колыбель с ребенком, и так как я устал, я заснул; а когда я проснулся, у меня не было ни ребенка, ни руки; и я начал выть, и король услышал меня, и он закричал, что со мной что-то не так, и он послал слуг посмотреть, что со мной, и когда пришел гонец, он увидел меня, покрытую кровью, и он не мог видеть ребенка; и он пошел к королю и сказал ему, что ребенка нельзя забрать. Пришел король и увидел колыбель, окрашенную кровью, и он закричал: "Куда делся ребенок?" и все сказали, что это собака съела его.


Король сказал: "Это не так: освободи его, и он сам бросится в погоню".


Когда меня освободили, я почувствовал запах крови, пока не подошел к двери комнаты, в которой находился ребенок. Я вернулся к королю и схватил его, а затем снова вернулся и начал ломиться в дверь. Король последовал за мной и попросил ключ. Слуга сказал, что это было в комнате незнакомки. Король приказал начать ее поиски, но ее не удалось найти. "Я взломаю [91] дверь", - сказал король, - "поскольку я не могу достать ключ". Король сломал дверь, и я вошел, и подошел к сундуку, и король попросил ключ, чтобы отпереть его. У него не было ключа, и он сломал замок. Когда он открыл багажник, ребенок и рука были вытянуты бок о бок, и ребенок спал. Король взял за руку и приказал женщине прийти за ребенком, и он показал руку каждому в доме. Но незнакомая женщина ушла, и она не видела короля; - и вот она здесь, чтобы сказать, лгу ли я о ней.


"О, это не что иное, как правда, которой ты обладаешь!"


Король больше не позволял мне быть связанным. Он сказал, что нечему так сильно удивляться, как тому, что я отрезал руку, когда был связан.


Ребенок рос, пока ему не исполнился год. Он начал ходить, и никто не заботился о нем больше, чем я. Он рос, пока ему не исполнилось три года, и он убегал каждую минуту; поэтому король приказал положить серебряную цепь между мной и ребенком, чтобы он не мог уйти от меня. Я каждый день гуляла с ним в саду, и король был горд, как мир ребенка. Он бы следил за ним повсюду, куда бы мы ни пошли, пока ребенок не стал бы настолько мудрым, что освободился бы от цепи. Но однажды, когда он выпустил его, я не смог его найти; и я побежал в дом и обыскал его, но мне его не удалось достать. Король закричал, чтобы выйти и найти ребенка, который вырвался из рук собаки. Они отправились на его поиски, но не смогли его найти. Когда им совершенно не удалось найти его, у короля больше не осталось благосклонности ко мне, и все невзлюбили меня, и я стал слабым, потому что половину времени мне не удавалось съесть ни кусочка. Когда наступило лето, я сказал, что попробую вернуться [92] домой, в свою страну. В одно прекрасное утро я ушел и пошел купаться, и Бог помог мне , пока я не вернулся домой. Я пошел в сад, потому что знал, что в саду есть место, где я мог бы спрятаться, опасаясь, что меня увидит моя жена. Утром я увидел, как она вышла на прогулку, и с ней был ребенок, которого она держала за руку. Я вылезла наружу, чтобы посмотреть на ребенка, и когда он оглядывался по сторонам, он увидел меня и крикнул: "Я вижу моего лохматого папу. О! " сказал он. " О, любовь моего сердца, мой косматый папа, иди сюда, пока я тебя не увижу!"


Я боялся, что женщина увидит меня, поскольку она спрашивала ребенка, где он меня видел, и он сказал, что я был на дереве; и чем больше ребенок звал меня, тем больше я прятался.[93] Женщина забрала ребенка с собой домой, но я знала, что утром он встанет рано.


Я подошел к окну гостиной, а внутри был ребенок, и он играл. Когда он увидел меня, он закричал: "О! любовь моего сердца, иди сюда, пока я не увижу тебя, косматый папа." Я разбила окно и вошла, и он начал целовать меня. Я увидел прут перед дымоходом, прыгнул на прут и сбил его с ног. "О! любовь моего сердца, никто не дал бы мне красивую розгу ", - сказал он. Я надеялся, что он ударит меня жезлом, но он этого не сделал. Когда я увидел, что времени осталось мало, я поднял лапу и поцарапал его ниже колена. "О! ты, непослушный, грязный, лохматый папа, ты причинил мне такую боль, что я ударю тебя розгой ". Он нанес мне легкий удар, и я снова принял свой собственный облик. Когда он увидел стоящего перед ним человека, он вскрикнул, и я взял его на руки. Слуги услышали ребенка. Вошла горничная, чтобы посмотреть, что с ним случилось. Когда она увидела меня, у нее вырвался крик, и она сказала: "О, если мастер снова не ожил!"


Пришел еще один и сказал, что это был он на самом деле. Когда хозяйка услышала об этом, она пришла посмотреть собственными глазами, потому что не поверила, что я был там; и когда она увидела меня, она сказала, что утопится. Но я сказал ей: "Если ты сама сохранишь секрет, ни один живой человек никогда не узнает от меня эту историю, пока я не потеряю голову". Вот она сама, чтобы сказать, говорю ли я правду. "О, ты говоришь чистую правду".


Когда я увидел, что я в облике мужчины, я сказал, что заберу ребенка обратно к его отцу и матери, поскольку я знал, какое горе они переживали из-за него. Я сел на корабль и взял [94] ребенка с собой; и по пути я высадился на острове, и я не увидел на нем ни одной живой души, только темный и мрачный замок. Я зашел посмотреть, есть ли в нем кто-нибудь. Там не было никого, кроме старой ведьмы, высокой и страшной, и она спросила меня: "Что ты за человек?" Я услышала, как кто-то стонет в соседней комнате, и я сказала, что я врач, и я спросила ее, что беспокоило человека, который стонал.


"О, " сказала она, " это мой сын, чья рука была откушена от запястья собакой".


Тогда я поняла, что это он забрал у меня ребенка, и я сказала, что вылечу его, если получу хорошую награду.


"У меня ничего нет; но есть восемь молодых парней и три молодые женщины, такие красивые, каких никто никогда не видел, и если ты вылечишь его, я отдам их тебе ".


"Скажи мне сначала, в каком месте у него была отрезана рука?"


"О, это вышло в другой стране двенадцать лет назад."


"Укажи мне путь, чтобы я мог увидеть его ".


Она привела меня в комнату, так что я увидела его, и его рука распухла до плеча. Он спросил меня, вылечу ли я его; и я сказал, что вылечу его, если он даст мне награду, обещанную его матерью.


"О, я дам это; но вылечи меня ".


"Что ж, расскажи их мне ".


Ведьма вывела их из комнаты. Я сказал, что должен сжечь плоть, которая была у него на руке. Когда я посмотрел на него, он выл от боли. Я сказал, что не оставлю его надолго мучиться. У негодяя был только один глаз во лбу. Я взял железный прут и положил его в огонь, пока он не раскалился докрасна, и я сказал ведьме: "Сначала он будет выть в[95], но вскоре уснет, и не буди его, пока он не проспит столько, сколько захочет. Я закрою дверь, когда буду выходить." Я взял с собой брусок, встал над ним и направил его ему в глаз так далеко, как только смог. Он начал реветь и попытался поймать меня, но я был уже далеко, закрыв дверь. Ведьма спросила меня: "Почему он ревет?"


"О, он скоро успокоится и будет спать довольно долго, и я приду снова, чтобы взглянуть на него; но приведите мне молодых мужчин и молодых женщин ".


Я взял их с собой и сказал ей: "Скажи мне, где ты их взяла".


"Мой сын привез их с собой, и все они дети одного короля ".


Я была вполне удовлетворена, и у меня не было желания откладывать освобождение от ведьмы, поэтому я взяла их на борт корабля и ребенка, которого родила сама. Я думала, что король может оставить мне ребенка, которого я сама нянчила; но когда я сошла на берег, и все эти молодые люди были со мной, король и королева вышли прогуляться. Король был очень стар, и королева постарела также. Когда я пришел поговорить с ними, и двенадцать со мной, король и королева начали плакать. Я спросил: "Почему ты плачешь?"


"Я плачу не зря. У меня должно было быть столько детей, сколько этих, а теперь я иссохший, седой, в конце своей жизни, и у меня вообще нет ни одного ".


Я рассказала ему обо всем, через что прошла, и я отдала ему ребенка в его руках, и "Это другие твои дети, которые были украдены у тебя, которых я отдаю тебе в целости и сохранности. Их бережно воспитывают."


Когда король услышал, кто они такие, он задушил их [96] поцелуями и утопил в слезах, и вытер их прекрасными шелковыми тканями и волосами своей собственной головы, и так же поступила их мать, и велико было его радушие для меня, поскольку именно я нашел их всех. Король сказал мне: "Я отдам тебе последнего ребенка, поскольку именно ты заслужил его лучше всех; но ты должен приходить ко мне ко двору каждый год, и ребенок с тобой, и я поделюсь с тобой своим имуществом".


"У меня достаточно своих, и после моей смерти я оставлю это ребенку ".


Я потратил некоторое время, пока не закончился мой визит, и рассказал королю обо всех неприятностях, через которые мне пришлось пройти, только я ничего не сказал о своей жене. И теперь у вас есть история.


И теперь, когда вы придете домой, и Стройный Красный Чемпион спросит вас о новостях о смерти Аншгайлиахта и о мече света, расскажите ему, как был убит его брат, и скажите, что меч у вас; и он попросит меч у вас. Скажите ему: "Если я обещал принести это тебе, я не обещал принести это для тебя"; а затем подбросьте меч в воздух, и он вернется ко мне.


Он пошел домой и рассказал историю гибели Аншгайлиахта Стройному Красному Чемпиону: "А вот, - сказал он, " меч". Стройный Красный Чемпион попросил меч; но он сказал: "Если я обещал принести его тебе, я не обещал принести его для тебя"; и он подбросил его в воздух, и он вернулся к Синему Найлу.


ДРУГАЯ СТОРОНА: бретонская ЛЕГЕНДА, автор Эрик Стенбок


À la joyouse Messe noire.


Не то чтобы мне это нравится, но после этого чувствуешь себя намного лучше - "О, спасибо, мама Ивонн, да, только капни еще немного". Итак, старые карги принялись пить горячий бренди с водой (хотя, конечно, они принимали его только в медицинских целях, как средство от ревматизма), все расселись вокруг большого камина, и мама Пинкель продолжила свой рассказ.


"О, да, затем, когда они добираются до вершины холма, там находится алтарь с шестью совершенно черными свечами и чем-то средним, чего никто не видит достаточно ясно, и старый черный баран с лицом человека и длинными рогами начинает читать мессу на какой-то тарабарщине, которую никто не понимает, и две черные странные штуки, похожие на обезьян, скользят с книгой и графинами - и там тоже звучит музыка, такая музыка. Есть существа, верхняя половина которых похожа на черных кошек, а нижняя - на людей, только ноги у них покрыты густой черной шерстью, и они играют на волынках, и когда они поднимаются на возвышение, то- "Среди старых карг на коврике у камина, перед огнем, лежал мальчик, чьи большие прекрасные глаза расширились, а конечности дрожали в самом экстазе ужаса.


"Это все правда, мама Пинкель?" - спросил он.


"О, совершенно верно, и не только это, лучшая часть еще впереди; потому что они берут ребенка и -" Здесь мать Пинкель показала свои похожие на клыки зубы.


"О! Мама Пинкель, ты тоже ведьма?"


"Замолчи, Габриэль", - сказала мать Ивонн, - "как ты можешь говорить что-то настолько злое? Боже мой, мальчик должен был давным-давно быть в постели."


Именно тогда все вздрогнули и осенили себя крестным знамением, кроме матери Пинкель, ибо они услышали этот ужаснейший из ужасных звуков - вой волка, который начинается с трех резких лаев, а затем переходит в долгий протяжный вой, в котором смешались жестокость и отчаяние, и, наконец, стихает до шепчущего рычания, полного вечной злобы.


Там был лес, деревня и ручей, деревня находилась по одну сторону ручья, никто не осмеливался перейти на другую сторону. Там, где была деревня, все было зеленым, радостным, плодородным и плодотворным; на другой стороне деревья никогда не пускали зеленых листьев, и темная тень нависала над ней даже в полдень, а ночью можно было услышать вой волков - оборотней, и людей-волков, и людей-волков, и тех очень злых людей, которые на девять дней в году превращаются в волков; но на зеленой стороне никогда не видели ни одного волка, и только один маленький бегущий ручеек, похожий на серебряную полоску протекал между ними.


Была весна, и старые карги больше не сидели у огня, а грелись на солнышке перед своими коттеджами, и все чувствовали себя настолько счастливыми, что перестали рассказывать истории о "другой стороне". Но Габриэль бродил у ручья, как он обычно бродил, привлеченный туда каким-то странным влечением, смешанным с сильным ужасом.


Его школьным товарищам не нравился Габриэль; все смеялись и глумились над ним, потому что он был менее жестоким и более мягким по натуре, чем остальные, и даже как редкая и красивая птица, вырвавшаяся из клетки, была зарублена обычными воробьями, так и Габриэль был среди своих товарищей. Все удивлялись, как мать Ивонн, эта пышнотелая и достойная матрона, могла произвести на свет такого сына, со странными мечтательными глазами, который был, как они говорили, "настоящим мужчиной"." Его единственными друзьями были аббат Фелисьен, у которого он служил мессу каждое утро, и маленькая девочка по имени Кармель, которая любила его, никто не мог понять почему.


Солнце уже село, а Габриэль все еще бродил у ручья, наполненный смутным ужасом и непреодолимым очарованием. Солнце село и взошла луна, полная луна, очень большая и очень ясная, и лунный свет заливал лес как с этой, так и с "другой стороны", и как раз на "другой стороне" ручья, нависая над ним, Габриэль увидел большой темно-синий цветок, чей странный опьяняющий аромат достиг его и очаровал даже там, где он стоял.


"Если бы я мог сделать только один шаг через реку, - подумал он, - ничто не могло бы причинить мне вреда, если бы я сорвал только один цветок, и никто бы вообще не узнал, что я был на той стороне", поскольку жители деревни смотрели с ненавистью и подозрением на любого, кто, как говорили, перешел на "другую сторону", поэтому, собравшись с духом, он легко перепрыгнул на другую сторону ручья. Затем луна, пробившаяся из-за облака, засияла с необычной яркостью, и он увидел, что перед ним простираются длинные гряды тех же самых странных синих цветов, каждый из которых красивее предыдущего, тилль, не будучи в состоянии решить, какой цветок взять или на нескольких кадрах он продолжал и продолжал, и луна светила очень ярко, и странная невидимая птица, чем-то похожая на соловья, но громче и прекраснее, пела, и его сердце наполнилось тоской, он не знал по чему, и луна светила, и соловей пел. Но внезапно черная туча полностью закрыла луну, и все стало черным, кромешная тьма, и сквозь тьму он услышал волчий вой и визг в отвратительном азарте погони, и перед ним прошла ужасная процессия волков (черных волков с красными огненными глаза), и с ними люди с головами волков и волки с головами людей, а над ними летали совы (черные совы с красными огненными глазами), летучие мыши и длинные змеевидные черные существа, и последним из всех сидел на огромном черном баране с отвратительным человеческим лицом волкодав, на лице которого была вечная тень; но они продолжили свою ужасную погоню и прошли мимо него, а когда они прошли, луна засияла прекраснее, чем когда-либо, и странный соловей снова запел , а странные насыщенно-синие цветы были раскинуты на большие расстояния спереди справа и слева. Но там была одна вещь, которой раньше не было, среди темно-синих цветов шла женщина с длинными блестящими золотыми волосами, и она обернулась, и ее глаза были того же цвета, что и странные синие цветы, и она пошла дальше, и Габриэль не мог не последовать за ней. Но когда облако закрыло луну, он увидел не красивую женщину, а волчицу, поэтому в полном ужасе он повернулся и убежал, сорвав по пути один из странных синих цветов, и снова перепрыгнул через ручей и побежал домой.


Вернувшись домой, Габриэль не смог удержаться, чтобы не показать свое сокровище матери, хотя и знал, что она этого не оценит; но когда она увидела странный голубой цветок, мать Ивонн побледнела и сказала: "Почему, дитя, где ты был? конечно, это ведьмин цветок"; и с этими словами она выхватила его у него и бросила в угол, и сразу же вся его красота и странный аромат исчезли, и он выглядел обугленным, как будто его сожгли. Итак, Габриэль сел молча и довольно угрюмо, и, не поужинав, поднялся к кровать, но он все-таки заснул, но ждал и ждал, пока в доме все стихнет. Затем он спустился вниз в своей длинной белой ночной рубашке и босыми ногами по квадратным холодным камням и поспешно сорвал обугленный и увядший цветок и положил его на свою теплую грудь рядом с сердцем, и тотчас цветок снова расцвел, еще прекраснее, чем когда-либо, и он погрузился в глубокий сон, но сквозь сон ему показалось, что он слышит мягкий низкий голос, поющий под его окном на странном языке (в котором тонкие звуки сливались друг с другом), но он не мог различить ни слова, кроме своего собственного имени.


Когда он выходил утром, чтобы отслужить мессу, он все еще держал цветок рядом с сердцем. И вот, когда священник начал мессу и сказал "Intriobo ad altare Dei", затем сказал Гавриил "Qui nequiquam laetificavit juventutem meam". И аббат Фелисиент обернулся, услышав этот странный ответ, и он увидел, что лицо мальчика смертельно бледное, его глаза остановились, а конечности одеревенели, и когда священник посмотрел на него, Гавриил упал без чувств на пол, так что ризничему пришлось отнести его домой и поискать другого послушник аббата Фелисьена.


Теперь, когда аббат Фелисьен пришел позаботиться о нем, Габриэль почувствовал странную неохоту говорить что-либо о синем цветке, и впервые он обманул священника.


Днем, когда приближался закат, он почувствовал себя лучше, и Кармейл пришла навестить его и попросила выйти с ней на свежий воздух. Итак, они вышли рука об руку, темноволосый мальчик с глазами газели и девочка со светлыми волнистыми волосами, и что-то, он не знал, что, повело его (наполовину осознанно и все же не так, потому что он не мог не пойти туда) к ручью, и они сели вместе на берегу.


Габриэль подумал, что, по крайней мере, он мог бы рассказать свой секрет Кармейлу, поэтому он достал цветок из-за пазухи и сказал: "Посмотри сюда, Кармейл, ты когда-нибудь видела такой прекрасный цветок, как этот?" но Кармейл побледнел и упал в обморок и сказал: "О, Габриэль, что это за цветок? Я только прикоснулся к нему и почувствовал, как на меня нашло что-то странное. Нет, нет, мне не нравятся его духи, нет, в нем что-то не совсем так, о, дорогой Габриэль, позволь мне его выбросить ", - и прежде чем он успел ответить, она отбросила его от себя, и снова вся его красота и аромат исчезли, и он выглядел обугленным, как будто его сожгли. Но внезапно там, где на этой стороне ручья был брошен цветок, появился волк, который стоял и смотрел на детей.


Кармейл сказал: "Что нам делать", - и прильнул к Габриэлю, но волк смотрел на них очень пристально, и Габриэль узнал в глазах волка странные глубокие, насыщенно-синие глаза женщины-волка, которую он видел на "другой стороне", поэтому он сказал: "Останься здесь, дорогая Кармейл, смотри, она смотрит на нас нежно и не причинит нам вреда".


"Но это волк", - сказала Кармейл и задрожала всем телом от страха, но Габриэль снова сказал томно: "Она не причинит нам вреда". Затем Кармейл схватила Габриэля за руку в агонии ужаса и потащила его за собой, пока они не достигли деревни, где она подняла тревогу и все парни деревни собрались вместе. Они никогда не видели волка по эту сторону ручья, поэтому они сильно разволновались и устроили грандиозную охоту на волка на завтра, но Габриэль молча сидел в стороне и не сказал ни слова.


В ту ночь Габриэль вообще не мог уснуть и не мог заставить себя произнести молитву; но он сидел в своей маленькой комнате у окна в расстегнутой у горла рубашке и со странным синим цветком у сердца, и снова этой ночью он услышал голос, поющий под его окном на том же мягком, утонченном, текучем языке, что и раньше.-


Ma zála liral va jé Cwamûlo zhajéla je Cárma urádi el javé Járma, symai,-carmé-Zhála javály thra je al vú al vlaûle va azré Safralje vairálje va já? Карма серая, Лажа лажа Лужа!


И когда он посмотрел, он увидел, как серебристые тени скользят по мерцающему свету золотых волос, и странные глаза, мерцающие темно-синим в ночи, и ему показалось, что он не мог не последовать за ними; поэтому он пошел полуодетый и босой, как был, с неподвижным взглядом, как во сне, тихо вниз по лестнице и в ночь.


И снова и снова она оборачивалась, чтобы посмотреть на него своими странными голубыми глазами, полными нежности, страсти и печали, превосходящей печаль всего человеческого - и, как он и предвидел, его шаги привели его к краю ручья. Затем она, взяв его за руку, фамильярно сказала: "Ты не поможешь мне справиться с Габриэлем?"


Тогда ему показалось, что он знал ее всю свою жизнь - поэтому он отправился с ней на "другую сторону", но никого рядом с собой не увидел; и, оглядевшись еще раз, рядом с ним были два волка. В безумии ужаса он (который никогда раньше не думал убивать ни одно живое существо) схватил лежавшее рядом полено и ударил одного из волков по голове.


Он сразу же снова увидел женщину-волка рядом с собой, с кровью, текущей со лба, окрашивающей ее чудесные золотистые волосы, и глазами, смотрящими на него с бесконечным упреком, она спросила- "Кто это сделал?"


Затем она прошептала несколько слов другому волку, который перепрыгнул через ручей и направился к деревне, и, снова повернувшись к нему, она сказала: "О Габриэль, как ты мог ударить меня, которая любила бы тебя так долго и так крепко". Затем ему снова показалось, что он знал ее всю свою жизнь, но он был ошеломлен и ничего не сказал - но она сорвала темно-зеленый лист странной формы и, приложив его ко лбу, сказала- "Габриэль, поцелуй это место, и все снова будет хорошо". Итак, он поцеловал, как она ему велела, и почувствовал соленый привкус крови во рту, а затем больше ничего не помнил.


Он снова увидел хранителя волков со своей ужасной труппой вокруг него, но на этот раз они не были заняты погоней, а сидели в странном конклаве в кругу, и черные совы сидели на деревьях, а черные летучие мыши свисали с ветвей. Габриэль стоял один посередине, и на него смотрели сотни злобных глаз. Казалось, они обсуждали, что с ним следует сделать, говоря на том же странном языке, который он слышал в песнях под своим окном. Внезапно он почувствовал, как чья-то рука сжала его руку, и увидел рядом с собой таинственную женщину-волка. Затем началось то, что казалось своего рода заклинанием, где человеческие или получеловеческие существа, казалось, выли, а звери говорили человеческой речью, но на неизвестном языке. Затем хранитель волков, чье лицо всегда было скрыто тенью, произнес несколько слов голосом, который, казалось, доносился издалека, но все, что он смог различить, было его собственное имя Габриэль и ее имя Лилит. Затем он почувствовал, как его обхватили чьи-то руки.


Габриэль проснулся - в своей собственной комнате - значит, это все-таки был сон, но какой ужасный сон. Да, но была ли это его собственная комната? Конечно, над стулом висело его пальто - да, но - Распятие - где было распятие и благодетель, и освященная пальмовая ветвь, и старинное изображение Богоматери вечное спасение, с маленькой вечно горящей лампадкой перед ним, перед которой он каждый день ставил цветы, которые сам собирал, но не осмеливался поставить голубой цветок.


Каждое утро он поднимал к нему свои все еще наполненные сном глаза и произносил "Аве Мария" и осенял себя крестным знамением, которое приносит покой душе - но как ужасно, как сводит с ума, этого там не было, совсем не было. Нет, конечно, он не мог быть в сознании, по крайней мере, не совсем в сознании, он сделал бы благословляющий знак, и он был бы освобожден от этой страшной иллюзии - да, но знак, он сделал бы знак - о, но что это был за знак? Неужели он забыл? или его рука была парализована? Нет, он не мог двигаться. Тогда он забыл - и молитву - он должен помнить это. А-вэ-нанк-мортис-фруктус. Нет, конечно, это было не так - но что-то вроде этого наверняка - да, он проснулся, он мог двигаться в любом случае - он успокоил бы себя - он встал бы - он увидел бы старую серую церковь с изящно заостренными фронтонами, залитую светом зари, и вскоре зазвонил бы глубокий торжественный колокол, и он сбежал бы вниз, надел свою красную сутану и котту, расшитую кружевами, и зажег высокие свечи на алтаре, и благоговейно ждал, когда добрый и милосердный аббат облачится в Фелисьен, целуя каждое облачение, когда он поднимал его благоговейными руками.


Но, конечно же, это был не рассветный свет; это было похоже на закат! Он вскочил со своей маленькой белой кровати, и его охватил смутный ужас, он задрожал, и ему пришлось ухватиться за стул, прежде чем он добрался до окна. Нет, величественных шпилей серой церкви не было видно - он находился в глубине леса; но в той части, которую он никогда раньше не видел - но, несомненно, он исследовал каждую часть, это должна быть "другая сторона". На смену ужасу пришли вялость и изнеможение, не лишенные очарования - пассивность, уступчивость, снисходительность - он чувствовал, так сказать, сильную ласку другой воли, струящуюся по нему, как вода и невидимые руки облачили его в неосязаемое одеяние; так что он оделся почти механически и спустился вниз, по той же лестнице, как ему казалось, по которой он обычно бежал и прыгал. Широкие квадратные камни казались необычайно красивыми и переливались множеством странных цветов - как это он раньше этого не замечал - но он постепенно терял способность удивляться - он вошел в комнату внизу - на столе были любимый кофе и булочки.


"Почему, Габриэль, как ты сегодня опаздываешь" Голос был очень приятным, но интонация странной - и там сидела Лилит, таинственная женщина-волк, ее сверкающие золотые волосы были завязаны в свободный узел, а вышивка, на которой она выводила странные змеевидные узоры, лежала на коленях ее одежды цвета кукурузы - и она пристально посмотрела на Габриэля своими чудесными темно-синими глазами и сказала: "Почему, Габриэль, ты сегодня опаздываешь", и Габриэль ответил: "Я устал". вчера налей мне немного кофе".


Сон во сне - да, он знал ее всю свою жизнь, и они жили вместе; разве они не всегда так делали? И она водила его по лесным полянам и собирала для него цветы, каких он никогда раньше не видел, и рассказывала ему истории своим странным, низким глубоким голосом, который, казалось, всегда сопровождался слабой вибрацией струн, пристально глядя на него своими чудесными голубыми глазами.


Мало-помалу пламя жизненной силы, горевшее в нем, казалось, становилось все слабее и слабее, а его гибкие стройные конечности становились томными и роскошными - и все же, был ли он когда-либо наполнен томным удовлетворением, и его собственная воля не затмевала его постоянно.


Однажды во время своих скитаний он увидел странный темно-синий цветок, похожий на глаза Лилит, и внезапное наполовину воспоминание вспыхнуло в его голове.


"Что это за синий цветок?" он сказал, и Лилит вздрогнула и ничего не сказала; но когда они прошли немного дальше, там был ручей - ручей, подумал он, и почувствовал, что с него спали оковы, и он приготовился перепрыгнуть ручей; но Лилит схватила его за руку и удержала изо всех сил, и дрожа всем телом, она сказала: "Пообещай мне, Габриэль, что ты не перейдешь". Но он сказал: "Скажи мне, что это за синий цветок, и почему ты мне не скажешь?" И она сказала: "Посмотри, Габриэль, на ручей."И он посмотрел и увидел, что, хотя это было точно так же, как ручей разделения, это было не то же самое, воды не текли.


Когда Габриэль пристально вглядывался в тихие воды, ему показалось, что он видит голоса - некое подобие вечерни по усопшим. "Hei mihi quia incolatus sum" и снова "De profundis clamavi ad te" - о, эта вуаль, эта осеняющая вуаль! Почему он не мог нормально слышать и видеть, и почему он помнил только то, что смотрел через тройную полупрозрачную занавеску. Да, они молились за него - но кто они были? Он снова услышал голос Лилит, прошептавший с болью: "Уходи!"


Затем он сказал, на этот раз монотонно: "Что это за синий цветок и для чего он нужен?"


И низкий волнующий голос ответил: "Это называется "люли ужури", две капли, нанесенные на лицо спящего, и он заснет".


Он был ребенком у нее на руках и позволил увести себя оттуда, тем не менее, он вяло сорвал один из синих цветков, держа его в руке опущенным вниз. Что она имела в виду? Проснулся бы спящий? Оставит ли синий цветок какое-нибудь пятно? Можно ли стереть это пятно?


Но, когда он засыпал на рассвете, он услышал голоса издалека, молящиеся за него - аббата Фелисьена, Кармейла, а также его мать, затем до его слуха донеслись знакомые слова: "Освободи мои ворота". Месса служилась за упокой его души, он знал это. Нет, он не мог остаться, он перепрыгнул бы через ручей, он знал дорогу - он забыл, что ручей не течет. Ах, но Лилит знала бы - что ему делать? Синий цветок - вот он лежал рядом с его кроватью - теперь он понял; поэтому он очень тихо подкрался туда, где спала Лилит, ее длинные волосы отливали золотом, сияя вокруг нее, как слава. Он нажал две капли ей на лоб, она вздохнула, и тень сверхъестественной муки пробежала по ее прекрасному лицу. Он бежал - ужас, раскаяние и надежда разрывали его душу и заставляли быстро передвигаться ноги. Он пришел к ручью - он не видел, что вода не течет - конечно, это был ручей для разделения; одним прыжком он должен снова стать человеком. Он перепрыгнул и-


С ним произошла перемена - что это было? Он не мог сказать - он ходил на четвереньках? Да, конечно. Он заглянул в ручей, чьи тихие воды были неподвижны, как зеркало, и там, о ужас, он увидел себя; или это был он сам? Его голова и лицо, да; но его тело трансформировалось в волчье. Даже когда он посмотрел, он услышал звук отвратительного издевательского смеха позади него. Он обернулся - там, в отблеске красного зловещего света, он увидел того, чье тело было человеческим, но голова была волчьей, с глазами бесконечной злобы; и, хотя это отвратительное существо смеялось громким человеческим смехом, он, пытаясь заговорить, мог издавать только протяжный волчий вой.


Но мы перенесем наши мысли с инопланетных существ на "другой стороне" в простую человеческую деревню, где раньше жил Габриэль. Мать Ивонн не очень удивилась, когда Габриэль не пришел к завтраку - он часто не приходил, настолько рассеянным он был; на этот раз она сказала: "Я полагаю, он отправился с остальными на охоту на волков". Не то чтобы Габриэль увлекался охотой, но, как она мудро заметила, "никто не знал, что он может сделать дальше."Мальчики сказали: "Конечно, этот болван Гэбриэл прячется, он боится присоединиться к охоте на волков; да ведь он не убил бы даже кошку", потому что их единственным представлением о совершенстве было убийство - так что чем крупнее игра, тем больше славы. Сейчас они в основном ограничивались кошками и воробьями, но все они надеялись со временем стать генералами армий.


И все же этих детей всю их жизнь учили мягким словам Христа - но, увы, почти все семена падают на обочину, где они не могут принести цветок или плод; как мало они знают о страдании и горькой тоске или осознают полное значение слов для тех, о ком написано "Некоторые упали среди терний".


Охота на волка была настолько успешной, что они действительно видели волка, но не увенчалась успехом, поскольку они не убили его до того, как он перепрыгнул через ручей на "другую сторону", где, конечно, они побоялись преследовать его. Ни одна эмоция не является более укоренившейся и интенсивной в умах обычных людей, чем ненависть и страх перед чем-либо "странным".


Проходили дни, но Габриэля нигде не было видно - и мать Ивонн наконец начала ясно понимать, как глубоко она любила своего единственного сына, который был настолько не похож на нее, что она считала себя объектом жалости для других матерей - гуся и лебединое яйцо. Люди искали и делали вид, что ищут, они даже дошли до того, что перетаскивали пруды, что мальчикам показалось очень забавным, поскольку это позволило им убить большое количество водяных крыс, а Кармейл сидела в углу и плакала весь день напролет. Мать Пинкель тоже села в угол, усмехнулась и сказала, что она всегда говорила, что Габриэль ни к чему хорошему не приведет. Аббат Фелисьен выглядел бледным и встревоженным, но говорил очень мало, за исключением Бога и тех, кто пребывал с Богом.


Наконец, поскольку Габриэля там не было, они предположили, что его нигде нет - то есть он мертв. (Их знания о других местностях были настолько ограничены, что им даже не пришло в голову предположить, что он может жить где-то еще, кроме деревни.) Итак, было решено, что пустой катафалк должен быть установлен в церкви с высокими свечами вокруг него, и матушка Ивонна прочитала все молитвы, которые были в ее молитвеннике, начиная с начала и заканчивая концом, независимо от их уместности - даже не пропуская указания рубрик. А Кармейл сидела в углу маленькой боковой часовни и плакала, и плакала. И аббат Фелисьен велел мальчикам отслужить вечерню по усопшим (это их не так забавляло, как перетаскивание пруда), а на следующее утро, в тишине раннего рассвета, прочел панихиду и реквием - и это услышал Габриэль.


Затем аббат Фелисьен получил послание принести Святое Виатикум одному больному. Итак, они отправились в торжественной процессии с огромными факелами, и их путь лежал вдоль ручья разделения.


Пытаясь заговорить, он мог издавать только протяжный волчий вой - самый страшный из всех звероподобных звуков. Он выл и выл снова - возможно, Лилит услышала бы его! Возможно, она могла бы спасти его? Затем он вспомнил о синем цветке - начале и конце всех его горестей. Его крики разбудили всех обитателей леса - волков, людей-волков и людей-волков. Он бежал от них в агонии ужаса - позади него, восседая на черном баране с человеческим лицом, был волк-хранитель, чье лицо было скрыто вечной тенью. Только однажды он обернулся, чтобы посмотреть назад - ибо среди воплей и воя звериной погони он услышал один волнующий голос, стонущий от боли. И там, среди них, он увидел Лилит, ее тело тоже было телом волчицы, почти скрытое в массе ее сверкающих золотистых волос, на ее лбу было голубое пятно, похожее по цвету на ее таинственные глаза, сейчас подернутые пеленой слез, которые она не могла пролить.


Путь Пресвятого Виатикума лежал вдоль ручья разделения. Они услышали ужасные завывания издалека, факелоносцы побледнели и задрожали - но аббат Фелисьен, высоко подняв крест, сказал: "Они не могут причинить нам вреда".


Внезапно в поле зрения появилась вся эта ужасная погоня. Габриэль перепрыгнул через ручей, аббат Фелисьен провел перед ним пресвятое Причастие, и к нему вернулась его форма, и он пал ниц в восхищении. Но аббат Фелисьен все еще высоко держал Священный собор, и люди падали на колени в агонии страха, но лицо священника, казалось, сияло божественным сиянием. Затем хранитель волков поднял в своих руках форму чего-то ужасного и непостижимого - чудовища, причастного к Таинству Ада, и трижды поднял его, в насмешку над благословенным обрядом Благословения. И в третий раз из его пальцев вырвались потоки огня, и вся "другая сторона" леса была охвачена огнем, и над всем воцарилась великая тьма.


Все, кто был там, видел и слышал это, сохранили впечатление об этом на всю оставшуюся жизнь - и до самого своего смертного часа воспоминание об этом не покидало их разумов. Вопли, ужасные за гранью понимания, были слышны до наступления темноты - затем полил дождь.


"Другая сторона" теперь безвредна - только обугленный пепел; но никто не осмеливается перейти, кроме Габриэля в одиночку - раз в год на девять дней им овладевает странное безумие.


БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА, сэр Гилберт Кэмпбелл


Широкое песчаное пространство страны, плоское и неинтересное на вид, с большим выбеленным домом, стоящим посреди широких полей обработанной земли; в то время как вдали были низкие песчаные холмы и сосновые леса, которые можно встретить в литовском округе, в Русской Польше. Недалеко от большого белого дома была деревня, в которой жили крепостные, с большой пекарней и общественной баней, которые неизменно встречаются во всех русских деревнях, какими бы скромными они ни были. Поля были небрежно обработаны, изгороди сломаны и заборы были в плохом состоянии, разбитые сельскохозяйственные орудия были небрежно отброшены в отдаленные уголки, и все поместье свидетельствовало о недостатке бдительного ока энергичного хозяина. За большим белым домом ухаживали не лучше, сад представлял собой абсолютную дикость, со стен отвалились огромные куски штукатурки, а многие венецианские ставни были почти сорваны с петель. Над всем этим было темное, опускающееся небо русской осени, и не было видно никаких признаков жизни, за исключением нескольких крестьян, лениво бредущих к судку с водкой, и изможденной, измученной привалом кошки, крадущейся украдкой за границу в поисках еды.


Поместье, которое было известно под названием Костопчин, принадлежало Павлу Сергевичу, состоятельному джентльмену и самому недовольному человеку в русской Польше. Как и большинство богатых москвичей, он много путешествовал и тратил золото, нажитое крепостным трудом, как воду, во всех развратных кутежах европейских столиц. Фигура Пола была так же хорошо известна в будуарах деми Мондейн, как его лицо было знакомо за публичными игровыми столами. Казалось, он не думал о будущем, а только о том, чтобы жить в волнение от безумной карьеры распутника, которой он занимался. Его средства, какими бы огромными они ни были, были исчерпаны, и он постоянно посылал своему интенданту за новыми запасами денег. Его состояние не могло долго выдержать постоянных посягательств, которые предпринимались на него, когда произошло неожиданное обстоятельство, которое остановило его карьеру, как вспышка молнии. Это была смертельная дуэль, в которой многообещающий молодой человек, сын премьер-министра страны, в которой он тогда проживал, пал от его руки. Царю были представлены представители, и Павел Сергеевич был отозван, и после получения строгого выговора ему было приказано вернуться в свои поместья в Литве. Ужасно недовольный, но не осмеливающийся ослушаться императорского приказа, Пол похоронил себя в Костопчине, месте, которое он не посещал с детства. Сначала он пытался заинтересовать себя работой в обширном поместье; но сельское хозяйство его не привлекало, и единственным результатом стало то, что он поссорился со своим немецким интендантом и уволил его, заменив его старым крепостным Михалом Василичом, который был камердинером его отца. Затем он начал бродить по стране с пистолетом в руке, а по возвращении домой сидел, угрюмо попивая бренди и выкуривая бесчисленное количество сигарет, проклиная своего лорда и повелителя, императора, за то, что тот обрек его на такую скуку. Пару лет он вел такую бесцельную жизнь, и наконец, едва ли понимая причину такого поведения, женился на дочери соседнего землевладельца. Брак был самым несчастливым; девушка на самом деле никогда не заботилась о Поле, но вышла за него замуж, повинуясь указаниям своего отца, и человека, чей характер всегда был жестоким, обращался с ней, после краткого периода презрительного безразличия, с дикой жестокостью. Через три года несчастная женщина скончалась, оставив после себя двоих детей - мальчика Алексиса и девочку Катрину. Пол отнесся к смерти своей жены с полнейшим безразличием; но он никого не поставил на ее место. Он очень любил маленькую Катрину, но не обращал особого внимания на мальчика и возобновил свои одинокие скитания по стране с собакой и ружьем. Со смерти его жены прошло пять лет. Алексис был прекрасным, здоровым семилетним мальчиком, в то время как Катрина была примерно на восемнадцать месяцев младше. Пол прикуривал одну из своих вечных сигарет у двери своего дома, когда к нему подбежала маленькая девочка.


"Ты плохой, порочный папа", - сказала она. "Как так получилось, что ты так и не принес мне симпатичных серых белочек, которых обещал подарить мне в следующий раз, когда пойдешь в лес?"


"Потому что я еще ни разу не был в состоянии найти ни одного, мое сокровище", - ответил ее отец, подхватывая свое дитя на руки и почти осыпая ее поцелуями. "Потому что я еще не нашел их, моя золотая королева; но я обязан найти Ивановича, браконьера, курящего в лесу, и если он не может показать мне, где они, никто не сможет".


"Ах, маленький отец", - вмешался старый Михал, используя обращение, с которым русский со скромным положением обычно обращается к своему начальнику; "Ах, маленький отец, береги себя; ты будешь ходить в эти леса слишком часто".


"Ты думаешь, я боюсь Ивановича?" - ответил его хозяин с грубым смехом. "Ну, мы с ним лучшие друзья; во всяком случае, если он грабит меня, то делает это открыто и держит других браконьеров подальше от моих лесов".


"Я думаю не об Ивановиче", - ответил старик. "Но о! Господин, не ходи в эти темные уединения; о них рассказывают ужасные истории о ведьмах, которые танцуют в лунном свете, о странных, призрачных формах, которые видны среди стволов высоких сосен, и о шепчущих голосах, которые соблазняют слушателей на вечную погибель ".


Снова раздался грубый смех хозяина поместья, когда Пол заметил: "Если ты и дальше будешь забивать себе мозги, старик, этими почти полузабытыми легендами, мне придется поискать нового интенданта".


"Но я думал не только об этих страшных существах", - возразил Михал, набожно перекрестившись. "Я хотел предостеречь тебя именно от волков".


"О, папа, дорогой, мне теперь страшно", - захныкала маленькая Катрина, пряча голову на плече отца. "Волки - такие жестокие, порочные существа".


"Смотри, седобородый маразматик, - яростно закричал Пол, - ты напугал этого милого ангела своей измышленной ложью; кроме того, кто когда-либо слышал о волках так рано, как сейчас?" Вы спите, Михал Василич, или выпили слишком крепкую утреннюю порцию водки."


"Поскольку я надеюсь на будущее счастье", - торжественно ответил старик, - "прошлой ночью, когда я шел через болото от хижины пастуха Космы - вы знаете, милорд, что его укусила гадюка, и он серьезно болен, - когда я шел через болото, повторяю, я увидел что-то похожее на искры огня в зарослях ольхи с правой стороны. Мне не терпелось узнать, кем они могут быть, и я осторожно подошел немного ближе, вверяя свою душу защите Святого Владамира. Не успел я пройти и пары шагов, как раздался дикий вой, от которого у меня пробрал мороз до мозга костей, и стая примерно десять или дюжина волков, изможденных и голодных, какими вы их видите, милорд, зимой, бросились наутек. Во главе их стояла белая волчица, размером не уступающая любому самцу, со сверкающими клыками и парой желтых глаз, которые горели зловещим огнем. У меня на шее висело распятие, которое дал мне священник Стрелецы, и дикие звери знали это и убежали через болото, поднимая в воздух дождем грязь и воду; но белая волчица, маленький отец, трижды облетела вокруг меня, как будто пытаясь найти какое-нибудь место, откуда можно напасть на меня. Она проделала это три раза, а затем, щелкнув зубами и взвыв от бессильной злобы, она ускакала примерно на пятьдесят ярдов и села, следя за каждым моим движением своими горящими глазами. Я не стал больше задерживаться в таком опасном месте, как вы можете себе представить, господин, а поспешил домой, крестясь на каждом шагу; но, поскольку я живой человек, эта белая дьяволица следовала за мной всю дистанцию, держась в пятидесяти шагах позади и время от времени облизывая губы со звуком, от которого у меня мурашки по коже. Когда я добрался до последнего забора перед тем, как вы подойдете к дому, я повысил голос и позвал собак, и вскоре я услышал глубокий залив Троски и Бранске, когда они прыгали ко мне. Белая дьяволица тоже это услышала и, высоко подпрыгнув в воздух, издала громкий вой разочарования и неторопливо потрусила обратно к болоту."


"Но почему ты не натравил на нее собак?" - спросил Пол, невольно заинтересованный рассказом старика. "На открытом месте Троска и Бранске загнали бы любого волка, который когда-либо ступал на землю Литвы".


"Я пытался это сделать, маленький отец", - торжественно ответил старик; "но как только они добрались до того места, где зверь выполнил свою последнюю дьявольскую выходку, они поджали хвосты и побежали обратно в дом так быстро, как только могли нести их ноги".


"Странно", - задумчиво пробормотал Пол, - "то есть, если это правда, а не водка, которая говорит".


"Милорд", - укоризненно ответил старик, - "мужчина и мальчик, я служил вам и милорду, вашему отцу, пятьдесят лет, и никто не может сказать, что когда-либо видел Михала Васильича хуже от выпивки".


"Никто не сомневается, что ты хитрый старый вор, Михал", - ответил его хозяин со своим грубым, отрывистым смехом. "Но, несмотря на все это, твои длинные истории о том, что тебя преследовали белые волки, не помешают мне сегодня отправиться в лес. Пара хороших патронов с картечью разрушит любое заклинание, хотя я не думаю, что волчица, если она существовала где-либо, кроме как в вашем собственном воображении, имеет какое-либо отношение к магии. Не бойся, Катрина, моя любимая; у тебя будет прекрасная белая волчья шкура, на которую ты сможешь поставить ноги, если то, что говорит этот старый дурак, правда."


"Михал не дурак, " надулся ребенок, " и с твоей стороны очень дурно называть его так. Я не хочу никаких мерзких волчьих шкур, я хочу серых белок."


И ты получишь их, моя драгоценная", - ответил ее отец, опуская ее на землю. "Будь хорошей девочкой, и я ненадолго уйду".


"Отец, " внезапно сказала маленькая Алексис, " позволь мне пойти с тобой. Я бы хотел посмотреть, как ты убьешь волка, и тогда я должен знать, как это сделать, когда я стану старше и выше ".


"Тьфу ты", - раздраженно ответил его отец. "Мальчики всегда мешают. Забери мальчика, Михал; разве ты не видишь, что он беспокоит свою милую сестренку?"


"Нет, нет, он меня совсем не беспокоит", - ответила порывистая маленькая леди, подлетая к своему брату и покрывая его поцелуями. "Михал, ты не заберешь его, слышишь?"


"Ну, ну, оставьте детей вместе", - ответил Пол, закидывая ружье на плечо, и, поцеловав Катрине кончики пальцев, быстро зашагал прочь в направлении темного соснового леса. Пол шел дальше, напевая фрагмент песни, которую он слышал в совсем другом месте много лет назад. Странное чувство восторга охватило его, совсем не похожее на ложное возбуждение, которое обычно вызывали его одинокие попойки. Казалось, что вся его жизнь изменилась, небеса стали ярче, колоски сосны деревья стали более ярко-зелеными, и пейзаж, казалось, утратил то унылое облако депрессии, которое годами, казалось, нависало над ним. И под всей этой экзальтацией разума, под всем этим неожиданным обещанием более счастливого будущего скрывалось тяжелое, необъяснимое чувство грядущей силы, чего-то бесформенного и все же более ужасного, потому что оно было окутано той плотной завесой, которая скрывает от глаз души странные фантастические замыслы обитателей за пределами линии земных влияний.


Не было никаких признаков браконьера, и, устав от его поисков, Пол заставил леса переименоваться в его имя. Огромный пес Троска, который следовал за своим хозяином, тоскливо посмотрел ему в лицо и при втором повторении имени "Иванович" издал долгий жалобный вой, а затем, оглянувшись на Пола, как бы умоляя его следовать за ним, медленно двинулся вперед, к более густой части леса. Немного озадаченный необычным поведением собаки, Пол последовал за ней, держа пистолет наготове, чтобы выстрелить при малейшем признаке опасности. Он думал, что хорошо знает лес, но пес привел нас к месту, где, как он помнил, он никогда раньше не бывал. Теперь он отошел от сосен и вошел в густую чащу, образованную низкорослыми дубами и падубом. Огромный пес держался всего на ярд или около того впереди; его губы были оттянуты назад, обнажая крепкие белые клыки, шерсть на шее и спине встала дыбом, а хвост крепко зажат между задними лапами. Очевидно, животное было в состоянии сильнейшего ужаса, и все же оно храбро шло вперед. Продираясь сквозь густые заросли, Пол внезапно оказался на открытом пространстве примерно в десять или двадцать ярдов в диаметре. На одном конце его был скользкий бассейн, в воды которого скользнули несколько странно выглядящих рептилий, когда появились человек и собака. Почти в центре отверстия находился разрушенный каменный крест, а у его основания лежала темная куча, рядом с которой Троска остановился и, снова подняв голову, издал долгий тоскливый вой. Мгновение или два Пол нерешительно смотрел на бесформенную кучу, лежавшую под крестом, а затем, собрав все свое мужество, шагнул вперед и озабоченно склонился над ней. Одного взгляда было достаточно, чтобы он узнал тело браконьера Ивановича, ужасно изуродованное. С криком удивления он перевернул тело и содрогнулся, глядя на ужасные раны, которые были нанесены. Несчастный, очевидно, подвергся нападению какого-то дикого зверя, поскольку на горле были следы зубов, а яремная вена была почти вырвана. Грудь трупа была разорвана, очевидно, длинными острыми когтями, и на левом боку было зияющее отверстие, вокруг которого кровь образовала толстое свернувшееся пятно. Единственные животные, обитающие в лесах России, способные наносить такие раны, - это медведь или волк, и вопрос о классе нападавшего был легко решен при взгляде на сырую землю, на которой были видны отпечатки волка, так сильно отличающиеся от растительных следов медведя.


"Дикие звери", - пробормотал Пол. "Так что, в конце концов, в истории Михала, возможно, была доля правды, и старый идиот, возможно, хоть раз в жизни сказал правду. Что ж, меня это не касается, и если парень предпочитает бродить ночью по лесу, чтобы убить мою дичь, вместо того, чтобы оставаться в своей лачуге, он должен использовать свой шанс. Странно то, что звери не съели его, хотя они так ужасно его растерзали."


Говоря это, он отвернулся, намереваясь вернуться домой и послать нескольких слуг принести тело несчастного человека, когда его взгляд привлек маленький белый предмет, свисающий с куста ежевики возле пруда. Он направился к месту и, взяв предмет, с любопытством осмотрел его. Это был пучок жестких белых волос, очевидно, принадлежащий какому-то животному."


"Волчья шерсть, или я сильно ошибаюсь", - пробормотал Пол, зажимая волосы между пальцами, а затем прикладывая их к носу. "И, судя по его цвету, я должен думать, что он принадлежал белой даме, которая так ужасно встревожила старого Михала по случаю его ночной прогулки по болоту".


Для Пола оказалось нелегкой задачей вернуться по своим следам в те части леса, с которыми он был знаком, а Троска, казалось, не мог оказать ему ни малейшей помощи, но угрюмо следовал за ним. Много раз Пол обнаруживал, что его путь преграждают непроходимые заросли или опасная трясина, и во время его многочисленных скитаний у него было постоянное ощущение, что рядом с ним есть что-то невидимое, что-то бесшумное, но, несмотря на все это, некое присутствие, которое двигалось по мере его продвижения и останавливалось, когда он тщетно останавливался, чтобы прислушаться. Уверенность в том, что неосязаемое существо той или иной формы находится совсем рядом, стала настолько сильной, что, когда короткий осенний день начал клониться к закату и между стволами высоких деревьев стали ложиться более темные тени, это заставило его мчаться дальше с предельной скоростью. Наконец, когда он почти обезумел от ужаса, он внезапно наткнулся на знакомую тропинку и с чувством огромного облегчения быстро шагнул вперед в направлении Костопчина. Когда он покинул лес и вышел на открытую местность, в темноте, казалось, раздался слабый вой; но нервы Пола были настолько расшатаны, что он не знал, было ли это реальным фактом или только плодом его собственной возбужденной фантазии. Когда он пересекал запущенную лужайку перед домом, старый Михал выбежал из дома с ужасом, искажающим каждую черточку лица.


"О, мой господин, мой господин!" - задыхаясь, выдохнул он, - "разве это не слишком ужасно?"


"С моей Катриной ничего не случилось?" - воскликнул отец, и внезапное болезненное чувство ужаса пронзило его сердце.


"Нет, нет, маленькая леди в полной безопасности, благодаря Пресвятой Деве и святому Александру Невскому", - возразил Михал. - "Но, о, мой господин, бедная Марта, дочь стада-"


"Ну, а что насчет шлюхи?" потребовал ответа Пол, поскольку теперь, когда его мимолетный страх за безопасность дочери прошел, у него было мало сочувствия к такому незначительному созданию, как девушка-рабыня.


"Я говорил тебе, что Косма умирает", - ответил Михал. "Ну, сегодня днем Марта отправилась через болото за священником, но увы! она так и не вернулась."


"Тогда что ее задержало?" - спросил его хозяин.


"Один из соседей, зайдя посмотреть, как дела у Космы, обнаружил бедного старика мертвым; его лицо было ужасно искажено, и он был наполовину в кровати, наполовину вне ее, как будто он пытался добраться до двери. Мужчина побежал в деревню, чтобы поднять тревогу, и когда мужчины вернулись в хижину пастуха, они нашли тело Марты в зарослях ольхи на болоте."


"Ее тело - значит, она была мертва?" - спросил Пол.


"Мертв, мой господин; убит волками", - ответил старик. "И, о, мой господь, это слишком ужасно, ее грудь была ужасно разорвана, а сердце было вынуто и съедено, потому что его нигде не было найдено".


Пол вздрогнул, потому что ему вспомнились ужасные увечья, нанесенные телу браконьера Ивановича.


"И, мой господин, " продолжил старик, " это еще не все; на кусте неподалеку был этот пучок волос", и, говоря это, он вытащил его из листа бумаги, в который он был завернут, и протянул своему хозяину.


Пол взял его и узнал похожий пучок волос на тот, который он видел на кусте ежевики рядом с разбитым крестом.


"Несомненно, мой господин", - продолжил Михал, не обращая внимания на удивленный взгляд своего хозяина, - "у вас будут люди и собаки, чтобы выследить это ужасное существо, или, что еще лучше, пошлите за священником и святой водой, поскольку у меня есть сомнения, принадлежит ли это существо этой земле".


Пол содрогнулся и после короткой паузы рассказал Михалу об ужасном конце браконьера Ивановича.


Старик слушал с величайшим волнением, неоднократно крестясь и ежеминутно бормоча воззвания к Пресвятой Деве и святым; но его хозяин больше не слушал его и, приказав ему поставить бренди на стол, сидел, угрюмо попивая, до рассвета.


На следующий день жителей Костопчина ждал новый ужас. Старик, закоренелый пьяница, вышел, пошатываясь, из магазина водки с намерением вернуться домой; три часа спустя его нашли на повороте дороги, ужасно поцарапанного и изуродованного, с таким же зияющим отверстием в левой части груди, из которого было насильно вырвано сердце.Трижды в течение недели происходила одна и та же ужасная трагедия - маленького ребенка, трудоспособного рабочего и пожилую женщину находили с одинаковыми ужасными следами увечий на них, и в каждом случае один и тот же пучок белых волос был найден в непосредственной близости от тел. Последовала ужасная паника, и возбужденная толпа крепостных окружила дом в Костопчине, призывая своего хозяина, Павла Сергевича, спасти их от дьявола, который был выпущен на них, и выкрикивая различные средства, которые, по их настоянию, были приведены в действие немедленно.


Пол чувствовал странное нежелание предпринимать какие-либо активные действия. Определенное чувство, которое он не мог объяснить, побуждало его сохранять спокойствие; но русский крепостной, страдающий от приступа суеверного ужаса, - опасный человек, с которым можно иметь дело, и, с крайней неохотой, Павел Сергеевич издал инструкции о тщательном обыске поместья и общей битве в сосновом лесу.


Армия загонщиков, созванная Михалом, была готова с первыми лучами солнца и образовала странное и почти гротескно выглядящее сборище, вооруженное старыми ржавыми огнестрельными ружьями, тяжелыми дубинками и косами, прикрепленными к концам длинных шестов. Пол, с двуствольным ружьем, перекинутым через плечо, и острым охотничьим ножом, заткнутым за пояс, маршировал во главе крепостных, сопровождаемый двумя огромными гончими, Троской и Бранске. Был обследован каждый уголок живой изгороди, а небольшие отдаленные заросли были тщательно обысканы, но безуспешно; и, наконец, большая часть леса была окружена кольцом, и с громкими криками, трубой в рога и звоном медной кухонной утвари толпа нетерпеливых крепостных прокладывала себе путь через заросли. Вспугнутые птицы взлетели, с жужжанием проносясь сквозь сосновые ветви; зайцы и кролики выскочили из своих укрытий за пучками и кочками травы и в крайнем ужасе разбежались. Время от времени сквозь чащу пробегала косуля или дикий кабан прорывался сквозь строй загонщиков, но никаких признаков волков видно не было. Круг становился все уже и еще теснее, когда внезапно дикий визг и сбивчивый гул голосов эхом разнеслись среди сосен. Все бросились на место, и был обнаружен молодой парень, весь в крови и ужасно изуродованный, хотя жизнь все еще теплилась в искалеченном теле. В горло ему влили несколько капель водки, и он сумел выдохнуть, что белый волк внезапно набросился на него и, повалив на землю, начал разрывать плоть над сердцем. Он неизбежно был бы убит, если бы животное не бросило его, встревоженное приближением других загонщиков.


"Зверь побежал в ту чащу", - ахнул мальчик, а затем снова впал в состояние бесчувственности.


Но слова раненого мальчика охотно передавались по кругу, и было сделано сто различных предложений.


"Подожги чащу", - воскликнул один.


"Залп в него", - предложил другой.


"Смелый рывок и лишение зверя жизни", - крикнул третий.


Первое предложение было принято, и сотня нетерпеливых рук собрала сухие палочки и листья, а затем зажегся свет. Как раз в тот момент, когда собирались разжечь огонь, из центра зарослей раздался мягкий, приятный голос.


"Не поджигайте лес, мои дорогие друзья; дайте мне время выйти. Разве мне недостаточно того, что я был до смерти напуган этим ужасным существом?"


Все отшатнулись в изумлении, и Пол почувствовал, как странный, внезапный трепет пронзил его сердце, когда эти мягкие музыкальные акценты коснулись его слуха.


В зарослях послышался легкий шорох, а затем внезапно появилось видение, которое наполнило души зрителей удивлением. Когда кусты раздвинулись, перед ними предстала белокурая женщина, закутанная в мантию из мягкого белого меха, с дорожной шапочкой фантастической формы из зеленого бархата на голове. Она была изысканно белокурой, и ее длинные золотисто-рыжие волосы растрепанными прядями падали на плечи.


"Мой хороший", - начала она с некоторым оттенком аристократического высокомерия в голосе, - "твой хозяин здесь?"


Словно подброшенный пружиной, Пол шагнул вперед и машинально приподнял кепку.


"Я Павел Сергеевич, - сказал он, - и эти леса находятся в моем поместье Костопчин. Страшный волк совершил серию ужасных опустошений против моего народа, и мы пытались выследить его. Мальчик, которого он только что ранил, говорит, что он побежал в чащу, из которой вы только что вышли, к удивлению всех нас."


"Я знаю", - ответила леди, пристально глядя своими ясными, стально-голубыми глазами в лицо Пола. "Ужасный зверь промчался мимо меня и нырнул в большую впадину в земле в самом центре зарослей. Это был огромный белый волк, и я очень боялся, что он меня сожрет."


"Эй, мои люди", - крикнул Пол, - "Возьмите лопату и мотыгу и выкопайте чудовище, потому что наконец-то его привязи подошли к концу. Мадам, я не знаю, какая случайность привела вас в это дикое уединение, но гостеприимство Костопчина в вашем распоряжении, и я, с вашего разрешения, отведу вас туда, как только с этим бедствием сельской местности будет покончено ".


Он протянул руку с некоторыми остатками былой вежливости, но отшатнулся с выражением ужаса на лице.


"Кровь", - воскликнул он. - "Почему, мадам, ваша рука и пальцы запятнаны кровью".


Слабый румянец выступил на щеках леди, но он мгновенно исчез, когда она ответила со слабой улыбкой:-


"Ужасное существо было все покрыто кровью, и я полагаю, что, должно быть, я испачкал свои руки о кусты, через которые оно прошло, когда я раздвинул их, чтобы спастись от огненной смерти, которой ты мне угрожал".


В ее голосе прозвучала нотка сдерживаемой иронии, и Пол почувствовал, как его глаза опускаются под взглядом этих холодных голубых, как сталь, глаз. Тем временем, подгоняемые своими страхами, рабы изо всех сил работали лопатами и мотыгой. Полость быстро расширили, но, когда была достигнута глубина в восемь футов, оказалось, что она заканчивается маленькой норкой, недостаточно большой, чтобы вместить кролика, не говоря уже о существе размером с белого волка. Не было ни одного из пучков белых волос, которые до сих пор всегда находили рядом с телами жертв, и не было того специфического зловонного запаха, который всегда указывает на присутствие диких животных, витавших вокруг этого места.


Суеверные москвичи перекрестились и с гротескной готовностью выбрались из ямы. Таинственное исчезновение монстра, совершившего такие ужасные разрушения, вселило холод в сердца невежественных крестьян, и, не обращая внимания на крики своего хозяина, они покинули лес, который, казалось, был затянут мраком какого-то надвигающегося бедствия.


"Простите невежество этих грубиянов, мадам", " сказал Пол, когда остался наедине со странной леди, " и позвольте мне проводить вас в мой бедный дом, поскольку вы, должно быть, нуждаетесь в отдыхе и подкреплении, и -"


Тут Пол резко оборвал себя, и темный румянец смущения пробежал по его лицу.


"И", - сказала леди с той же слабой улыбкой, " и вы умираете от любопытства узнать, как я внезапно появилась из чащи в вашем лесу. Вы говорите, что вы лорд Костопчин; тогда вы Павел Сергеевич, и вам, несомненно, должно быть известно, как правитель Святой Руси берет на себя смелость вмешиваться в дела своих детей?"


"Значит, вы меня знаете?" - воскликнул Пол с некоторым удивлением.


"Да, я жил в чужих землях, как и ты, и часто слышал твое имя. Разве вы не сорвали банк в Бланкбурге? Разве вы не увели танцовщицу Изолу Менути от множества соперниц; и, в качестве последнего примера, насколько мне известно, должен ли я напомнить вашей памяти некое утро на песчаном берегу, когда двое мужчин смотрели друг на друга с пистолетом в руке, один молодой, светловолосый, с мальчишеской внешностью, ему едва исполнилось двадцать два года, другой ...


"Тише!" - хрипло воскликнул Пол. "Вы, очевидно, знаете меня, но кто вы, во имя дьявола?"


"Просто женщина, которая когда-то вращалась в обществе и читала газеты, а теперь является преследуемой беглянкой".


"Беглец!" - горячо возразил Пол. "Кто смеет преследовать тебя?"


Леди придвинулась к нему немного ближе, а затем прошептала ему на ухо:-


"Полиция!"


"Полиция!" - повторил Пол, отступая на шаг или два. "Полиция!"


"Да, Павел Сергеевич, полиция", - ответила дама, - "тот орган, при упоминании о котором, как говорят, сам император трепещет, сидя в своих позолоченных покоях в Зимнем дворце. Да, я имела неосторожность высказывать свое мнение слишком свободно, и - ну, вы знаете, чего должны бояться женщины, попавшие в руки полиции на Святой Руси. Чтобы избежать такой позорной деградации, я сбежал в сопровождении верной прислуги. Я бежал в надежде добраться до границы, но в нескольких верстах отсюда подъехал отряд конной полиции. Мой бедный старый слуга имел неосторожность оказать сопротивление и был застрелен. Наполовину обезумев от ужаса, я убежал в лес и бродил там, пока не услышал шум, который производили ваши слуги, разгуливая по лесу. Я подумал, что это полиция, которая организовала мои поиски, и я прокрался в чащу с целью укрытия. Остальное вы знаете. А теперь, Павел Сергеевич, скажите мне, осмелитесь ли вы дать приют объявленному вне закона беглецу вроде меня."


"Мадам", - ответил Пол, вглядываясь в четкие черты лица перед ним, светящиеся оживлением рассказа, - "Костопчин всегда открыт несчастью - и красоте", - добавил он с поклоном.


"Ах!" - воскликнула леди со смехом, в котором было что-то зловещее. "Я полагаю, что несчастье долго стучалось бы в вашу дверь, если бы оно не сопровождалось красотой. Тем не менее, я благодарю вас и приму ваше гостеприимство; но если зло постигнет вас, помните, что меня нельзя винить."


"В Костопчине ты будешь в достаточной безопасности", - ответил Пол. "Полиция не станет ломать голову из-за меня; они знают, что с тех пор, как император заставил меня вести это отвратительное существование, политика не имеет для меня никакого очарования, и что бутылка бренди - единственное очарование в моей жизни".


"Боже мой", - ответила леди, с беспокойством глядя на него, - "ты что, патологический пьяница? Что ж, поскольку я наполовину умираю от холода, предположим, вы отвезете меня в Костопчин; вы окажете мне услугу и тем скорее вернетесь к своему любимому бренди."


Говоря это, она положила руку на плечо Пола, и он машинально повел ее к большому уединенному белому дому. Несколько слуг не выказали удивления при появлении госпожи, поскольку несколько крепостных на обратном пути в деревню распространили слух о внезапном появлении таинственного незнакомца; кроме того, они не привыкли подвергать сомнению действия своего несколько своевольного хозяина.


Алексис и Катрина отправились спать, а Пол и его гость сели за наспех приготовленный ужин.


"Я не большой любительница поесть", - заметила леди, играя с едой перед ней; и Пол с удивлением заметил, что едва ли хоть кусочек слетел с ее губ, хотя она не раз наполняла и опустошала бокал шампанского, который был открыт в честь ее приезда.


"Похоже на то", - заметил он. - "и я не удивляюсь, потому что еда в этой мрачной дыре - это не то, к чему привыкли ни ты, ни я".


"О, это достаточно хорошо", - небрежно ответила леди. "А теперь, если у вас в заведении есть такая штука, как женщина, вы можете позволить ей показать мне мою комнату, потому что я почти мертв от недостатка сна".


Пол позвонил в колокольчик, стоявший на столе рядом с ним, и незнакомка поднялась со своего места и, коротко пожелав "Спокойной ночи", направилась к двери, когда на пороге внезапно появился старик Михал. Пожилой интендант отскочил назад, как будто пытаясь избежать тяжелого удара, и его пальцы сразу же потянулись к распятию, которое он носил на шее и на чью защиту он полагался, чтобы защититься от сил тьмы.


"Пресвятая Дева!" - воскликнул он. "Святая Радислас, защити меня, где я видел ее раньше?"


Леди не обратила внимания на явный ужас старика, но ушла по гулкому коридору.


Старик теперь робко приблизился к своему хозяину, который, выпив стакан бренди, придвинул свой стул к плите и угрюмо уставился на ее полированную поверхность.


"Мой господин", - сказал Михал, осмеливаясь коснуться плеча своего хозяина, - "это та леди, которую вы нашли в лесу?"


"Да", - ответил Пол, и на его лице появилась улыбка. "Она очень красива, не так ли?"


"Прекрасна!" - повторил Михал, перекрестившись. "Может, она и красива, но это красота демона. Где я видел ее раньше? - где я видел эти сверкающие зубы и эти холодные глаза? Она ни на кого здесь не похожа, а я никогда в жизни не был в десяти верстах от Костопчина. Я совершенно сбит с толку. Ах, я понял, умирающий пастух - спаси марку! Господа, будьте осторожны. Я говорю вам, что странная леди - это образ белого волка."


"Ты, старый дурак", - свирепо ответил его хозяин, - "Еще раз услышу, как ты повторяешь подобную чушь, и я прикажу содрать с тебя кожу заживо. Леди высокого происхождения и из хорошей семьи; остерегайтесь, как бы вы ее не оскорбили. Нет, я даю вам дополнительные указания: проследите, чтобы во время ее пребывания здесь к ней относились с величайшим уважением. И сообщите об этом всем слугам. Имей в виду, больше никаких историй о видении волков на болоте, которое нарисовал твой помутившийся мозг, и, прежде всего, не позволяй мне слышать, что ты пугал маленькую Катрину своим бессмысленным лепетом ".


Старик смиренно поклонился и, после короткой паузы, заметил:-


"Парень, который был ранен сегодня на охоте, мертв, мой господин".


"О, он мертв, бедняга!" - отозвался Пол, для которого смерть крепостного парня не была вопросом чрезмерной важности. "Но послушай сюда, Михал, помни, что если будут сделаны какие-либо запросы об этой леди, то никто ничего о ней не знает; что, на самом деле, ее вообще никто не видел".


"Вашей светлости будут повиноваться", - ответил старик; а затем, видя, что его хозяин снова впал в свою прежнюю мрачную задумчивость, он вышел из комнаты, крестясь на каждом шагу, который делал.


До поздней ночи Пол не спал, размышляя о событиях дня. Он сказал Михал, что его гостья из благородной семьи, но на самом деле он знал о ней не больше того, что она снизошла до того, чтобы рассказать ему."


"Почему, я даже не знаю ее имени", - пробормотал он; "и все же так или иначе, кажется, что передо мной открывается новая сторона моей жизни. Однако я сделал один шаг вперед, доставив ее сюда, и если она заговорит об уходе, что ж, все, что мне нужно сделать, это пригрозить ей полицией ".


По своему обычаю он курил сигарету за сигаретой и наливал в обильные бокалы бренди. Слуга-слуга затопил печь из маленькой каморки, выходившей в коридор, и через некоторое время Пол тяжело задремал в своем кресле. Он проснулся от легкого прикосновения к плечу и, вздрогнув, увидел лесного незнакомца, стоящего рядом с ним.


"Это действительно любезно с вашей стороны", - сказала она со своей обычной насмешливой улыбкой. "Ты почувствовал, что я должен быть здесь чужим, и встал рано, чтобы присмотреть за лошадьми, или это действительно могут быть те окурки, та пустая бутылка из-под бренди?" Павел Сергеевич, вы вообще не ложились спать."


Пол пробормотал в ответ несколько невнятных слов, а затем, яростно позвонив в колокольчик, приказал слуге убрать обломки вчерашней ночной оргии и накрыть на стол к завтраку; затем, поспешно извинившись, он вышел из комнаты, чтобы привести себя в порядок, и примерно через полчаса вернулся с заметно улучшившимся его внешним видом после омовения и смены одежды.


"Осмелюсь предположить, " заметила леди, когда они сели за утреннюю трапезу, к которой она отнеслась с тем же безразличием, что и к ужину предыдущим вечером, " что вы хотели бы знать мое имя и кто я такая. Что ж, я не против назвать вам свое имя. Это Равина, но что касается моей семьи и того, кто я такой, возможно, для тебя будет лучше оставаться в неведении. Вопрос политики, мой дорогой Павел Сергеевич, простой вопрос политики, понимаете. Я предоставляю вам судить по моим манерам и внешнему виду, достаточно ли я хорошей формы, чтобы быть приглашенным за почетный ваш стол -"


"Нет никого более достойного", - вмешался Пол, чей затуманенный мозг быстро поддавался очарованию его гостя; "и, конечно, это вопрос, в котором я могу считаться компетентным судьей".


"Я не знаю об этом", - ответила Равина, - "поскольку, судя по всему, компания, которую ты обычно составлял, была не из самых избранных".


"Нет, но выслушай меня", - начал Пол, схватив ее руку и пытаясь поднести к своим губам. Но когда он это сделал, по его телу пробежал неприятный холодок, потому что эти тонкие пальцы были ледяными.


"Не будь глупцом", - сказала Равина, убирая руку, после того как позволила ей на мгновение задержаться в хватке Пола, - "разве ты не слышишь, как кто-то приближается?"


Пока она говорила, в коридоре послышался топот крошечных ножек, затем дверь резко распахнулась, и с пронзительным криком восторга в комнату ворвалась Катрина, за которой более медленно следовал ее брат Алексис.


"И это ваши дети?" - спросила Равина, когда Пол взял на руки маленькую девочку и нежно посадил ее к себе на колени, в то время как мальчик стоял в нескольких шагах от двери, удивленно глядя на странную женщину, чей внешний вид он был совершенно не в состоянии объяснить. "Иди сюда, мой маленький человечек", - продолжала она. - "Я полагаю, ты наследник Костопчина, хотя ты и не очень похож на своего отца".


"Я думаю, он похож на свою мать", - небрежно ответил Пол. - "А как поживает моя дорогая Катрина?" добавил он, обращаясь к своей дочери.


"Хорошо, дорогой папа, - ответил ребенок, - но где прекрасная белая волчья шкура, которую ты мне обещал?"


"Твой отец не нашел ее", - ответила Равина с легким смешком. "Белого волка было не так легко поймать, как он воображал".


Алексис подошла на несколько шагов ближе к леди и с серьезным вниманием прислушивалась к каждому произносимому ею слову.


"Значит, белых волков так трудно убить?" - спросил он.


"Похоже, что так, мой маленький человечек", - ответила леди, - "поскольку твой отец и все крепостные Костопчина не смогли этого сделать".


"У меня есть пистолет, этот старый добрый Михал научил меня стрелять, и я уверен, что смог бы убить ее, если бы когда-нибудь увидел", - смело заметил Алексис.


"Вот храбрый мальчик", - ответила Равина с одним из своих пронзительных смешков. - "А теперь, не хочешь ли ты подойти и сесть ко мне на колени, потому что я очень люблю маленького мальчика?"


"Нет, ты мне не нравишься", - ответила Алексис после минутного раздумья, "потому что Михал говорит -"


"Иди в свою комнату, ты, наглый юный сопляк", - громовым голосом прервал его отец. "Ты проводишь так много времени с Михалом и крепостными, что усвоил все их хамские привычки".


Две крошечные слезинки скатились по щекам мальчика, когда, повинуясь приказу отца, он развернулся и вышел из комнаты, в то время как Равина бросила ему вслед странный неприязненный взгляд. Однако, как только дверь закрылась, светловолосая женщина обратилась к Катрине.


"Что ж, возможно, ты не будешь так недобр ко мне, как твой брат", - сказала она. "Иди ко мне", - и с этими словами она протянула ко мне руки.


Маленькая девочка без колебаний подошла к ней и начала приглаживать шелковистые локоны, которые были закручены вокруг головы Равины.


"Прелестно, прелестно", - пробормотала она, "прекрасная леди".


"Вы видите, Павел Сергеевич, что ваша маленькая дочь сразу ко мне привязалась", - заметила Равина.


"Она похожа на своего отца, который всегда отличался хорошим вкусом", - ответил Пол с поклоном. - "Но будьте осторожны, мадам, или эта маленькая кошечка сдерет с вас ожерелье".


Ребенку действительно удалось расстегнуть сверкающее украшение, и теперь он с восторгом разглядывал его.


"Это любопытное украшение", - сказал Пол, подходя к девочке и беря обруч из ее руки.


Это действительно было причудливо сделанное украшение, состоящее из нескольких, по-видимому, изогнутых кусочков остроконечного рога, оправленных в золото и опирающихся на змею из того же драгоценного металла.


"Да ведь это когти", - продолжил он, присмотревшись к ним более внимательно.


"Да, волчьи когти", - ответила Равина, забирая у девочки ожерелье и снова застегивая его у нее на шее. "Это семейная реликвия, которую я всегда носил".


Катрина сначала, казалось, была склонна расплакаться, когда у нее отняли ее новую игрушку, но ласками и нежностями Равине вскоре удалось убаюкать ее и снова привести в хорошее расположение духа.


"Моя дочь, безусловно, прониклась к вам самой замечательной симпатией", - заметил Пол с довольной улыбкой. "Ты полностью завладел ее сердцем".


"Пока нет, что бы я ни сделала позже", - ответила женщина со своей странной холодной улыбкой, крепче прижимая к себе ребенка и бросая на Пола взгляд, который заставил его задрожать от эмоций, которых он никогда раньше не испытывал. Однако вскоре девочка устала от своего нового знакомого и, соскользнув с ее колен, выползла из комнаты в поисках своего брата Алексиса.


Пол и Равина несколько мгновений хранили молчание, а затем молчание нарушила женщина.


"Все, что мне остается сейчас, Павел Сергеевич, это злоупотребить вашим гостеприимством и попросить вас одолжить мне какую-нибудь маскировку и помочь добраться до ближайшего почтового городка, которым, я думаю, является Витроски".


"И почему ты вообще хочешь оставить это?" - спросил Пол, и густой румянец выступил на его щеках. "В моем доме ты в полной безопасности, и если ты попытаешься продолжить свое путешествие, есть все шансы, что тебя узнают и схватят".


"Почему я хочу покинуть этот дом?" - ответила Равина, поднимаясь на ноги и бросая удивленный взгляд на своего допрашивающего. "Можете ли вы задать мне такой вопрос? Как это возможно для меня оставаться здесь?"


"Для тебя совершенно невозможно уйти; в этом я совершенно уверен", - упрямо ответил мужчина. "Все, что я знаю, это то, что если ты покинешь Костопчин, ты неизбежно попадешь в руки полиции".


"И Павел Сергеевич скажет им, где они могут меня найти?" спросила Равина с ироничной интонацией в голосе.


"Я никогда этого не говорил", - возразил Пол.


"Возможно, и нет", - быстро ответила женщина, - "но я не медлительна в чтении мыслей; иногда их прочесть проще, чем слова. Вы говорите себе: "В конце концов, Костопчин - всего лишь унылая дыра; случай подбросил в мои руки женщину, красота которой мне нравится; у нее совершенно нет друзей, и она боится преследования полиции; почему бы мне не подчинить ее своей воле?" Это то, о чем вы думали - не так ли, Павел Сергеевич?"


"Я никогда не думал, что это ..." - заикаясь, пробормотал мужчина.


"Нет, вы никогда не думали, что я могу читать вас так ясно", - безжалостно продолжала женщина. "Но это правда, что я сказала вам, и скорее, чем оставаться обитательницей вашего дома, я бы покинула его, даже если бы вся полиция России была готова арестовать меня на самом пороге".


"Останься, Равина", - воскликнул Пол, когда женщина сделала шаг к двери. "Я не говорю, правильно или неправильно ты читаешь мои мысли, но прежде чем ты уйдешь, послушай меня. Я не говорю с вами в обычном тоне умоляющего любовника - вы, кто знает мое прошлое, посмеялись бы надо мной, если бы я сделал это; но я говорю вам прямо, что с первого момента, когда я увидел вас, в моем сердце поднялось странное новое чувство, не то холодное, что общество называет любовью, но обжигающий, неудержимый поток, который стекает вниз, как расплавленная лава из кратера вулкана. Останься, Равина, останься, я умоляю тебя, потому что, если ты уйдешь отсюда, ты заберешь мое сердце с собой ".


"Возможно, ты говоришь более правдиво, чем думаешь", - ответила белокурая женщина, когда, повернувшись, она подошла вплотную к Полу и, положив обе руки ему на плечи, бросила на него взгляд, полный зловещего огня из своих глаз. "Тем не менее, ты всего лишь назвал мне эгоистичную причину моего пребывания, всего лишь твое собственное самоудовлетворение. Назови мне ту, которая больше затрагивает меня самого ".


Прикосновение Равины вызвало дрожь во всем теле Пола, которая заставила вибрировать каждый нерв и сухожилие. Как бы смело он ни смотрел в эти стально-голубые глаза, он не мог выдержать их пристального взгляда.


"Будь моей женой, Равина", - запинаясь, произнес он. "Будь моей женой. Здесь вы в достаточной безопасности от любого преследования, и если это вас не устраивает, я могу легко обменять свое состояние на крупную сумму денег, и мы сможем улететь в другие земли, где вам нечего бояться российской полиции ".


"И действительно ли Павел Сергеевич намерен предложить свою руку женщине, имени которой он даже не знает, и о чувствах которой к нему он в полном неведении?" спросила женщина со своим обычным издевательским смехом.


"Какое мне дело до имени или рождения, " горячо возразил он, " у меня достаточно на то и другое, а что касается любви, моя страсть скоро зажжет несколько искр в твоей груди, какой бы холодной и замороженной она сейчас ни была".


"Дай мне немного подумать", - сказала Равина; и, бросившись в кресло, она закрыла лицо руками и, казалось, погрузилась в глубокие размышления, в то время как Пол нетерпеливо расхаживал взад и вперед по комнате, как заключенный, ожидающий приговора, который вернет его к жизни или обрекает на позорную смерть.


Наконец Равина убрала руки от лица и заговорила.


"Послушай", - сказала она. "Я серьезно обдумала твое предложение, и при определенных условиях я соглашусь стать твоей женой".


"Они предоставляются заранее", - нетерпеливо вмешался Пол.


"Не заключай сделок с завязанными глазами, - ответила она, - но послушай. В настоящий момент у меня нет к тебе склонности, но, с другой стороны, я не чувствую к тебе отвращения. Я останусь здесь на месяц, и в течение этого времени я буду оставаться в апартаментах, которые вы приготовите для меня. Каждый вечер я буду навещать тебя здесь, и от того, насколько ты будешь сговорчив, будет зависеть мое окончательное решение ".


"И предположим, что это решение должно быть неблагоприятным?" - спросил Пол.


"Тогда, " ответила Равина со звонким смехом, " я, как ты говоришь, оставлю это и заберу твое сердце с собой".


"Это тяжелые условия", - заметил Пол. "Почему бы не сократить время испытательного срока?"


"Мои условия неизменны", - ответила Равина, слегка топнув ногой. "Ты согласен с ними или нет?"


"У меня нет выбора", - угрюмо ответил он. "Но помните, что я должен видеть вас каждый вечер".


"На два часа", - сказала женщина, - "так что вы должны постараться за это время вести себя как можно более любезно; а теперь, если вы отдадите распоряжения относительно моих комнат, я устроюсь в них с как можно меньшим опозданием".


Пол повиновался ей, и через пару часов для их прекрасной обитательницы были приготовлены три красивые комнаты в отдаленной части огромного беспорядочного дома.

ПРОБУЖДЕНИЕ ВОЛКА


Дни тянулись медленно и томительно, но Равина не проявляла никаких признаков того, что смягчается. Каждый вечер, согласно ее узам, она проводила два часа с Полом и вела себя максимально любезно, выслушивая его надуманные комплименты и заверения в любви и нежности либо с холодной улыбкой, либо с одним из своих издевательских смешков. Она отказалась позволить Полу навещать ее в ее собственных апартаментах, и единственной незваной гостьей, которую она туда допустила, за исключением слуг, была маленькая Катрина, которой эта прекрасная женщина почему-то понравилась. Алексис, напротив, избегал ее, насколько это было возможно, и пара почти никогда не встречалась. Пол, чтобы скоротать время, бродил по ферме и деревне, жители которых оправились от паники, когда белая волчица, казалось, полностью прекратила свои убийственные нападения на запоздалых крестьян. Тени вечера сгустились, когда Пол однажды возвращался со своего обычного обхода, радуясь мысли, что приближается час визита Равины, когда он вздрогнул от нежного прикосновения к плечу и, обернувшись, увидел старика Михала, стоящего прямо за ним. Лицо интенданта было совершенно мертвенно-бледным, в глазах горел блеск ужаса, а пальцы продолжали конвульсивно сжиматься и разжиматься.


"Мой господин", - воскликнул он с запинающимся акцентом, - "О, мой господин, послушай меня, ибо я должен сообщить тебе ужасные новости".


"В чем дело?" - спросил Пол, более впечатленный, чем ему хотелось бы признаться, очевидным ужасом старика.


"Волк, белый волк! Я снова это видел", - прошептал Михал.


"Ты спишь", - сердито возразил его хозяин. "Вы заполучили существо в мозг и приняли за него белого теленка или одну из собак".


"Я не ошибаюсь", - твердо ответил старик. "И, о, мой господь, не заходи в дом, ибо она там".


"Она-кто - что ты имеешь в виду?" - воскликнул Пол.


"Белый волк, мой господин. Я видел, как она вошла. Вы знаете, что апартаменты странной леди находятся на первом этаже с западной стороны дома. Я увидел, как чудовище галопом пересекло лужайку и, как будто оно прекрасно знало дорогу, направилось к центральному окну приемной; оно поддалось прикосновению передней лапы, и зверь выпрыгнул наружу. О, мой лорд, не входите; я говорю вам, что это никогда не повредит незнакомой женщине. Ах! Позвольте мне-"


Но Пол отбросил удерживающую руку с силой, которая заставила старика пошатнуться и упасть, а затем, схватив топор, бросился в дом, призывая слуг следовать за ним в комнаты странной леди. Он попробовал ручку, но дверь была надежно заперта, а затем, во всем безумии ужаса, он атаковал панели тяжелыми ударами своего топора. В течение нескольких секунд не было слышно ни звука, кроме звона металла и дрожания панелей, но затем послышался четкий голос Равины, спрашивающей о причине этого возмутительного беспорядка.


"Волк, белый волк", - прокричали полдюжины голосов.


"Отойди, и я открою дверь", - ответила белокурая женщина. "Ты, должно быть, сумасшедший, потому что здесь нет никакого волка".


Дверь распахнулась, и толпа шумно ворвалась внутрь; были обысканы каждый уголок, но никаких признаков незваного гостя обнаружить не удалось, и, бросив множество пристыженных взглядов, Пол и его слуги собирались вернуться, когда голос Равины остановил их шаги."


"Пол Сергевич, " холодно сказала она, " объясните значение этого дерзкого вторжения в мою личную жизнь".


Она выглядела очень красивой, когда стояла перед ними; ее правая рука была вытянута, а грудь яростно вздымалась, но это, несомненно, было вызвано ее гневом из-за неожиданного вторжения.


Пол коротко повторил то, что слышал от старой рабыни, и презрение Равины было сильным.


"И так, " яростно воскликнула она, " именно причудам этого старого маразматика я обязана за это. Пол, если ты когда-нибудь надеешься завоевать меня, запрети этому мужчине когда-либо снова входить в дом ".


Пол пожертвовал бы всеми своими крепостными ради прихоти надменной красавицы, а Михал был лишен должности интенданта и сослан в деревенскую хижину с приказом никогда больше не показываться на глаза вблизи дома. Разлука с детьми почти разбила сердце старика, но он не осмелился на возражения и безропотно подчинился приказу, который увел его от всего, что он любил и лелеял.


Тем временем начали распространяться любопытные слухи о странных действиях дамы, которая занимала апартаменты, ранее принадлежавшие жене владельца Костопчина. Слуги заявили, что подаваемая наверх еда, хоть и была изрублена на куски, никогда не была попробована, но сырого мяса в кладовой часто не хватало. Из комнат часто доносились странные звуки, когда охваченные паникой слуги спешили мимо коридора, по которому открывались двери, и обитателей дома часто беспокоили вой волков, следы которых были отчетливо видны на следующее утро, и, что довольно любопытно, неизменно в садах, выходящих на западную сторону дома, в котором жила леди. Маленький Алексис, которого не поощряли сидеть со своим отцом, естественно, часто бывал среди крепостных и слышал, как эта тема обсуждалась со многими преувеличениями. Странные старые фольклорные истории часто рассказывались, когда слуги обсуждали свой ужин, и волосы мальчика вставали дыбом, когда он слушал дикие и причудливые рассказы о волках, ведьмах и белых леди которыми суеверные слуги наполнили его уши. Одной из его самых ценных вещей был старый кавалерийский пистолет с латунной оправой, подарок Михала; он научился заряжать его и, держа громоздкое оружие обеими руками, умел из него стрелять, что могли подтвердить многие злополучные воробьи. Поскольку его разум постоянно размышлял об ужасных историях, которые он с такой жадностью слушал, этот пистолет стал его ежедневным спутником, бродил ли он по длинным гулким коридорам дома или бродил по запущенным кустарникам в саду. В течение двух недель дела шли таким образом, Пол все больше и больше поддавался очарованию своей странной гостьи, а она время от времени роняла случайные крохи надежды, которые уводили несчастного человека все дальше и дальше по опасному пути, которым он шел. Безумная, поглощающая душу страсть к прекрасной женщине и большие глотки бренди, которыми он утешал себя в часы ее отсутствия, сказывались на мозгах хозяина Костопчина, и за исключением краткого периода визита Равины, он снова впадал в настроение тихой угрюмости, из которого он время от времени вырывался в яростных вспышках страсти без видимой причины. Казалось, что над домом Костопчиных сгустилась тень; он стал обителью мрачных перешептываний и неразвитых страхов; мужчины и служанки занимались своей работой, нервно оглядываясь через плечо, как будто опасались, что за ними по пятам следует какая-то отвратительная тварь.


После трех дней изгнания бедный старый Михал больше не мог выносить состояние неизвестности относительно безопасности Алексиса и Катрины; и, отбросив свои суеверные страхи, он стал бродить по ночам по фасаду большого белого дома и с любопытством заглядывать в те окна, которые остались незакрытыми. Сначала он постоянно боялся встречи с ужасным белым волком; но его любовь к детям и уверенность в распятии, которое он носил, взяли верх, и он продолжил свои ночные скитания по Костопчину и его окрестностям. Он держался ближе к западному фасаду дома, побуждаемый к этому каким-то смутным чувством, которое он никак не мог объяснить. Однажды вечером, когда он совершал свой обычный инспекционный обход, до его слуха донесся детский плач. Он наклонил голову и жадно прислушался, снова он услышал те же слабые звуки, и в них ему показалось, что он узнал акцент своей дорогой маленькой Катрины. Поспешив к одному из окон первого этажа, из которого струился тусклый свет, он прижался лицом к стеклу и пристально заглянул внутрь. Ужасное зрелище предстало его взору. При слабом свете лампы с абажуром он увидел Катрину, распростертую на земле; но ее вопли теперь прекратились, потому что ее маленький ротик был завязан шалью. Над ней склонилась отвратительная фигура, которая, казалось, была одета в какое-то белое и лохматое покрывало. Катрина лежала совершенно неподвижно, а руки фигуры были заняты поспешным снятием одежды с груди ребенка. Задача вскоре была выполнена; затем ярко блеснула сталь, и голова существа наклонилась вплотную к груди ребенка.


С испуганным воплем старик влетел в оконную раму и, сняв с груди крест, смело ворвался в комнату. Существо вскочило на ноги, и белый меховой плащ, спадающий с его головы и плеч, обнажил бледные черты Равины, короткий широкий нож в ее руке и губы, обесцвеченные кровью.


"Мерзкая колдунья!" - закричал Михал, бросаясь вперед и поднимая Катрину на руки. "О какой адской работе ты говоришь?"


Глаза Равины яростно сверкнули на старика, который встал между ней и ее добычей. Она подняла свой кинжал и собиралась броситься на него, когда заметила крест в его вытянутой руке. С тихим криком она уронила нож и, отступив на несколько шагов, завопила: "Я ничего не могла с этим поделать; мне достаточно нравился ребенок, но я была так голодна".


Михал почти не обратил внимания на ее слова, поскольку был занят осмотром падающего в обморок ребенка, голова которого беспомощно покоилась у него на плече. Над левой грудью была рана, из которой текла кровь; но рана казалась легкой и вряд ли могла оказаться смертельной. Как только он удовлетворился этим пунктом, он повернулся к женщине, которая съежилась перед крестом, как дикий зверь съеживается перед кнутом укротителя.


"Я собираюсь забрать ребенка", - медленно сказал он. "Посмей ты хоть словом упомянуть о том, что я сделал или куда она ушла, и я разбужу деревню. Вы знаете, что произойдет потом? Да ведь каждый местный крестьянин поспешит сюда с зажженным клеймом в руке, чтобы уничтожить этот проклятый дом и его неестественных обитателей. Сохраняйте молчание, и я оставлю вас заниматься вашей неосвященной работой. Я больше не буду пытаться сохранить Павла Сергевича, который отдал себя силам тьмы, приняв демона в свою лоно ".


Равина слушала его так, как будто едва понимала его; но, когда старик отступил к окну со своей беспомощной ношей, она последовала за ним шаг за шагом; и когда он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на разбитое окно, он увидел бледное лицо женщины и окровавленные губы, приклеенные к целому стеклу, с диким выражением ненасытного аппетита в ее глазах.


На следующее утро дом Костопчиных был наполнен ужасом и удивлением, потому что Катрина, кумир сердца ее отца, исчезла, и никаких признаков ее присутствия обнаружить не удалось. Были приложены все усилия, леса и поля по соседству были тщательно обысканы; но в конце концов был сделан вывод, что грабители похитили ребенка ради выкупа, который они могли бы получить от отца. Это казалось тем более вероятным, что на одном из окон в комнате прекрасной незнакомки были следы насилия, и она заявила, что, будучи встревожена звуком разбивающегося стекла, она встала и столкнулась с мужчиной, который пытался войти в ее квартиру, но который, заметив ее, повернулся и убежал с предельной поспешностью.


Павел Сергеевич не проявлял столько беспокойства, сколько можно было бы от него ожидать, учитывая преданность, которую он когда-либо проявлял к пропавшей Катрине, ибо вся его душа была охвачена одной безумной, всепоглощающей страстью к прекрасной женщине, которая так странно пересекла его жизнь. Он, конечно, руководил поисками и отдавал все необходимые приказы; но делал это вяло и нерешительно и поспешил обратно в Костопчин так быстро, как только мог, как будто боялся отсутствовать какое-то время у ларца, в котором хранилось его новое сокровище. Не совсем Алексис; он был почти в отчаянии от потери своей сестры и ежедневно сопровождал поисковиков, пока его маленькие ножки не устали, и его пришлось нести на плечах крепкому мужику. Его драгоценный пистолет в латунной оправе теперь больше, чем когда-либо, был его постоянным спутником; и когда он встречал прекрасную женщину, которая околдовала его отца, его лицо краснело, и он скрипел зубами в бессильной ярости.


В день, когда прекратились все поиски, Равина проскользнула в комнату, где, как она знала, она найдет Пола, ожидающего ее. Она пришла на целый час раньше своего обычного времени, и лорд Костопчин от удивления вскочил на ноги.


"Ты удивлен, увидев меня, - сказала она, - но я пришла нанести тебе визит всего на несколько минут. Я убежден, что ты любишь меня, и если бы я мог смягчить некоторые возражения, которые продолжает вызывать мое сердце, я мог бы быть твоим ".


"Скажи мне, что это за угрызения совести", - воскликнул Пол, подскакивая к ней и хватая ее руки в свои; "и будь уверена, что я найду средства преодолеть их".


Даже в разгар всего блеска и пыла ожидаемого триумфа он не мог не заметить, какими ледяными были пальцы, покоившиеся в его ладони, и каким совершенно бесстрастным было давление, с которым она слегка ответила на его восхищенное пожатие.


"Послушай", - сказала она, убирая руку, - "Я возьму еще два часа на размышление. К тому времени весь дом Костопчиных погрузится в сон; тогда встретимся у старых солнечных часов возле тиса в глубине сада, и я дам тебе свой ответ. Нет, ни слова, " добавила она, когда он, казалось, собирался возразить, - потому что я говорю тебе, что думаю, что это будет благоприятно.


"Но почему бы не вернуться сюда?" - настаивал он. "Сегодня ночью сильный мороз, и -"


"Неужели ты такой холодный любовник, - вмешалась Равина со своим обычным смехом, - что боишься перемен погоды?" Но больше ни слова; я уже сказал. "


Она выскользнула из комнаты, но издала низкий крик ярости. Она чуть не упала на Алексис в коридоре.


"Почему этот сопляк не в своей постели?" - сердито воскликнула она. "он меня здорово завел".


"Иди в свою комнату, мальчик", - резко воскликнул его отец; и, злобно взглянув на своего врага, ребенок ускользнул.


Пол Сергевич ходил взад и вперед по комнате в течение двух часов, которые ему предстояло скоротать до часа встречи. На сердце у него было очень тяжело, и его начало охватывать смутное чувство беспокойства. Двадцать раз он решал не приходить на назначенную встречу, и так же часто очарование прекрасной женщины заставляло его отменять свое решение. Он помнит, что ему с детства не нравилось это место у тисового дерева, и он всегда смотрел на него как на мрачное, сверхъестественное место; и ему даже сейчас не нравилась идея оказаться здесь после наступления темноты, даже в таком прекрасном обществе, какое ему было обещано. Считая минуты, он ходил взад и вперед, как будто его приводил в движение какой-то скрытый механизм. Время от времени он поглядывал на часы, и, наконец, их глубокий металлический звук, когда они пробили четверть, предупредил его, что у него мало времени, чтобы терять, если он намерен прийти на встречу. Накинув пальто с толстым мехом и натянув дорожную шапку на уши, он открыл боковую дверь и вышел на территорию. Была полная луна и холодно освещала голые деревья, которые выглядели белыми и призрачными в своем лучи. Дорожки и неухоженные лужайки теперь были покрыты инеем, и время от времени проносился пронизывающий ветер, от которого, несмотря на плащи, у Пола стыла кровь в жилах. Вскоре перед ним выросла темная фигура тисового дерева, и еще через мгновение он стоял рядом с его темными ветвями. Старые серые солнечные часы стояли всего в нескольких шагах, а рядом с ними стояла стройная фигура, закутанная в белый, ворсистый на вид плащ. Он был совершенно неподвижен, и снова ужас неопределенного ужаса пронзил каждый нерв и мускул тела Пола Сергевича.


"Равина!" - сказал он с запинающимся акцентом. "Равина!"


"Вы приняли меня за привидение?" - ответила белокурая женщина со своим пронзительным смехом. "Нет, нет, я еще не дошла до этого. Что ж, Павел Сергеевич, я пришел, чтобы дать вам свой ответ; вас это беспокоит?"


"Как ты можешь задавать мне такой вопрос?" ответил он; "разве ты не знаешь, что вся моя душа пылала от предвкушения того, каким может быть твой ответ? Не держи меня больше в напряжении. Это да или нет?"


"Павел Сергеевич, " ответила молодая женщина, подходя к нему и кладя руки ему на плечи, и устремляя на него взгляд с тем странным, потусторонним выражением, перед которым он всегда трепетал, - вы действительно любите меня, Павел Сергеевич?" - спросила она.


"Люблю тебя!" - повторил лорд Костопчин; "разве я не говорил тебе тысячу раз, насколько вся моя душа тянется к тебе, что я живу и дышу только в твоем присутствии, и что смерть у твоих ног была бы более желанной, чем жизнь без тебя?"


"Люди часто говорят о смерти, и все же мало кто знает, насколько она близка к ним", - ответила прекрасная леди, на ее лице появилась мрачная улыбка. "Но скажи, ты отдаешь мне все свое сердце?"


"Все, что у меня есть, - это ты, Равина, - ответил Пол, - имя, богатство и преданная любовь всей жизни".


"Но твое сердце", - настаивала она. - "я хочу именно твое сердце; скажи мне, Пол, что оно мое и только мое".


"Да, мое сердце принадлежит тебе, дражайшая Равина", - ответил Пол, пытаясь заключить прекрасную фигуру в свои страстные объятия; но она выскользнула из его рук, а затем быстрым прыжком набросилась на него и уставилась ему в лицо взглядом, который был абсолютно ужасающим. Ее глаза горели зловещим огнем, губы были оттянуты назад, обнажая острые белые зубы, в то время как дыхание было резким и быстрым.


"Я голодна", - пробормотала она, - "О, так голодна; но теперь, Павел Сергеевич, ваше сердце принадлежит мне".


Ее движение было настолько внезапным, что он споткнулся и тяжело упал на землю, а прекрасная женщина прильнула к нему и упала ему на грудь. Именно тогда на Павла Сергевича снизошел весь ужас его положения, и он ясно увидел перед собой свою судьбу; но ужасное оцепенение помешало ему использовать руки, чтобы высвободиться из отвратительных объятий, которые парализовали все его мышцы. Лицо, которое смотрело на него, казалось, претерпевало какие-то пугающие изменения, и черты теряли свое подобие человечности. Внезапным быстрым движением она разорвала его одежду, и в следующий момент она проделала ужасную рану в его левой груди, и, погрузившись в нее своими нежными руками, вырвала его сердце и жадно вгрызлась в него. Поглощенная своим отвратительным пиршеством, она не обращала внимания на конвульсивную борьбу, которая сотрясала умирающее тело лорда Костопчина. Она была слишком занята, чтобы заметить приближающуюся миниатюрную фигуру, прячущуюся за каждым деревом и кустом, пока не оказалась в десяти шагах от места ужасной трагедии. Затем лунные лучи блеснули на длинном блестящем стволе пистолета, который мальчик обеими руками направил на убийцу. Затем быстро и резко раздался выстрел, и с диким воплем, в котором было что-то звериное, Равина спрыгнула с тела мертвеца и, пошатываясь, направилась к густым зарослям кустарника на расстоянии примерно десяти шагов. Мальчик Алексис услышал о назначенной встрече и последовал по стопам своего отца к месту свидания. После рокового выстрела мужество покинуло его, и он побежал назад к дому, издавая громкие крики о помощи. Вскоре испуганные слуги оказались в присутствии своего убитого хозяина, но помощь была бесполезна, поскольку лорд Костопчин скончался. Со страхом и трепетом суеверные крестьяне обыскали заросли кустарника и в ужасе отскочили назад, увидев огромного белого волка, лежащего неподвижно и мертвого, с наполовину съеденным человеческим сердцем, зажатым между его передними лапами.


Никаких признаков прекрасной леди, которая занимала квартиры в западной части дома, больше никогда не видели. Она ушла из Костопчина, как страшный сон, и когда деревенские мужики сидели ночью вокруг своих печей, они шепотом рассказывали странные истории о прекрасной лесной женщине и белом волке из Костопчина. По приказу царя сюрте был назначен управляющим поместьем Костопчин, а Алексея было приказано отправить в военное училище, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы вступить в армию. Встреча мальчика и его сестры, которую верный Михал, когда все опасности миновали, извлек из своего укрытия, была самой трогательной; но только после того, как Катрина некоторое время жила в доме дальнего родственника в Витепаке, она перестала просыпаться по ночам и кричать от ужаса, когда ей снова снилось, что она в лапах белого волка.


ВОЖАК ВОЛКОВ, Александр Дюма


Перевод Альфреда Аллинсона

Введение


Хотя вступительные главы не были подписаны до 31 мая 1856 года, "Волк-вожак" по замыслу должен ассоциироваться с группой романов, которые Дюма написал в Брюсселе между 1852 и 1854 годами, то есть после его финансового краха и последующего бегства его коллеги Маке, и до его возвращения в Париж, чтобы основать свой журнал "Мушкетер". Как Совесть V. Иннокентий и Катрин Блюм, которые относятся к тому периоду изгнания, настоящая история была вдохновлена воспоминаниями о родном местечке нашего автора Виллер-Котре, в департаменте Эна.


В "Волке-вожаке" Дюма, однако, дает волю своему воображению и фантазии. Используя легенду, рассказанную ему почти полвека назад, вызывая в воображении сцены своего детства и используя свой замечательный дар импровизации, он самым счастливым образом умудряется сплести роман, в котором сочетаются странная история о диаблери и постоянные восхитительные проблески лесной жизни. Ужас, мастерство работы с деревом и юмор не могли быть более удачно переплетены. Читатель, находясь под влиянием главной темы рассказа, испытывает все очарование жизни на свежем воздухе в огромном лесу Виллер-Котре, лесу, в котором маленький городок, казалось, занимал небольшую поляну, и в который мальчик Александр иногда сбегал на несколько дней от надоедливой рутины школы или из рук родственников, которые хотели сделать из него священника.


Таким образом, Дюма, самый впечатлительный из людей, всю свою жизнь оставался благодарен лесу за поэтические фантазии, порожденные его красотой и тайнами его укромных уголков, а также за укрытия, которые он ему предоставлял, и за дичь и птиц, которых он вскоре научился там подстреливать и ставить силки. Послушайте его возмущение уничтожением деревьев в соседнем парке. Мы цитируем из его мемуаров: "Этот парк, посаженный Франсуа I., был убит Луи Филиппом. Прекрасные деревья, в тени которых когда-то возлежали Франсуа I и мадам д'Этарпес, Генрих II. и Диана из Пуатье, Генрих IV. и, Габриэль, ты имела право верить, что бурбон вызвал бы у тебя уважение, что ты прожила бы свою долгую жизнь среди буковых деревьев и дубов; что птицы щебетали бы на твоих ветвях, когда они были зелеными и покрытыми листвой. Но помимо твоей неоценимой ценности поэзии и воспоминаний, у тебя, к несчастью, была материальная ценность. Вы прекрасные буки в своих полированных серебристых футлярах! вы, прекрасные дубы с вашей мрачной морщинистой корой! ты стоил сто тысяч крон. Король Франции, который со своими шестью миллионами личного дохода был слишком беден, чтобы содержать вас, король Франции продал вас. Что касается меня, если бы ты был моим единственным богатством, я бы сохранил тебя; ибо, как я ни поэтичен, есть одна вещь, которую я поставил бы выше всего золота земли, и это шелест ветра в твоих листьях; тень, которую ты заставил мерцать у меня под ногами; сладкие видения, очаровательные фантомы, которые в вечернее время, между днем и ночью, в час сомнительных сумерек скользили бы между твоими вековыми стволами, как скользят тени на земле. о древних Абенсеррахах среди тысячи колонн королевской мечети Кордовы."


Книга "Волк-вожак" была опубликована в 1857 году в трех томах (Париж: Cadot). Дюма перепечатал его в своем журнале Le Monte-Crisio в 1860 году.


-R. S. G.

Введение


КЕМ БЫЛ МОКЕТ И КАК ЭТА ИСТОРИЯ СТАЛА ИЗВЕСТНА РАССКАЗЧИКУ


Почему, спрашиваю я себя, в течение тех первых двадцати лет моей литературной жизни, с 1827 по 1847 год, я так редко обращал свои взоры и мысли к маленькому городку, где я родился, к лесам, среди которых он раскинулся, и к деревням, которые группируются вокруг него? Как получилось, что все это время мир моей юности казался мне исчезнувшим, словно скрытым за облаком, в то время как будущее, которое лежало передо мной, сияло ясно и блистательно, подобно тем волшебным островам, которые Колумб и его спутники приняли за корзины с цветами, плывущие по морю?


Увы! просто потому, что в течение первых двадцати лет нашей жизни у нас была надежда на нашего проводника, а в течение последних двадцати - Реальность.


С того часа, когда, утомленные нашим путешествием, мы распоясываемся и, бросив посох путешественника, садимся на обочине, мы начинаем оглядываться на пройденный нами путь; ибо путь впереди теперь темен и туманен, и поэтому мы поворачиваемся и вглядываемся в глубины прошлого.


Затем, когда впереди нас ожидает широкая пустыня, мы с удивлением смотрим вдоль тропы, которую оставили позади, чтобы увидеть сначала один, а затем другой из тех восхитительных оазисов зелени и тени, возле которых мы никогда не думали задерживаться ни на мгновение, и которые, на самом деле, мы прошли мимо почти незамеченными.


Но, с другой стороны, как быстро наши ноги несли нас в те дни! мы так спешили достичь этой цели счастья, к которой ни одна дорога еще никого из нас не приводила.


Именно в этот момент мы начинаем понимать, какими слепыми и неблагодарными мы были; именно сейчас мы говорим себе: если бы мы могли еще раз наткнуться на такое зеленое и лесистое место отдыха, мы бы остались там на всю оставшуюся жизнь, разбили бы там свою палатку и там закончили бы наши дни.


Но тело не может вернуться назад и возобновить свое существование, и поэтому памяти приходится совершать свое благочестивое паломничество в одиночку; она возвращается к ранним дням и свежим истокам жизни, подобно тем легким суденышкам, которые белые паруса несут вверх против течения реки. Затем тело снова отправляется в свое путешествие; но тело без памяти подобно ночи без звезд, как лампа без пламени... Итак, тело и память идут разными путями.


Тело, руководствуясь шансом, движется навстречу неизвестному.


Память, этот яркий блуждающий огонек, парит над вехами, которые остались позади; и память, мы можем быть уверены, не собьется с пути. Она посещает каждый оазис, вспоминает каждую ассоциацию, а затем быстрым полетом возвращается в тело, которое становится все более и более усталым, и, подобно жужжанию пчелы, подобно пению птицы, подобно журчанию ручья, рассказывает историю обо всем, что она видела.


И когда усталый путник слушает, его глаза снова становятся яркими, рот улыбается, и свет пробегает по его лицу. Ибо Провидение в доброте, видя, что он не может вернуться к молодости, позволяет молодости вернуться к нему. И с тех пор он любит повторять вслух то, что подсказывает ему память, своим мягким, низким голосом.


И тогда наша жизнь ограничена кругом, подобным земле? Продолжаем ли мы бессознательно идти к тому месту, с которого начали? И по мере того, как мы все ближе и ближе подходим к могиле, приближаемся ли мы снова, еще ближе, к колыбели?


II


Я не могу сказать. Но что случилось со мной, это, во всяком случае, я знаю. На моей первой остановке на дороге жизни, когда я впервые оглянулся назад, я начал с рассказа о Бернаре и его дяде Бертелине, затем об Анже Питу, его прекрасной невесте, и тете Анжелике; после этого я рассказал о Совести и Мариетте; и, наконец, о Катрин Блюм и отце Ватрене.


Сейчас я собираюсь рассказать вам историю Тибо и его волков, а также Повелителя Веза. И как, спросите вы, я познакомился с событиями, о которых я сейчас собираюсь рассказать вам? Я расскажу тебе.


Вы читали мои мемуары, и помните ли вы одного из них, по имени Мокет, который был другом моего отца?


Если вы их читали, у вас останутся какие-то смутные воспоминания об этом возрасте человека. Если вы их не читали, вы вообще ничего о нем не вспомните.


В любом случае, в первую очередь важно, чтобы я ясно представил Мокета вашему мысленному взору.


Сколько я себя помню, то есть когда мне было около трех лет, мы жили, мои отец, мать и я, в маленьком замке под названием Ле Фосс, расположенном на границе департаментов Эна и Уаза, между Харамоном и Лонгпре. Маленький дом, о котором идет речь, несомненно, был назван Les Fosses из-за глубокого и широкого рва, наполненного водой, которым он был окружен.


Я не упоминаю свою сестру, потому что она училась в школе в Париже, и мы видели ее только раз в год, когда она приезжала домой на месячные каникулы.


Домашнее хозяйство, кроме моего отца, матери и меня, состояло, во-первых, из большого черного пса по кличке Трюфф, который был привилегированным животным и принимал гостей везде, где бы он ни появлялся, особенно потому, что я регулярно ездил у него на спине; во-вторых, из садовника по имени Пьер, который в изобилии снабжал меня лягушками и змеями, двумя видами живых существ, которыми я особенно интересовался; в-третьих, из негра, камердинера моего отца, по имени Ипполит, разновидности черного мерри-Эндрю, которого моя мать любила. отец, я полагаю, держался только для того, чтобы он мог быть хорошо подготовлен с анекдотами, с помощью которых он получал преимущество в своих столкновениях с Брунеем и превзошел его замечательные истории; в-четвертых: о стороже по имени Мокет, которым я очень восхищался, видя, что у него были великолепные истории о призраках и оборотнях-волках, которые я слушал каждый вечер, и которые резко обрывались в тот момент, когда на сцене появлялся Генерал, как обычно называли моего отца; в-пятых: о кухарке, которая откликалась на имя Мари, но эту фигуру я больше не могу вспомнить, и о том, что у него были великолепные истории о призраках и оборотнях-волках. оно потеряно для меня в туманных сумерках жизни; я помню только имя, данное кому-то из в моей памяти остались лишь смутные очертания, и в отношении которого, насколько я помню, не было ничего особо поэтичного.


Мокет, однако, единственный человек, которому пока нужно уделить наше внимание. Позвольте мне попытаться познакомить вас с ним, как в том, что касается его внешности, так и его характера.


Плохо


Мокет был мужчиной около сорока лет, невысоким, коренастым, с широкими плечами и крепкими ногами. Его кожа была коричневой от загара, глаза маленькими и пронзительными, волосы седыми, а черные бакенбарды сходились под подбородком полукругом.


Когда я оглядываюсь назад, его фигура возвышается передо мной, на нем треуголка, зеленый жилет с серебряными пуговицами, вельветовые бриджи и высокие кожаные гетры, через плечо перекинута охотничья сумка, в руке ружье, а во рту - курительная трубка.


Давайте остановимся на мгновение, чтобы рассмотреть эту трубку, поскольку эта трубка стала не просто аксессуаром, а неотъемлемой частью Mocquet. Никто не мог вспомнить, чтобы когда-либо видел Mocquet без него. Если по какой-то случайности у Мокета не было этого во рту, то оно было у него в руке.


Эта трубка, которая должна была сопровождать Моке в сердце самых густых зарослей, была необходима, чтобы она была такого вида, чтобы предоставить как можно меньше возможностей любому другому твердому телу вызвать ее разрушение; ибо уничтожение его старой, хорошо окрашенной катти было бы для Моке потерей, которую могли бы восполнить только годы. Следовательно, длина трубки Мокета была не более полудюйма; более того, вы всегда можете поспорить, что по крайней мере половина этого полудюйма была сделана из кончика пера.


Эта привычка никогда не расставаться со своей трубкой, которая, вызвав почти полное исчезновение обоих клыков, образовала нечто вроде тисков в левой части его рта, между четвертым резцом и первым коренным зубом, породила еще одну привычку Мокэ; она заключалась в том, чтобы говорить, стиснув зубы, благодаря чему все, что он говорил, создавало определенное впечатление упрямства. Это становилось еще более заметным, если Моке в любой момент случайно вынимал трубку изо рта, потому что тогда ничто не могло помешать челюстям сомкнуться и зубы сомкнулись таким образом, что слова вообще не проходили через них, за исключением своеобразного свиста, который был едва ли разборчив.


Таким был Мокет в отношении внешнего вида. На следующих страницах я попытаюсь дать некоторое представление о его интеллектуальных способностях и моральных качествах.


IV


Рано однажды утром, еще до того, как мой отец встал, Мокет вошел в его комнату и встал в изножье кровати, жесткий и прямой, как указательный столб.


"Ну, Мокет, " сказал мой отец, " в чем теперь дело? что доставляет мне удовольствие видеть вас здесь в такой ранний час?"


"Дело в том, генерал, " ответил Мокэ с предельной серьезностью, - дело в том, что мне снятся кошмары".


Мокет, совершенно неожиданно для самого себя, обогатил язык двойным глаголом, активным и пассивным.


"Тебе снятся кошмары?" ответил мой отец, приподнимаясь на локте. "Дорогой, дорогой, это серьезный вопрос, мой бедный Мокет".


"Тут вы правы, генерал".


И Мокет вынул трубку изо рта, что он делал редко и только в самых важных случаях.


"И как долго тебе снились кошмары?" - сочувственно продолжил мой отец.


"На целую неделю, генерал".


"И кто автор, Мокет?"


"Ах! Я очень хорошо знаю, кто это, " ответил Мокэ сквозь зубы, которые были тем более плотно сжаты, что трубка была у него в руке, а рука за спиной.


"И могу я также узнать, кем написан?"


"Матушка Дюран из Харамона, которая, как вы наверняка слышали, является старой ведьмой".


"Нет, действительно, уверяю вас, я понятия не имел о такой вещи".


"Ах! но я знаю это достаточно хорошо; я видел, как она проезжала мимо на своей метле на шабаш ведьм."


"Ты видел, как она пролетала мимо на своей метле?"


"Так же ясно, как я вижу вас, генерал; и более того, у нее дома есть старый черный козел, которого она боготворит".


"И почему она должна приходить и кошмарить тебя?"


"Чтобы отомстить мне, потому что однажды я наткнулся на нее в полночь на Гондревильской пустоши, когда она танцевала круг за кругом в своем дьявольском круге".


"Это самое серьезное обвинение, которое ты выдвигаешь против нее, мой друг; и прежде чем повторять кому-либо то, что ты говорил мне наедине, я думаю, было бы неплохо, если бы ты попытался собрать еще какие-нибудь доказательства".


"Доказательства! Каких еще доказательств я хочу! Разве не каждая душа в деревне знает, что в юности она была любовницей Тибо, вожака волков?"


"Действительно! Я должен тщательно разобраться в этом вопросе, Мокет."


"Я сам очень тщательно расследую это дело, и она заплатит за это, старый крот!"


Выражение "Старый крот" Мокэ позаимствовал у своего друга Пьера, садовника, который, поскольку у него не было худших врагов, чем кроты, с которыми ему приходилось иметь дело, называл кротом все и вся, что он особенно ненавидел.


"Я должен тщательно разобраться в этом деле" эти слова были сказаны моим отцом не из-за какой-либо его веры в правдивость рассказа Мокэ о его кошмаре; и даже тот факт, что он признал факт кошмара, он не придавал значения идее, что именно матушке Дюран приснился хранитель кошмаров. Далеко не так; но мой отец не был в неведении о народных суевериях, и он знал, что вера в заклинания все еще широко распространена среди крестьян в сельских районах. Он слышал об ужасных актах мести, совершенных жертвами в отношении какого-то мужчины или женщины, которые, по их мнению, околдовали их, полагая, что таким образом очарование будет разрушено; и Мокэ, когда он стоял, осуждая матушку Дюран перед моим отцом, в его голосе звучала такая угроза, и он так крепко сжимал свой пистолет, что мой отец счел разумным сделать вид, что соглашается со всем, что он сказал, чтобы завоевать его доверие и таким образом помешать ему сделать что-либо, не посоветовавшись с ним .


Итак, думая, что он уже приобрел влияние на Мокета, мой отец осмелился сказать:


"Но прежде чем ты заставишь ее заплатить за это, мой добрый Мокет, ты должен быть совершенно уверен, что никто не сможет излечить тебя от твоего кошмара".


"Никто не может вылечить меня, генерал", - ответил Мокет убежденным тоном.


"Как! Никто не в состоянии тебя вылечить?"


"Никто; Я пытался сделать невозможное".


"И как ты пытался?"


"Прежде всего, я выпил большую чашу горячего вина перед тем, как лечь спать".


"И кто рекомендовал это средство? это был месье Лекосс?" Месье Лекосс был известным врачом в Виллер-Котре.


"Месье Лекосс?" - воскликнул Мокэ. "Нет, в самом деле! Что он должен знать о заклинаниях! Клянусь моей верой, нет! это был не месье Лекосс."


"Тогда кто это был?"


"Это был пастух из Лонгпре".


"Но чашу вина, ты, болван! Да ты, должно быть, был мертвецки пьян."


"Пастух выпил половину".


"Понятно; теперь я понимаю, почему он это прописал. И чаша с вином произвела какой-нибудь эффект?"


"Никаких, генерал; она наступила мне на грудь той ночью, как будто я ничего не брал".


"И что ты сделал дальше? Я полагаю, ты не был обязан ограничивать свои усилия чашей горячего вина?"


"Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать коварного зверя".


Мокэ использовал фразеологию, которая была полностью его собственной; никому никогда не удавалось заставить его произнести "дикий зверь"; каждый раз, когда мой отец произносил "дикий зверь", Мокэ отвечал: "Да, генерал, я знаю, коварный зверь".


"Значит, ты все еще верен своему коварному зверю?" - сказал ему однажды мой отец.


"Да, генерал, но не из упрямства".


"И почему тогда, могу я спросить?"


"Потому что, генерал, при всем моем уважении к вам, вы ошибаетесь на этот счет".


"Ошибаешься? Я? Как?"


"Потому что тебе следовало бы говорить не "дикий зверь", а "коварный зверь".


"И что это за коварный зверь, Мокет?"


"Это животное, которое разгуливает только по ночам; то есть животное, которое забирается в голубятни и убивает голубей, как полярный кот, или в курятники, чтобы убивать цыплят, как лиса; или в загоны, чтобы убивать овец, как волк; это означает животное, которое хитро и лживо, короче говоря, коварный зверь".


Было невозможно найти, что сказать после такого логичного определения, как это. Поэтому мой отец хранил молчание, а Мокет, чувствуя, что одержал победу, продолжал называть диких зверей коварными зверями, совершенно неспособный понять упрямство моего отца, продолжающего называть коварных зверей дикими зверями.


Итак, теперь вы понимаете, почему, когда мой отец спросил его, что еще он сделал, Мокет ответил: "Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать коварного зверя".


Мы прервали разговор, чтобы дать это объяснение; но поскольку между моим отцом и Мокет не было необходимости в объяснениях, они продолжали говорить, как вы должны понимать, без какого-либо перерыва.


V


"И что ты делаешь, Мокет, когда хочешь поймать это свое животное?" - спросил мой отец.


"Я устроил ловушку, генерал". Мокет всегда называл ловушку ловушкой.


"Ты хочешь сказать, что расставил ловушку, чтобы поймать матушку Дюран?"


Мой отец, конечно, сказал "ловушка"; но Мокет не любил, когда кто-то произносил слова не так, как он, поэтому он продолжил:


"Именно так, генерал; я приготовил блюдо для матушки Дюран".


"И куда ты дел свою игрушку? За твоей дверью?"


Мой отец, видите ли, был готов пойти на уступки.


"За моей дверью! Это было бы очень хорошо! Я только знаю, что она проникает в мою комнату, но я не могу даже предположить, каким путем она приходит."


"Может быть, в дымоход?"


"Здесь нет дымохода, и, кроме того, я никогда не увижу ее, пока не почувствую".


"И ты ее видишь, значит?"


"Насколько я ясно вижу вас, генерал".


"И что она делает?"


"Ничего приятного, можете быть уверены; она топчет всю мою грудь: тук, тук! бум, бум!"


"Ну, и где же ты тогда расставил свою ловушку?"


"Труп, да ведь я положил его себе на живот".


"И что за трарп ты использовал?"


"О! первоклассный трюк!"


"Что это было?"


"Тот, который я сделал, чтобы поймать серого волка, с помощью которого убивал овец месье Дестурнеля".


"Значит, не такая уж и первоклассная, потому что серый волк проглотил твою наживку, а затем сбежал".


"Вы знаете, почему его не поймали, генерал".


"Нет, я не знаю".


"Потому что это был черный волк, который принадлежал старому Тибо, изготовителю сабо".


"Это не мог быть черный волк Тибо, потому что ты сам только что сказал, что волк, который приходил и убивал овец месье Дестурнеля, был серым".


"Сейчас он седой, генерал; но тридцать лет назад, когда был жив Тибо, мастер сабо, он был черным; и, чтобы заверить вас в правдивости этого, посмотрите на мои волосы, которые тридцать лет назад были черными как вороново крыло, а сейчас такие же седые, как у Доктора".


Доктор был котом, животным довольно известным, о котором вы найдете упоминание в моих мемуарах и известным как Доктор из-за великолепного меха, которым природа наградила его для шубы.


"Да, - ответил мой отец, - я знаю твою историю о Тибо, изготовителе сабо; но, если черный волк - дьявол, Мокет, как ты говоришь, он не стал бы менять цвет".


"Вовсе нет, генерал; просто ему требуется сто лет, чтобы стать совершенно белым, и в последнюю полночь каждых ста лет он снова становится черным как уголь".


"Тогда я отказываюсь от дела, Мокет: все, о чем я прошу, это чтобы ты не рассказывал моему сыну эту свою замечательную историю, по крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится пятнадцать".


"И почему, генерал?"


"Потому что бесполезно забивать ему голову подобной чепухой, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы смеяться над волками, будь они белыми, серыми или черными".


"Все будет так, как вы говорите, генерал; он ничего не должен слышать об этом деле".


"Тогда продолжай".


"Куда мы попали, генерал?"


"Мы добрались до твоей тряпки, которую ты положил на живот, и ты говорил, что это была первоклассная тряпка"


"Клянусь моей верой, генерал, это была первоклассная игра!" Он весил добрых десять фунтов. Что я говорю! пятнадцать фунтов как минимум вместе с цепью!


Я надеваю цепочку на запястье.


"И что произошло той ночью?"


"Той ночью? да ведь это было хуже, чем когда-либо! Обычно она приходила в своих кожаных галошах и разминала мне грудь, но в ту ночь она пришла в своих деревянных сабо ".


"И она приходит вот так ...?"


"Каждая благословенная Божья ночь делает меня довольно худым; вы можете сами видеть, генерал, я становлюсь тонким, как доска. Однако этим утром я принял решение."


"И на чем ты остановился, Мокет?"


"Ну, тогда я решил, что выстрелю в нее из пистолета".


"Это было мудрое решение. И когда ты думаешь осуществить это?"


"Сегодня вечером или, самое позднее, завтра, генерал".


"Черт бы побрал это! И как раз тогда, когда я хотел отправить тебя в Виллерс-Хеллон."


"Это не будет иметь значения, генерал. Это было что-то, что вы хотели сделать сразу?"


"Да, сразу".


"Очень хорошо, тогда я могу отправиться в Виллерс-Хеллон, это не более нескольких миль, если я пройду через лес и вернусь сюда сегодня вечером; путешествие в обе стороны составляет всего двадцать четыре мили, и мы преодолели еще несколько миль до того, как отправились на охоту, генерал".


"Тогда решено; я напишу письмо для вас, чтобы вы передали его М. Колларду, и тогда вы сможете начать".


"Я начну, генерал, без промедления".


Мой отец поднялся и написал М. Колларду; письмо было следующего содержания:


"Мой дорогой Коллард,


"Я посылаю вам этого идиота моего хранителя, которого вы знаете; он вбил себе в голову, что старуха снится ему каждую ночь в кошмарах, и, чтобы избавиться от этого вампира, он намерен ни больше ни меньше, как убить ее.


"Джастис, однако, может не одобрительно отнестись к этому его методу излечения от несварения желудка, и поэтому я собираюсь познакомить его с вами под тем или иным предлогом. Не могли бы вы также под тем или иным предлогом отправить его, как только он доберется до вас, в Данре, в Вути, который отправит его в Дюлаулой, который, с предлогом или без, может затем, насколько мне важно, отправить его к дьяволу?


"Короче говоря, его нужно поддерживать как минимум в течение двух недель. К тому времени мы уедем отсюда и будем в Антилли, и поскольку его тогда больше не будет в округе Харамон, и поскольку его кошмар, вероятно, покинет его по дороге, матушка Дюран сможет спать спокойно, чего я бы, конечно, не советовал ей делать, если бы Мокет оставался где-нибудь по соседству ".


"Он приносит вам шесть пар бекасов и зайца, которых мы подстрелили вчера на болотах Валлу.


"Тысяча и одно из моих самых нежных воспоминаний прекрасной Эрминии и столько же поцелуев дорогой маленькой Кэролайн.


"Твой друг,


"АЛЕКС. Дюма."


Час спустя Мокет был в пути, а через три недели он присоединился к нам в Антилли.


"Ну, - спросил мой отец, увидев, что он снова появился в добром здравии, - ну, а как насчет матушки Дюран?"


"Что ж, генерал, " весело ответил Мокет, " я избавился от старого крота; похоже, у нее нет никакой власти, кроме как в ее собственном округе".


VI


С тех пор, как Моке приснился кошмар, прошло двенадцать лет, и теперь мне было больше пятнадцати. Это была зима шестьдесят шестого; за десять лет до этой даты у меня, увы! потерял своего отца.


У нас больше не было Пьера в качестве садовника, Ипполита в качестве камердинера или Моке в качестве сторожа; мы больше не жили в замке Ле-Фосс или на вилле в Антилли, а на рыночной площади Виллер-Котре, в маленьком домике напротив фонтана, где моя мать держала табачное бюро, продавая порох и дробь через тот же прилавок.


Как вы уже читали в моих мемуарах " хотя я был еще молод, я был увлеченным спортсменом. Однако, что касается спорта, то есть в обычном понимании этого слова, у меня его не было, за исключением того случая, когда мой двоюродный брат, мсье Девиолейн, лесной смотритель в Виллер-Котре, был настолько любезен, что попросил разрешения у моей матери взять меня с собой. Остаток своего времени я посвятил браконьерству.


Для выполнения этой двойной функции спортсмена и браконьера меня снабдили восхитительным одноствольным ружьем, на котором была выгравирована монограмма принцессы Боргезе, которой оно первоначально принадлежало. Мой отец подарил его мне, когда я был ребенком, и когда после его смерти все пришлось продать, я так настойчиво умолял разрешить мне оставить мой пистолет, что его не продали вместе с другим оружием, лошадьми и экипажами.


Самым приятным временем для меня была зима; тогда на земле лежал снег, и птицы в поисках пищи были готовы прилететь туда, где для них было посыпано зерно. У некоторых старых друзей моего отца были прекрасные сады, и я мог свободно ходить туда и стрелять птиц, когда мне заблагорассудится. Поэтому я обычно сметал снег, разбрасывал немного зерна и, спрятавшись на расстоянии ружейного выстрела, стрелял по птицам, иногда убивая шесть, восемь или даже десять за раз.


Затем, если снегопад затянется, можно было ожидать еще одной вещи - шанса проследить за волком до его логова, а волк, прослеженный таким образом, был всеобщим достоянием. Волк, будучи врагом общества, убийцей вне рамок закона, может быть застрелен всеми или кем угодно, и поэтому, несмотря на крики моей матери, которая боялась двойной опасности для меня, вам не нужно спрашивать, схватил ли я свой пистолет и был ли первым на месте, готовым к спорту.


Зима с 1817 по 1818 год была долгой и суровой; снег лежал на земле глубиной в фут и так сильно замерз, что держался уже две недели, а вестей о чем-либо по-прежнему не было.


Однажды около четырех часов дня к нам зашел Мокэ; он пришел пополнить свой запас пороха. Делая это, он посмотрел на меня и подмигнул одним глазом. Когда он вышел, я последовал за ним.


"В чем дело, Мокет?" Я попросил: "Расскажи мне".


"Разве вы не догадываетесь, месье Александр?"


"Нет, Мокет".


"Значит, ты не догадываешься, что если я приду и куплю порох здесь, у мадам, твоей матери, вместо того, чтобы ехать за ним в Харамонт, короче говоря, если я пройду три мили, а не только четверть этого расстояния, то, возможно, у меня будет возможность предложить тебе небольшую охоту?"


"О, ты хороший Мокет! и что и где?"


"Там волк, месье Александр".


"Не совсем?"


"Прошлой ночью он утащил одну из овец месье Дестурнеля, я проследил его до леса Тиллет".


"И что потом?"


"Что ж, тогда я уверен, что увижу его снова этой ночью и выясню, где находится его логово, а завтра утром мы закончим за него его дело".


"О, это удача!"


"Только сначала мы должны попросить разрешения ..."


"О ком, Мокет?"


"Оставьте мадам".


"Хорошо, тогда заходите, мы сразу ее спросим".


Моя мать наблюдала за нами через окно; она подозревала, что между нами зреет какой-то заговор.


"У меня нет терпения с тобой, Мокет, - сказала она, когда мы вошли, - у тебя нет ни здравого смысла, ни осмотрительности".


"Каким образом, мадам?" - спросил Мокэ.


"Возбуждать его так, как это делаешь ты; он слишком много думает о спорте, каков он есть".


"Нет, мадам, с ним все обстоит, как с породистыми собаками; его отец был спортивным человеком, он спортсмен, и его сын будет спортсменом после него; вы должны принять это решение".


"А если предположить, что ему причинят какой-то вред?"


"Со мной ему причинен вред? С Мокетом? Нет, в самом деле! Я отвечу за это собственной жизнью, что он будет в безопасности. С ним, сыном генерала, случилось что-то плохое? Никогда, никогда, никогда!"


Но моя бедная мать покачала головой; я подошел к ней и обвил руками ее шею.


"Мама, дорогая, " закричала я, - пожалуйста, отпусти меня".


"Значит, ты зарядишь для него его пистолет, Мокет?"


"Не бойся, шестьдесят гран пороха, ни крупинкой больше или меньше, и пуля весом в двадцать фунтов".


"И ты не бросишь его?"


"Я останусь рядом с ним, как его тень".


"Ты будешь держать его рядом с собой?"


"У меня между ног".


"Я отдаю его на твое единоличное попечение, Мокет".


"И он будет возвращен вам в целости и сохранности. А теперь, месье Александр, соберите свои ловушки и позвольте нам уйти; ваша мать дала свое разрешение."


"Ты не заберешь его этим вечером, Мокет".


"Я должен, мадам, завтра утром будет слишком поздно, чтобы забрать его; мы должны охотиться на волка на рассвете".


"Волк! ты просишь его пойти с тобой на охоту на волков?"


"Ты боишься, что волк съест его?"


"Мокет! Мокет!"


"Но когда я скажу вам это, я буду отвечать за все!"


"И где будет спать бедное дитя?"


"У отца Мокэ, конечно, будет хороший матрас на полу и простыни, белые, как те, что Бог расстелил на полях, и два хороших теплых покрывала; я обещаю вам, что он не простудится".


"Со мной все будет в порядке, мама, можешь не сомневаться! Итак, Мокет, я готов."


"И ты даже не поцеловал меня, бедный мальчик, ты!"


"Действительно, да, дорогая мама, и гораздо больше, чем одна!"


И я бросилась на шею моей матери, душа ее своими ласками, когда я сжимала ее в своих объятиях ".


"И когда я увижу тебя снова?"


"О, не беспокойся, если он не вернется до завтрашнего вечера".


"Как, завтра вечером! и ты говорил о начале на рассвете!"


"На рассвете за волком; но если мы его упустим, парню придется выстрелить пару раз в диких уток на болотах Валлу".


"Я вижу! ты собираешься утопить его для меня!"


"Во имя всего хорошего, мадам, если бы я не разговаривал с вдовой генерала, я бы сказал"


"Какой Мокет? Что бы вы сказали?"


"Что ты не сделаешь из своего мальчика ничего, кроме жалкого молокососа... Если бы мать генерала всегда была у него за спиной, дергая его за фалды мундира, как вы за этим ребенком, у него никогда бы даже не хватило смелости пересечь море и добраться до Франции ".


"Ты прав, Мокет! заберите его! Я бедный дурак."


И моя мать отвернулась, чтобы смахнуть слезу.


Слеза матери, бриллиант этого сердца, драгоценнее всех жемчужин Офира! Я видел, как кровь стекала у нее по щеке. Я подбежал к бедной женщине и прошептал ей: "Мама, если хочешь, я останусь дома".


"Нет, нет, иди, дитя мое, - сказала она, " Мокет прав; рано или поздно ты должен научиться быть мужчиной".


Я подарил ей еще один прощальный поцелуй; затем я побежал за Мокет, которая уже начала.


Пройдя несколько шагов, я оглянулся; моя мать выбежала на середину дороги, чтобы как можно дольше не выпускать меня из виду; теперь была моя очередь вытирать слезу.


"Ну и как теперь?" - спросил Мокэ. " Вы тоже плачете, месье Александр!"


"Чушь, Мокет! у меня только от холода слезятся глаза ".


Но Ты, о Боже, который дал мне эту слезу, Ты знаешь, что я плакал не из-за холода.


VII


Когда мы добрались до дома Мокета, было совсем темно. На ужин у нас был вкусный омлет и тушеный кролик, а затем Мокет приготовил мне постель. Он сдержал свое слово, данное моей матери, потому что у меня был хороший матрас, две белые простыни и два хороших теплых покрывала.


"А теперь, - сказал Мокэ, - укройся там и ложись спать; возможно, нам придется выезжать завтра в четыре часа утра".


"В любое удобное для тебя время, Мокет".


"Да, я знаю, ты здорово встаешь за ночь, и завтра утром мне придется вылить на тебя кувшин холодной воды, чтобы заставить тебя встать".


"Ты можешь сделать это, Мокет, если тебе придется звать меня дважды".


"Ну, это мы еще посмотрим".


"Ты торопишься лечь спать, Мокет?"


"Почему, что ты хочешь, чтобы я сделал в этот час ночи?"


"Я подумал, может быть, Мокет, ты расскажешь мне одну из тех историй, которые я находил такими забавными, когда был ребенком".


"И кто встанет ради меня завтра в два часа, если я буду сидеть и рассказывать вам сказки до полуночи?" Возможно, наш добрый священник?"


"Ты прав, Мокет".


"Повезло, что ты так думаешь!"


Итак, я разделся и лег спать. Пять минут спустя Мокет храпел, как контрабасист.


Я ворочался добрых два часа, прежде чем смог уснуть. Сколько бессонных ночей я только не провел накануне первых съемок сезона! Наконец, ближе к полуночи усталость взяла надо мной верх. Внезапное ощущение холода разбудило меня в четыре часа утра; я открыл глаза. Мокет сбросил мое постельное белье в изножье кровати и стоял рядом со мной, опершись обеими руками на свой пистолет, его лицо сияло, глядя на меня, так как при каждой новой затяжке его короткой трубки свет от нее освещал его черты.


"Ну, как у тебя дела, Мокет?"


"Его выследили до самого его логова".


"Волк? и кто его выследил?"


"Этот глупый старый Мокет".


"Браво!"


"Но угадайте, куда он решил увести тайну, этот самый покладистый из добрых волков!"


"Где это было тогда, Мокет?"


"Если бы я дал тебе сотню шансов, ты бы не догадался! в тайне от трех дубов."


"Значит, он у нас?"


"Я бы предпочел так думать".


Укрытие Трех дубов - это участок деревьев и подлеска площадью около двух акров, расположенный посреди равнины Ларгни, примерно в пятистах шагах от леса.


"А хранители?" Я продолжил.


"Всем им были разосланы уведомления", - ответил Мокэ. "Мойнат, Мильде, Ватрен, Лафейль, короче говоря, все лучшие кадры ждут наготове сразу за лесом. Мы с вами, с месье Шарпантье из Валлу, месье Хочедезом из Ларньи, месье Дестурнелем из Ле-Фосс, должны окружить Укрытие; собаки будут спущены, полевой сторож пойдет с ними, и мы его поймаем, это точно ".


"Ты пристроишь меня в хорошее место, Мокет?"


"Разве я не говорил, что ты будешь рядом со мной; но сначала ты должен встать".


"Это правда, братан!"


"И я собираюсь сжалиться над твоей молодостью и подбросить вязанку дров в камин".;


"Я не осмеливался просить об этом; но, честное слово, с вашей стороны будет очень любезно, если вы согласитесь".


Мокэ вышел и принес охапку дров со склада, подбросил их в очаг, потыкав в него ногой; затем он бросил зажженную спичку среди сучьев, и в следующий момент чистое яркое пламя заплясало и затрещало в дымоходе. Я пошел и сел на табурет у камина, и там оделся; вы можете быть уверены, что я не заставил себя долго ждать со своим туалетом; даже Мокет был поражен моей быстротой.


"А теперь, - сказал он, " капельку этого, а потом прочь!" И сказав это, он наполнил два маленьких бокала ликером желтоватого цвета, который не требовал никакой дегустации с моей стороны, чтобы распознать.


"Ты же знаешь, Мокет, я никогда не пью бренди".


"Ах, ты сын своего отца, во всем! Что же тогда ты будешь есть?"


"Ничего, Мокет, ничего".


"Вы знаете пословицу: "Оставь дом пустым, там будет дьявол". Поверь мне, тебе лучше положить что-нибудь себе в желудок, пока я заряжаю твой пистолет, потому что я должен сдержать свое обещание твоей бедной матери ".


"Что ж, тогда я возьму корочку хлеба и стакан пиньоле". Пиньоле - это легкое вино, производимое в районах, не являющихся виноградарскими, обычно говорят, что для его приготовления требуется трое мужчин: один, чтобы выпить, и двое, чтобы его подержать; я, однако, довольно хорошо привык к пигроле и мог выпить его без посторонней помощи. Итак, я проглотил свой бокал вина, пока Мокет заряжал мой пистолет.


"Что ты делаешь, Мокет?" Я спросил его.


"Ставлю крест на твоей пуле", - ответил он. "Поскольку ты будешь рядом со мной, мы, вероятно, отправимся в полет вместе, и, хотя я знаю, что ты отдал бы мне свою долю, все же, ради всего святого, было бы неплохо узнать, кто из нас убил его, если волк падет. Так что, не забывай целиться прямо."


"Я сделаю все, что в моих силах, Мокет".


"Тогда вот твое ружье, заряженное для стрельбы по птицам; а теперь перекинь ружье через плечо, и мы отправляемся".


VIII


Местом встречи была дорога, ведущая в Шавиньи. Здесь мы нашли хранителей и нескольких охотников, а еще через десять минут к нам присоединились и те, кто пропал без вести. Прежде чем пробило пять часов, наш номер был завершен, а затем мы провели военный совет, чтобы решить наши дальнейшие действия. В конце концов было решено, что сначала мы должны занять нашу позицию вокруг Трех Дубов в укрытии на некотором значительном расстоянии от него, а затем постепенно продвигаться, чтобы сформировать вокруг него кордон. Все должно было быть сделано с максимальной тишиной, поскольку хорошо известно, что волки убегают, заслышав малейший шум. Каждому из нас было приказано внимательно смотреть вдоль тропы, по которой он шел, чтобы убедиться, что волк не покинул укрытие. Тем временем полевой вратарь держал на поводке собак Мокета.


Один за другим мы встали лицом к лицу с тайной, на том месте, куда привел нас наш особый путь. Так случилось, что Мокет и я оказались на северной стороне логова, который был параллелен лесу.


Мокет справедливо сказал, что мы должны быть в лучшем месте, потому что волк, по всей вероятности, попытается пробраться в лес и, таким образом, прорвется скрытно с нашей стороны.


Мы заняли свои позиции, каждый перед дубом, на расстоянии пятидесяти шагов друг от друга, а затем мы ждали, не двигаясь и едва осмеливаясь дышать. Собаки на дальней стороне логова теперь были расцеплены; они дважды коротко гавкнули, а затем замолчали. Хранитель последовал за ними в укрытие, крича "аллу" и колотя по деревьям своей палкой. Но собаки, чьи глаза вылезали из орбит, губы были оттянуты назад, а шерсть ощетинилась, оставались словно пригвожденными к земле. Ничто не заставит их продвинуться еще на шаг.


"Привет, Мокет!" - воскликнул хранитель. "Этот твой волк, должно быть, очень отважный, Рокадор и Томбелл отказываются с ним бороться".


Но Мокет был слишком умен, чтобы что-либо ответить, поскольку звук его голоса предупредил бы волка о том, что в том направлении находятся враги.


Хранитель пошел вперед, все еще обходя деревья, две собаки следовали за ним, осторожно продвигаясь шаг за шагом, без лая, лишь время от времени издавая низкое рычание.


Внезапно раздался громкий возглас хранителя, который крикнул: "Я чуть не наступил ему на хвост! волк! волк! Берегись, Мокет, берегись!"


И в этот момент что-то устремилось к нам, и животное выскочило из укрытия, пронесшись между нами подобно вспышке молнии. Это был огромный волк, почти белый от возраста. Мокет развернулся и послал две пули ему вслед; я видел, как они скрутились и отскочили по снегу.


"Стреляй, стреляй!" - крикнул он мне.


Только тогда я поднес ружье к плечу; я прицелился и выстрелил; волк сделал движение, как будто хотел укусить его за плечо.


"Он у нас! он у нас в руках! " воскликнул Мокет. " парень попал в цель! Успех невинным!"


Но волк побежал дальше, направляясь прямо к Мойнату и Милдету, двум лучшим стрелкам в загородном раунде.


Оба их первых выстрела были сделаны в него на открытом месте; второй - после того, как он вошел в лес.


Было видно, как две первые пули пересеклись друг с другом и пробежали по земле, поднимая фонтанчики снега; волк избежал их обеих, но, без сомнения, был сражен другими; о том, что двое хранителей, которые только что выстрелили, промахнулись мимо цели, никто не слышал. Я видел, как Мойнат убил семнадцать бекасов одного за другим; я видел, как Милдет разрубил белку надвое, когда она прыгала с дерева на дерево.


Хранители отправились в лес за волком; мы с тревогой смотрели в сторону места, где они исчезли. Мы видели, как они появились снова, удрученные и качающие головами.


"Ну?" - вопросительно воскликнул Мокэ.


"Ба!" - ответил Милдет, нетерпеливо махнув рукой. "К этому времени он уже в Тайль-Фонтен".


"В Тайль-Фонтен!" - воскликнул Мокет, совершенно ошеломленный. "Что! значит, дураки ушли и упустили его!"


"Ну и что из этого? ты сам скучал по нему, не так ли?"


Мокет покачал головой.


"Ну, ну, в этом есть какая-то дьявольщина", - сказал он. "То, что я промахнулся по нему, было удивительно, но, возможно, это было возможно; но то, что Мойнат выстрелил дважды и промахнулся, невозможно, нет, я говорю, нет".


"Тем не менее, это так, мой добрый Мокет".


"Кроме того, ты, ты ударил его", - сказал он мне.


"Я... ты уверен?"


"Нам, другим, вполне может быть стыдно говорить это. Но так же точно, как то, что меня зовут Мокет, ты попал в волка ".


"Ну, это легко выяснить, если бы я его ударил, на снегу была бы кровь. Давай, Мокет, сбегаем и посмотрим ". И, подбирая действие к слову, я пустился бежать.


"Остановись, остановись, не убегай, что бы ты ни делал", - кричал Мокет, стиснув зубы и топая. "Мы должны действовать тихо, пока не узнаем лучше, с чем нам придется иметь дело".


"Что ж, тогда мы уйдем тихо; но в любом случае, отпустите нас!"


Затем Мокет начал следовать по следу волков, шаг за шагом.


"Не так уж много страха потерять это", - сказал я.


"Это достаточно просто".


"Да, но это не то, что я ищу".


"Тогда что ты ищешь?"


"Ты узнаешь через минуту или две".


Теперь к нам присоединились другие охотники, и когда они последовали за нами, хранитель рассказал им о том, что произошло. Тем временем Мокет и я продолжали идти по следам волка, которые были глубоко врезаны в снег. Наконец мы добрались до места, где он получил мой огонь.


"Ну вот, Мокет, - сказал я ему, - видишь, я все-таки скучал по нему!"


"Откуда ты знаешь, что упустил его?"


"Потому что там нет следов крови".


"Тогда ищи след от своей пули на снегу".


Я посмотрел, в какую сторону полетела бы моя пуля, если бы не попала в волка, а затем полетел в том направлении; но я проследил более четверти мили без всякой цели, поэтому подумал, что с таким же успехом могу вернуться в Мокет. Он поманил хранителей подойти, а затем, повернувшись ко мне, сказал:


"Ну, а пуля?"


"Я не могу это найти".


"Тогда мне повезло больше, чем тебе, потому что я нашел это".


"Что, ты нашел это?"


"Прямо сейчас и зайди за мной".


Я сделал, как мне было сказано, и когда подошли охотники, Мокет указал им черту, за которую они не должны были переходить. Хранители Милдет и Мойнат теперь присоединились к нам. "Ну?" - спросил Мокет у них в свою очередь.


"Промахнулись", - ответили они оба одновременно.


"Я видел, что вы упустили его на открытом месте, но когда он добрался до тайного ...?"


"Там его тоже не было".


"Ты уверен?"


"Были найдены обе пули, каждая из них в стволе дерева".


"В это почти невозможно поверить", - сказал Ватрин.


"Да, - ответил Мокет, - в это почти невозможно поверить, но я хочу показать вам кое-что, в что поверить еще труднее".


"Тогда покажи это нам".


"Посмотри туда, что ты видишь на снегу?"


"След волка; что из этого?"


"И что ты видишь рядом с отпечатком правой ноги там?"


"Маленькая дыра".


"Ну, ты понимаешь?"


Хранители в изумлении посмотрели друг на друга.


"Теперь ты понимаешь?" - повторил Мокет.


"Это невозможно!" - воскликнули хранители.


Тем не менее, это так, и я докажу вам это ".


С этими словами Мокет погрузил руку в снег, пощупал секунду или две, а затем с торжествующим криком вытащил сплющенную пулю.


"Да ведь это моя пуля", - сказал я.


"Значит, ты узнаешь это?"


"Конечно, знаю, ты отметил это для меня".


"И какую метку я поставил на нем?"


"Крест".


"Видите ли, господа", - сказал Мокет.


"Да, но объясни, как это произошло".


"Вот оно; он мог уклоняться от обычных пуль, но у него не было власти над пулями юнца, которые были отмечены крестом; пуля попала ему в плечо, я видел, как он сделал движение, как будто пытался укусить себя".


"Но, " вмешалась я, пораженная тишиной и изумлением, воцарившимися среди хранителей, " если моя пуля попала ему в плечо, почему она его не убила?"


"Потому что он не был сделан ни из золота, ни из серебра, мой дорогой мальчик; и потому что никакие пули, кроме тех, что сделаны из золота или серебра, не могут пробить кожу дьявола или убить тех, кто заключил с ним договор".


"Но, Мокет, " сказали хранители, содрогаясь, - ты действительно думаешь ...?"


"Думаешь? Да, я знаю! Я мог бы поклясться, что этим утром нам пришлось иметь дело с Тибо, волком саботажника ".


Охотник и хранители посмотрели друг на друга; двое или трое из них осенили себя крестным знамением; и все они, казалось, разделяли мнение Мокэ и довольно хорошо знали, что он имел в виду под волком Тибо. Я один ничего об этом не знал и поэтому нетерпеливо спросил: "Что это за волк и кто такой Тибо, мастер сабо?"


Мокет поколебался, прежде чем ответить, затем: "А! чтобы быть уверенным! " воскликнул он, - генерал сказал мне, что я, возможно, дам тебе знать об этом, когда тебе будет пятнадцать. Ты сейчас в таком возрасте, не так ли?"


"Мне шестнадцать", - ответила я с некоторой гордостью.


"Что ж, тогда, мой дорогой месье Александр, Тибо, волк сапожника, - это дьявол. Прошлой ночью ты просил меня рассказать сказку, не так ли?"


"Да".


"Тогда возвращайся со мной домой этим утром, и я расскажу тебе сказку, и к тому же замечательную".


Хранители и охотники молча пожали друг другу руки и разошлись, каждый пошел своей дорогой; Я вернулся с Мокэ, который затем рассказал мне историю, которую вы сейчас услышите.


Возможно, вы спросите меня, почему, услышав это так давно, я не рассказал это раньше. Я могу только ответить вам, сказав, что он остался спрятанным в ящике моей памяти, который с тех пор оставался закрытым, и который я снова открыл только три дня назад. Я бы рассказал вам, что побудило меня сделать это, но, боюсь, вы можете счесть рассказ несколько утомительным, а поскольку это заняло бы время, я предпочитаю сразу начать свой рассказ.


Я рассказываю свою историю; возможно, мне следовало бы назвать ее сказкой Мокэ, но, честное слово! когда ты тридцать восемь лет сидел на яйце, тебя можно простить за то, что ты наконец поверил, что снес его сам!


ГЛАВА I


ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ВОЛКОДАВОВ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА


Сеньор Жан, барон Везский, был выносливым и неутомимым спортсменом.


Если вы последуете по красивой долине, которая проходит между Бервалем и Лонгпре, вы увидите по левую руку от себя старую башню, которая из-за своего изолированного положения покажется вам вдвойне высокой и грозной.


В настоящий момент он принадлежит старому другу автора этой сказки, и все уже настолько привыкли к тому, что он предназначен для торгов, что крестьянин, проходящий тем путем летом, не больше боится искать убежища от жары под его стенами, чем мартышки с их длинными черными крыльями и пронзительными криками, а ласточки с их мягким щебетанием - строить свои гнезда под его карнизом.


Но в то время, о котором мы сейчас говорим, где-то около 1780 года, на это величественное жилище Вез смотрели другими глазами, и, надо признаться, тогда оно не было таким безопасным местом для уединения. Это было здание двенадцатого или тринадцатого века, суровое и мрачное, его устрашающий внешний вид с годами не стал добрее. Верно, страж с его размеренной поступью и сверкающим стальным шлемом больше не расхаживал по крепостным валам, лучник с его пронзительно звучащим рогом больше не нес вахту на зубчатых стенах; верно, задний двор больше не охранялся настоящими воинами, готовыми при малейшем сигнале об опасности опустить опускную решетку и поднять мост; но одиночества, окружавшего этого мрачного гранитного гиганта, было достаточно, чтобы вызвать чувство внушающего благоговейный трепет величия, пробужденное всеми немые и неподвижные вещи.


Хозяина этой старой крепости, однако, ни в коем случае нельзя было так сильно бояться; те, кто был более близко знаком с ним, чем крестьяне, и мог отдать ему больше справедливости, утверждали, что его лай был хуже, чем укус, и что он вызывал больше страха, чем вреда, то есть среди своих собратьев-христиан. С лесными животными все было по-другому, потому что он, по общему признанию, был их смертельным и непримиримым врагом.


Он был главным охотником на волков при его Королевском высочестве Луи Филиппе Орлеанском, четвертом носителе этого имени, должность, которая позволяла ему удовлетворять свою необузданную страсть к охоте. Хотя это было нелегко, все же было возможно заставить барона прислушаться к голосу разума в других вопросах; но что касается погони, если однажды у него в голове возникла навязчивая идея, ничто не удовлетворит его, пока он не осуществит ее и не достигнет своей цели.


Его жена, согласно сообщениям, была внебрачной дочерью принца, что в сочетании с его титулом главного охотника на волков давало ему почти абсолютную власть во всех владениях его знаменитого тестя, власть, которую никто не осмеливался оспаривать у него, особенно после повторного брака его Королевского высочества с мадам де Монтессон. Это произошло в 1773 году, с тех пор он почти покинул свой замок в Виллер-Котре и переехал в свою восхитительную резиденцию в Баньоле, где он развлекал всех самых умных людей того времени и разыгрывал спектакли.


И вот, светило ли солнце, чтобы порадовать землю, или дождь омрачал ее, были ли зимние поля скрыты под снежным покровом, или весна расстелила свой свежий зеленый ковер на лугах, редко в какой день года можно было не увидеть, как большие ворота замка широко распахиваются между восемью и девятью часами утра, и первым выходит барон, а сразу за ним его главный колючка, Маркотт, а за ним и другие колючки. Затем появились собаки, спаренные и удерживаемые на поводке хранителями гончих под руководством Энгулевента, который стремился стать придурком. Подобно тому, как немецкий палач ходит один, позади знати и перед горожанами, чтобы показать, что он наименьший из первых и первый из последних, так и он шел сразу после колючек и впереди смотрителей гончих, как главный из кнутовищ - среди колючек и наименьший из них.


Вся процессия вышла из двора замка в полном охотничьем снаряжении, с английскими лошадьми и французскими гончими; двенадцать лошадей и сорок собак.


Прежде чем мы пойдем дальше, позвольте мне сказать, что с этими двенадцатью лошадьми и сорока собаками барон охотился на всевозможную добычу, но особенно на волка, чтобы, без сомнения, сделать честь своему титулу.


Настоящему охотнику не потребуется дополнительных доказательств того, что он свято верил в общее качество своих гончих и в их чуткость нюха, кроме того факта, что после волка он отдавал предпочтение кабану, затем благородному оленю, затем лани и, наконец, косуле; наконец, если вожакам стаи не удавалось разглядеть выслеживаемое ими животное, он наугад отцеплялся и отправлялся за первым зайцем, который попадался ему на пути. Ибо, как мы уже говорили, достойный барон каждый день выходил на охоту, и он скорее предпочел бы провести двадцать четыре часа без еды и питья, хотя его часто мучила жажда, чем провести это время, не видя, как бегут его гончие.


Но, как всем известно, какими бы быстрыми ни были лошади и какими бы ловкими ни были собаки, у охоты бывают как плохие времена, так и хорошие.


Однажды Маркотт подошел к тому месту, где его ожидал барон, с удрученным выражением лица.


"Как теперь, Маркотт, " спросил барон, нахмурившись, - в чем дело на этот раз?" Я вижу по твоему лицу, что сегодня нам следует ожидать неприятностей ".


Маркотт покачал головой.


"Говори громче, парень", - продолжил барон с нетерпеливым жестом.


"Дело в том, мой господин, что черный волк вот-вот появится".


"Ах! ах!" - воскликнул барон, его глаза сверкнули; ибо вы должны знать, что это был пятый или шестой раз, когда достойный барон запускал упомянутое животное, но ни разу ему не удавалось подойти к нему на расстояние ружейного выстрела или загнать его.


"Да", - продолжал Маркотт, "но проклятое чудовище так хорошо использовало себя всю ночь, пересекая свой след и двоясь, что после того, как я проследил за ним половину леса, я оказался на том месте, с которого начал".


"Значит, ты думаешь, Маркотт, что у нас нет шансов подобраться к нему".


"Боюсь, что нет".


"Клянусь всеми дьяволами в аду! воскликнул Повелитель Веза, которому не было равных в ругательствах со времен могучего Нимрода: "Однако сегодня я неважно себя чувствую, и мне нужен какой-нибудь прилив сил, чтобы избавиться от этого дурного настроения. Как ты думаешь, Маркотт, на кого мы можем охотиться вместо этого проклятого черного волка?"


"Ну, будучи так увлеченным волком, " ответил Маркотт, " я не выследил ни одного другого животного. Мой Господин расцепится наугад и будет охотиться на первое животное, которое нам встретится?"


Барон собирался выразить свою готовность согласиться на это предложение, когда заметил маленького Ангулевента, идущего к ним с шапкой в руке.


"Подождите минутку", - сказал он, - "вот идет Engoulevent, который, как мне кажется, может дать нам какой-нибудь совет".


"У меня нет советов, которые я мог бы дать такому благородному лорду, как вы", - ответил Энгулевент, напуская выражение смирения на свое хитрое лицо. "Однако мой долг сообщить вам, что по соседству водится великолепный самец".


"Покажи нам твоего оленя, Захватывающее событие", - ответил главный охотник на волков, - "и если ты не ошибаешься на этот счет, для тебя будет новая корона".


"Где этот твой олень?" - спросил Маркотт, "но посмотри на свою шкуру, если ты заставишь нас расцепиться без всякой цели".


"Дайте мне Матадора и Юпитера, а там посмотрим". Матадор и Юпитер были лучшими среди гончих, принадлежавших Повелителю Веза. И действительно, Энгулевент не прошел с ними и ста шагов через чащу, прежде чем по хлещущим хвостам и повторяющемуся тявканью понял, что они напали на верный след. Еще через минуту или две в поле зрения появился великолепный десятихвостый олень. Маркотт крикнул "Привет!", протрубил в свой рог, и охота началась, к большому удовлетворению Лорда Веза, который, хотя и сожалел о черном волке, был готов извлечь максимум пользы из хорошей добычи вместо него. Охота длилась два часа, а добыча все еще держалась. Сначала он провел своих преследователей от маленького леса Харамон до Шмен-дю-Пенду, а оттуда прямиком на задворки Ойньи, и все еще не проявлял признаков усталости; ибо это было не одно из тех бедных животных равнинной местности, которых каждый несчастный терьер дергает за хвост.


Однако, приблизившись к низменностям Бург-Фонтена, он, очевидно, решил, что им управляют довольно жестко, поскольку отказался от более смелых мер, которые до сих пор позволяли ему держаться впереди, и начал удваивать численность.


Его первым маневром было спуститься к ручью, который соединяет пруды Безмон и Бур, затем пройти против течения, когда вода доходила ему до бедер, почти полмили; затем он перепрыгнул на правый берег, вернулся обратно в русло ручья, сделал еще один прыжок влево и чередой прыжков, настолько энергичных, насколько позволяли его слабеющие силы, продолжал отрываться от преследователей. Но собаки милорда барона не были животными, которых можно вывести из себя из-за таких мелочей, как эти. Будучи одновременно проницательными и хорошо воспитанными, они по собственному желанию разделили задачу между собой, наполовину поднявшись вверх по течению, наполовину спустившись вниз, причем эти охотились справа, а те - слева, и так эффективно, что вскоре прекратили превращения животного, поскольку вскоре почуяли запах, сплотившись при первом крике, изданном одним из стаи, и снова пустились в погоню, с такой готовностью и рвением, как если бы олень был всего в двадцати шагах перед ними.


И вот, пустив лошадей галопом, с лаем гончих и ревом рога, барон и его охотники достигли прудов Сент-Антуан, примерно в сотне шагов от границ Ойни. Между ними и ивовыми грядками стояла хижина Тибо, мастера по изготовлению сабо.


Мы должны сделать паузу, чтобы дать некоторое описание этого Тибо, сапожника, настоящего героя сказки.


Вы спросите, почему я, который вызывал королей на сцену, который заставлял принцев, герцогов и баронов играть второстепенные роли в моих романах, должен сделать героем этой сказки простого сапожника.


Во-первых, я отвечу, сказав, что в моей дорогой родной стране Виллер-Котре больше саботажников, чем баронов, герцогов и принцев, и что, как только я решил сделать лес местом событий, которые я собираюсь описать, я был вынужден выбрать одного из реальных обитателей этого леса в качестве героя, если только я не хотел представлять таких фантастических личностей, как инки Мармонтеля или Абенсеражи месье де Флориана.


Более того, не автор выбирает тему, а сама тема завладевает автором, и, хорошо это или плохо, именно эта тема завладела мной. Поэтому я постараюсь нарисовать для вас портрет Тибо, каким бы простым сапожником он ни был, в точности так, как художник рисует портрет, который принц желает послать своей возлюбленной.


Тибо был мужчиной в возрасте от двадцати пяти до двадцати семи лет, высоким, хорошо сложенным, физически крепким, но по натуре меланхоличным и печальным сердцем. Это подавленное настроение возникло из-за небольшого зерна зависти, которое он, помимо своей воли, возможно, бессознательно для себя, питал ко всем таким своим соседям, к которым фортуна была более благосклонна, чем к нему самому.


Его отец совершил ошибку, серьезную во все времена, но особенно в те дни абсолютизма, когда человек не был способен подняться выше своего положения, как сейчас, когда при достаточных способностях он может достичь любого ранга. Тибо получил образование выше своего положения; он учился в школе под руководством аббата Фортье в Виллер-Котре и научился читать, писать и считать; более того, он немного знал латынь, что заставляло его чрезмерно гордиться собой. Тибо большую часть своего времени проводил за чтением, и его книги были в основном теми, которые были в моде в конце предыдущего столетия. Но он не был достаточно умным аналитиком, чтобы знать, как отделить хорошее от плохого, или, скорее, он отделил то, что было плохим, и проглотил это большими дозами, оставив хорошее оседать на дне стакана.


В двадцатилетнем возрасте Тибо, безусловно, мечтал стать кем-то другим, а не изготовителем сабо. Он, например, на очень короткое время обратил свой взор в сторону армии. Но его товарищи, которые носили двойную ливрею короля и страны, покинули службу так же, как и поступили на нее, простые рядовые солдаты, не сумевшие за пять или шесть лет рабства добиться повышения, даже до не очень высокого ранга капрала.


Тибо тоже думал о том, чтобы стать моряком. Но карьера во флоте была так же запрещена плебею, как и в армии. Возможно, после пятнадцати или двадцати лет, проведенных в опасностях, штормах и битвах, он мог бы стать помощником боцмана, вот и все, и тогда! кроме того, Тибо ни в коем случае не стремился носить короткий жилет и брюки из парусины, а синий мундир короля с красным жилетом и золотыми эполетами. Более того, ему не было известно ни об одном случае, когда сын простого сапожника стал бы капитаном фрегата или даже лейтенантом. Поэтому он был вынужден отказаться от всякой идеи вступить в Королевский флот.


Тибо был бы не прочь стать нотариусом, и одно время подумывал о том, чтобы поступить учеником к королевскому писцу мэтру Нике в качестве ступеньки и продвигаться вверх, опираясь на силу собственных ног и с помощью своего пера. Но предположим, что он поднялся до должности старшего клерка с жалованьем в сто крон, где ему было найти тридцать тысяч франков, которые потребовались бы для покупки самой маленькой деревенской практики.


Следовательно, у него не было лучшего шанса стать писцом, чем стать офицером на море или суше. Тем временем отец Тибо умер, оставив очень мало наличных денег. Этого было примерно достаточно, чтобы похоронить его, так что он был похоронен, и, сделав это, у Тибо осталось еще около тридцати или сорока франков.


Тибо хорошо знал свое дело; действительно, он был первоклассным мастером; но у него не было склонности обращаться ни со шнеком, ни с парером. Поэтому все закончилось тем, что он оставил все инструменты своего отца на попечение друга, сохранив в нем остатки благоразумия, и продал все остатки мебели; таким образом, заработав сумму в пятьсот сорок ливров, он решил совершить то, что тогда называлось турне по Франции.


Тибо провел три года в путешествиях; он не сколотил за это время своего состояния, но в ходе своего путешествия он узнал очень много вещей, о которых раньше не знал, и приобрел определенные достижения, которых раньше у него не было.


Среди прочего он узнал, что, хотя в деловых отношениях с мужчиной лучше держать свое слово, совершенно бесполезно хранить любовные клятвы, данные женщине.


Вот и все о его характере и привычках мышления. Что касается его внешних достижений, он мог прекрасно танцевать джигу, мог постоять за себя на четверть посоха против четырех человек и мог обращаться с копьем кабана так же ловко, как лучший охотник. Все эти вещи немало способствовали повышению естественной самооценки Тибо, и, видя себя красивее, сильнее и умнее многих представителей знати, он возмущался Провидением, восклицая: "Почему я не был благородно рожден? почему вон тот благородный человек не родился крестьянином?"


Но поскольку Провидение позаботилось о том, чтобы не дать никакого ответа на эти обращения, и поскольку Тибо обнаружил, что танцы, игра на четвертаке и метание кабаньего копья только утомляют тело, не принося ему никакой материальной выгоды, он начал обращать свои мысли к своему древнему ремеслу, каким бы скромным оно ни было, говоря себе: "если это позволило отцу жить, это также даст возможность сыну". Итак, Тибо пошел и забрал свои инструменты; а затем, с инструментами в руках, он отправился просить разрешения у управляющего его Королевского Высочества Луи Филиппа Орлеанского построить хижину в лесу, в которой заниматься своим ремеслом. Ему не составило труда раздобыть это, поскольку управляющий по опыту знал, что его хозяин был очень добросердечным человеком, тратящим до двухсот сорока тысяч франков в год на нужды бедных; поэтому он был уверен, что тот, кто отдает такую сумму, охотно предоставит честному рабочему, желающему заниматься своим ремеслом, тридцать или сорок футов земли.


Поскольку у Тибо был отпуск, чтобы обосноваться в той части леса, которая ему больше нравилась, Тибо выбрал место возле ивовых зарослей, где пересекались дороги, одну из самых красивых частей леса, менее чем в миле от Ойньи и примерно в три раза дальше от Виллер-Котре. Сапожник построил свою мастерскую, построенную частично из старых досок, подаренных ему М. Панисисом, который устраивал распродажу по соседству, и частично из веток, которые управляющий разрешил ему срубить в лесу.


Когда строительство хижины, которая состояла из уютно закрытой спальни, где он мог работать зимой, и пристройки, открытой для воздуха, где он мог работать летом, было завершено, Тибо начал подумывать о том, чтобы соорудить себе постель. Сначала для этой цели должен был служить слой папоротника; но после того, как он изготовил сто пар деревянных башмаков и продал их Бедо, который держал лавку в Виллер-Котре, он смог внести достаточный залог, чтобы приобрести матрас, за который нужно было заплатить полностью к концу трех месяцев. Каркас кровати изготовить было несложно; Тибо не был сапожником, он был им, не будучи в придачу немного плотником, и когда это было закончено, он сплел ивовые прутья, чтобы заменить мешковину, постелил на них матрас и обнаружил, что наконец-то у него есть кровать, на которой можно лечь.


Мало-помалу появились простыни, а затем, в свою очередь, и покрывала; следующей покупкой была жарочная плита, глиняные горшки для приготовления пищи и, наконец, несколько тарелок и блюд. До конца года Тибо также дополнил свою мебель прекрасным дубовым сундуком и изящным шкафом из орехового дерева, которые, как и кровать, были его собственной работой. Все это время он вел оживленную торговлю, ибо никто не мог превзойти Тибо в превращении букового бруска в пару ботинок, а разрозненных чипсов - в ложки, солонки и изящные мисочки.


К тому времени он уже три года работал в своей мастерской, то есть с тех пор, как вернулся после завершения своего турне по Франции, и не было ничего, за что кто-либо мог бы упрекнуть его в течение этого промежутка времени, за исключением того недостатка, о котором мы уже упоминали, что он скорее больше завидовал удаче своего соседа, чем это в целом способствовало благополучию его души. Но это чувство было пока еще настолько безобидным, что его исповеднику ничего не нужно было делать, кроме как пробудить в нем чувство стыда за то, что он лелеял мысли, которые до сих пор не привели ни к какому активному преступлению.


ГЛАВА II


СЕНЬОР ЖАН И МАСТЕР САБО


Как уже говорилось, олень начал петлять, добравшись до Ойньи, поворачивая вокруг хижины Тибо, а погода была прекрасной, хотя осень стояла в самом разгаре, сапожник сидел за работой в своем открытом шалаше. Подняв глаза, он внезапно заметил дрожащее животное, трепещущее каждой конечностью, стоящее в нескольких шагах перед ним и смотрящее на него умными и испуганными глазами.


Тибо долгое время знал, что охота кружит вокруг Ойни, в какой-то момент приближаясь к деревне, а затем отступая, только для того, чтобы снова приблизиться.


Поэтому для него не было ничего удивительного в виде оленя, но он удержал свою руку, хотя был занят работой, и созерцал животное.


"Святой Сабо!" - воскликнул он. Я должен объяснить, что фестиваль Святого Сабо - это праздник деревянных башмаков "Святой Сабо! но это лакомый кусочек, и я ручаюсь, что на вкус он будет таким же изысканным, как серна, подоспевшая однажды во Вьенну на грандиозный банкет Веселых сапожников из Дофина. Счастливчики, которые могут есть подобное каждый день. Я пробовал такое однажды, это было почти четыре года назад, и у меня текут слюнки, когда я думаю об этом. Ох уж эти лорды! эти лорды! к каждому приему пищи подают свежее мясо и старые вина, в то время как мне приходится довольствоваться картошкой и водой для питья от конца недели до конца другой; и есть шанс, что даже в воскресенье я смогу подкрепиться куском ржавого бекона и старой капустой и бокалом пиньоле, от которого моя старая коза встанет на дыбы.


Едва ли нужно говорить, что как только Тибо начал этот монолог, олень развернулся и исчез. Тибо закончил завершать свои периоды и только что произнес свою речь, когда услышал, как к нему грубо обращаются в нецензурных выражениях:


"Эй, вот ты где, негодяй! ответь мне."


Это был барон, который, видя, что его собаки колеблются, хотел убедиться, что они не напали на ложный след.


"Эй, ты, негодяй!" - повторил охотник на волков, - "Ты видел зверя?"


Очевидно, в манере допроса барона было что-то такое, что не понравилось нашему философствующему сапожнику, ибо, хотя он прекрасно понимал, в чем дело, он ответил: "Какой зверь?"


"Будь ты проклят! да ведь это тот олень, на которого мы охотимся! Он, должно быть, проходил здесь неподалеку, и, стоя с разинутым ртом, как вы, вы, должно быть, видели его. Это был прекрасный мальчишник из десяти человек, не так ли? Каким путем он пошел? Говори, негодяй, или отведаешь моей кожи для стремени!"


"Черная чума забери его, волчонок!" - пробормотал сапожник себе под нос.


Затем, вслух, с прекрасным видом притворной простоты: "Ах, да!" - сказал он, "Я действительно видел его".


"Олень, не так ли? десятник, да? С огромными рогами."


"Ах, да, конечно, это был самец с большими рогами или большими мозолями, не так ли? да, я видел его так же ясно, как вижу вас, милорд. Но там я не могу сказать, были ли у него мозоли, потому что я все равно не смотрел на его ноги, " добавил он с видом совершенного простака, " если у него и были мозоли, они не мешали ему бегать".


В любое другое время барон посмеялся бы над тем, что он мог бы принять за подлинную глупость; но удвоение животного начало вызывать у него настоящую охотничью лихорадку.


"Ну, тогда, ты, негодяй, прекрати эти шутки! Если вы склонны к шуткам, то это больше, чем я!"


"Я буду в том настроении, в каком вашей светлости будет угодно, чтобы я был таким".


"Ну, тогда ответь мне".


"Ваша светлость пока ни о чем меня не спрашивали".


"Олень выглядел уставшим?"


"Не очень".


"Каким путем он пришел?"


"Он не пришел, он стоял неподвижно".


"Ну, но он, должно быть, пришел с той или другой стороны".


"Ах, очень вероятно, но я не видел, как он приходил".


"В какую сторону он пошел?"


"Я бы сказал вам прямо; только я не видел, как он уходил".


Повелитель Веза'а бросил сердитый взгляд на Тибо.


"Это какое-то время назад ответственность перешла сюда, мастер Простак?"


"Не так уж и долго, мой господин".


"Примерно как давно это было?"


Тибо сделал вид, что пытается вспомнить; наконец он ответил:


"Это было, я думаю, позавчера", но, говоря это, сапожник, к сожалению, не смог подавить усмешку. Эта ухмылка не ускользнула от барона, который, пришпорив своего коня, наехал на Тибо с поднятым кнутом.


Тибо был проворен и одним прыжком добрался до укрытия под навесом, куда охотник на волков не мог последовать, пока оставался верхом; поэтому Тибо на мгновение оказался в безопасности.


"Ты просто подшучиваешь и лжешь!" - воскликнул охотник, "потому что Маркассино, моя лучшая гончая, лает не далее чем в двадцати ярдах от нас, и если олень проходил мимо того места, где находится Маркассино, он, должно быть, перелез через изгородь, и поэтому невозможно, чтобы ты его не видел".


"Простите, милорд, но, по словам нашего доброго священника, никто, кроме Папы Римского, не является непогрешимым, и месье Маркассино может ошибаться".


"Маркассино никогда не ошибается, слышишь, негодяй! и в доказательство этого я могу видеть отсюда следы, где животное царапало землю ".


"Тем не менее, милорд, я уверяю вас, я клянусь ..." - сказал Тибо, который увидел, как брови барона сдвинулись так, что ему стало не по себе.


"Замолчи и подойди сюда, негодяй!" - крикнул милорд.


Тибо на мгновение заколебался, но мрачное выражение лица спортсмена становилось все более и более угрожающим, и, опасаясь усилить его раздражение неповиновением его команде, он подумал, что ему лучше идти вперед, надеясь, что барон просто хотел попросить его об услуге.


Но это был неудачный ход с его стороны, ибо едва он вышел из-под защиты сарая, как лошадь лорда Веза, подгоняемая удилами и шпорами, сделала прыжок, в результате которого его всадник налетел на Тибо, и в тот же момент яростный удар рукоятью баронского кнута обрушился ему на голову.


Сапожник, оглушенный ударом, на мгновение пошатнулся, потерял равновесие и собирался упасть лицом вниз, когда барон, вытащив ногу из стремени, сильным пинком в грудь не только снова выпрямил его, но и отправил беднягу в полет в противоположном направлении, где он упал, прислонившись спиной к двери своей хижины.


"Получи это", - сказал барон, сначала ударив Тибо кнутом, а затем пнув его, - "получи это за свою ложь, а это за свои подшучивания!"


И затем, больше не беспокоясь о человеке, которого он оставил лежать на спине, Повелитель Веза, видя, что собаки собрались, услышав крик Маркассино, издал им радостный звук в свой рожок и ускакал галопом.


Тибо приподнялся, чувствуя, что весь в синяках, и начал ощупывать себя с головы до ног, чтобы убедиться, что кости не сломаны.


Осторожно проведя рукой по каждой конечности подряд, "все в порядке", - сказал он, - "я рад обнаружить, что ни вверху, ни внизу ничего не сломано. Итак, милорд барон, вот как вы обращаетесь с людьми, потому что вам посчастливилось жениться на внебрачной дочери принца! Но позволь мне сказать тебе, мой славный друг, это не ты съешь оленя, на которого ты сегодня охотишься; это будет этот мерзавец, этот негодяй, этот простак Тибо, который его съест. Да, клянусь, это съем я!- воскликнул Тибо, все больше и больше утверждаясь в своем смелом решении. - и нет смысла быть мужчиной, если, однажды дав клятву, не можешь ее сдержать.


Итак, без дальнейших промедлений Тибо засунул свой клюв-крюк за пояс, схватил копье для охоты на кабана и, прислушавшись на мгновение к лаю гончих, чтобы выяснить, в каком направлении пошла охота, он побежал со всей скоростью, на которую способны человеческие ноги, чтобы начать их, угадывая по изгибу, по которому следовали олень и его преследователи, какую прямую линию следует выбрать, чтобы перехватить их.


Тибо мог совершить свое деяние двумя способами: либо спрятаться рядом с тропой, по которой должен был пройти самец, и убить его своим кабаньим копьем, либо застать животное врасплох как раз в тот момент, когда на него охотились собаки, и тут же надеть на него ошейник.


И пока он бежал, желание отомстить барону за жестокость последнего занимало Тибо не столько больше всего, сколько мысли о том, как роскошно он будет питаться в течение следующего месяца: плечами, спиной и ляжками оленя, либо посоленными, либо запеченными на вертеле, либо нарезанными ломтиками и запеченными на сковороде. И эти две идеи, более того, о мести и обжорстве, были настолько перемешаны в его мозгу, что, все еще бегая на предельной скорости, он смеялся в рукав, представляя удрученный вид барона и его людей, возвращающихся в замок после их бесплодной дневной охоты, и в то же время видел себя сидящим за столом, дверь надежно заперта, а рядом с ним пинту вина, тет-а-тет с оленьей ногой, которую он ел. густой и вкусный соус вытекает, когда нож возвращается к третьему или четвертому надрезу.


Олень, насколько мог рассчитать Тибо, направлялся к мосту, который пересекает Урк, между Нороем и Троесне. Во времена, о которых мы сейчас говорим, через реку был перекинут мост, состоящий из двух балок и нескольких досок. Поскольку река была очень высокой и очень быстрой, Тибо решил, что олень не попытается перейти ее вброд; поэтому он спрятался за скалой, в пределах досягаемости моста, и стал ждать.


Прошло совсем немного времени, прежде чем он увидел, как грациозная голова оленя появилась над скалой на расстоянии примерно десяти шагов; животное навострило уши навстречу ветру, пытаясь уловить звук приближения врага, который несло ветром. Тибо, взволнованный этим внезапным появлением, поднялся из-за скалы, занес свое копье из кабана и послал его в зверя.


Олень одним прыжком достиг середины моста, второй перенес его на противоположный берег, а третий унес его с глаз долой.


Копье кабана прошло в футе от животного и зарылось в траву в пятнадцати шагах от того места, где стоял Тибо. Никогда прежде не было известно, что он делает такой неумелый бросок; он, Тибо, из всей компании, совершившей турне по Франции, известен тем, что наиболее точно попадает в цель! Поэтому, разозлившись на самого себя, он подобрал свое оружие и перескочил через мост с проворством, равным проворству оленя.


Тибо знал местность так же хорошо, как и животное, за которым он гнался, и поэтому обогнал оленя и снова спрятался, на этот раз за буковым деревом, на полпути к вершине, и не слишком далеко от небольшой тропинки.


Олень теперь прошел так близко от него, что Тибо заколебался, не лучше ли было бы сбить животное с ног своим кабаньим копьем, чем метнуть в него оружие; но его колебание длилось не дольше вспышки молнии, потому что никакая молния не могла быть быстрее самого животного, которое было уже в двадцати шагах, когда Тибо метнул свое кабаньеое копье, но без большей удачи, чем в предыдущий раз.


И теперь лай гончих раздавался все ближе и ближе; еще несколько минут, и, как он чувствовал, для него будет невозможно осуществить свой замысел. Но в честь его духа настойчивости, следует сказать, что по мере того, как возрастала сложность, тем сильнее становилось желание Тибо завладеть оленем.


"Я должен получить это, будь что будет", - закричал он, "Я должен! и если есть Бог, который заботится о бедных, я получу удовлетворение от этого проклятого барона, который избил меня, как собаку, но, несмотря на это, я мужчина и вполне готов доказать ему то же самое ". И Тибо подобрал свое копье и снова пустился бежать. Но, похоже, что добрый Бог, к которому он только что обратился, либо не услышал его, либо пожелал довести его до крайности, поскольку его третья попытка имела не больший успех, чем предыдущие.


"Клянусь Небом!" - воскликнул Тибо, "Всемогущий Бог, несомненно, глух, кажется, пусть дьявол тогда откроет свои уши и услышит меня! Во имя Бога или дьявола, я хочу тебя, и я получу тебя, проклятое животное!"


Едва Тибо закончил это двойное богохульство, как самец, развернувшись, прошел рядом с ним в четвертый раз и исчез в кустах, но так быстро и неожиданно, что Тибо даже не успел поднять свое кабанье копье.


В этот момент он услышал лай собак так близко от себя, что счел неосмотрительным продолжать преследование. Он огляделся вокруг, увидел дуб с густой листвой, бросил свое копье в кустарник, вскарабкался по стволу и спрятался среди листвы. Он воображал, и не без оснований, что, поскольку олень снова ушел вперед, охота пройдет, только следуя по его следу. Собаки не потеряли след, несмотря на удвоение добычи, и вряд ли они потеряют его сейчас. Тибо не просидел среди ветвей и пяти минут, когда в поле зрения появились первые собаки, а затем барон, который, несмотря на свои пятьдесят пять лет, возглавлял погоню так, словно ему было двадцать. Следует добавить, что Повелитель Веза был в состоянии ярости, которое мы даже не будем пытаться описать.


Потерять четыре часа из-за жалкого оленя и все еще бежать за ним! Такого с ним раньше никогда не случалось.


Он набросился на своих людей, он хлестал своих собак и так вспорол шпорами бока своей лошади, что толстый слой грязи, покрывавший его гетры, покраснел от крови.


Однако, достигнув моста через Урк, барон испытал некоторое облегчение, поскольку гончие так единодушно взяли след, что плаща, который охотник на волков нес за собой, хватило бы, чтобы прикрыть всю стаю, когда они пересекали мост.


Действительно, барон был так доволен, что не удовлетворился тем, что напевал тирра-ла, но, сняв с плеча охотничий рог, затрубил в него во всю мощь своих легких, что он делал только в особо торжественных случаях.


Но, к сожалению, радости Милорда Веза было суждено продлиться недолго.


Внезапно, как раз в тот момент, когда гончие, которые лаяли в унисон, что все больше и больше радовало слух барона, проходили под деревом, на котором сидел Тибо, вся стая остановилась, и каждый язык замолчал, как по волшебству. Маркотт, по команде своего хозяина, спешился, чтобы посмотреть, сможет ли он найти какие-либо следы оленя, подбежали випперы, и они с Маркоттом осмотрелись, но ничего не смогли найти.


Затем Engoulevent, который всей душой мечтал о том, чтобы в честь выслеженного им животного прозвучало приветствие, присоединился к остальным и тоже начал поиски. Все искали, звали и пытались разбудить собак, когда над всеми остальными голосами, подобно взрыву бури, раздался голос барона.


"Десять тысяч дьяволов!" он прогремел.


"Собаки упали в яму, Маркотт?"


"Нет, мой лорд, они здесь, но им пришел конец".


"Как! остановитесь!" - воскликнул барон.


"Что делать, мой господин? Я не могу понять, что произошло, но таков факт."


"Остановись!" - снова воскликнул барон. "Остановись здесь, посреди леса, здесь, где нет ручья, где животное могло бы согнуться пополам, или скалы, по которой оно могло бы взобраться. Ты, должно быть, не в своем уме, Маркотт!"


"Я, не в своем уме, милорд?"


"Да, ты, ты дурак, так же верно, как и все твои собаки, - никчемный мусор!"


Как правило, Маркотт с завидным терпением сносил оскорбления, которыми барон обычно осыпал всех вокруг в критические моменты погони, но это слово "мусор", примененное к его собакам, было больше, чем могло вынести его обычное долготерпение, и, выпрямившись во весь рост, он яростно ответил: "Мусор, милорд? мои собаки - никчемный мусор! собаки, которые свалили старого волка после такой бешеной скачки, что лучшая лошадь в вашей конюшне пала! мои собаки-мусор!"


"Да, мусор, никчемный мусор, я повторяю это снова, Маркотт. Только отбросы остановятся перед такой проверкой, после стольких часов охоты на одного жалкого самца."


"Милорд", - ответил Маркотт тоном, в котором смешались достоинство и печаль, - "Милорд, скажите, что это моя вина, назовите меня дураком, болваном, негодяем, негодяем, идиотом; оскорбляйте меня лично или мою жену, моих детей, и мне это безразлично; но ради всех моих прошлых заслуг перед вами, не нападайте на меня в моем кабинете главного приставалы, не оскорбляйте своих собак".


"Тогда как вы объясняете их молчание? расскажи мне это! Как вы это объясняете? Я вполне готов услышать то, что вы хотите сказать, и я слушаю ".


"Я не могу объяснить это так же, как и вы, мой господин; проклятое животное, должно быть, улетело в облака или исчезло в недрах земли".


"Что за чушь ты несешь!" - воскликнул барон. "Ты хочешь сказать, что олень зарылся в землю, как кролик, или поднялся с земли, как куропатка?"


"Мой лорд, я имел в виду это только как манеру речи. Что является правдой, что является фактом, так это то, что за всем этим стоит какое-то колдовство. Так же верно, как то, что сейчас рассвело, что мои собаки, все до одной, легли в один и тот же момент, внезапно, без малейшего колебания. Спросите любого, кто был рядом с ними в то время. И теперь они даже не пытаются восстановить запах, но лежат плашмя на земле, как множество оленей в своем логове. Я спрашиваю вас, это естественно?"


"Поколоти их, чувак! тогда побейте их, " воскликнул барон, " сдерите кожу с их спин; ничто не сравнится с этим для изгнания злого духа".


И барон вышел вперед, чтобы подчеркнуть несколькими ударами своего кнута изгнание нечистой силы, которое Маркотт, согласно его приказу, раздавал бедным животным, когда Энгуль вышел со шляпой в руке, приблизился к барону и робко положил руку на уздечку лошади.


"Мой господин", - сказал смотритель питомника, - "Мне кажется, я только что обнаружил кукушку на этом дереве, которая, возможно, сможет дать нам некоторое объяснение случившемуся".


"О чем, черт возьми, ты говоришь со своим кукушонком, ты, обезьяна?" - сказал барон.


"Если ты подождешь минутку, негодяй, я научу тебя, как вот так подшучивать над своим хозяином!"


И барон поднял свой кнут. Но со всем героизмом спартанца, Engoulevent поднял руку над головой, как щит, и продолжил:


"Бей, если хочешь, мой лорд, но после этого посмотри на это дерево, и когда твоя светлость увидит птицу, которая сидит на ветвях, я думаю, ты будешь более готов наградить меня короной, чем ударом".


И добрый человек указал на дуб, под которым Тибо укрылся, услышав приближение охотников. Он карабкался с ветки на ветку и, наконец, забрался на самую верхнюю.


Барон прикрыл глаза рукой и, подняв взгляд, увидел Тибо.


"Ну, вот что-то очень странное!" - воскликнул он. "Кажется, в лесу Виллер-Котре олени прячутся, как лисы, а люди сидят на деревьях, как вороны. Однако, - продолжил достойный барон, - мы еще посмотрим, с каким существом нам придется иметь дело". И, приложив руку ко рту, он прокричал:


"Эй, вот так, мой друг! было бы для вас особенно неприятно уделить мне десять минут беседы?"


Но Тибо хранил глубочайшее молчание.


"Мой господин", - сказал Engoulevent, - "если хочешь ...", и он сделал знак, показывая, что готов взобраться на дерево.


"Нет, нет", - сказал барон, в то же время протягивая руку, чтобы удержать его.


"Эй, вот так, мой друг!" - повторил барон, все еще не узнавая Тибо. "Не угодно ли вам ответить мне, да или нет".


Он сделал секундную паузу.


"Я вижу, очевидно, что нет; ты притворяешься глухим, мой друг; подожди минутку, и я достану свою говорящую трубу", - и он протянул руку Маркотту, который, угадав его намерение, вручил ему свой пистолет.


Тибо, желавший навести охотников на ложный след, тем временем делал вид, что срезает сухие ветки, и он вложил столько энергии в это притворное занятие, что не заметил движения барона, а если и заметил, то воспринял это только как угрозу, не придав ему того значения, которого оно заслуживало.


Охотник на волков подождал немного, чтобы увидеть, придет ли ответ, но поскольку его не последовало, он нажал на спусковой крючок; ружье выстрелило, и было слышно, как хрустнула ветка!


Треснувшая ветка была той, на которой балансировал Тибо; барон был прекрасным стрелком и сломал ее как раз между стволом и ногой сапожника.


Лишенный поддержки, Тибо упал, перекатываясь с ветки на перекладину. К счастью, дерево было толстым, а ветви крепкими, так что его падение было мягким и не таким быстрым, как могло бы быть, и он, наконец, достиг земли, после многих отскоков, без дальнейших неприятных последствий, кроме чувства сильного страха и нескольких легких ушибов на той части его тела, которая первой соприкоснулась с землей.


"Клянусь рогами Вельзевула!" - воскликнул барон, восхищенный собственным мастерством, - "если это не мой утренний шутник! Ах, так ты негодяй! не показалась ли вам беседа, которую вы вели с моим хлыстом, слишком короткой, что вы так стремитесь продолжить ее с того места, на котором мы остановились?"


"О, что касается этого, уверяю вас, это не так, милорд", - ответил Тибо тоном самой совершенной искренности.


"Тем лучше для твоей кожи, мой добрый друг. Ну, а теперь расскажи мне, что ты там делал, взгромоздившись на вершину того дуба?"


"Мой Господин может видеть себя", - ответил Тибо, указывая на несколько сухих веток, валяющихся тут и там на земле. "Я рубил немного сухих дров на топливо".


"Ах! Я понимаю. А теперь, мой добрый друг, пожалуйста, расскажи нам, не ходя вокруг да около, что стало с нашим оленем."


"Клянусь дьяволом, он должен знать, учитывая, что его посадили там, чтобы не потерять ни одного из его движений", - вставил Маркотт.


"Но я клянусь, милорд, - сказал Тибо, - что я не знаю, что вы имеете в виду, говоря об этом несчастном олене".


"Ах, я так и думал", - воскликнул Маркотт, радуясь возможности отвлечь от себя дурное настроение своего хозяина, - "он этого не видел, он вообще не видел животное, он не знает, что мы подразумеваем под этим несчастным оленем! Но взгляните сюда, милорд, видите, отметины на этих листьях, где животное укусило; именно здесь собаки полностью остановились, и теперь, хотя земля хороша, чтобы видеть каждую отметину, мы не можем найти никаких следов животного, даже на десять, двадцать или сто шагов?"


"Ты слышал?" - сказал барон, присоединив свои слова к словам прикера. "Ты был там, а олень здесь, у твоих ног. Он не прошел мимо, как мышь, не издав ни звука, и вы его не увидели и не услышали. Вы, должно быть, видели или слышали это!"


"Он убил оленя, - сказал Маркотт, - и спрятал его в кустах, это ясно как божий день".


"О, мой Господин", - воскликнул Тибо, который лучше, чем кто-либо другой, знал, насколько ошибался придурок, выдвигая это обвинение, "Мой господин, всеми святыми в раю, я клянусь вам, что я не убивал вашего оленя; я клянусь вам в этом спасением моей души, и, пусть я погибну на месте, если я нанес ему хотя бы малейшую царапину. И, кроме того, я не смог бы убить его, не ранив, а если бы я ранил его, потекла бы кровь; посмотрите, прошу вас, сэр, - продолжил Тибо, поворачиваясь к колючке, - и, слава Богу, вы не найдете следов крови. Я, убей бедное животное! и, Боже мой, с чем? Где мое оружие? Видит Бог, у меня нет другого оружия, кроме этого крюка для клюва. Посмотри сам, мой лорд."


Но, к несчастью для Тибо, едва он произнес эти слова, как мэтр Энгулеван, который уже несколько минут бродил вокруг, снова появился, неся копье кабана, которое Тибо забросил в один из кустов, прежде чем взобраться на дерево.


Он передал оружие барону.


В этом не было сомнений, что Engoulevent был злым гением Тибо.


ГЛАВА III


АНЕЛЕТТ


Барон взял оружие, которое ему вручил Энгулевент, и демонстративно осмотрел копье кабана от острия до рукояти, не говоря ни слова. На рукояти был вырезан маленький деревянный башмачок, который служил Тибо приспособлением во время турне по Франции, поскольку таким образом он смог узнать свое собственное оружие. Барон указал на это, сказав Тибо при этом:


"Ах, ах, мастер-простак! есть кое-что, что ужасно свидетельствует против вас! Должен признаться, что это копье кабана необычайно пахнет олениной, черт возьми, так и есть! Однако все, что я сейчас могу вам сказать, это следующее: вы занимались браконьерством, что является серьезным преступлением; вы лжесвидетельствовали, что является большим грехом; я собираюсь добиться от вас искупления за то и за другое, чтобы помочь спасению той души, которой вы поклялись ".


После чего, повернувшись к прикеру, он продолжил: "Маркотт, сними с этого негодяя жилет и рубашку и привяжи его к дереву парой собачьих поводков, а затем нанеси ему тридцать шесть ударов по спине своим плечевым ремнем, дюжину за лжесвидетельство и две дюжины за браконьерство; нет, я ошибаюсь, дюжину за браконьерство и две дюжины за лжесвидетельство самому себе, Божья доля должна быть самой большой".


Этот приказ вызвал огромную радость среди слуг, которые считали удачей иметь виновника, которому они могли бы отомстить за неудачи дня.


Несмотря на протесты Тибо, который клялся всеми святыми в календаре, что он не убивал ни самца, ни лань, ни козленка, с него сняли одежду и крепко привязали к стволу дерева; затем началась казнь.


Удары колуна были настолько сильными, что Тибо, который поклялся не издавать ни звука и кусал губы, чтобы сохранить решимость, был вынужден при третьем ударе открыть рот и закричать.


Барон, как мы уже видели, был, пожалуй, самым грубым человеком своего класса на добрых тридцать миль вокруг, но он не был жестокосердным, и ему было неприятно слушать крики преступника, которые становились все более частыми, поскольку, однако, браконьеры в поместье Его высочества в последнее время осмелели и доставляли больше хлопот, он решил, что ему лучше позволить приговору быть приведенным в исполнение в полной мере, но он повернул лошадь с намерением уехать , преисполненный решимости больше не оставаться зрителем.


Когда он собирался это сделать, из подлеска внезапно появилась молодая девушка, бросилась на колени рядом с лошадью и, подняв на барона свои большие, красивые глаза, все мокрые от слез, воскликнула:


"Во имя Бога милосердия, мой Господин, сжалься над этим человеком!"


Повелитель Веза посмотрел сверху вниз на молодую девушку. Она действительно была прелестным ребенком; ей едва исполнилось шестнадцать лет, у нее была стройная и изящная фигура, бело-розовое лицо, большие голубые глаза с мягким выражением и копной светлых волос, которые ниспадали пышными волнами на шею и плечи, выбиваясь из-под потертой маленькой серой льняной шапочки, которая тщетно пыталась их скрыть.


Все это барон оценил с первого взгляда, несмотря на скромную одежду прекрасной просительницы, и поскольку у него не было неприязни к хорошенькому личику, он улыбнулся очаровательной молодой крестьянке в ответ на мольбу в ее красноречивых глазах.


Но, пока он молча смотрел, а удары все еще сыпались, она снова заплакала, с еще более искренней мольбой в голосе и жестах.


"Сжалься, во имя Небес, мой Господь! Скажи своим слугам, чтобы они отпустили беднягу, его крики пронзают мое сердце ".


"Десять тысяч извергов!" - воскликнул Великий магистр. "Ты проявляешь большой интерес к этому негодяю вон там, мое прелестное дитя. Он твой брат?"


"Нет, мой господин".


"Твой двоюродный брат?"


"Нет, мой господин".


"Твой возлюбленный?"


"Любимый мой! Мой Господин смеется надо мной."


"Почему бы и нет? Если бы это было так, моя милая девочка, должен признаться, я бы позавидовал его судьбе ".


Девушка опустила глаза.


"Я не знаю его, мой господин, и никогда не видел его до сегодняшнего дня".


"Не считая того, что раньше она видела его только с другой стороны", - рискнул вставить Engoulevent, решив, что это подходящий момент для небольшой шутки.


"Молчать, сэр!" - строго сказал барон. Затем, еще раз поворачиваясь к девушке с улыбкой.


"В самом деле!" - сказал он. "Что ж, если он не является ни родственником, ни любовником, я хотел бы посмотреть, как далеко позволит тебе зайти твоя любовь к ближнему. Давай, заключим сделку, красотка!"


"Как, мой господин?"


"Помилуй этого негодяя в обмен на поцелуй".


"О! от всего сердца!" - воскликнула молодая девушка. "Спаси жизнь мужчине поцелуем! Я уверен, что сам наш добрый Кюре сказал бы, что в этом не было греха ".


И, не дожидаясь, пока барон нагнется и возьмет себе то, о чем просил, она сбросила свой деревянный башмак, поставила изящную маленькую ножку на носок сапога охотника на волков и, ухватившись за гриву лошади, одним прыжком поднялась на уровень лица отважного охотника и там по собственной воле подставила ему свою круглую щеку, свежую и бархатистую, как пушок августовского персика.


Повелитель Веза торговался за один поцелуй, но получил два; затем, верный своему клятвенному слову, он сделал знак Маркотту отложить казнь.


Маркотт скрупулезно считал свои удары; двенадцатый уже собирался опуститься, когда он получил приказ остановиться, и он не счел целесообразным останавливать его падение. Возможно, он также подумал, что было бы неплохо нанести ему два обычных удара, чтобы компенсировать разницу и нанести тринадцатый удар; как бы то ни было, несомненно, что это нанесло плечам Тибо более жестокие раны, чем те, что были нанесены раньше. Следует добавить, однако, что сразу после этого он был освобожден.


Тем временем барон беседовал с молодой девушкой.


"Как тебя зовут, моя красавица?"


"Джорджина Анелетт, милорд, имя моей матери! но деревенские жители довольствуются тем, что называют меня просто Анелетт ".


"Ах, это несчастливое имя, дитя мое", - сказал барон.


"Каким образом, мой господин?" - спросила девушка.


"Потому что это делает тебя добычей волка, моя красавица. А из какой части страны ты родом, Анелетт?"


"От Пресиамона, милорд".


"И ты вот так одна приходишь в лес, дитя мое? это смело для ягненка ".


"Я обязан сделать это, мой господин, потому что нам с матерью нужно кормить трех коз".


"Так ты приходишь сюда за травой для них?"


"Да, мой господин".


"И ты не боишься, такая молодая и красивая, как сейчас?"


"Иногда, мой господин, я не могу сдержать дрожь".


"И почему ты дрожишь?"


"Что ж, милорд, зимними вечерами я слышу так много историй об оборотнях, что, когда я оказываюсь совсем один среди деревьев и не слышу никаких звуков, кроме западного ветра и скрипа ветвей, когда он продувает их, я чувствую, как по мне пробегает дрожь, и мои волосы, кажется, встают дыбом; но когда я слышу ваш охотничий рожок и лай собак, тогда я сразу снова чувствую себя в полной безопасности".


Барон был безмерно доволен таким ответом девушки и, покладисто поглаживая бороду, сказал:


"Что ж, мы устроили мастеру Волку довольно неприятные времена; но есть способ, моя прелесть, с помощью которого ты сможешь избавить себя от всех этих страхов и дрожи".


"И как, мой господин?"


"Приходите в будущем в замок Вез; ни один оборотень или любой другой вид волков никогда не пересекал там ров, за исключением случаев, когда его привязывали веревкой к орешниковому шесту".


Анелетт покачала головой.


"Ты не хотел бы прийти? а почему бы и нет?"


"Потому что я должен найти там кое-что похуже волка".


Услышав это, барон разразился сердечным приступом смеха, и, видя, как смеется их Хозяин, все охотники последовали его примеру и присоединились к хору. Факт был в том, что вид Аньелетты полностью восстановил хорошее настроение лорда Веза, и он, без сомнения, продолжал бы еще некоторое время смеяться и разговаривать с Аньелеттой, если бы Маркотт, который отзывал собак и спаривал их, почтительно не напомнил милорду, что им предстоит пройти некоторое расстояние на обратном пути в Замок. Барон сделал шутливый угрожающий жест пальцем в сторону девушки и уехал, сопровождаемый своим кортежем.


Анелетт осталась наедине с Тибо. Мы рассказали, что Анелетт сделала ради Тибо, а также сказали, что она была симпатичной.


Тем не менее, несмотря на все это, первые мысли Тибо, оказавшись наедине с девушкой, были не о той, кто спас ему жизнь, а о ненависти и размышлениях о мести.


Тибо, как вы видите, с самого утра быстрыми шагами продвигался по пути зла.


"Ах! если дьявол только услышит мою молитву на этот раз, " воскликнул он, потрясая кулаком и проклиная при этом удаляющихся охотников, которые как раз скрылись из виду, " если дьявол только услышит меня, вам будет отплачено ростовщичеством за все, что вы заставили меня выстрадать сегодня, клянусь."


"О, как это нечестиво с твоей стороны так себя вести!" - сказала Анелетт, подходя к нему.


"Барон - добрый лорд, очень добр к бедным и всегда мягко вел себя с женщинами".


"Именно так, и ты увидишь, с какой благодарностью я отплачу ему за удары, которые он мне нанес".


"Ну же, откровенно, друг, признайся, что ты заслужил эти удары", - сказала девушка, смеясь.


"Так, так!" - ответил Тибо, "поцелуй барона вскружил тебе голову, не так ли, моя прелестная Аньелетт?"


"Я должна была подумать, что вы были бы последним человеком, который упрекнул бы меня в том поцелуе, месье Тибо. Но то, что я сказал, я повторяю еще раз; милорд барон был в пределах своих прав."


"Что, избивая меня ударами!"


"Ну, а почему вы отправляетесь на охоту в поместья этих великих лордов?"


"Разве игра не принадлежит всем, как крестьянам, так и великим лордам?"


"Нет, конечно, нет; дичь находится в их лесах, она питается их травой, и вы не имеете права метать свое копье в оленя, который принадлежит милорду герцогу Орлеанскому".


"А кто тебе сказал, что я метнул копье в его оленя?" ответил Тибо, приближаясь к Анелетт почти угрожающим тоном.


"Кто мне сказал? почему, мои собственные глаза, которые, позвольте мне сказать вам, не лгут. Да, я видел, как ты метнул свое копье вепря, когда ты прятался там, за буковым деревом."


Гнев Тибо сразу утих перед прямым отношением девушки, чья правдивость так контрастировала с его лживостью.


"Ну, в конце концов, - сказал он, - предположим, что бедняга хоть раз в некотором роде угощается хорошим обедом из сверхизбыточности какого-нибудь великого лорда!" Вы того же мнения, мадемуазель Анелетт, что и судьи, которые говорят, что человека следует повесить только за жалкого кролика? Ну же, как ты думаешь, Бог создал этого оленя больше для барона, чем для меня?"


"Бог, месье Тибо, сказал нам не желать чужого добра; повинуйтесь закону Божьему, и вам от этого не станет хуже!"


"Ах, я вижу, моя прелестная Анелетт, значит, ты меня знаешь, раз так бойко называешь по имени?"


"Конечно, знаю; я помню, как видел тебя в Бурсоне в день праздника; они называли тебя прекрасной танцовщицей и стояли в кругу, чтобы посмотреть на тебя".


Тибо, довольный этим комплиментом, теперь был совершенно обезоружен.


"Да, да, конечно", - ответил он, - "Теперь я вспоминаю, что видел тебя; и я думаю, мы танцевали вместе, не так ли? но тогда ты был не таким высоким, как сейчас, вот почему я сначала не узнал тебя, но теперь я отчетливо тебя вспоминаю. И я также помню, что на тебе было розовое платье с прелестным маленьким белым лифом, и что мы танцевали в молочной. Я хотел поцеловать тебя, но ты мне не позволил, потому что сказал, что целовать своего визави подобает только, а не партнера."


"У вас хорошая память, месье Тибо!"


"И знаешь ли ты, Анелетт, что за эти последние двенадцать месяцев, поскольку с того танца прошел год, ты не только стала выше, но и похорошела; я вижу, ты одна из тех людей, которые понимают, как делать две вещи одновременно".


Девушка покраснела и опустила глаза, и румянец и застенчивое смущение только сделали ее еще более очаровательной.


Глаза Тибо теперь были обращены к ней с более заметным вниманием, чем раньше, и голосом, не совсем свободным от легкого волнения, он спросил:


"У тебя есть любовник, Анелетт?"


"Нет, месье Тибо, - ответила она, - у меня никогда не было оборотня, и я не желаю его иметь".


"И почему это? Неужели Купидон такой плохой парень, что ты его боишься?"


"Нет, не это, но любовник - это совсем не то, чего я хочу".


"И чего ты хочешь?"


"Муж".


Тибо сделал движение, которого Анелетт либо не заметила, либо притворилась, что не заметила.


"Да", - повторила она, - "муж. Бабушка стара и немощна, и любовник слишком сильно отвлек бы мое внимание от заботы, которую я сейчас оказываю ей; в то время как муж, если бы я нашла хорошего парня, который захотел бы жениться на мне, помог бы мне ухаживать за ней в старости и разделил бы со мной задачу, которую Бог возложил на меня, сделать ее счастливой и комфортной в ее последние годы ".


"Но как вы думаете, ваш муж, - сказал Тибо, - хотел бы, чтобы вы любили свою бабушку больше, чем вы любили его?" и ты не думаешь, что он может ревновать, видя, как ты расточаешь ей столько нежности?"


"О, " ответила Анелетта с очаровательной улыбкой, " этого можно не бояться, потому что я сумею обеспечить ему такую большую долю моей любви и внимания, что у него не будет причин жаловаться; чем добрее и терпеливее он будет к милому старичку, тем больше я буду посвящать себя ему, тем усерднее я буду работать, чтобы ни в чем не было недостатка в нашем маленьком хозяйстве. Ты видишь, что я выгляжу маленькой и хрупкой, и сомневаешься, что у меня хватит на это сил; но у меня достаточно духа и энергии для работы, и тогда, когда сердце дает согласие, можно работать день и ночь без усталости. О! как я должен любить человека, который любил мою бабушку! Я обещаю вам, что она, и мой муж, и я, мы должны быть тремя счастливыми людьми вместе ".


"Ты хочешь сказать, что вы были бы тремя очень бедными людьми вместе, Анелетт!"


"И ты думаешь, любовь и дружба богатых стоят на фартинг больше, чем у бедных?" Временами, когда я любила и ласкала свою бабушку, месье Тибо, и она сажала меня к себе на колени и сжимала меня в своих бедных, слабых, дрожащих руках, и прижимала свое дорогое старое морщинистое лицо к моему, и я чувствовала, как моя щека становится мокрой от пролитых ею слез любви, я сама начинала плакать, и, говорю вам, месье Тибо, мои слезы так нежны, что ни одна женщина или девушка, будь то королева или принцесса, которая когда-либо, Я уверен, что даже в самые счастливые дни она испытывала такую настоящую радость, как моя. И все же во всей стране нет никого, кто был бы так обездолен, как мы двое."


Тибо слушал, что говорила Анелетт, не отвечая; его разум был занят множеством мыслей, таких мыслей, которым предаются честолюбивые люди; но его мечты о честолюбии временами прерывались мимолетным ощущением депрессии и разочарования.


Он, человек, который часами наблюдал за красивыми и аристократичными дамами, принадлежащими ко двору герцога Орлеанского, когда они сновали вверх и вниз по широкой входной лестнице; который часто проводил целые ночи, глядя на арочные окна Замка Вез, когда все вокруг было освещено для какого-нибудь праздника, он, тот же самый человек, теперь спросил себя, будет ли то, чего он так амбициозно желал, - знатная дама и богатое жилище, - в конце концов, так ли уж важно для него. многого стоит обладать соломенной крышей и этой милой и нежной девушкой по имени Аньелетт. И было ясно, что если бы эта милая и очаровательная маленькая женщина стала его женой, ему бы, в свою очередь, позавидовали все графы и бароны в округе.


"Ну, Анелетт, - сказал Тибо, - и предположим, что такой человек, как я, предложил бы себя тебе в мужья, ты бы приняла его?"


Уже говорилось, что Тибо был красивым молодым человеком с прекрасными глазами и черными волосами, и что его путешествия сделали его кем-то лучшим, чем простой рабочий. И далее следует иметь в виду, что мы с готовностью привязываемся к тем, кому оказали услугу, а Анелетт, по всей вероятности, спасла Тибо жизнь; поскольку при таких ударах, как у Маркотта, жертва, несомненно, была бы мертва до того, как был нанесен тридцать шестой.


"Да", - сказала она, - "если это пойдет на пользу моей бабушке?"


Тибо взял ее за руку.


"Что ж, Анелетта, - сказал он, " мы еще поговорим об этом, дорогое дитя, и об этом как можно скорее".


"Когда вам будет угодно, месье Тибо".


"И ты пообещаешь верно любить меня, если я женюсь на тебе, Анелетт?"


"Как ты думаешь, я должна любить кого-нибудь, кроме своего мужа?"


"Неважно, я хочу, чтобы вы просто дали небольшую клятву, что-нибудь в этом роде, например; месье Тибо, я клянусь, что никогда не полюблю никого, кроме вас".


"Какая необходимость ругаться? честному мужчине должно быть достаточно обещания честной девушки ".


"И когда у нас будет свадьба, Анелетт?" И говоря это, Тибо попытался обнять ее за талию.


Но Анелетт мягко высвободила свое "я".


"Приходи навестить мою бабушку, " сказала она, " это ей решать; ты должен довольствоваться тем, что поможешь мне сегодня вечером поднять мой груз вереска, потому что становится поздно, а отсюда до Пресиамона почти три мили".


Итак, Тибо помог ей по желанию, а затем сопровождал ее по пути домой до Лесной ограды Биллемонта, то есть до тех пор, пока они не увидели деревенскую колокольню. Перед расставанием он так умолял хорошенькую Аньелетту подарить ему один поцелуй в залог его будущего счастья, что в конце концов она согласилась, а затем, гораздо более взволнованная этим поцелуем, чем двойным объятием барона, Аньелетта поспешила своей дорогой, несмотря на груз, который она несла на голове, и который казался слишком тяжелым для такого стройного и нежного создания.


Тибо некоторое время стоял, глядя ей вслед, когда она уходила через пустошь. Вся гибкость и грация ее юной фигуры проявились рельефно, когда девушка подняла свои красивые округлые руки, чтобы поддержать ношу на голове, и, таким образом, силуэт на фоне темно-синего неба создавал восхитительную картину. Наконец, достигнув окраины деревни, земля в этом месте шла под уклон, она внезапно исчезла, пропав из поля зрения восхищенных глаз Тибо. Он вздохнул и замер, погрузившись в раздумья; но причиной его вздоха было не удовлетворение от мысли, что это милое и хорошее юное создание однажды может принадлежать ему. Совсем наоборот; он желал Аньелетт, потому что Аньелетт была молода и хороша собой, и потому что это было частью его несчастливой склонности тосковать по каждой вещи, которая принадлежала или могла принадлежать другому. Его желание обладать Аньелетт ускорилось от невинной откровенности, с которой она говорила с ним; но это было скорее плодом фантазии, чем какого-либо более глубокого чувства, разума и не от сердца. Ибо Тибо был неспособен любить так, как должен любить мужчина, который, будучи сам беден, любит бедную девушку; в таком случае с его стороны не должно быть никаких мыслей, никаких амбиций, кроме желания, чтобы его любовь была ответной. Но с Тибо все было не так; напротив, я повторяю, чем дальше он уходил от Анелетт, оставляя, казалось бы, своего доброго гения все дальше позади с каждым шагом, тем настойчивее его завистливые стремления снова начинали, как обычно, терзать его душу. Когда он добрался до дома, было темно.


ГЛАВА IV


ЧЕРНЫЙ ВОЛК


Первой мыслью Тибо было приготовить себе что-нибудь на ужин, потому что он ужасно устал. Прошедший день был для него насыщен событиями, и определенные вещи, которые с ним произошли, очевидно, были рассчитаны на то, чтобы вызвать тягу к еде. Ужин, надо сказать, оказался не таким вкусным, как он обещал себе, начиная убивать самца; но животное, как мы знаем, было убито не Тибо, и свирепый голод, который теперь снедал его, сделал его черный хлеб почти таким же вкусным, как оленина.


Однако едва он приступил к своей скромной трапезе, как осознал, что его козел, о котором, я думаю, мы уже говорили, издает жалобное блеяние. Думая, что она тоже хочет поужинать, он пошел в пристройку за свежей травой, которую затем отнес ей, но когда он открыл маленькую дверь сарая, она выскочила оттуда с такой стремительностью, что чуть не сбила Тибо с ног, и, не останавливаясь, чтобы взять продукты, которые он ей принес, побежала к дому. Тибо бросил пучок травы и пошел после нее, с намерением вернуть ее на надлежащее место; но он обнаружил, что это было больше, чем он был в состоянии сделать. Ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы тащить ее за собой, потому что коза, со всей силой, на которую способно животное ее вида, сопротивлялась всем его попыткам оттащить ее назад за рога, выгибая спину и упрямо отказываясь двигаться. В конце концов, однако, будучи побежденной в борьбе, все закончилось тем, что козу снова заперли в ее сарае, но, несмотря на обильный ужин, который Тибо оставил ей, она продолжала издавать самые жалобные крики. Озадаченный и сердитый одновременно, сапожник снова встал после ужина и направился к сараю, на этот раз открыв дверь так осторожно, чтобы коза не смогла убежать. Оказавшись внутри, он начал ощупывать руками все укромные уголки, пытаясь обнаружить причину ее тревоги. Внезапно его пальцы соприкоснулись с теплой, густой шерстью какого-то другого животного. Тибо не был трусом, отнюдь, тем не менее, он поспешно отступил. Он вернулся в дом и взял зажигалку, но она чуть не выпала у него из рук, когда, при повторном входе в сарае он узнал в животном, которое так напугало козу, оленя Лорда Веза; того самого оленя, за которым он гнался, но не смог убить, о котором молился во имя дьявола, если не мог получить его от Бога; того самого, который выгнал собак; короче говоря, того самого, который стоил ему таких сильных ударов. Тибо, убедившись, что дверь заперта, осторожно подошел к животному; бедняжка была либо такой усталой, либо такой ручной, что не делала ни малейшей попытки пошевелиться, а просто смотрела на Тибо своими большими темными бархатистыми глазами, ставшими более привлекательными, чем когда-либо, из-за охватившего ее страха.


"Должно быть, я оставил дверь открытой, " пробормотал сапожник самому себе, " и существо, не зная, где спрятаться, должно быть, нашло убежище здесь". Но, поразмыслив дальше над этим вопросом, он вспомнил, что, когда он пошел открывать дверь, всего десять минут назад, в первый раз, он обнаружил, что деревянный засов так прочно вошел в скобу, что ему пришлось взять камень, чтобы забить его обратно; и потом, кроме того, коза, которой, как мы видели, совсем не нравилось общество вновь прибывшего, наверняка выбежала бы из сарая раньше, если бы дверь была открыта. Однако еще более удивительным было то, что Тибо, присмотревшись к оленю повнимательнее, увидел, что он был прикреплен к стойке шнуром.


Тибо, как мы уже говорили, не был трусом, но теперь холодный пот крупными каплями выступил у него на лбу, по телу пробежала странная дрожь, а зубы яростно застучали. Он вышел из сарая, закрыв за собой дверь, и начал искать свою козу, которая воспользовалась моментом, когда сапожник пошел за светом, и снова побежала в дом, где она теперь лежала у очага, очевидно, твердо решив на этот раз не покидать место отдыха, которое, по крайней мере на эту ночь, она сочла предпочтительнее своего обычного жилища.


Тибо прекрасно помнил нечестивое обращение, с которым он обратился к сатане, и хотя его молитва была чудесным образом услышана, он все еще не мог заставить себя поверить, что в это дело имело место какое-либо дьявольское вмешательство.


Однако, поскольку мысль о том, что он находится под защитой духа тьмы, наполнила его инстинктивным страхом, он попытался помолиться; но когда он захотел поднять руку, чтобы осенить лоб крестным знамением, его рука отказалась сгибаться, и хотя до этого времени он ни разу не пропустил ни одного дня, произнося "Аве Мария", он не мог вспомнить ни единого слова из этого.


Эти бесплодные усилия сопровождались ужасным смятением в мозгу бедняги Тибо; злые мысли нахлынули на него, и он, казалось, слышал, как они шепчутся вокруг него, как слышишь шум прибывающего прилива или смех зимнего ветра в голых ветвях деревьев.


"В конце концов, " пробормотал он себе под нос, сидя бледный и уставившись перед собой, " доллар - прекрасная неожиданная удача, идет ли она от Бога или дьявола, и я был бы дураком, если бы не воспользовался этим. Если я боюсь, что это еда, присланная из преисподней, меня никоим образом не заставляют ее есть, и более того, я не смог бы съесть это один, и если бы я попросил кого-нибудь разделить это со мной, меня бы предали; лучшее, что я могу сделать, это отнести живое животное в монастырь Сен-Реми, где оно послужит домашним животным для монахинь и где настоятельница даст мне за него кругленькую сумму. Атмосфера этого святого места изгонит из него зло, и я не стану рисковать своей душой, взяв горсть освященных кусочков короны.


Сколько дней пришлось бы потеть над своей работой и вращать шнек, чтобы заработать хотя бы четверть того, что я получу, просто приведя зверя в новое стадо! Дьявол, который помогает кому-то, безусловно, более ценен, чем ангел, который его покидает. Если мой повелитель сатана захочет зайти со мной слишком далеко, тогда у меня будет достаточно времени, чтобы освободиться от его когтей: благослови меня! Я не ребенок и не молодой ягненок, как Джорджина, и я могу идти прямо перед собой и идти туда, куда мне нравится. Он забыл, несчастный человек, когда хвастался, что может ходить, куда и как ему нравится, что всего пять минут назад он тщетно пытался поднять руку к голове.


У Тибо были наготове такие убедительные и превосходные причины, что он вполне решился оставить деньги себе, откуда бы они ни взялись, и даже зашел так далеко, что решил, что полученные за это деньги следует потратить на покупку свадебного платья для своей нареченной. Ибо, как ни странно, по какому-то капризу памяти его мысли постоянно возвращались к подопечной Анелетт; и ему казалось, что он видит ее одетой в длинное белое платье с короной из белых лилий на голове и длинной вуалью. Если бы, сказал он себе, у него в доме был такой очаровательный ангел-хранитель, ни один дьявол, каким бы сильным и хитрым он ни был, никогда не осмелился бы переступить порог. "Итак, - продолжал он, - это средство всегда под рукой, и если мой господин Сатана начнет доставлять слишком много хлопот, я отправлюсь к бабушке просить Анелетту; я женюсь на ней, и если я не смогу вспомнить свои молитвы или не смогу перекреститься, найдется милая хорошенькая маленькая женщина, которая не имела дел с сатаной, которая сделает для меня все такого рода вещи".


Более или менее успокоив себя идеей этого компромисса, Тибо, чтобы стоимость самца не упала и он мог стать как можно более прекрасным животным для предложения святым дамам, которым он рассчитывал его продать, пошел и наполнил стойло кормом и убедился, что подстилка была достаточно мягкой и густой, чтобы самцу было удобно отдыхать. Остаток ночи прошел без дальнейших происшествий и даже без дурного сна.


На следующее утро милорд барон снова отправился на охоту, но на этот раз гончих возглавлял не робкий олень, а волк, которого Маркотт выследил накануне и снова этим утром выследил до его логова.


И этот волк был настоящим волком, и никакой ошибки; он, должно быть, повидал много-много лет, хотя те, кто в то утро заметил его, когда шел по Его следу, с удивлением заметили, что он весь черный. Однако, черный или серый, это был смелый и предприимчивый зверь, и барону и его охотникам предстояла нелегкая работа. Впервые начавшись близ Вертефейля, в Даржентском укрытии, он прошел по равнине Меутар, оставив Флери и Дампле слева, пересек дорогу на Ферте-Милу и, наконец, начал хитроумно орудовать в иворских рощах. Затем, вместо того, чтобы продолжить движение в том же направлении, он удвоился, возвращаясь по тому же следу, по которому пришел, и так точно повторяя свои собственные шаги, что барон, когда он скакал галопом, мог фактически различить отпечатки, оставленные копытами его лошади в то же утро.


Вернувшись снова в округ Бург-Фонтен, он объехал местность, возглавив охоту прямо к тому месту, где начались злоключения предыдущего дня, поблизости от хижины сапожника.


Тибо, как мы знаем, принял решение, что делать в отношении определенных вопросов, и поскольку он намеревался вечером встретиться с Анелетт, он рано приступил к работе.


Вы, естественно, спросите, почему вместо того, чтобы сесть за работу, которая приносила так мало, как он сам признавал, Тибо не отправился сразу же, чтобы отдать свой долг дамам Сен-Реми. Тибо очень старался не делать ничего подобного; в тот день было неподходящее время для того, чтобы вести самца через лес Виллер-Котре; первый встречный сторож остановил бы его, и какое объяснение он мог бы дать? Нет, Тибо мысленно договорился выйти из дома однажды вечером, когда стемнеет, пойти по дороге направо, затем спуститься по песочнице, которая вела в Шмен дю Пенду, и тогда он окажется на пустоши Сен-Реми, всего в сотне шагов или около того от монастыря.


Тибо, как только услышал первый звук рога и лай собак, сразу же собрал огромную охапку сухого вереска, которую он поспешно сложил перед сараем, где содержался его пленник, чтобы скрыть дверь на случай, если охотники и их хозяин остановятся перед его хижиной, как они сделали накануне. Затем он снова сел за свою работу, вкладывая в нее энергию, неизвестную даже ему самому раньше, склонившись над туфлей, которую он делал с сосредоточенностью, которая не позволяла ему даже поднять глаза. Внезапно ему показалось, что он уловил звук, похожий на то, как что-то царапается в дверь; он как раз выходил из своего навеса, чтобы открыть ее, когда дверь распахнулась, и, к великому изумлению Тибо, огромный черный волк вошел в комнату, передвигаясь на задних лапах. Дойдя до середины пола, он сел по волчьему обычаю и пристально посмотрел на изготовителя сабо.


Тибо схватил топорик, который был в пределах досягаемости, и, чтобы оказать достойный прием своему странному посетителю и напугать его, он взмахнул оружием над головой.


Любопытное насмешливое выражение промелькнуло на лице волка, а затем он начал смеяться.


Тибо впервые услышал смех волка. Он часто слышал рассказы о том, что волки лаяли, как собаки, но никогда о том, что они смеялись, как люди. И какой это был смех! Если бы человек смеялся таким смехом, Тибо действительно был бы напуган до смерти.


Он снова опустил поднятую руку.


"Клянусь моим повелителем раздвоенной ноги", - сказал волк полным и звучным голосом, - "ты отличный парень! По твоей просьбе я посылаю тебе самого лучшего оленя из лесов Его Королевского Высочества, а взамен ты хочешь раскроить мне голову своим топором; человеческая благодарность достойна того, чтобы сравняться с благодарностью волков ". Услышав голос, в точности похожий на его собственный, исходящий из пасти зверя, колени Тибо задрожали под ним, и топорик выпал из его руки.


"А теперь, - продолжил волк, - давайте будем благоразумны и поговорим друг с другом, как два хороших друга. Вчера ты хотел оленя барона, и я сам привел его в твой сарай, и, опасаясь, что он сбежит, я сам привязал его к дыбе. И за все это ты отдашь свой топор мне!"


"Откуда мне знать, кем ты был?" - спросил Тибо.


"Я вижу, вы меня не узнали! Хороший повод для этого ".


"Ну, я спрашиваю тебя, было ли вероятно, что я должен был принять тебя за друга под этим уродливым пальто?"


"Действительно, уродливая шерсть!" - сказал волк, облизывая свой мех длинным языком, красным, как кровь. "Чтоб ты провалился! Тебе трудно угодить. Однако дело не в моем пальто; я хочу знать, готовы ли вы отплатить мне за услугу, которую я вам оказал?"


"Конечно", - сказал сапожник, чувствуя себя довольно неловко! "но я должен знать, каковы ваши требования. Что это? Чего ты хочешь? Говори!"


"Прежде всего, и превыше всего, я хотел бы стакан воды, потому что эти проклятые собаки загнали меня так, что я запыхался".


"Ты получишь это через мгновение, мой лорд волк".


И Тибо побежал и принес миску свежей, чистой воды из ручья, который протекал примерно в десяти шагах от хижины. Нетерпеливая готовность, с которой он выполнил просьбу волка, выдавала его чувство облегчения от того, что он так дешево отделался от сделки.


Поставив чашу перед волком, он отвесил животному низкий поклон. Волк с явным удовольствием проглотил содержимое, а затем растянулся на полу, вытянув лапы прямо перед собой, выглядя как сфинкс.


"Теперь, - сказал он, - послушай меня".


"Ты хочешь, чтобы я сделал что-то еще", - спросил Тибо, внутренне дрожа,


"Да, кое-что очень срочное", - ответил волк. "Ты слышишь лай собак?"


"Действительно, они подбираются все ближе и через пять минут они будут здесь".


"И что я хочу, чтобы ты сделал, так это убрал меня с их пути".


"Убери тебя с их пути! и как?" - воскликнул Тибо, который слишком хорошо помнил, чего ему стоило вмешаться в охоту барона накануне.


"Оглянись вокруг, подумай, придумай какой-нибудь способ освободить меня!"


"Собаки барона - грубые клиенты, с которыми трудно иметь дело, и ты просишь ни больше, ни меньше, как о том, чтобы я спас тебе жизнь; ибо я предупреждаю тебя, если они однажды доберутся до тебя, а они, вероятно, почуют твой запах, они в два счета разорвут тебя на куски. А теперь предположим, что я избавлю вас от этого неприятного занятия, " продолжил Тибо, который вообразил, что теперь он одержал верх, " что вы сделаете для меня взамен?"


"Сделать для тебя взамен?" сказал волк: "А как насчет оленя?"


"А как насчет чаши с водой?" - спросил Тибо.


"На этом мы квиты, мой добрый сэр. Давайте начнем совершенно новый бизнес; если вы согласны на это, я вполне готов ".


"Тогда пусть будет так; скажи мне быстро, чего ты от меня хочешь".


"Есть люди, - продолжал Тибо, - которые могли бы воспользоваться положением, в котором вы сейчас находитесь, и потребовать всевозможных экстравагантных вещей, богатства, власти, титулов и чего угодно еще, но я не собираюсь делать ничего подобного; вчера я хотел доллар, и вы дали его мне, это правда; завтра я захочу чего-нибудь другого. С некоторых пор мной овладела своего рода мания, и я ничего не делаю, только желаю сначала одного, а потом другого, и у вас не всегда будет время выслушать мои требования. Итак, о чем я прошу , так это о том, что, поскольку ты дьявол собственной персоной или кто-то очень похожий на него, ты даруешь мне исполнение любого желания, которое у меня может возникнуть с этого дня и далее ".


Волк изобразил на морде насмешливое выражение. "И это все?" - сказал он. "Ваше изложение не очень хорошо согласуется с вашим exordium".


"О!" - продолжил Тибо, "мои желания честны и умеренны, и такие, как стать бедным крестьянином, как я. Я хочу всего лишь небольшой уголок земли и несколько досок ; это все, чего может пожелать мужчина моего типа ".


"Я должен был бы получить величайшее удовольствие, выполнив то, о чем ты просишь", - сказал волк, - "но это просто невозможно, ты знаешь".


"Тогда, боюсь, тебе придется смириться с тем, что собаки могут с тобой сделать".


"Ты так думаешь, и ты полагаешь, что мне нужна твоя помощь, и поэтому ты можешь просить все, что тебе заблагорассудится?"


"Я не предполагаю этого, я уверен в этом".


"Действительно! что ж, тогда смотри."


"Посмотри, где", - спросил Тибо.


"Посмотри на то место, где я был", - сказал волк. Тибо в ужасе отпрянул. Место, где лежал волк, было пусто; волк исчез, где или как, сказать было невозможно. Комната была цела, в крыше не было ни отверстия, достаточно большого, чтобы просунуть иглу, ни трещины в полу, через которую могла бы просочиться капля воды.


"Ну, ты все еще думаешь, что мне нужна твоя помощь, чтобы выпутаться из неприятностей", - сказал волк.


"Где ты, черт возьми?"


"Если ты задашь мне вопрос от моего настоящего имени", - сказал волк с насмешкой в голосе, - "Я буду обязан ответить тебе. Я все еще на том же месте."


"Но я больше не могу тебя видеть!"


"Просто потому, что я невидим".


"Но собаки, охотники, барон, придут сюда за тобой?"


"Без сомнения, они найдут, но они не найдут меня".


"Но если они не найдут тебя, они нападут на меня".


"Как они сделали вчера; только вчера тебя приговорили к тридцати шести ударам ремня за то, что ты утащил оленя; сегодня ты будешь приговорен к семидесяти двум за то, что спрятал волка, и Аньелетты не будет на месте, чтобы откупиться от тебя поцелуем".


"Фух! что мне делать?"


"Дай волю чувствам; собаки примут запах по ошибке, и удары достанутся им вместо тебя".


"Но вероятно ли, что такие обученные гончие пойдут по запаху оленя, ошибочно приняв его за запах волка?"


"Вы можете предоставить это мне, - ответил голос, " только не теряйте времени, иначе собаки будут здесь прежде, чем вы доберетесь до сарая, и это осложнит ситуацию не для меня, которого они не найдут, а для вас, которого они найдут".


Тибо не стал дожидаться, пока его предупредят во второй раз, а пулей вылетел в сарай. Он отстегнул оленя, который, словно движимый какой-то скрытой силой, выскочил из дома, обежал его, пересекая волчий след, и нырнул в рощицу Бейсмонт. Собаки были в сотне шагов от хижины; Тибо с трепетом услышал их; вся стая изо всех сил ломилась в дверь, одна гончая за другой.


Затем, все сразу, двое или трое издали крик и побежали в направлении Байсемонта, остальные гончие за ними.


Собаки шли по ложному следу; они шли по следу оленя и отказались от волчьего.


Тибо глубоко вздохнул с облегчением; он наблюдал, как охота постепенно исчезает вдали, и вернулся в свою комнату под полные радости звуки рожка барона.


Он нашел волка, спокойно лежащего на том же месте, что и раньше, но как он снова проник внутрь, было так же невозможно выяснить, как и то, как он нашел выход.


ГЛАВА V


ДОГОВОР С САТАНОЙ


Тибо резко остановился на пороге, пораженный этим повторным появлением. "Я говорил," начал волк, как будто ничего не случилось, чтобы прервать разговор, " что это не в моей власти даровать вам исполнение всех желаний, которые у вас могут возникнуть в будущем для вашего собственного комфорта и продвижения."


"Значит, я ничего не должен от тебя ожидать?"


"Это не так, ибо зло, которое ты желаешь своему ближнему, может быть причинено с моей помощью".


"И, скажи на милость, что хорошего это принесло бы лично мне?"


"Ты дурак! Разве не сказал какой-нибудь моралист: "В несчастье наших друзей, даже самых дорогих, для нас всегда есть что-то приятное ".


"Это сказал волк? Я не знал, что среди волков могут похвастаться моралистами."


"Нет, это был не волк, это был человек".


"И был ли этот человек повешен?"


"Напротив, он был назначен губернатором части Пуату; в этой провинции, безусловно, довольно много волков. Что ж, если в несчастье нашего лучшего друга есть что-то приятное, неужели вы не можете понять, каким предметом радости должно быть несчастье нашего злейшего врага!"


"В этом, безусловно, есть доля правды", - сказал Тибо.


"Не принимая во внимание, что всегда есть возможность извлечь выгоду из бедствия нашего соседа, будь он другом или врагом".


Тибо помолчал минуту или две, чтобы подумать, прежде чем ответить:


"Клянусь моей верой, ты здесь, друг волк, и предположим, тогда ты окажешь мне эту услугу, чего ты ожидаешь взамен? Я полагаю, это должен быть случай уступок, а?"


"Конечно. Каждый раз, когда ты выражаешь желание, которое не служит твоей непосредственной выгоде, тебе придется отплатить мне небольшой частью твоей личности ".


Тибо отшатнулся с возгласом страха.


"О! не пугайтесь! Я не потребую ни фунта мяса, как это сделал один мой знакомый еврей со своего должника ".


"Тогда о чем ты меня просишь?"


"За исполнение вашего первого желания - один из ваших волосков; два волоска за второе желание, четыре за третье и так далее, каждый раз удваивая количество".


Тибо рассмеялся: "Если это все, что вы требуете, мастер Волк, я принимаю это немедленно; и я попытаюсь начать с такого всеобъемлющего пожелания, чтобы мне никогда не нужно было носить парик. Так пусть это будет согласовано между нами!" и Тибо протянул руку. Черный волк поднял лапу, но так и не поднял ее.


"Ну?" - спросил Тибо.


"Я только подумал, " ответил волк, " что у меня довольно острые когти, и, сам того не желая, я мог бы сильно поранить тебя; но я вижу способ заключить сделку без какого-либо ущерба для тебя. У тебя есть серебряное кольцо, у меня золотое; давай поменяемся; как видишь, обмен будет в твоих интересах ". Когда волк протянул лапу, Тибо увидел кольцо из чистейшего золота, сияющее под мехом на том, что соответствовало безымянному пальцу, и без колебаний принял сделку; затем соответствующие кольца сменили владельца.


"Отлично!" - сказал волк. "Теперь мы двое женаты".


"Ты имеешь в виду обрученных, мастер Волк", - вставил Тибо. "Чума на вас! ты действуешь слишком быстро."


"Мы посмотрим на это, мастер Тибо. А теперь ты возвращайся к своей работе, а я вернусь к своей."


"Прощай, мой господин Волк".


"До новой встречи, мастер Тибо".


Едва волк произнес эти последние слова, на которых он сделал безошибочный акцент, как исчез, как щепотка подожженного пороха, и, подобно пороху, оставил после себя сильный запах серы.


Тибо снова на мгновение остолбенел. Он еще не привык к такой манере ухода, если использовать театральное выражение; он огляделся по сторонам, но волка там не было.


Сначала он подумал, что все это, должно быть, было сном, но, посмотрев вниз, он увидел кольцо дьявола на безымянном пальце своей правой руки; он снял его и рассмотрел. Он увидел монограмму, выгравированную на внутренней стороне, и, присмотревшись повнимательнее, понял, что она состоит из двух букв, T. и S.


"Ах!" - воскликнул он, покрывшись холодным потом. "Тибо и Сатана, фамильные имена двух договаривающихся сторон. Тем хуже для меня! но когда кто-то отдает себя дьяволу, он должен делать это без остатка ".


И Тибо начал напевать песню, пытаясь заглушить свои мысли, но его голос наполнил его страхом, потому что в нем было что-то новое и любопытное даже для его собственных ушей. Поэтому он замолчал и вернулся к своей работе, чтобы отвлечься.


Однако он только начал придавать форму своему деревянному башмаку, когда на некотором расстоянии, со стороны Бейсмонта, он снова услышал лай собак и звуки рожка барона. Тибо прервал работу, чтобы послушать эти разнообразные звуки.


"Ах, мой прекрасный господин, ты можешь гоняться за своим волком столько, сколько захочешь; но я могу сказать тебе, что ты не получишь эту лапу, чтобы прибить ее к двери своего замка, Какой я счастливый нищий! вот я, почти такой же хороший, как волшебник, и пока ты едешь дальше, ничего не подозревая, мой храбрый разносчик ударов, мне стоит только сказать слово, и на тебя будет наложено заклинание, посредством которого я буду щедро отомщен ". Размышляя таким образом, Тибо внезапно остановился.


"И, в конце концов, - продолжал он, - почему бы мне не отомстить этому проклятому барону и мастеру Маркотту?" Тьфу! поскольку на кону всего лишь волосок, я вполне могу порадоваться этому ". С этими словами Тибо провел рукой по густым шелковистым волосам, которые покрывали его голову подобно львиной гриве.


"У меня останется много волос, которые можно будет потерять", - продолжил он. "Зачем беспокоиться об одном! И, кроме того, это будет возможность увидеть, обманывал ли меня мой друг дьявол или нет. Очень хорошо, тогда я желаю, чтобы произошел серьезный несчастный случай, чтобы пал барон, а что касается этого никчемного Маркотта, который вчера так грубо набросился на меня, то будет справедливо, если с ним снова случится что-то столь же плохое. "


Высказывая это двойное пожелание, Тибо чувствовал тревогу и возбуждение до последней степени; ибо, несмотря на то, что он уже видел силу волка, он все еще боялся, что Дьявол, возможно, просто играл на его доверчивости. После того, как он высказал свое желание, он тщетно пытался вернуться к своей работе, он взялся за свой нож изнаночной стороной вверх и содрал кожу с пальцев, и, продолжая чистить, испортил пару ботинок стоимостью в добрых двенадцать су. Когда он оплакивал это несчастье и вытирал кровь со своей руки, он услышал отличный суматоха в направлении долины; он выбежал на дорогу Кретьеннель и увидел несколько человек, медленно идущих по двое в его направлении. Эти люди были колючками и псарнями Повелителя Веза. Дорога, по которой они шли, была длиной около двух миль, так что прошло некоторое время, прежде чем Тибо смог различить, что делают мужчины, которые шли так медленно и торжественно, как будто составляли часть похоронной процессии. Однако, когда они приблизились к нему на расстояние пятисот шагов, он увидел, что они несут два грубых носилки, на которых были распростерты два безжизненных тела, барона и Маркотта. На лбу Тибо выступил холодный пот. "Ах!" - воскликнул он, - "Что я здесь вижу?"


Произошло вот что: уловка Тибо, направленная на то, чтобы пустить собак по ложному следу, увенчалась успехом, и все шло хорошо, пока олень оставался в укрытии; но она удвоилась, когда он был рядом с Маролем и, пересекая вересковую пустошь, прошел в десяти шагах от барона. Последний сначала подумал, что животное испугалось, услышав собак, и пыталось спрятаться. Но в этот момент, не более чем в сотне шагов позади него, появилась целая свора гончих, сорок собак, бегущих, визжащих, вопящих, некоторые глубоким басом, как большие соборные колокола, другие с полным звуком гонга, и снова третьи фальцетом, как расстроенные кларнетты, все они издавали крик во весь голос, так нетерпеливо и весело, как будто они никогда не шли по следу какого-либо другого зверя.


Затем барон поддался одному из своих диких приступов ярости, приступов, достойных только Поличинелло, разрывающего страсть в клочья в кукольном спектакле. Он не кричал, он вопил; он не ругался, он проклинал. Не удовлетворившись тем, что выпорол своих собак, он загнал их, растоптал копытами своего коня, вертясь в седле, как дьявол в бочке с горячей водой."


Все его проклятия были направлены на его главного придурка, которого он считал ответственным за произошедшую глупую ошибку.


На этот раз Маркотту не нашлось ни слова, чтобы сказать ни в объяснение, ни в оправдание, и бедняге было ужасно стыдно за ошибку, которую допустили его гончие, и очень неловко из-за чрезмерной страсти, в которую это повергло милорда. Поэтому он решил сделать все, что в человеческих силах, если возможно больше, чтобы исправить одно и успокоить другое, и поэтому пустился во весь опор, проносясь среди деревьев и по Друшвуду, крича во весь голос, в то время как он рубил направо и налево с такой силой, что каждый взмах его кнута врезался в плоть бедных животных. "Назад, собаки! назад!" Но напрасно он скакал верхом, хлестал кнутом и громко кричал, собаки, казалось, только сильнее стремились идти по вновь обретенному следу, как будто они узнали вчерашнего оленя и были полны решимости отомстить за свое уязвленное самолюбие. Затем Маркотт впал в отчаяние и решил избрать единственный путь, который, казалось, оставался. Река Урк была совсем рядом, собаки уже собирались переплыть воду, и единственным шансом разогнать стаю было перебраться самому и отогнать собак, когда они начнут взбираться на противоположный берег. Он пришпорил свою лошадь в направлении реки и прыгнул вместе с ней на самую середину потока, и лошадь, и всадник благополучно добрались до воды; но, к сожалению, как мы уже упоминали, река как раз в это время сильно разлилась от дождей, лошадь не смогла устоять против ярости течения и, пройдя два или три круга, наконец исчезла. Видя, что пытаться спасти свою лошадь бесполезно, Маркотт попытался высвободиться, но его ноги были так прочно закреплены в стременах, что он не мог их вытащить, и через три секунды после того, как его лошадь исчезла, самого Маркотта больше не было видно.


Тем временем барон с остальными охотниками подъехал к кромке воды, и его гнев мгновенно превратился в горе и тревогу, как только он осознал опасное положение своего придурка; ибо Повелитель Веза испытывал искреннюю любовь к тем, кто служил его удовольствию, будь то человек или зверь. Громким голосом он крикнул своим последователям: "Клянусь всеми силами ада! Сохраните Маркотту двадцать пять луидоров, пятьдесят луидоров, сто луидоров тому, кто его спасет!" И люди и лошади, как множество испуганных лягушек, прыгнули в воду, соперничая друг с другом, кто должен быть первым. Барон был за то, чтобы самому броситься в реку, но его приспешники удержали его, и они так стремились помешать достойному барону осуществить его героическое намерение, что их привязанность к своему хозяину оказалась фатальной для бедного прикера. На мгновение он был готов, но это последнее мгновение означало его смерть. Он снова появился над поверхностью, как раз там, где река делает изгиб; было видно, как он сражается с водой, и его лицо на мгновение появилось в поле зрения, когда с последним криком он позвал своих собак: "Назад! собаки, назад!" Но вода снова сомкнулась над ним, он произнес последний слог последнего слова, и только четверть часа спустя его тело было найдено лежащим на маленьком песчаном пляже, к которому его прибило течением. Маркотт был мертв; в этом не было сомнений! Этот несчастный случай имел катастрофические последствия для Повелителя Веза. Будучи благородным лордом, которым он был, он питал некоторую симпатию к хорошему вину; и это очень мало предрасполагало его к апоплексическому удару, и теперь, когда он столкнулся лицом к лицу с трупом своего доброго слуги, эмоции были настолько сильны, что кровь бросилась ему в голову и вызвала припадок.


Тибо почувствовал ужас, осознав, с какой скрупулезной точностью черный волк выполнил свою часть контракта, и не без содрогания подумал о том, что теперь прав Мастер Изенгрин, требующий взамен такой же пунктуальности в оплате. Он начал тревожно задаваться вопросом, был ли волк, в конце концов, тем существом, которое продолжало бы довольствоваться несколькими волосками, и это тем более, что как в момент его желания, так и в последующие минуты, в течение которых оно исполнялось, он не осознавал ни малейшего ощущение любого места у корней его волос, даже малейшей щекотки... На него далеко не приятно подействовал вид трупа бедняги Маркотта; он не любил его, это правда, и он чувствовал, что у него были веские причины не делать этого; но его неприязнь к покойному никогда не заходила так далеко, чтобы заставить его желать его смерти, а волк, безусловно, вышел далеко за рамки своих желаний. В то же время Тибо никогда точно не говорил, чего он хочет, и оставлял волку широкие возможности для проявления своей злобы; очевидно, в будущем ему придется быть более осторожным в том, чего именно он хочет, и, прежде всего, более осмотрительным в отношении любого желания, которое он может сформулировать.


Что касается барона, то, хотя он все еще был жив, он был почти все равно что мертв. С того момента, как в результате желания Тибо его словно ударила молния, он оставался без сознания. Его люди положили его на кучу вереска, которую сапожник навалил, чтобы скрыть дверь сарая, и, встревоженные и напуганные, обыскивали место, пытаясь найти какое-нибудь восстанавливающее средство, которое могло бы вернуть их хозяина к жизни. Один попросил уксус, чтобы помазать ему виски, другой - ключ, чтобы протереть спину, этот - кусок доски, чтобы похлопать по рукам, тот - немного серы, чтобы подгореть у него под носом. Посреди всей этой неразберихи был слышен голос маленького Ангулевента, кричащего: "Во имя всего хорошего, нам не нужен весь этот грузовик, мы хотим козла. Ах! если бы только у нас был козел!"


"Козел?" - воскликнул Тибо, который был бы рад увидеть, как барон выздоравливает, поскольку это сняло бы хотя бы часть бремени, лежащего сейчас на его совести, а также избавило бы его жилище от этих мародеров. "Козел? У меня есть коза!"


"В самом деле! у тебя есть коза?" " воскликнул Engoulevent, "о! друзья мои! теперь наш дорогой мастер спасен!"


И он был так переполнен радостью, что обвил руками шею Тибо, говоря: "Выводи своего козла, мой друг! выводи своего козла!"


Тибо пошел в сарай и вывел оттуда козу, которая с блеянием побежала за ним.


"Крепко держи его за рога, - сказал охотник, - и подними одну из его передних лап". И как только он произнес это слово, второй охотник вытащил из ножен маленький нож, который он носил на поясе, и начал тщательно точить его на точильном камне, который Тибо использовал в качестве своих инструментов. "Что ты собираешься делать?" - спросил сапожник, чувствуя себя несколько неловко из-за этих приготовлений."


"Что! разве вы не знаете, " сказал Энгулевент, " что в сердце козла есть маленькая косточка в форме креста, которая, если ее растолочь в порошок, является отличным средством от апоплексии?"


"Ты собираешься убить моего козла?" - воскликнул Тибо, одновременно отпуская козлиные рога и опуская его ногу. "Но я не позволю его убивать".


"Тьфу, тьфу!" - сказал Ангулевент, "это совсем не подобающая речь, месье Тибо ", - неужели вы оценили бы жизнь нашего доброго хозяина не дороже, чем жизнь вашего несчастного козла? Мне действительно стыдно за тебя ".


"Тебе легко говорить. Этот козел - все, на что я могу положиться, единственное, что у меня есть. Она дает мне молоко, и я люблю ее ".


"Ах! Месье Тибо, вы не можете думать о том, что говорите, это счастье, что барон вас не слышит, потому что у него было бы разбито сердце, узнай он, что его драгоценная жизнь была продана таким скупым способом ".


"И кроме того", - сказал один из придурков с презрительным смехом, - "если мастер Тибо оценивает своего козла по цене, которую, по его мнению, может заплатить только мой господин, ничто не мешает ему прийти в замок Вез, чтобы потребовать эту плату. Счет может быть оплачен за счет того, что осталось, как причитающееся ему вчера."


Тибо знал, что ему не одолеть этих людей, если он снова не призовет дьявола к себе на помощь; но он только что получил такой урок от сатаны, что не было никакого страха, что он подвергнет себя, по крайней мере во второй раз за тот же день, подобным добрым услугам. Его единственным желанием на данный момент было не желать никому из присутствующих никакого зла.


Один человек мертв, другой почти готов, поэтому Тибо счел этот урок достаточным. Следовательно, он отводил глаза от угрожающих и глумящихся лиц вокруг него, опасаясь выйти из-под контроля. Когда он повернулся спиной, бедной козе перерезали горло, и только ее жалобный крик сообщил ему об этом; и как только она была убита, ее сердце, которое едва перестало биться, было вскрыто в поисках маленькой косточки, о которой говорил Энгулевент. Найденное измельчили в порошок, смешали с уксусом, разбавленным тринадцатью каплями желчи из мочевого пузыря, в котором оно содержалось, все это размешали в стакане с крестом из четок, а затем аккуратно влили в угрозу барона, после того как лезвием кинжала раздвинули его зубы.


Эффект от напитка был мгновенным и поистине чудесным. Повелитель Везии чихнул, сел и сказал голосом, разборчивым, хотя все еще немного хрипловатым: "Дай мне чего-нибудь выпить".


Engoulevent передал ему немного воды в деревянной чашке для питья, семейной собственности, которой Тибо очень гордился. Но не успел барон прикоснуться к нему губами и осознать, что это за мерзкая, отвратительная жидкость, которую они имели наглость предложить ему, как с возгласом отвращения он с силой швырнул сосуд и его содержимое в стену, и чашка упала, разбившись на тысячу осколков. Затем громким и звучным голосом, который не оставлял сомнений в его полном выздоровлении, он позвал: "Принеси мне немного вина.Один из придурков вскочил на коня и на полной скорости поскакал к замку Ойни, а там попросил хозяина этого места дать ему фляжку-другую добротного старого бургундского; через десять минут он вернулся. Были откупорены две бутылки, и, поскольку под рукой не было бокалов, барон по очереди поднес их ко рту, осушив каждую одним глотком.


Затем он повернулся лицом к стене и, пробормотав "Мейкон, 1743", погрузился в глубокий сон.


ГЛАВА VI


РАСТРЕПАННЫЕ ВОЛОСЫ


Охотники, успокоившись относительно здоровья своего хозяина, теперь отправились на поиски собак, которых оставили вести охоту в одиночку. Их нашли спящими, земля вокруг них была залита кровью. Было очевидно, что они загнали самца и съели его; если какие-либо сомнения по этому поводу и оставались, то их развеял вид рогов и части челюстной кости, единственных частей животного, которые они не смогли раздавить и которые, следовательно, не исчезли. Короче говоря, они были единственными, у кого были причины быть довольными дневной работой. Охотники, заперев собак в сарае Тибо, видя, что их хозяин все еще спит, начали подумывать о том, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Они прибрали к рукам все, что смогли найти в буфете бедняги, и зажарили козленка, вежливо пригласив Тибо разделить трапезу, в стоимость которой он внес немалый вклад. Он отказался, сославшись в качестве правдоподобного оправдания на сильное волнение, в котором он все еще находился, из-за смерти Маркотта и несчастного случая с бароном.


Он собрал осколки своей любимой чашки для питья и, видя, что бесполезно думать о том, что когда-либо сможет собрать ее снова, он начал прокручивать в уме, что для него было бы возможно сделать, чтобы освободиться от жалкого существования, которое события последних двух дней сделали более невыносимым, чем когда-либо. Первое изображение, которое появилось перед ним, было изображением Анелетты. Подобно прекрасным ангелам, которые проходят перед глазами детей в их снах, он увидел ее фигуру, одетую во все белое, с большими белыми крыльями, парящую по голубому небу. Она казалась счастливой и поманила его следовать за собой, сказав при этом: "Те, кто пойдет со мной, будут очень счастливы". Но единственным ответом, которым Тибо удостоил это очаровательное видение, было движение головы и плеч, которое интерпретировалось, означало: "Да, да, Анелетта, я вижу тебя и узнаю тебя; вчера было бы очень хорошо последовать за тобой; но сегодня я, подобно королю, вершитель жизни и смерти, и я не тот человек, который пойдет на глупые уступки любви, родившейся всего день назад, и которая едва научилась заикаться о своих чувствах". первые слова. Женитьба на тебе, мое бедное дитя, отнюдь не облегчит горьких испытаний нашей жизни, а лишь удвоит или утроит бремя, под которым мы оба лежим. Нет, Анелетт, нет! Из тебя вышла бы очаровательная любовница; но, как жена, она должна быть в состоянии приносить деньги для поддержания домашнего хозяйства, равные по силе, которую я должен внести. "


Его совесть ясно говорила ему, что он помолвлен с Анелетт; но он успокоил ее, заверив, что если он разорвет помолвку, это будет на благо этого нежного создания.


"Я честный человек, - пробормотал он себе под нос, - и мой долг - пожертвовать своим личным удовольствием ради благополучия дорогого ребенка. И более того, она достаточно молода, хороша собой и порядочна, чтобы найти лучшую судьбу, чем та, что ожидала бы ее в качестве жены простого мастера по изготовлению сабо. И концом всех этих прекрасных размышлений стало то, что Тибо почувствовал себя обязанным позволить своим глупым обещаниям, данным накануне, раствориться в воздухе и забыть о помолвке, единственными свидетелями которой были трепещущие листья берез и розовое цветение вереска. Следует добавить, что было еще одно ментальное видение, не совсем безответственное к решению, к которому пришел Тибо, видение некой молодой вдовы, владелицы мельницы в Кройоле, женщины между двадцатью шестью и двадцатью восемью годами, свежей и пухленькой, с прекрасными, вращающимися глазами, не лишенными озорства. Более того, она, как достоверно предполагалось, была самой богатой парой во всей округе, поскольку ее мельница никогда не простаивала, и поэтому, по всем причинам, как можно ясно видеть, это было то, что нужно Тибо.


Раньше Тибо никогда бы не пришло в голову стремиться к кому-либо в положении богатой и красивой мадам Поле, ибо так звали владелицу мельницы; и это объясняет, почему ее имя представлено здесь впервые. И, по правде говоря, это был первый раз, когда она стала предметом серьезного рассмотрения нашего героя. Он был поражен собой за то, что не подумал о ней раньше, но тогда, как он сказал себе, он часто думал о ней, но без надежды, в то время как теперь, видя, что он был под защита волка и то, что он был наделен сверхъестественной силой, которую ему уже доводилось проявлять, казалось ему легким делом избавиться от всех своих соперников и достичь своей цели. Правда, злые языки говорили о владельце мельницы как о человеке с дурным характером и жестоким сердцем; но сапожник пришел к выводу, что, поскольку дьявол у него в рукаве, ему не нужно беспокоиться о каком-либо злом духе, о каком-нибудь мелком демоне второго сорта, который мог бы найти уголок в расположении вдовы Полет. И вот, к тому времени, как рассвело, он решил отправиться в Кройоль, поскольку все эти видения, конечно же, посетили его ночью.


Повелитель Везии проснулся с первым пением птиц; он полностью оправился от недомогания, случившегося накануне, и разбудил своих последователей громкими взмахами своего кнута. Отправив тело Маркотта Везу, он решил, что не вернется домой, не убив кого-нибудь, но что он будет охотиться на кабана, как будто накануне ничего необычного не произошло. Наконец, около шести часов утра, все они ушли, барон заверил Тибо, что он очень благодарен ему за гостеприимство, которое он сам, его люди и собаки встретили под его бедной крышей, ввиду чего он был вполне готов, он поклялся, забыть все обиды, которые он имел против сапожника.


Легко догадаться, что Тибо не испытывал особого сожаления по поводу ухода лорда, собак и охотников. Когда все это наконец исчезло, он постоял несколько мгновений, созерцая свой разграбленный дом, свой пустой шкаф, свою сломанную мебель, свой пустой сарай, землю, усеянную фрагментами его вещей. Но, как он сказал себе, все это было обычным делом, случавшимся всякий раз, когда один из великих лордов проходил через это место, и будущее, каким оно ему представлялось, было слишком блестящим, чтобы позволить ему долго зацикливаться на этом зрелище. Он оделся в свой воскресный наряд, прихорашиваясь как мог, съел последний кусок хлеба с остатками козлятины, сходил к источнику, выпил большой стакан воды и отправился в Кройоль. Тибо был полон решимости попытать счастья с мадам Поле до конца дня, и поэтому отправился в путь около девяти часов утра.


Кратчайший путь к Кройолю пролегал в обход Ойни и Писселе. Теперь Тибо знал каждый вход и выход из леса Виллер-Котре так же хорошо, как любой портной знает, какие карманы он сшил; почему же тогда он выбрал тропу Кретьеннель, учитывая, что это удлинило его путешествие на добрых полторы мили? Читатель, это было потому, что этот переулок ... привел бы его поближе к тому месту, где он впервые увидел Анелетту, ибо, хотя практические соображения вели его в направлении мельницы Кройоль, сердце влекло его к Пресиамонту. И там, по воле судьбы, сразу после перехода дороги, ведущей в Ла-Ферте-Милу, он наткнулся на Анелетту, которая подстригала траву на обочине для своих коз. Он мог бы легко пройти мимо нее незамеченным, потому что она была повернута к нему спиной; но злой дух подсказал ему, и он направился прямо к ней. Она наклонилась, чтобы подстричь траву своим серпом, но, услышав чье-то приближение, подняла голову и покраснела, узнав, что это Тибо. Вместе с румянцем на ее лице появилась счастливая улыбка, которая показала, что румянец появился не из-за какого-либо чувства враждебности по отношению к нему.


"Ах! вот ты где", - сказала она. "Ты мне много снился прошлой ночью, и я также молился за тебя многими молитвами". И пока она говорила, к нему вернулось видение Анелетты, летящей по небу в платье и с крыльями ангела, со сложенными в мольбе руками, какой он видел ее прошлой ночью.


"И что заставляло тебя мечтать обо мне и молиться за меня, мое прелестное дитя?" - спросил Тибо с таким же беззаботным видом, как у молодого лорда при дворе. Анелетт посмотрела на него своими большими небесно-голубыми глазами.


"Я мечтала о тебе, Тибо, потому что я люблю тебя, - сказала она, - и я молилась за тебя, потому что я видела несчастный случай, который произошел с бароном и его охотниками, и все неприятности, в которые ты попал в результате... Ах! если бы я мог повиноваться велению своего сердца, я бы сразу побежал к тебе, чтобы оказать тебе помощь ".


Жаль, что ты не пришел; ты бы нашел веселую компанию, я могу тебе сказать?"


"О! я хотел бы быть с вами не из-за этого, а чтобы быть полезным вам при приеме барона и его свиты. О, какое у вас красивое кольцо, месье Тибо, где вы его взяли?"


И девушка указала на кольцо, которое было подарено Тибо волком. Тибо почувствовал, как у него кровь застыла в жилах. "Это кольцо?" он сказал.


"Да, это кольцо", и, видя, что Тибо, похоже, не желает ей отвечать, Анелетт отвернула голову в сторону и вздохнула. "Подарок от какой-нибудь прекрасной леди, я полагаю", - сказала она низким голосом.


"Тут ты ошибаешься, Анелетт, " ответил Тибо со всей уверенностью законченного лжеца, " это наше обручальное кольцо, то самое, которое я купил, чтобы надеть тебе на палец в день нашей свадьбы".


"Почему бы не сказать мне правду, месье Тибо?" сказала Анелетт, печально качая головой.


"Я говорю правду, Анелетт".


"Нет", - и она покачала головой еще печальнее, чем раньше.


"И что заставляет тебя думать, что я говорю неправду".


"Потому что кольцо достаточно большое, чтобы уместиться на двух моих пальцах". А из пальца Тибо, несомненно, получились бы две Аньелетты.


"Если он слишком велик, Анелетт, " сказал он, " мы можем сделать его меньше".


"До свидания, месье Тибо".


"Что! Прощай?"


"Да".


"Ты собираешься бросить меня".


"Да, я ухожу".


"И почему, Анелетт".


"Потому что я не люблю лжецов".


Тибо попытался придумать какую-нибудь клятву, которую он мог бы дать, чтобы успокоить Анелетт, но тщетно.


"Послушай, " сказала Анелетта со слезами на глазах, потому что ей стоило немалых усилий сдержаться, чтобы отвернуться, " если это кольцо действительно предназначено для меня ..."


"Анелетт, я клянусь тебе, что это так".


"Что ж, тогда отдай это мне, чтобы я сохранил до дня нашей свадьбы, и в тот день я верну это тебе, чтобы ты мог благословить его".


"Я отдам это тебе от всего сердца", - ответил Тибо, "но я хочу видеть это на твоей красивой руке. Ты был прав, говоря, что он был слишком велик для тебя, и я сегодня собираюсь в Виллер-Котре, мы снимем мерку с твоего пальца, и я попрошу месье Дюге, тамошнего кузнеца по золоту, переделать его для нас ".


Улыбка вернулась на лицо Анжелет, и ее слезы сразу высохли. Она протянула свою маленькую ручку; Тибо взял ее в свои ладони, перевернул и посмотрел на нее, сначала на тыльную сторону, а затем на ладонь, и, наклонившись, поцеловал.


"О!" - сказала Анжелет. "Вам не следует целовать мне руку, месье Тибо, это недостаточно красиво".


"Тогда дай мне что-нибудь еще для поцелуя". И Анелетт подняла лицо, чтобы он мог поцеловать ее в лоб.


"А теперь, " сказала она радостно и с детским рвением, " покажи мне кольцо".


Тибо снял кольцо и, смеясь, попытался надеть его на большой палец Анелетт; но, к его великому удивлению, он не смог надеть его на сустав. "Ну и ну, - воскликнул он, " кто бы мог подумать такое?"


Анелетт начала смеяться. "Забавно, не правда ли!" - сказала она.


Затем Тибо попытался надеть его на указательный палец, но с тем же результатом, что и когда он надел его на большой. Затем он попробовал средний палец, но кольцо, казалось, становилось все меньше и меньше, как будто боясь запятнать эту девственную руку; затем третий палец, тот же, на котором он носил его сам, но надеть его было также невозможно. И пока он предпринимал эти тщетные попытки надеть кольцо, Тибо почувствовал, как рука Анелетт все сильнее дрожит в его руке, в то время как с его собственного лба капал пот, как будто он был занят самым тяжелая работа; в основе всего этого было что-то дьявольское, как он прекрасно знал. Наконец он добрался до мизинца и попытался надеть на него кольцо. Этот мизинец, такой маленький и прозрачный, что кольцо должно было висеть на нем так же свободно, как браслет на одном из Тибо, этот мизинец, несмотря на все усилия Анелетт, отказался проходить сквозь кольцо. "Ах! Боже мой, месье Тибо", - воскликнул ребенок, - "что это значит?"


"Кольцо дьявола, вернись к дьяволу!" - закричал Тибо, швыряя кольцо о камень в надежде, что оно разобьется. Ударившись о камень, он испустил пламя; затем он отскочил и, отскочив, приладился к пальцу Тибо. Анелетт, которая увидела эту странную эволюцию кольца, посмотрела на Тибо в ужасном изумлении. "Ну", - сказал он, пытаясь собраться с духом, - "в чем дело?"


Анелетт не ответила, но по мере того, как она продолжала смотреть на Тибо, ее взгляд становился все более диким и испуганным. Тибо не могла сообразить, на что она смотрит, но медленно подняла руку и, указав пальцем на голову Тибо, сказала. "О! Месье Тибо, месье Тибо, что у вас там?"


"Где?" - спросил Тибо.


"Вот! вот!" - воскликнула Анелетт, становясь все бледнее и бледнее.


"Хорошо, но где?" - воскликнул сапожник, топнув ногой. "Скажи мне, что ты видишь".


Но вместо ответа Анелетт закрыла лицо руками и, издав крик ужаса, развернулась и убежала изо всех сил.


Тибо, ошеломленный случившимся, даже не попытался последовать за ней; он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться или заговорить, словно громом пораженный.


Что такого увидела Анелетт, что так встревожило ее? На что это она указала пальцем? Заклеймил ли его Бог, как Он заклеймил первого убийцу? А почему бы и нет? Разве он, подобно Каину, не убил человека? и в последней проповеди, которую он слышал в Ойни, разве проповедник не сказал, что все люди - братья? Тибо охватили дурные предчувствия; что же так напугало Анелетт? Это он должен выяснить без промедления. Сначала он думал, что поедет в город Бург-Фонтен и посмотрит на себя в зеркало. Но тогда, предположим, что роковая метка была на нем, и другие, кроме Анелетты, должны были увидеть это! Нет, он должен придумать какой-то другой способ выяснить. Он мог, конечно, надвинуть шляпу на лоб и убежать обратно в Ойни, где у него был осколок зеркала, в котором он мог видеть себя; но Ойни был далеко. Затем он вспомнил, что всего в нескольких шагах от того места, где он стоял, был источник, прозрачный, как хрусталь, который питал пруд близ Безмона и пруд в Бурге; он сможет увидеть себя в нем так же ясно, как в самом прекрасном зеркале из Сен-Гобена. Итак, Тибо подошел к берегу ручья и, опустившись на колени, осмотрел себя. Он увидел те же глаза, тот же нос и тот же рот, и даже ни малейшей отметины на лбу, у него вырвался вздох облегчения. Но все же, что-то должно было быть. Анелетт, конечно, не испугалась так, как испугалась она, напрасно Тибо наклонился поближе к кристально чистой воде; и теперь он увидел там что-то яркое, что сверкало среди темных кудрей на его голове и падало на лоб. Он наклонился еще ближе, это были рыжие волосы. Рыжие волосы, но самого необычного красного цвета, не песочного или морковного; ни светлого оттенка, ни темного; но красного цвета крови с яркостью самого яркого пламени. Не останавливаясь, чтобы подумать, как там могли вырасти волосы такого феноменального цвета, он начал пытаться их вырвать. Он нарисовал для уорда завиток, где блестели ужасные рыжие волосы, чтобы они могли свисать над водой, а затем, осторожно взяв его между большим и указательным пальцами, сильно потянул; но волосы отказались убираться. Думая, что он недостаточно овладел им, он попробовал другой способ, намотав волосы на палец и снова энергично дернув их, волосы врезались в пальцы, но остались такими же прочно укоренившимися, как и прежде. Затем Тибо повернул его двумя пальцами и снова потянул; волосы немного приподнялись на его голове, но что касается перемещения, Тибо с таким же успехом мог попытаться сдвинуть дуб, который перекинул свои тенистые ветви через ручей. Тибо начал думать, что ему лучше продолжить свой путь в Кройоль; в конце концов, как он отметил про себя, сомнительный цвет одного волоска вряд ли расстроил бы его планы женитьбы. Тем не менее, эти ужасные волосы доставляли ему много беспокойства; он не мог выбросить их из головы, они, казалось, плясали у него перед глазами, ослепляя его, как языки бегущего огня, пока, наконец, потеряв всякое терпение, он не топнул ногой, воскликнув: "Клянусь всеми дьяволами в аду! Я еще не далеко от дома, и я как-нибудь справлюсь с этими проклятыми волосами ". После чего он побежал обратно к своей хижине, зашел и нашел свой осколок зеркала, снова взялся за волосы, схватил плотницкую стамеска, расположив ее так, чтобы срезать волосы как можно ближе к голове, и удерживая волосы и инструмент в этом положении, наклонился над верстаком и вонзил стамеску в землю с максимально возможной силой. Инструмент глубоко врезался в дерево скамейки, но волосы остались нетронутыми. Он снова попробовал тот же план, только на этот раз вооружился молотком, которым размахивал над головой и обрушивал удвоенные удары по ручке долота, но он был так же далек, как и прежде, от достижения своей цели. Однако он заметил, что на остром краю стамески была небольшая выемка, шириной всего в волос. Тибо вздохнул; теперь он понял, что этот волос, цена, которую он заплатил в обмен на свое желание, принадлежал черному волку, и он отказался от всех дальнейших попыток избавиться от него.


ГЛАВА VII


МАЛЬЧИК НА МЕЛЬНИЦЕ


Обнаружив невозможность ни отрезать, ни вырвать проклятые волосы, единственное, что оставалось Тибо, это спрятать их как можно лучше, прикрыв их другими волосами; он надеялся, что не у всех будут такие глаза, как у Аньелетт.


Как мы уже говорили, у Тибо была прекрасная копна черных волос, и, разделяя их сбоку пробором и придавая определенный изгиб передней пряди, он надеялся, что один волос останется незамеченным.


Он с завистью вспомнил молодых лордов, которых видел при дворе мадам де Ментенон, потому что, несмотря на их напудренные парики, прикрывавшие это, цвет их волос, каким бы он ни был, не имел значения. Он, к сожалению, не мог использовать порошок, чтобы скрыть свой, поскольку это было запрещено роскошными законами того периода.


Однако, успешно справившись с ловким поворотом расчески, чтобы художественно спрятать свой единственный рыжий волос под остальными, Тибо решил снова отправиться в свой заранее спланированный визит к прекрасной владелице фабрики. На этот раз он был осторожен, вместо того чтобы отклониться влево, свернул вправо, опасаясь встретиться с Анелетт, если пойдет тем же путем, что и утром.


Выйдя, таким образом, на дорогу, ведущую в Ла-Ферте-Милу, он затем пошел по тропинке, которая ведет прямо к Писселе через поля. Прибыв в Писселе, он продолжил путь по долине в направлении Кройоля, но едва прошел по этой нижней дороге более нескольких минут, как, идя прямо перед собой, увидел двух ослов, которых вел высокий юноша, в котором он узнал своего двоюродного брата по имени Ландри. Кузен Лэндри был старшим мальчиком на мельнице, на службе у владельца, которого Тибо собирался навестить, и поскольку последний был лишь косвенно знаком с вдовой Полет, он рассчитывал, что Лэндри его представит. Поэтому встретить своего кузена таким образом было счастливой случайностью, и Тибо поспешил догнать его.


Услышав позади себя шаги, эхом повторяющие его собственные, Лэндри обернулся и узнал Тибо. Тибо всегда считал Ландри приятным и жизнерадостным собеседником, и поэтому он был очень удивлен, увидев его грустным и обеспокоенным. Лэндри подождал, пока Тибо подойдет к нему, позволив своим ослам идти дальше в одиночку. Тибо был первым, кто заговорил:


"Почему, кузен Лэндри, " спросил он, - что все это значит?" Вот я здесь, выставляю себя напоказ и оставляю свою работу, чтобы подойти и пожать руку другу и родственнику, которого я не видел более шести недель, а вы приветствуете меня с таким выражением лица!"


"Ах, мой дорогой Тибо, " ответил Ландри, " чего бы ты хотел от меня! Я могу приветствовать вас с мрачным выражением лица, но, верьте мне или нет, как хотите, я действительно рад вас видеть ".


"Может быть, это и так, как ты говоришь, но ты таковым не кажешься".


"Что ты имеешь в виду?"


"Ты говоришь мне, что рад видеть меня в тоне, который подходит для того, чтобы вызвать "синих дьяволов". Почему, мой дорогой Ландри, ты обычно такой же яркий и оживленный, как стук твоей мельницы, и поешь песни под аккомпанемент, а сегодня ты такой же меланхоличный, как кресты на кладбище. Как же теперь тогда! неужели мельница остановилась из-за нехватки воды?"


"О! только не это! недостатка в воде нет; напротив, ее больше, чем обычно, и шлюз постоянно работает. Но, видите ли, вместо зерна на мельнице мое сердце, и мельница работает так хорошо и так непрерывно, а мое сердце так размолото между камнями, что от него ничего не осталось, кроме небольшого количества порошка ".


"Действительно! Неужели ты так несчастен тогда, на мельнице?"


"Ах! если бы, Боже мой, меня затянуло под колесо в первый же день, когда я сунул в него ногу!"


"Но что это? ты пугаешь меня, Лэндри! ... расскажи мне обо всех своих проблемах, мой дорогой мальчик ".


Лэндри глубоко вздохнул.


"Мы двоюродные братья, " продолжил Тибо, " и если я слишком беден, чтобы дать тебе несколько крон, чтобы помочь тебе выпутаться из любых денежных затруднений, что ж, я могу, по крайней мере, дать тебе несколько добрых советов, если это сердечные дела, которые причиняют тебе горе".


"Спасибо тебе, Тибо; но ни деньги, ни советы не могут принести мне никакой пользы".


"Ну, в любом случае, скажи мне, в чем дело; говорить об этом облегчает неприятности".


"Нет, нет; это было бы бесполезно; я ничего не скажу".


Тибо начал смеяться.


"Ты смеешься?" сказал Ландри, одновременно сердитый и удивленный: "Моя проблема заставляет тебя смеяться?"


"Я смеюсь не над твоей проблемой, Лэндри, а над твоей мыслью, что ты можешь скрыть от меня ее причину, когда так же легко, как и все остальное, догадаться, в чем она заключается".


"Тогда угадай".


"Да ведь ты влюблен; могу поклясться, нет ничего сложнее, чем догадаться об этом".


"Я, влюбленный!" - воскликнул Лэндри; "почему, кто говорил тебе подобную ложь?"


"Это не ложь, это правда".


Лэндри снова испустил глубокий вздох, даже более полный отчаяния, чем в прошлый раз.


"Ну да!" - сказал он, "это так, я влюблен!"


"Ах! правильно! наконец-то ты высказался! " сказал Тибо, не без некоторого учащения пульса, поскольку он предвидел соперника в лице своего кузена, " и в кого ты влюблен?"


"С кем?"


"Да, я спрашиваю тебя, с кем?"


"Что касается этого, кузен Тибо, тебе придется вырвать сердце из моей груди, прежде чем я расскажу тебе".


"Ты мне уже рассказывал".


"Что? Я сказал вам, кто это?" - воскликнул Ландри, уставившись на Тибо изумленными глазами.


"Конечно, у тебя есть".


"Конечно, ты не можешь это всерьез!"


"Разве ты не говорил, что для тебя было бы лучше, если бы тебя затянуло под мельничное колесо в первый день, когда ты поступил на службу к мадам Поле, чем быть принятым ею в качестве главного помощника?" Ты несчастлив на мельнице, и ты влюблен; следовательно, ты влюблен в хозяйку мельницы, и именно эта любовь является причиной твоего несчастья."


"Ах, Тибо, молю тебя, тише! что, если бы она подслушала нас!"


"Как это возможно, что она может нас слышать; где, по-твоему, она может быть, если только она не способна становиться видимой или превращаться в бабочку или цветок?"


"Неважно, Тибо, ты помалкивай".


"Значит, у вашей хозяйки мельницы жестокосердие, не так ли? и не жалеет твоего отчаяния, бедняга?" таков был ответ Тибо; но в его словах, хотя они и казались выражением большого сочувствия, был оттенок удовлетворения и веселья.


"Жестокосердный! Я действительно так думаю! " - сказал Лэндри. "Вначале я был достаточно глуп, чтобы вообразить, что она не отвергла мою любовь... Весь день я пожирал ее глазами, и время от времени она тоже останавливала свой взгляд на мне, и, посмотрев на меня некоторое время, улыбалась... Увы! мой дорогой Тибо, каким счастьем были для меня эти взгляды и улыбки!... Ах! почему я не удовлетворился ими?"


"Что ж, вот и все", - философски заметил Тибо. "Человек так ненасытен".


"Увы! да; я забыл, что имел дело с кем-то, кто был выше меня по положению, и я заговорил. Затем мадам Полет пришла в страшную ярость; назвала меня наглым попрошайкой и пригрозила выставить меня за дверь на следующей неделе ".


"Фух!" - сказал Тибо, - "и как давно это было?"


"Почти три недели".


"И следующая неделя все еще впереди?" Сапожник, задавая этот вопрос, почувствовал возрождение беспокойства, которое на мгновение рассеялось, поскольку он понимал женщин лучше, чем его кузен Ландри. После минутного молчания он продолжил: "Ну, что ж, в конце концов, ты не так уж несчастен, как я думал".


"Не такой уж несчастный, каким ты меня считал?"


"Нет".


"Ах! если бы вы только знали, какую жизнь я веду! ни одного взгляда или улыбки! Когда она встречает меня, она отворачивается, когда я заговариваю с ней о делах, касающихся мельницы, она слушает с таким презрительным видом, что вместо того, чтобы говорить об отрубях, пшенице и ржи, ячмене и овсе, первом и втором урожаях, я начинаю плакать, и тогда она говорит мне: "Береги себя!" в таком угрожающем тоне, что я убегаю и прячусь за болтерами."


"Хорошо, но почему ты обращаешься к этой своей любовнице? В округе полно девушек, которые были бы рады заполучить тебя в качестве своего ухажера."


"Поскольку я люблю ее вопреки себе, я ничего не могу с этим поделать, вот так!"


"Свяжись с кем-нибудь другим, я бы больше о ней не думал".


"Я не мог этого сделать".


"В любом случае, ты можешь попробовать. Вполне возможно, что если бы она увидела, как ты переносишь свою привязанность на другого, хозяйка Мельницы могла бы приревновать и тогда побежала бы за тобой, как ты сейчас бегаешь за ней. Женщины - такие любопытные создания?"


"О, если бы я был уверен в этом, я бы начал пробовать сразу ... Хотя сейчас..." И Лэндри покачал головой.


"Ну, а как насчет ... сейчас?"


"Хотя теперь, после всего, что случилось, это было бы бесполезно".


"Что произошло потом?" - спросил Тибо, которому не терпелось выяснить все подробности.


"О! что касается этого, то ничего, - ответил Ландри, - и я даже не осмеливаюсь говорить об этом".


"Почему?"


"Потому что, как у нас говорят, "Лучше оставить спящих собак в покое".


Тибо продолжил бы настаивать на том, чтобы Лэндри рассказал ему, в чем заключалась проблема, на которую он ссылался, но теперь они были рядом с Мельницей, и их объяснение пришлось бы оставить незаконченным, даже если бы оно однажды было начато. Более того, Тибо думал, что он уже знал достаточно; Лэндри был влюблен в прекрасную владелицу мельницы, но прекрасная владелица мельницы не была влюблена в Лэндри. И, по правде говоря, он не боялся опасности со стороны такого соперника, как этот. Он с определенной гордостью и самодовольством сравнивал робкую, мальчишескую внешность своего кузена, простого парня из восемнадцатилетний, с его собственными пятью футами шестью и хорошо сложенной фигурой, и он невольно пришел к мысли, что, какой бы безвкусной женщиной ни была мадам Полет, неудача Ландри была веской причиной полагать, что его собственный успех обеспечен. Мельница в Кройоле очаровательно расположена на дне прохладной зеленой долины; ручей, протекающий по ней, образует небольшой пруд, затененный ивами поллард и стройными тополями; а между этими карликовыми и гигантскими деревьями растут великолепные ольхи и огромные ореховые деревья с благоухающей листвой. После вращения колеса мельницы пенящаяся вода стекает в маленький ручеек, который никогда не прекращает свой радостный гимн, прыгая по гальке своего русла, украшенный цветами, которые кокетливо наклоняются, чтобы посмотреть на себя в его прозрачных водоворотах с жидкими бриллиантами, разбросанными его крошечными водопадами.


Сама мельница настолько скрыта в зарослях кустарника, за платанами и плакучими ивами, что, пока не окажешься на небольшом расстоянии от нее, не увидишь ничего, кроме трубы, из которой поднимается дым на фоне деревьев, как колонна из голубоватого алебастра. Хотя Тибо был знаком с этим местом, его вид наполнил его, когда он сейчас смотрел на него, чувством восторга, которого он до сих пор не испытывал; но ведь он никогда раньше не смотрел на него в тех условиях, в которых он сейчас оказался, поскольку он уже осознавал то чувство личного удовлетворения, которое испытывает владелец при посещении поместья, полученного для него по доверенности. Войдя во двор фермы, где сцена была более оживленной, он пришел в еще больший экстаз наслаждения.


Голуби с синими и пурпурногорлыми голубями ворковали на крышах, утки крякали и совершали различные эволюции в ручье, куры кудахтали на навозной куче, а индюшки, обуздывая и выставляя себя напоказ, ухаживали за индюшками, в то время как коричневые и белые коровы медленно возвращались с полей, их вымя было полно молока. Здесь, с одной стороны, разгружали телегу, там, когда их распрягали, две великолепные лошади заржали и вытянули шеи, теперь освобожденные от ошейников, к своим кормушкам; мальчик нес мешок в амбар, и девушка несла другой мешок, наполненный сухарями и водой для мусора, огромной свинье, которая грелась на солнце, ожидая превращения в солонину, сосиски и кровяную колбасу; все животные ковчега были там, от ревущего осла до кукарекающего петуха, смешивая свои нестройные голоса в этом сельском концерте, в то время как мельница с ее регулярным щелчком, казалось, отбивала такт.


Тибо был совершенно ослеплен; он увидел себя владельцем всего, на что теперь смотрел, и он потер руки с таким явным удовольствием, что Ландри, если бы он не был так поглощен своей собственной проблемой, которая становилась все больше по мере приближения к дому, несомненно, заметил бы это, по-видимому, беспричинное чувство радости со стороны своего кузена. Когда они вошли во двор фермы, вдова, которая была в столовой, заметила их присутствие и, казалось, очень хотела узнать, кто был тот незнакомец, который вернулся с ее старшим мальчиком. Тибо с непринужденной и уверенной манерой поднялся в жилой дом, представился и объяснил ей, что, имея большое желание увидеть своего кузена Ландри, он решил подойти и представиться ей.


Хозяйка мельницы была чрезвычайно любезна и пригласила вновь прибывшего провести день на Мельнице, сопроводив свое приглашение улыбкой, которую Тибо воспринял как самое благоприятное предзнаменование.


Тибо не остался без подарка. Он отцепил несколько дроздов, которые, как он обнаружил, попали в силки с ягодами рябины, когда шел через лес; и вдова сразу же отправила их на ощипывание, сказав при этом, что надеется, что Тибо останется, чтобы съесть свою долю. Но он не мог не заметить, что все время, пока она говорила с ним, она продолжала смотреть через его плечо на что-то, что, казалось, привлекло ее внимание, и, быстро обернувшись, он увидел, что поглощенность честного владельца Фабрики , очевидно, была вызвана наблюдением за Лэндри, который разгружал свои задницы. Осознав, что Тибо заметил блуждание ее взглядов и внимания, мадам Поле покраснела как вишня, но, сразу придя в себя, сказала своему новому знакомому;


"Месье Тибо, с вашей стороны было бы любезно, с виду такой крепкий, пойти и помочь своему кузену; вы же видите, что эта работа слишком тяжела для него одного", - с этими словами она вернулась в дом.


"Итак, дьявол!" - пробормотал Тибо, посмотрев сначала на мадам Поле, а затем на Ландри, - "В конце концов, этому парню повезло больше, чем он сам подозревает, и должен ли я быть вынужден призвать черного волка к себе на помощь, чтобы избавиться от него?"


Однако он пошел, как его попросил владелец фабрики, и оказал необходимую помощь. Чувствуя себя совершенно уверенным, что хорошенькая вдова смотрит на него через ту или иную щель в занавеске, он напряг всю свою силу и в полной мере продемонстрировал свою атлетическую грацию при выполнении задачи, в которой он участвовал. Разгрузка закончилась, все собрались в столовой, где горничная накрывала на стол. Как только подали ужин, мадам Поле заняла свое место во главе стола, а Тибо - справа от нее. Она была сама внимание и вежливость к последнему, настолько, что Тибо, который был временно удручен, снова воспрянул духом, преисполнившись надежды. Чтобы сделать честь подарку Тибо, она собственноручно приправила птиц ягодами можжевельника и приготовила их таким образом, что более изысканного и аппетитного блюда просто невозможно было придумать. Однако, смеясь над выходками Тибо, она время от времени бросала украдкой взгляды на Ландри, который, как она видела, не притронулся к тому, что она сама положила на тарелку бедного мальчика, а также к тому, что крупные слезы катились по его щекам и падали в невкусный можжевеловый соус. Эта немая печаль тронула ее сердце; выражение почти нежности появилось на ее лице, когда она сделала ему знак головой, который, казалось, говорил, настолько выразительным это было: "Ешь, Ландри, умоляю тебя". В этой маленькой пантомиме был целый мир любовных обещаний. Лэндри понял этот жест, потому что он чуть не подавился, пытаясь проглотить птицу одним глотком, настолько нетерпеливым он был. подчиняться приказам своей прекрасной хозяйки.


Ничто из всего этого не ускользнуло от внимания Тибо.


Он поклялся себе, используя клятву, которую он слышал из уст сеньора Жана, и которую, теперь, когда он был другом дьявола, он воображал, что мог бы использовать, как любой другой великий лорд: "Возможно ли, " подумал он, " что она действительно влюблена в этого скользкого юношу? Что ж, если так, то это мало что говорит о ее вкусе, и более того, это совсем не соответствует моим планам. Нет, нет, моя прекрасная госпожа, что тебе нужно, так это мужчина, который будет знать, как хорошо следить за делами на фабрике, и этим мужчиной буду я, иначе черный волк окажется не в том положении."


Заметив минуту спустя, что мадам Поле, наконец, вернулась к более ранней стадии искоса бросаемых взглядов и улыбок, которые описал ему Ландри, он продолжил: "Я вижу, что мне придется прибегнуть к более решительным мерам, потому что терять ее я не стану; во всей округе нет другой пары, которая подошла бы мне так же хорошо. Но тогда, что мне делать с кузеном Лэндри? его любовь, это правда, нарушает мои договоренности; но я действительно не могу из-за такой мелочи отправить его присоединиться к несчастному Маркотту в другой мир. Но какой же я дурак, что беспокою свои мозги о том, как найти способ помочь себе! Это дело волков, не мое?" Затем тихим голосом: "Черный волк, " сказал он, " организуй все таким образом, чтобы я мог избавиться от него, не причинив никакого вреда моему кузену Ландри". Едва он произнес молитву, как заметил небольшую группу из четырех или пяти человек в военной форме, спускающихся со склона холма и направляющихся к мельнице. Лэндри тоже видел их; он издал громкий крик, встал, как будто собираясь убежать, а затем откинулся на спинку стула, как будто вся способность двигаться покинула его.


ГЛАВА VIII


ЖЕЛАНИЯ ТИБО


Вдова, увидев, какое впечатление произвел на Ландри вид солдат, приближающихся к мельнице, испугалась почти так же, как и сам парень.


"Ах, Боже милостивый!" - воскликнула она, - "В чем дело, мой бедный Ландри?"


"Скажите, в чем дело?" - спросил Тибо в свою очередь.


"Увы!" - ответил Ландри. "В прошлый четверг, в момент отчаяния, встретив сержанта-вербовщика в гостинице "Дофин", я записался".


"В минуту отчаяния!" - воскликнула хозяйка мельницы, - "и почему ты был в отчаянии?"


"Я был в отчаянии, - сказал Лэндри с огромным усилием, - я был в отчаянии, потому что я люблю тебя".


"И это потому, что ты любил меня, несчастный мальчик! которых ты завербовал?"


"Разве ты не говорил, что прогонишь меня с мельницы?"


"И я тебя прогнала?" - спросила мадам Поле с выражением, которое невозможно было неправильно истолковать.


"Ах! Боже! тогда ты бы на самом деле не отослал меня прочь?" - спросил Лэндри.


"Бедный мальчик!" - сказала хозяйка фабрики с улыбкой и жалостливым движением плеч, которое в любое другое время заставило бы Ландри чуть не умереть от радости, но, как это было, только удвоило его горе.


"Возможно, даже сейчас у меня было бы время спрятаться", - сказал он.


"Прячься!" - сказал Тибо. "Это бесполезно, я могу тебе сказать".


"А почему бы и нет?" - спросила мадам Поле. "Я все равно собираюсь попробовать. Пойдем, дорогой Лэндри."


И она увела молодого человека прочь, со всеми признаками самой любящей симпатии.


Тибо проследил за ними взглядом: "Для тебя это плохо, Тибо, друг мой, - сказал он. - К счастью, пусть она прячет его так ловко, как только может, у них хороший нюх, и они его обнаружат".


Говоря это, Тибо не осознавал, что озвучивает новое желание.


Вдова, очевидно, не очень далеко спрятала Ландри, потому что вернулась через несколько секунд отсутствия; вероятно, тайник был тем безопаснее, что находился рядом. Она едва успела перевести дух, когда сержант-вербовщик и его спутники появились в дверях. Двое остались снаружи, без сомнения, чтобы поймать Лэндри, если он попытается сбежать, сержант и другой солдат вошли с уверенностью людей, которые осознают, что действуют по приказу. Сержант окинул комнату испытующим взглядом, вернул свой правой ногой встал в третью позицию и поднял руку к козырьку фуражки. Хозяйка мельницы не стала дожидаться, пока сержант обратится к ней, а с одной из своих самых обворожительных улыбок спросила его, не желает ли он чего-нибудь освежающего, предложение, от которого, как известно, не отказывается ни один сержант-вербовщик. Затем, решив, что настал подходящий момент задать вопрос, она спросила их, пока они пили вино, что привело их на мельницу в Кройоле. Сержант ответил, что он пришел в поисках парня, принадлежащего Мельнице, который, выпив с ним за здоровье его Величества и подписав свою помолвку, больше не появлялся. Парень, о котором идет речь, на допросе относительно его имени и места жительства заявил, что он некто Ландри, проживающий с мадам Поле, вдовой, владелицей мельницы в Кройоле. На основании этого заявления он теперь пришел к мадам Поле, вдове с мельницы в Кройоле, чтобы вернуть должок нарушителю.


Вдова, совершенно убежденная в том, что лгать ради благой цели допустимо, заверила сержанта, что она ничего не знает о Лэндри, и никого с таким именем никогда не было на Фабрике.


Сержант в ответ сказал, что у мадам самые прекрасные глаза и самый очаровательный рот в мире, но это не причина, по которой он должен безоговорочно верить взглядам одной или словам другой. Поэтому, продолжил он, он был обязан "попросить прекрасную вдову разрешить ему обыскать Мельницу".


Обыск был начат, примерно через пять минут сержант вернулся в комнату и попросил у мадам Полет ключ от ее комнаты. Вдова казалась очень удивленной и шокированной такой просьбой, но сержант был настолько настойчив и решителен, что в конце концов она была вынуждена отдать ключ. Минуту или две спустя сержант вошел снова, таща Лэндри за собой за воротник пальто. Когда вдова увидела, как они оба входят, она смертельно побледнела. Что касается Тибо, его сердце билось так сильно, что он думал, оно разорвется, потому что он был уверен, что без помощи черных волков сержант никогда бы не отправился искать Ландри там, где он его нашел.


"Ах! ах! мой добрый друг! " воскликнул сержант насмешливым голосом, - значит, мы предпочитаем службу красоте службе королю? Это легко понять; но когда кому-то посчастливилось родиться во владениях его Величества и выпить за его здоровье, нужно оказать ему определенную услугу, когда придет его очередь. Итак, ты должен пойти с нами, мой славный друг, и после нескольких лет в королевской форме ты сможешь вернуться и служить под своим старым флагом. Итак, теперь марш!"


"Но, " воскликнула вдова, " Лэндри еще нет двадцати, и вы не имеете права считать его младше двадцати".


"Она права, - добавил Лэндри, " мне еще нет двадцати".


"А когда тебе будет двадцать?"


"Не раньше завтрашнего дня".


"Хорошо, " сказал сержант, " сегодня ночью мы положим тебя на подстилку из соломы, похожую на мушмулу, а завтра, на рассвете, когда мы тебя разбудим, ты созреешь".


Лэндри плакал. Вдова молилась, умоляла, умоляла, позволила солдатам поцеловать себя, терпеливо сносила грубые шутки, вызванные ее горем, и, наконец, предложила сотню крон, чтобы откупиться от него. Но все было бесполезно. Запястья Лэндри были связаны, а затем один из солдат взялся за конец веревки, и вечеринка тронулась в путь, но не раньше, чем парень с мельницы нашел время заверить свою дорогую хозяйку, что далеко или близко, он всегда будет любить ее, и что, если он умрет, ее имя будет последним на его устах. Прекрасная вдова, со своей стороны, забыла о мнении всего мира перед лицом этой великой катастрофы, и прежде чем его увели, она прижала Ландри к сердцу в нежных объятиях.


Когда маленький отряд скрылся за ивами, и она потеряла их из виду, горе вдовы стало настолько сильным, что она потеряла сознание, и ее пришлось отнести и уложить на кровать. Тибо уделял ей самое пристальное внимание. Он был несколько озадачен сильным чувством привязанности, которое вдова проявила к его кузену; однако, поскольку это только заставило его еще больше поаплодировать себе за то, что он пресек зло с корнем, он все еще лелеял самые радужные надежды.


Придя в себя, вдова первым делом произнесла имя Ландри, на что Тибо ответил лицемерным жестом сочувствия. Затем хозяйка мельницы начала рыдать. "Бедный мальчик!" - воскликнула она, и горячие слезы потекли по ее щекам. "Что с ним будет, таким слабым и хрупким, как он? Простой вес его пистолета и рюкзака убьет его!"


Затем, повернувшись к своему гостю, она продолжила:


"Ах! Месье Тибо, это ужасная проблема для меня, потому что вы, без сомнения, поняли, что я люблю его? Он был мягким, он был добрым, у него не было недостатков; он не был игроком или пьяницей; он никогда бы не воспротивился моим желаниям, никогда бы не тиранствовал над своей женой, и это показалось бы мне очень милым после двух жестоких лет, которые я прожила с покойным М. Полет. Ах, месье Тибо, месье Тибо! Это действительно печальное горе для бедной, несчастной женщины - видеть, как все ее надежды на будущее счастье и покой так внезапно рушатся!"


Тибо подумал, что это подходящий момент заявить о себе; всякий раз, когда он видел плачущую женщину, он немедленно думал, что она плачет только потому, что хочет, чтобы ее утешили. Ошибочно. Однако он решил, что не сможет достичь своей цели без определенных околичностей.


"Действительно, " ответил он, " я вполне понимаю твою печаль, более того, я разделяю ее с тобой, ибо ты не можешь сомневаться в привязанности, которую я испытываю к своему кузену. Но мы должны смириться, и, не желая отрицать хороших качеств Ландри, я все же попросил бы вас, мадам, найти кого-нибудь другого, равного ему ".


"Равного ему!" - воскликнула вдова. "Такого человека нет. Где мне найти такого милого и послушного юношу? Мне было приятно смотреть на его гладкое молодое лицо, и при всем при этом он был таким собранным, таким непоколебимым в своих привычках! он работал день и ночь, и все же я мог одним взглядом заставить его отпрянуть и спрятаться. Нет, нет, месье Тибо, говорю вам откровенно, воспоминание о нем лишит меня желания когда-либо взглянуть на другого мужчину, и я знаю, что должна смириться с тем, что останусь вдовой до конца своей жизни ".


"Фух!" - сказал Тибо. - "Но Ландри был очень молод!"


"В этом нет недостатка", - ответила вдова.


"Но кто знает, всегда ли он сохранял бы свои хорошие качества. Примите мой совет, мадам, не горюйте больше, но, как я уже сказал, ищите того, кто заставит вас забыть его. Что вам действительно нужно, так это не детское личико вроде этого, а взрослый мужчина, обладающий всеми качествами, которыми вы восхищаетесь и о которых сожалеете в Ландри, но в то же время достаточно зрелый, чтобы не допустить возможности обнаружить в один прекрасный день, что все ваши иллюзии рассеялись, и вы остались лицом к лицу с распутником и хулиганом ".


Хозяйка мельницы покачала головой; но Тибо продолжал;


"Короче говоря, то, что вам нужно, - это человек, который, заслужив ваше уважение, в то же время заставит фабрику работать с прибылью. Тебе стоило только сказать слово, и тебе не пришлось бы долго ждать, прежде чем ты оказалась бы хорошо обеспеченной, моя прекрасная мадам, намного лучше, чем была только что."


"И где мне найти этого чудо-мужчину?" - спросила вдова, поднимаясь на ноги и вызывающе глядя на сапожника, словно бросая вызов. Последний, неправильно истолковав тон, которым были сказаны эти последние слова, счел это отличным поводом обнародовать свои собственные предложения и, соответственно, поспешил воспользоваться этим.


"Что ж, признаюсь, - ответил он, - когда я сказал, что такой красивой вдове, как ты, не придется далеко ходить, прежде чем найти мужчину, который станет для нее идеальным мужем, я думал о себе, потому что я должен считать себя счастливым и должен гордиться тем, что называю себя твоим мужем. Ах! Уверяю вас, - продолжал он, в то время как хозяйка Мельницы стояла, глядя на него со все возрастающим неудовольствием в глазах, - уверяю вас, что со мной у вас не было бы повода опасаться какого-либо противодействия вашим желаниям: я совершенный ягненок в смысле кротости, и у меня был бы только один закон и одно желание, моим законом было бы повиноваться вам, моим желанием доставить вам удовольствие! а что касается вашего состояния, у меня есть способы увеличить его, о которых я расскажу вам позже on...it


Но конец предложения Тибо остался невысказанным.


"Что!" - воскликнула вдова, чья ярость была еще больше из-за того, что ее до сих пор держали в узде, "Что! ты, которого я считал своим другом, ты смеешь говорить о том, чтобы заменить его в моем сердце! ты пытаешься отговорить меня хранить верность твоему кузену. Убирайся отсюда, ты, никчемный негодяй! убирайтесь с места, я говорю! или я не отвечаю за последствия; я твердо намерен заставить четырех моих людей схватить тебя за шиворот и бросить под мельничное колесо ".


Тибо очень хотелось что-нибудь ответить, но, хотя в обычных случаях он был готов к ответу, в данный момент он не мог придумать ни единого слова, чтобы оправдаться. Верно, мадам Полет не дала ему времени на раздумья, но, схватив красивый новый кувшин, который стоял рядом с ней, она запустила им в голову Тибо. К счастью для него, Тибо уклонился влево и избежал снаряда, который пролетел мимо него, разбившись на куски о каминную полку. Затем хозяйка дома взяла табуретку и нацелила ее на него с такой же жестокостью; на этот раз Тибо уклонился вправо, и табурет врезался в окно, разбив две или три стеклянные панели. На звук падающего стекла сбежались все юноши и служанки с Фабрики. Они обнаружили, что их хозяйка со всей силы швыряет в голову Тибо бутылки, кувшины для воды, солонки, тарелки, короче говоря, все, что попадалось под руку. К счастью для него, вдова Полет была слишком разгневана, чтобы говорить; если бы она была в состоянии это сделать, она бы крикнула; "Убейте его! Задушите его! Убейте негодяя! негодяй! злодей!"


Увидев, что на помощь вдове прибыло подкрепление, Тибо попытался сбежать через дверь, которую вербовщики оставили открытой, но как раз в тот момент, когда он выбегал, добрый поросенок, которого мы видели во время сиесты на солнце, был разбужен от своего первого сна всей этой суматохой и, думая, что за ним гонятся люди с фермы, бросился к своему ячменю и при этом бросился прямо к ногам Тибо. Последний потерял равновесие и покатился снова и снова на добрых десять шагов по грязи и слякоти. "Дьявол тебя побери, зверь!" воскликнул сапожник, ушибленный падением, но еще больше разъяренный, увидев, что его новая одежда заляпана грязью. Едва это желание слетело с его губ, как свинью внезапно охватил приступ бешенства, и она начала метаться по двору фермы, как обезумевшее животное, ломая, круша и переворачивая все, что попадалось на ее пути. Работники фермы, которые прибежали к своей хозяйке, услышав ее крики, подумали, что причиной было поведение свиньи, и пустились в погоню за животным. Но он ускользнул от всех их попыток завладеть им, сбивая с ног мальчиков и девочек, как это было сбил Тибо с ног, пока, наконец, не добрался до того места, где мельница была отделена от шлюза деревянной перегородкой, он не проломился сквозь последнюю так легко, как если бы она была сделана из бумаги, бросился под мельничное колесо ... и исчез, как будто его засосало в водоворот. К хозяйке мельницы к этому времени вернулся дар речи. "Схватите Тибо!" - закричала она, потому что услышала проклятие Тибо и была поражена и в ужасе от того, как мгновенно оно сработало. "Схватите его! сбейте его с ног! он волшебник, колдун! оборотень!это последнее слово относится к Тибо, одному из самых ужасных эпитетов, которые могут быть даны человеку в наших лесных землях. Тибо, который едва понимал, где он находится, видя мгновенное оцепенение, охватившее жителей фермы, когда они услышали последнее ругательство своей хозяйки, воспользовался возможностью проскочить мимо них, и пока один ходил за вилами, а другой за лопатой, он проскочил через ворота фермерского двора и помчался вверх по почти отвесному склону холма на полной скорости, с легкостью, которая только подтвердила подозрения мадам Поле, поскольку холм всегда до сих пор просматривался на него как на абсолютно недоступный, во всяком случае, судя по тому, как Тибо решил на него взобраться.


"Что!" - воскликнула она, "что! ты вот так сдаешься! ты должен догнать его, схватить и сбить с ног!" Но слуги на ферме покачали головами.


"Ах! Мадам!" они сказали: "Какая польза, что мы можем сделать против оборотня?"


ГЛАВА IX


ВОЛК-ВОЖАК


Тибо, спасаясь от угроз мадам Поле и оружия ее слуг с фермы, инстинктивно повернул в сторону леса, думая укрыться в нем, если ему доведется столкнуться с одним из врагов, поскольку он знал, что никто не рискнет последовать за ним туда из-за любой подстерегающей опасности. Не то чтобы Тибо было чего бояться, какого бы врага он ни встретил, теперь, когда он был вооружен дьявольской силой, которую получил от волка. Ему нужно было только отправить их туда, куда он отправил свинью вдовы, и он был уверен, что избавится от них. Тем не менее, чувствуя, как сжимается сердце, когда время от времени к нему возвращаются мысли о Маркотте, он признал про себя, что, как бы ни хотелось избавиться от них, нельзя посылать людей к дьяволу с такой же готовностью, как посылать свиней.


Размышляя таким образом об ужасной силе, которой он обладал, и время от времени оглядываясь назад, чтобы понять, есть ли какая-либо срочная необходимость пустить ее в ход, Тибо к тому времени, как наступила ночь, достиг тыла Писселе. Это была осенняя ночь, темная и штормовая, с ветром, который срывал пожелтевшие листья с деревьев и бродил по лесным тропинкам с меланхолическими вздохами и значениями.


Эти заунывные голоса ветра время от времени прерывались уханьем сов, которое звучало как крики заблудившихся путников, окликающих друг друга. Но все эти звуки были знакомы Тибо и не произвели на него особого впечатления. Более того, он принял меры предосторожности, впервые войдя в лес, вырезав из каштана палку длиной в четыре фута, и, как бы искусно он ни обращался с посохом, вооруженный таким образом, он был готов противостоять нападению любых четырех человек. Итак, он вошел в лес со всей смелостью сердца, в место, которое по сей день известно как Волчья пустошь. Он несколько минут шел по темной и узкой поляне, проклиная на ходу глупые прихоти женщин, которые без всякой причины предпочли слабого и робкого ребенка храброму, сильному, взрослому мужчине, как вдруг, в нескольких шагах позади себя, он услышал шорох листьев. Он обернулся, и первое, что он смог различить в темноте, был мерцающий свет в паре глаз, которые сияли, как горящие угли. Затем, присмотревшись повнимательнее и заставив свои глаза, так сказать, проникнуть сквозь мрак, он увидел, что огромный волк шаг за шагом следует за ним. Но это был не тот волк, которого он развлекал в своей хижине; тот был черным, а этот - красновато-коричневым. Невозможно было перепутать одно с другим ни по цвету, ни по размеру. Поскольку у Тибо не было причин предполагать, что все волки, с которыми он сталкивался, будут проникнуты к нему такими же доброжелательными чувствами, как первый, с которым он имел дело, он схватил свой посох обеими руками и начал вертеть его, чтобы сделать уверен, что он не забыл умение им пользоваться. Но, к его великому удивлению, волк продолжал спокойно трусить позади него, не выказывая никаких враждебных намерений, останавливаясь, когда он останавливался, и продолжая снова, когда он это делал, только время от времени издавая вой, как будто призывая подкрепление. Тибо не совсем был лишен беспокойства из-за этих случайных завываний, и вскоре он заметил перед собой еще два ярких пятна света, которые время от времени пробивались сквозь темноту, которая становилась все гуще и гуще. Подняв свою палку в готовности ударить, он пошел вперед к этим двум огням, которые оставались неподвижными, и когда он делал это, его нога, казалось, наткнулась на что-то, лежащее поперек тропы, это был другой волк. Не останавливаясь, чтобы подумать, не было ли неразумно сейчас напасть на первого волка, Тибо опустил свой посох, нанеся парню сильный удар по голове. Животное взвыло от боли, затем, тряся ушами, как собака, которую побил хозяин, зашагало вперед перед сапожником. Затем Тибо обратился к посмотрите, что стало с первым волком: он все еще следовал за ним, все еще шел в ногу с ним. Снова переведя взгляд вперед, он теперь заметил, что третий волк шел рядом справа, и, инстинктивно повернувшись влево, увидел четвертого, который тоже сопровождал его с этой стороны. Не успел он пройти и мили, как дюжина животных окружила его. Ситуация была критической, и Тибо полностью осознавал ее серьезность. Сначала он пытался петь, надеясь, что звук человеческого голоса может отпугнуть животных; но попытка оказалась тщетной. Ни одно животное не свернуло со своего места в круге, который был так точно очерчен, как будто его прочертили циркулем. Затем он подумал, что ему стоит забраться на первое попавшееся дерево с густой листвой и там дождаться рассвета; но после дальнейших размышлений он решил, что самым мудрым решением будет попытаться вернуться домой, поскольку волки, несмотря на их количество, все еще казались такими же благонамеренными, как и тогда, когда был только один. Было бы достаточно времени, чтобы залезть на дерево, когда они начали проявлять признаки каких-либо изменений в поведении по отношению к нему.


В то же время мы обязаны добавить, что Тибо был настолько встревожен и что он добрался до своей двери, прежде чем понял, где находится, что сначала не узнал свой собственный дом. Но его ждал еще больший сюрприз, потому что волки, которые были впереди, теперь почтительно отступили в две шеренги, присев на задние лапы и расчистив ему дорогу, чтобы он мог пройти. Тибо не стал тратить время на то, чтобы остановиться, чтобы поблагодарить их за этот акт вежливости, а бросился в дом, захлопнув за собой дверь.... Плотно закрыв дверь и заперев ее на засов, он придвинул к ней большой сундук, чтобы тот мог лучше противостоять любому нападению, которое могло быть предпринято на него. Затем он бросился в кресло и, наконец, обнаружил, что может дышать свободнее.


Как только он немного пришел в себя, он подошел и заглянул в маленькое окошко, которое выходило на лес. Ряд блестящих глаз убедил его, что волки вовсе не удалились, а симметрично выстроились в шеренгу перед его жилищем.


Для любого другого простая близость животных была бы самой тревожной, но Тибо, который незадолго до этого был вынужден идти в сопровождении этого ужасного отряда, находил утешение в мысли, что стена, какой бы тонкой она ни была, теперь отделяет его от его грозных товарищей.


Тибо зажег свою маленькую железную лампу и поставил ее на стол; собрал рассыпанную золу из своего очага и бросил на нее охапку щепок, а затем развел хороший огонь, надеясь, что отблески пламени отпугнут волков. Но волки Тибо, очевидно, были волками особого сорта, привыкшими стрелять, поскольку они ни на дюйм не сдвинулись с занимаемого ими поста. Состояние беспокойства, в котором он находился, не давало Тибо уснуть, и с рассветом он смог выглянуть и сосчитать их. Казалось, что они, как и предыдущей ночью, ждали, некоторые сидели, некоторые лежали, другие спали или ходили взад-вперед, как часовые. Но, наконец, когда последняя звезда растаяла вдали, утонув в волнах пурпурного света, убывающего с востока, все волки единодушно поднялись и, издав скорбный вой, которым животные тьмы обычно приветствуют новый день, они разошлись в разных направлениях и исчезли. Теперь Тибо смог сесть и обдумать злоключения предыдущего дня, и он начал с того, что спросил себя, как получилось, что хозяйка мельницы не предпочла его его кузену Лэндри. Он больше не был красавцем Тибо, или в его внешности произошли какие-то неблагоприятные изменения? Был только один способ убедиться, так это или нет, а именно, заглянув в его зеркало. Поэтому он снял осколок зеркала, висевший над камином, и поднес его к свету, улыбаясь про себя, как тщеславная женщина. Но едва он впервые взглянул на себя в зеркало, как издал крик, наполовину изумленный, наполовину ужаснутый. Правда, он все еще был красивым Тибо, но единственный рыжий волос, благодаря поспешным желаниям, которые так неосторожно вырвались у него, теперь отрос до обычной пряди, по цвету и блеску соперничающей с самым ярким пламенем в его очаге.


Его лоб покрылся холодным потом. Зная, однако, что все попытки вырвать его или отрезать будут тщетными, он решил извлечь максимум пользы из того, что было, и в будущем воздерживаться, насколько это возможно, от формулирования каких-либо пожеланий. Лучше всего было выбросить из головы все амбициозные желания, которые так пагубно сказались на нем, и вернуться к своему скромному ремеслу. Итак, Тибо сел и попытался работать, но у него не было сердца к этой работе. Напрасно он пытался вспомнить колядки, которые имел привычку петь в счастливые дни, когда бук и береза так быстро формировались под его пальцами; его инструменты часами лежали нетронутыми. Он размышлял над этим, спрашивая себя, не жалко ли изнемогать от горя только ради привилегии вести болезненное и жалкое существование, когда, разумно направляя свои желания, можно так легко достичь счастья. Раньше даже приготовление его скромной трапезы было приятным развлечением, но это больше не было таковым; когда им овладевал голод и он был вынужден съесть свой кусок черного хлеба, он делал это с чувством отвращения, и зависть, которая до сих пор была не более чем смутным стремлением к легкости и комфорту, теперь переросла в слепую и жестокую ненависть к своим собратьям.


И все же день, каким бы долгим он ни казался Тибо, прошел, как и все ему подобные. Когда опустились сумерки, он вышел на улицу и сел на скамейку, которую сделал сам и поставил перед дверью, и остался там, погруженный в мрачные размышления. Едва сгустились тени, как из подлеска появился волк и, как и предыдущим вечером, пошел и улегся на небольшом расстоянии от дома. Как и предыдущим вечером, за этим волком последовал второй, третий, короче говоря, вся стая, и снова все они забрали подготовьте их соответствующие посты к "ночному дозору". Как только Тибо увидел появление третьего волка, он ушел в дом и забаррикадировался так же тщательно, как и накануне вечером; но этим вечером он был еще более несчастным и подавленным и чувствовал, что у него не хватит сил бодрствовать всю ночь. Итак, он разжег свой костер и сложил его так, чтобы его хватило до утра, и, бросившись на свою кровать, крепко уснул. Когда он проснулся, был разгар дня, солнце взошло за несколько часов до этого. Его лучи разноцветно падали на трепещущие осенние листья, окрашивая их в тысячи оттенков золотого и пурпурного.


Тибо подбежал к окну, волки исчезли, оставив после себя только след от их тел на покрытой росой траве.


На следующий вечер они снова собрались перед его жилищем; но теперь он постепенно привык к их присутствию и пришел к выводу, что его отношения с большим черным волком каким-то образом пробудили симпатические чувства к нему у всех других особей того же вида, и он решил выяснить, раз и навсегда, каковы на самом деле были их планы в отношении него. Соответственно, засунув за пояс свежеотточенный крючок для клюшек и взяв в руки копье для охоты на кабана, сапожник открыл дверь и решительно вышел им навстречу. Наполовину ожидая, что они набросятся на него, он был очень удивлен, увидев, что они начинают вилять хвостами, как собаки при приближении своего хозяина. Их приветствия были настолько дружелюбны, что Тибо даже отважился погладить одного или двух из них по спине, что они не только позволили ему сделать, но и фактически выразили величайшее удовольствие от того, что их таким образом заметили.


"О! хо!" - пробормотал Тибо, чье блуждающее воображение всегда неслось галопом вперед. "Если эти мои странные друзья так же послушны, как и нежны, что ж, вот он я, владелец стаи, равной которой не было ни у одного милорда барона, и теперь у меня не будет никаких трудностей с тем, чтобы пообедать олениной, когда мне захочется".


Едва он произнес эти слова, как четверо самых сильных и бдительных четвероногих зверей отделились от остальных и галопом умчались в лес. Несколько минут спустя из глубины подлеска донесся вой, а полчаса спустя один из волков появился снова, волоча за собой прекрасного козленка, который оставлял за собой длинный кровавый след на траве. Волк положил животное к ногам Тибо, который безмерно обрадовался, увидев, что его желания не только исполнились, но и были предотвращены, разделил малыша, отдав каждому из волков равную долю, а спину и задние лапы оставил себе. Затем жестом императора, который показывал, что теперь он, наконец, осознал положение, которое занимал, он приказал волкам удалиться до завтра.


На следующий день рано утром, еще до рассвета, он отправился в Виллер-Котре и за пару крон, хозяин гостиницы "Буль-д'Ор", забрал у него два окорока.


На следующий день Тибо передал хозяину гостиницы половину кабана, и прошло совсем немного времени, прежде чем он стал главным поставщиком последнего.


Тибо, почувствовав вкус к такого рода занятиям, теперь проводил весь день, слоняясь по тавернам, и больше не думал о изготовлении обуви. Один или двое его знакомых начали подшучивать над его рыжим локоном, потому что, как бы усердно он ни прикрывал его остальными волосами, он всегда находил способ пробиться сквозь пряди, которые его скрывали, и сделать себя видимым. Но Тибо вскоре ясно дал понять, что не потерпит шуток по поводу досадного уродства.


Тем временем, как назло, герцог Орлеанский и мадам де Монтессон приехали провести несколько дней в Виллер-Котре. Это был новый стимул для безумно амбициозного духа Тибо. Все изысканные дамы и все веселые молодые лорды из соседних поместий - Монбретонов, Монтескью, Курвалей - поспешили в Виллер-Коттере. Дамы принесли свои самые богатые наряды, молодые лорды - самые элегантные костюмы. Охотничий рог барона разнесся по лесу громче и веселее, чем когда-либо. Грациозные амазонки и лихие кавалеры в красных плащах, расшитых золотом, проносились мимо, как лучезарные видения, когда их несли на своих великолепных английских лошадях, освещая мрачные глубины леса подобно ярким вспышкам света.


Вечером все было по-другому; тогда вся эта аристократическая компания собиралась для пиршества и танцев, а в другое время выезжала в красивых золоченых экипажах, украшенных гербами всех цветов радуги.


Тибо всегда занимал позицию в первых рядах зрителей, с жадностью вглядываясь в эти облака атласа и кружев, которые время от времени приподнимались, обнажая изящные лодыжки, обтянутые тонкими шелковыми чулками, и маленькие туфельки на красных каблуках. Таким образом, вся кавалькада пронеслась мимо на глазах у изумленных крестьян, оставляя за собой слабый запах пудры и нежных духов. И тогда Тибо спрашивал себя, почему он не был одним из тех молодых лордов в их расшитых плащах; почему у него не было одной из этих красивых женщин в их шуршащих атласных одеждах в качестве любовницы. Затем его мысли обращались к Аньелетте и мадам Поле, и он видел их такими, какими они были: одна - бедная маленькая крестьянская девочка, другая - не более чем владелица деревенской мельницы.


Но именно тогда, когда он шел ночью домой через лес в сопровождении своей стаи волков, которые с того момента, как наступила ночь и он ступил в лес, думали о том, чтобы покинуть его, не больше, чем королевские телохранители мечтали бы покинуть своего королевского хозяина, его размышления приняли самый катастрофический оборот. Окруженный искушениями, которые теперь обрушились на него, это было единственное, чего следовало ожидать, что Тибо, который уже так далеко зашел в направлении зла, должен порвать с тем немногим хорошим, что еще оставалось в он, потерявший даже само воспоминание о том, что когда-то вел честную жизнь. Что это были за несколько жалких крон, которые лорд земли Буль-д'Ор дал ему в уплату за дичь, которую раздобыли для него его добрые друзья волки? Накопленных месяцами, даже годами, их все равно было бы недостаточно, чтобы удовлетворить одно из самых скромных желаний, которые продолжали терзать его мозг. Вряд ли можно с уверенностью сказать, что Тибо, который сначала мечтал о ляжке баронского оленя, затем о сердце Анелетты, а затем о мельнице вдовы Полет, теперь был бы удовлетворен даже замком в Ойньи или Лонгпоне, о таких экстравагантных вещах, если бы его амбиции были возбуждены этими изящными ступнями, этими изящными лодыжками, этими изысканными ароматами, исходящими от всех этих бархатных и атласных платьев.


Наконец, однажды он сказал себе определенно, что было бы величайшей глупостью продолжать жить своей бедной жизнью, когда в его распоряжении была такая огромная сила, какой он сейчас обладал. С этого момента он решил, что, независимо от того, вырастут ли его волосы такими же красными, как огненная корона, которую можно увидеть ночью, висящей над огромным камином на стекольном заводе Сен-Гобена, он будет использовать эту свою силу для достижения самых высоких своих амбиций.


ГЛАВА X


MAITRE MAGLOIRE


В таком безрассудном настроении Тибо, который еще не определился с каким-либо особым курсом действий, провел последние дни старого года и первые дни нового. Тем не менее, помня о больших расходах, связанных с каждым из них в преддверии Нового года, он потребовал двойную порцию от своего обычного поставщика, поскольку тяжелые времена приближались все ближе и ближе, одновременно получая двойную прибыль от владельца "Буль-д'Ор".


Так получилось, что, помимо тревожного факта, что копна его рыжих волос становилась все больше и больше почти с каждым днем, Тибо вступил в Новый год в лучшем материальном состоянии, чем когда-либо прежде. Обратите внимание, говорю я, на материальные вопросы, и только на материальные; ибо, хотя тело может показаться в хорошем состоянии, душа уже была тревожно скомпрометирована. Тело, во всяком случае, было хорошо одето, и десять крон или больше весело позвякивали в кармане его жилета; и так одето, и так сопровождалось этим серебристым музыка, Тибо больше не выглядел как ученик деревянного сапожника, а как какой-нибудь зажиточный фермер или даже благоустроенный гражданин, возможно, занимающийся ремеслом, но просто для собственного удовольствия. В таком виде, как сейчас, Тибо отправился на одно из тех деревенских мероприятий, которые являются праздничными днями для всей провинции. Должны были быть нарисованы великолепные пруды Берваль и Пудрон. Теперь рисование пруда - грандиозное дело для владельца или для того, кто его выращивает, не говоря уже о том, какое огромное удовольствие это доставляет зрителям. Поэтому о таком мероприятии объявляется за месяц вперед, и люди приезжают за тридцать миль, чтобы насладиться этим прекрасным развлечением. А тем моим читателям, которые не привыкли к манерам и обычаям провинций, позвольте мне объяснить, что рыбалка, которая здесь происходит, - это не ловля на леску с наживкой из червей, или душистой пшеницы, или заброшенной сетью, или подсачем, ничего подобного; эта рыбалка заключается в опустошении пруда, иногда длиной почти в милю или даже в три мили, от всякой рыбы, от самой крупной щуки до самого мелкого пескаря. Вот как управляется эта штука. По всей вероятности, ни один из моих читателей никогда видел пруд, о котором я говорю. Я опишу это; для начала, у этого всегда есть две проблемы: та, по которой вода втекает внутрь, и та, по которой вода вытекает; та, по которой вода поступает, не имеет конкретного названия, та, по которой она выпускается, называется шлюзом. Вода, выходя из шлюза, попадает в большой резервуар, откуда вытекает через ячейки прочной сети; вода утекает, но рыба остается. Всем известно, что для опустошения пруда требуется несколько дней, поэтому желающих поучаствовать в рыбалке и зевак приглашают присутствовать не раньше второго, третьего или четвертого дня, в зависимости от объема воды, который пруд должен извергнуть, прежде чем он будет готов к финальному акту, и это происходит, как только рыба появляется в шлюзе.


В час, объявленный для рыбалки, собирается толпа, различающаяся по численности в зависимости от размера и известности водоема, но сравнительно такая же большая и модная, как та, которую можно увидеть на Марсовом поле или Шантийи в дни скачек, когда должны бежать любимые лошади и скакать любимые жокеи. Только здесь зрители не наблюдают за происходящим с больших трибун и в экипажах; напротив, они приезжают как могут или как им нравится, в кабриолетах, прогулочных фургонах, фаэтонах, повозках, верхом на лошадях, на осликах, но, оказавшись на месте, все спешит найти место, размещая себя либо в порядке прибытия, либо в соответствии с количеством толчков, на которые способен каждый, всегда, однако, с должным уважением к власти, которое наблюдается даже в наименее цивилизованных районах. Однако своего рода прочная решетка, прочно врытая в землю, предохраняет зрителей от падения в резервуар.


Цвет и запах воды предвещают появление рыбы. У любого вида шоу есть свои недостатки: чем больше и величественнее аудитория в оперном театре, тем больше углекислоты попадает в легкие; на дне пруда, чем ближе наивысший момент, тем больше болотного газа приходится вдыхать.


Когда шлюз впервые открывается, вода, которая льется через него, удивительно прозрачна и слегка зеленоватого цвета, как вода в ручье; это верхний слой, который под действием своего веса появляется первым. Постепенно вода становится менее прозрачной и приобретает сероватый оттенок; это второй слой, который по очереди опорожняется, и время от времени, чаще по мере того, как вода становится мутнее, сквозь нее пробивается серебряный луч; это какая-то рыба, слишком маленькая и слабая, чтобы сопротивляться течению, которая проносится мимо, как разведчик своих более сильных собратьев. Никто не утруждает себя тем, чтобы поднять его; ему позволено лежать, задыхаясь, и пытаться найти какую-нибудь маленькую застоявшуюся лужицу воды на дне пруда, хлопая крыльями, барахтаясь и подпрыгивая, как акробат, исполняющий свои трюки.


Затем черная вода проливается; это последний акт, финальная катастрофа.


Каждая рыба, в соответствии со своей силой сопротивления, борется с течением, которое несет ее таким необычным образом. Инстинктивно они чувствуют опасность, и каждый изо всех сил старается плыть в противоположном направлении; щука борется рядом с карпом, которого вчера так упорно преследовала; окунь примирился с линем, и, поскольку они плывут бок о бок, он даже не думает о том, чтобы откусить кусочек мяса, которое в другое время кажется ему таким аппетитным. Поэтому арабы иногда находят сбившихся в кучу в ямах, которые они выкапывают для ловли дичи, газелей и шакалов, антилоп и гиен, причем шакалы и гиены выросли такими же нежными и робкими, как газели и антилопы.


Но силы борющейся и умирающей рыбы начинают, наконец, иссякать. Скаутов, которых мы заметили несколько минут назад, становится все больше; размер рыбы становится более внушительным, что подтверждается тем вниманием, которое они получают от сборщиков. Эти сборщики - мужчины, одетые в простые льняные брюки и хлопчатобумажные рубашки; брюки закатаны выше колена, а рукава рубашек закатаны до плеч. Рыбу собирают в корзины; тех, кому суждено быть проданными живыми или сохраненными для пополнения запасов в пруду, сливают в танки; приговоренные к смерти просто разложены на траве и будут проданы до конца дня. По мере того, как рыбы становится все больше и чаще, крики восторга зрителей становятся громче и чаще; ведь эти зрители не похожи на публику в наших театрах; у них и в мыслях нет подавлять свои чувства или демонстрировать хороший вкус, притворяясь равнодушными. Нет, они приходят, чтобы развлечься, и каждый прекрасный линь, или прекрасный карп, или прекрасная щука вызывают громкие, нескрываемые и восхищенные аплодисменты. Как при хорошо организованном смотре, войска проходят по порядку, в соответствии с их весом, если можно так выразиться, сначала легкие меткие стрелки, затем несколько более тяжелые драгуны и, наконец, тяжеловесные кирасиры и тяжелая артиллерия, замыкающие тыл, так и рыбы проносятся мимо в соответствии с их несколькими видами; самая маленькая, то есть самая слабая, первая, самая тяжелая, то есть самая сильная, последняя.


Наконец наступает момент, когда вода перестает течь; проход буквально перекрыт оставшейся рыбой, большими париками пруда, и собирателям приходится сражаться с настоящими монстрами. Это величайший момент. Теперь наступает кульминация аплодисментов, последние громкие возгласы "браво". Затем, когда спектакль заканчивается, все идут осмотреть актеров; последние в основном лежат, задыхаясь, на траве поля, в то время как определенное количество приходит в себя в воде. Ты ищешь угрей; где угри, спрашиваешь ты? Затем вам указывают на трех или четырех угрей, размером примерно с ваш большой палец и длиной в половину вашей руки; поскольку угри, благодаря своей особой организации, по крайней мере, на мгновение избежали общей бойни. Угри нырнули в ил и исчезли; и это причина, по которой вы можете видеть людей с ружьями, расхаживающих взад и вперед по краю пруда, и время от времени слышать звуки выстрелов. Если вы спросите о причине этой стрельбы, вам скажут, что это для того, чтобы вытащить угрей из их укрытий. Но почему угри вылезают из грязи, когда слышат выстрел? Почему они направляются к воде, которая все еще течет маленькими ручейками на дне пруда? Короче говоря, почему, находясь в безопасности на дне ила, подобно другим нашим хорошим друзьям, у которых хватает здравого смысла оставаться там, угри не остаются там, вместо того чтобы, извиваясь, вернуться в поток воды, который уносит их с собой и в конце концов опускает в резервуар, то есть в общую могилу? Колледж де Франс не нашел бы ничего проще, чем ответить на этот вопрос при существующих обстоятельствах; поэтому я задаю этот вопрос его образованным членам: не является ли идея оружия чистым суеверием, и не является ли следующее решение правильным и простым? Грязь, в которой находит убежище угорь, поначалу жидкая, но постепенно становится все суше и суше, как губка при сжатии, и таким образом становится все более и более непригодной для жизни, и поэтому, в конечном счете, он вынужден вернуться к своей естественной стихии - воде. Однажды достигнув воды, угорь пропадает; но угри вылавливаются только на пятый или шестой день после опорожнения пруда.


На праздник такого рода были приглашены все жители Виллер-Котре, Креспи, Мон-Гобера и окрестных деревень. Тибо пошел, как все остальные; теперь ему не нужно было работать, и он решил, что проще позволить волкам работать за него. Из рабочего он превратился в непринужденного человека, теперь оставалось только стать джентльменом, и Тибо рассчитывал, что сможет это сделать. Он был не из тех мужчин, которые позволяют себе оставаться сзади, и поэтому он хорошо использовал свои руки и ноги, чтобы обеспечить себе место в первом ряду. В ходе этого маневра он случайно помял платье высокой, красивой женщины, рядом с которой он пытался устроиться. Леди любила свою одежду, и, без сомнения, также у нее была привычка командовать, что, естественно, вызывает презрительное отношение, поскольку, обернувшись, чтобы посмотреть, кто прошел мимо нее, она бросила бескомпромиссное слово: "Мужлан!" Несмотря на грубость замечания, рот, произнесший эти слова, был таким красивым, дама такой хорошенькой, а ее мгновенный гнев так некрасиво контрастировал с очаровательным выражением ее лица, что Тибо, вместо того, чтобы возразить в подобном или даже более неприятном стиле, только отступил, пробормотав что-то вроде извинения.


Нет необходимости напоминать читателю, что из всех аристократий красота по-прежнему является главной. Если бы женщина была старой и уродливой, она могла бы быть маркизой, но Тибо наверняка назвал бы ее каким-нибудь оскорбительным титулом. Возможно также, что идеи Тибо были несколько отвлечены странной внешностью мужчины, который служил рыцарем у этой дамы. Он был полным мужчиной около шестидесяти лет, одетым полностью в черное, и обладал совершенно ослепительной точностью туалета; но при этом был такого чрезвычайно короткого роста, что его голова он едва доходил леди до локтя, и поскольку она была бы не в состоянии взять его за руку, не подвергая себя настоящей пытке, она удовлетворилась тем, что величественно оперлась на его плечо. Глядя на них вместе, можно было бы принять ее за древнюю Кибелу, опирающуюся на одну из этих гротескных современных фигурок китайских идолов. И какой это был очаровательный идол с этими короткими ногами, этим выпуклым животом, этими маленькими пухлыми ручками, этими белыми кистями под кружевными оборками, этой пухлой, румяной головой и лицом, этой хорошо причесанной, хорошо напудренной, хорошо завитой шевелюрой и этим крошечным поросячьим хвостиком, который при каждом движении его владельца подпрыгивал вверх-вниз, а аккуратный бантик из ленты прилегал к воротнику пальто. Это напомнило одного из тех черных жуков, у которых ноги так плохо гармонируют с телом, что кажется, будто насекомые скорее катаются, чем ходят. И все это, лицо было настолько веселый, глазки уровень со лбом, были так наполнены добротой, Это было невольно тянутся к нему, можно быть уверенным, что приятный маленький человек был слишком нацелен на давая себе время, в его власти, думаю, спорить с этим расплывчатым и неопределенным человек известен как один сосед. Поэтому, услышав, как его спутник так бесцеремонно разговаривает с Тибо, добрый толстый человечек, казалось, был в отчаянии.


"Осторожно, мадам Маглуар! осторожно, мадам бейлиф!" - сказал он, ухитрившись в этих нескольких словах дать своим соседям понять, кто он такой; "осторожно! это были некрасивые слова по отношению к бедняге, которому больше, чем вам, жаль, что с ним произошел несчастный случай ".


"А могу я спросить, месье Маглуар, " ответила дама, - не имею ли я права поблагодарить его за то, что он так мило помял мое красивое синее дамастовое платье, которое теперь полностью испорчено, не принимая во внимание, что он также наступил мне на мизинец?"


"Я прошу вас, мадам, простить мою неуклюжесть", - ответил Тибо. "Когда вы повернули ко мне свое лицо, его удивительная красота ослепила меня, как луч майского солнца, так что я не мог видеть, куда ступаю".


Это был неплохой комплимент для мужчины, который в течение последних трех месяцев ежедневно находился в обществе стаи волков; тем не менее, он не произвел особого эффекта на леди, которая лишь ответила надменной гримасой. Правда заключалась в том, что, несмотря на то, что Тибо был так прилично одет, она с удивительной проницательностью, которой обладают женщины всех рангов в этих вопросах, сразу определила, к какому классу он принадлежал.


Ее маленький толстый спутник, однако, был более снисходителен, поскольку он громко хлопал в ладоши своими пухлыми руками, которые поза, принятая его женой, позволяла ему свободно использовать по своему усмотрению.


"Ах! браво, браво! - сказал он. - Вы попали в цель, месье; вы умный молодой человек и, похоже, изучили стиль обращения к женщинам. Любовь моя, я надеюсь, ты оценила комплимент так же, как и я, и чтобы доказать этому джентльмену, что мы добрые христиане и не держим на него зла, он, я надеюсь, если он живет по соседству и это не будет слишком далеко от его пути, сопроводит нас домой, и мы вместе распьем бутылку старого вина, если Перрин достанет ее для нас из дровяного сарая. "


"Ах! вот тут я вас знаю, мастер Непомуцене; любой предлог служит вам для того, чтобы с кем-нибудь чокнуться, а когда нет настоящего повода, вы очень ловко выискиваете его, неважно где. Но вы знаете, месье Маглуар, что доктор категорически запретил вам пить между приемами пищи."


"Верно, мадам бейлиф, верно", - ответил ее муж, "но он не запрещал мне проявлять вежливость к приятному молодому человеку, каким мне представляется месье. Прошу тебя, Сюзанна, будь снисходительной; откажись от этой угрюмой манеры, которая тебе так не идет. Что ж, мадам, те, кто вас не знает, услышав вас, подумали бы, что мы чуть не поссорились из-за платья. Однако, чтобы доказать месье обратное, я обещаю, что если ты сможешь уговорить его вернуться с нами, я, как только мы вернемся домой, дам тебе денег на покупку того узорчатого шелкового платья, о котором ты так долго мечтала.


Эффект от этого обещания был подобен волшебству. Мадам Маглуар мгновенно смягчилась, и поскольку рыбалка подходила к концу, она с меньшей нелюбезностью приняла руку, которую Тибо, должны признаться, несколько неловко, предложил ей.


Что касается самого Тибо, пораженного красотой дамы и понявшего из слов, которые слетели с уст нее и ее мужа, что она жена магистрата, он раздвинул толпу перед собой с повелительным видом, высоко держа голову и прокладывая свой путь с такой решимостью, как если бы он начинал завоевание Золотого руна.


И по правде говоря, Тибо, избранный жених Анелетты, любовник, которого хозяйка мельницы с таким позором выгнала из ее дома, думал не только о всех удовольствиях, которыми он мог бы наслаждаться, но и о гордом положении, которое он будет занимать как возлюбленный жены судебного пристава, и о всех преимуществах, которые можно извлечь из удачи, которая так неожиданно обрушилась на него и которой он так долго желал.


Как и со своей стороны, мадам Маглуар была не только очень занята своими собственными мыслями, но и обращала на него очень мало внимания, оглядываясь направо и налево, сначала перед собой, а затем позади, как будто в поисках кого-то, разговор бы ужасно затянулся, пока они шли, если бы их превосходный маленький компаньон не был в ущерб лучшей части этого, поскольку он трусил то рядом с Тибо, то рядом с Сюзанной, переваливаясь, как утка, бегущая домой после большая подача.


И вот, пока Тибо был занят своими расчетами, а жена судебного пристава - своими мечтами, а сам судебный пристав трусил рядом с ними, разговаривая и вытирая лоб тонким батистовым носовым платком, они прибыли в деревню Эрневиль, расположенную примерно в полутора милях от прудов Пудрон. Именно здесь, в этой очаровательной деревушке, которая находится на полпути между Харамоном и Боннеем, в двух шагах от замка о Вез, жилища милорда барона, мсье Маглуар занимал должность мирового судьи


ГЛАВА XI


ДАВИД И ГОЛИАФ.


Пройдя всю деревню, они остановились перед внушительного вида домом на пересечении дорог, ведущих в Лонгпре и Харанионт. Когда они приблизились к дому, маленький хозяин, со всей галантностью кавалера из преукс, вышел вперед, преодолел пять или шесть ступенек с проворством, которого никто не мог ожидать, и, встав на цыпочки, сумел дотянуться до звонка кончиками пальцев. Следует добавить, что, однажды завладев им, он дернул за него, что безошибочно возвестило о возвращении хозяина. Короче говоря, это было не обычное возвращение, а триумфальное, поскольку Судебный пристав приводил домой гостя.


Горничная, аккуратно одетая в свою лучшую одежду, открыла дверь. Пристав тихим голосом отдал ей приказ, и Тибо, чье обожание красивых женщин не мешало ему любить хороший ужин, понял, что эти несколько сказанных шепотом слов относились к меню, которое должна была приготовить Перрин. Затем, обернувшись, его потерянный обратился к Тибо:


"Добро пожаловать, мой дорогой гость, в дом судебного пристава Непомусене Маглуара".


Тибо вежливо позволил мадам пройти перед ним, а затем был введен в гостиную.


Но сапожник допустил ошибку. Человек леса, еще не привыкший к роскоши, был недостаточно ловок, чтобы скрыть восхищение, которое он испытал при виде дома судебного пристава. Впервые в своей жизни он оказался среди дамасских занавесей и позолоченных кресел; он и представить себе не мог, что у кого-либо, кроме короля или, по крайней мере, его Высочества герцога Орлеанского, были такие великолепные занавески и кресла. Он не сознавал, что все это время мадам Маглуар пристально наблюдала за ним, и что его простое изумление и восторг не ускользнули от ее детективного ока. Однако теперь, после зрелого размышления, она, казалось, с большей благосклонностью смотрела на гостя, которого навязал ей ее муж, и пыталась смягчить для него взгляд своих темных глаз. Но ее приветливость не зашла так далеко, чтобы заставить ее выполнить просьбу месье Маглуара, который умолял ее усилить вкус и букет шампанского, налив его самой для своего гостя. Несмотря на мольбы своего августейшего мужа, жена судебного пристава отказалась и под предлогом усталости от прогулки удалилась в свою комнату. Однако, прежде чем покинуть комнату, она выразила надежду Тибо, что, поскольку она должна ему немного искупить свою вину, он не забудет дорогу в Эрневиль, закончив свою речь улыбкой, обнажившей ряд очаровательных зубов. Тибо ответил с таким живым удовольствием в голосе, что это сделало любую грубость речи менее заметной, поклявшись, что скорее потеряет способность есть и пить, чем воспоминание о леди, которая была столь же вежлива, сколь и красива.


Мадам Маглуар сделала ему реверанс, при виде которого ее за милю узнали бы как жену судебного пристава, и вышла из комнаты.


Едва она закрыла за собой дверь, как месье Маглуар исполнил в ее честь пируэт, который, хотя и был менее легким, был не менее значительным, чем трюк, который совершает школьник, избавившись от своего учителя.


"Ах! мой дорогой друг, - сказал он, - теперь, когда нам больше не мешает присутствие женщины, мы хорошенько выпьем вина! Эти женщины, они восхитительны на мессе или на балу; но за столом, да защитят меня небеса, нет никого лучше мужчин! Что скажешь, старина?"


Теперь вошла Перрин, чтобы получить указания своего хозяина относительно того, какое вино ей принести. Но маленький гей был слишком разборчивым ценителем вин, чтобы доверить женщине такое поручение, как это. Действительно, женщины никогда не проявляют того почтительного отношения к определенным старым бутылкам, которое им подобает, и той деликатности прикосновений, с которой они любят, когда с ними обращаются. Он притянул Перрин к себе, как будто для того, чтобы что-то прошептать ей на ухо; вместо этого он крепко поцеловал в щеку, которая все еще была молодой и свежая, и которая не покраснела настолько, чтобы можно было предположить, что поцелуй был для нее в новинку.


"Ну, сэр, " сказала девушка, смеясь, " что это?"


"Дело в том, Перринетт, любовь моя, - сказал Бейлиф, - что я один знаю хорошие сорта, и поскольку их много, ты можешь заблудиться среди них, поэтому я сам отправляюсь в подвал."И добрый человек исчез, закатившись на своих маленьких ножках, веселый, проворный и фантастический, как те нюрнбергские игрушки, установленные на подставке, которые заводятся ключом и которые, однажды заведенные, крутятся снова и снова или идут сначала в одну сторону, а затем в другую, пока не иссякнет пружина; единственная разница в том, что этот милый маленький человечек, казалось, заведен рукой самого Бога и не подавал признаков того, что когда-либо остановится.


Тибо остался один. Он объединил свои земли, поздравляя себя с тем, что случайно наткнулся на такой состоятельный дом, с такой красивой женой и таким любезным мужем для хозяина и хозяйки. Пять минут спустя дверь снова открылась, и вошел судебный пристав с бутылкой в каждой руке и по одной под каждой мышкой. Под мышками у него были две бутылки игристого вина высшего качества, которые не пострадали при встряхивании и которые можно было безопасно носить в горизонтальном положении. Две вещи, которые он держал в руках с почтительной бережностью, на которую было приятно смотреть, были: одна бутылка очень старого Шамбертена, другая бутылка Эрмитажа.


Теперь наступил час ужина; ибо следует помнить, что мы находимся в том периоде, в котором находимся. обед был в середине дня, а ужин в шесть. Более того, в этом январе уже некоторое время было темно до шести часов, и независимо от того, было ли это шесть или двенадцать часов ночи, если кто-то должен есть при свече или лампе, это всегда кажется ужином.


Судебный пристав бережно поставил бутылки на стол и позвонил в колокольчик. Вошла Перринетт.


"Когда для нас будет готов стол, моя красавица?" - спросил Маглуар.


"Когда угодно месье", - ответила Перрин. "Я знаю, месье не любит ждать, поэтому у меня всегда все готово вовремя".


"Тогда пойди и спроси мадам, если она не придет; скажи ей, Перрин, что мы не желаем садиться за стол без нее".


Перрин вышла из комнаты.


"Мы можем также пойти в столовую подождать", - сказал маленький хозяин. - "Ты, должно быть, голоден, мой дорогой друг, а когда я голоден, я предпочитаю накормить глаза, прежде чем кормить желудок".


"Ты кажешься мне прекрасным гурманом, ты", - сказал Тибо.


"Гурман, эпикур, а не гурман, вы не должны путать эти две вещи. Я иду первым, но только для того, чтобы показать вам путь."


С этими словами месье Маглуар повел своего гостя в столовую.


"Ах!" - весело воскликнул он, входя, похлопывая себя по голове. "Скажи мне теперь, ты не думаешь, что моя девушка отличный повар, достойный обслуживать кардинала? Только взгляните теперь на этот маленький ужин, который она приготовила для нас; довольно простой, и все же он нравится мне больше, я уверен, чем пир Валтасара ".


"Клянусь честью, бейлиф, - сказал Тибо, " вы правы; это зрелище радует сердце". И глаза Тибо начали блестеть, как карбункулы.


И все же это был, как и описал бейлиф, довольно непритязательный ужин, но при этом настолько аппетитный на вид, что это было довольно удивительно. На одном конце стола был прекрасный карп, отваренный в уксусе с зеленью, с икрой, поданной по обе стороны от него на слое петрушки, посыпанном нарезанной морковью. Противоположный конец был занят кабаньим окороком с мягким вкусом, который восхитительно лежал на блюде со шпинатом, похожим на зеленый островок, окруженный океаном подливки.


Нежный пирог с дичью, состоящий всего из двух частей, из которых над верхней корочкой торчали головки, словно готовые наброситься друг на друга клювами, был поставлен в середину стола; в то время как промежутки были уставлены гарнирами с ломтиками колбасы "Ариес", кусочками тунца, плавающими в прекрасном зеленом прованском масле, анчоусами, нарезанными всевозможными причудливыми и фантастическими узорами на бело-желтой подушке из рубленых яиц, и кусочками сливочного масла, которые можно было использовать в качестве гарнира. только были взбиты в тот же день. В качестве аксессуаров к ним были два или три сорта сыра, выбранные из числа тех, главное качество которых - вызывать жажду, несколько бисквитов "Реймс" с восхитительной хрустящей корочкой и груши, которые просто можно есть, показывая, что сам хозяин позаботился о том, чтобы сохранить их и разложить по полкам в кладовой.


Тибо был так поглощен созерцанием этого маленького любительского ужина, что едва расслышал сообщение, которое Перрин принесла от своей хозяйки, которая сообщила, что у нее сильно болит голова, и попросила извиниться перед своим гостем, в надежде, что она сможет доставить удовольствие развлечь его, когда он придет в следующий раз.


Маленький мужчина подал видимые признаки радости, услышав ответ своей жены, громко вздохнул и, хлопнув в ладоши, воскликнул:


"У нее болит голова! у нее болит голова! Тогда проходите, садитесь! садись!" И вслед за этим, помимо двух бутылок "олд Мейкон", которые уже были соответственно поставлены в пределах досягаемости хозяина и гостя, как обычное вино, между закусками и десертными тарелками, он представил еще четыре бутылки, которые только что принес из погреба.


Мадам Маглуар, я думаю, поступила не так уж неблагоразумно, отказавшись поужинать с этими стойкими чемпионами застолья, ибо их голод и жажда были так велики, что половина карпа и две бутылки вина исчезли, не обменявшись между ними ни словом, кроме таких восклицаний, как:


"Хорошая рыбка! не так ли?"


"Великолепно!"


"Прекрасное вино! не так ли?"


"Превосходно!"


Когда карп и Макон были съедены, они перешли к пирогу с дичью и Шамбертену, и теперь у них начали развязываться языки, особенно у Бейлифа.


К тому времени, как была съедена половина пирога с дичью и первая бутылка Шамбертена, Тибо знал историю Непомусена Маглуара; надо признать, не очень сложную.


Месье Маглуар был сыном изготовителя церковных украшений, который работал в часовне, принадлежащей его Высочеству герцогу Орлеанскому, последний в своем религиозном рвении горел желанием приобрести картины Альбано и Тициана на сумму от четырех до пяти тысяч франков.


Хризостом Маглуар назначил своего сына Непомусена Маглуара главным поваром при сыне Людовика, его высочестве герцоге Орлеанском.


Молодой человек почти с младенчества проявлял несомненный вкус к кулинарии; он был особенно привязан к замку в Виллер-Котре и в течение тридцати лет председательствовал на обедах его высочества, последний представлял его своим друзьям как прилежного художника и время от времени посылал за ним, чтобы тот поднялся наверх и обсудил кулинарные вопросы с маршалом Ришелье.


К пятидесяти пяти годам Маглуар обнаружил, что его тело настолько округлилось, что он лишь с некоторым трудом мог протискиваться через узкие двери коридоров и офисов. Опасаясь однажды быть пойманным, как ласка из басни, он попросил разрешения уйти со своего поста.


Герцог согласился, не без сожаления, но с меньшим сожалением, чем он испытывал бы в любое другое время, поскольку он только что женился на мадам де Монтессон, и теперь он лишь изредка посещал свой замок в Виллер-Коттере.


У его высочества были прекрасные старомодные представления о престарелых слугах. Поэтому он послал за Маглуаром и спросил его, сколько ему удалось скопить за время службы. Маглуар ответил, что, к счастью, может уйти в отставку со знанием дела; принц, однако, настоял на том, чтобы узнать точную сумму своего небольшого состояния, и Маглуар признался, что его доход составляет девять тысяч ливров.


"У человека, который обеспечивал меня таким хорошим столом в течение тридцати лет, - сказал принц, - должно быть достаточно средств, чтобы хорошо прожить остаток своей жизни". И он довел доход до двенадцати тысяч, так что Маглуар мог тратить тысячу ливров в месяц. В дополнение к этому он позволил ему выбрать мебель для всего его дома из его собственной старой кладовки; оттуда появились дамасские занавески и позолоченные кресла, которые, хотя и немного выцвели и потерлись, тем не менее сохранили тот вид величия, который произвел такое впечатление на Тибо.


К тому времени, когда первая куропатка была полностью съедена, а вторая бутылка выпита наполовину, Тибо знал, что мадам Маглуар была четвертой женой хозяина, факт, который, по его собственным мнению, прибавлял ему роста на добрый фут или два.


Он также убедился, что женился на ней не из-за ее состояния, а из-за ее красоты, поскольку всегда питал такое же пристрастие к хорошеньким лицам и прекрасным статуям, как к хорошим винам и аппетитной снеди, и месье Маглуар далее заявил, без малейших колебаний, что, несмотря на свой возраст, если его жена умрет, он не должен бояться вступить в пятый брак.


Переходя от Шамбертена к Эрмитажу, который он чередовал с Силлери, месье Маглуар начал говорить о достоинствах своей жены. Она не была олицетворением покорности, нет, совсем наоборот; она была несколько против восхищения своего мужа различными винами Франции и делала все, что могла, даже применяя физическую силу, чтобы предотвратить его слишком частые посещения погреба; в то время как для человека, который верил в жизнь без церемоний, она, со своей стороны, слишком любила одеваться, слишком много уделяла внимания изысканным головные уборы, английские кружева и тому подобные безделушки, которые женщины составляют часть своего арсенала; она бы с радостью превратила двенадцать бочек вина, составлявших основу погреба ее мужа, в кружева для рук и ленты для шеи, если бы месье Маглуар был тем мужчиной, который позволил бы эту метаморфозу. Но, за этим исключением, не было ни одного достоинства, которым не обладала бы Сюзанна, и эти ее достоинства, если верить судебному приставу, были закреплены на паре ног столь совершенной формы, что, если бы по какой-либо случайности она потеряла одну, это было бы вполне во всем округе невозможно найти другого, который соответствовал бы оставшейся ноге. Хороший человек был похож на обычного кита, выдувающего самодовольство из всех своих дыхательных отверстий, как первый выдувает морскую воду. Но еще до того, как Бейлиф открыл ему все эти скрытые совершенства его жены, подобно современному королю Кандавлу, готовому довериться современной Гигес, ее красота уже произвела на сапожника такое глубокое впечатление, что, как мы видели, он не мог ничего поделать, кроме как молча думать об этом, идя рядом с ней, и с тех пор, как он попал в tale, он продолжал мечтать об этом, слушая своего хозяина, разумеется, ничего не отвечая, пока месье Маглуар, довольный тем, что у него такая любезная аудитория, рассказывал свои истории, связанные одна с другой, как ожерелье из бусин.


Но достойный Бейлиф, совершив вторую экскурсию в подвал, и от этой второй экскурсии у него, как говорится, слегка завязался узел на кончике языка, он начал гораздо меньше ценить то редкое качество, которое требовалось от его учеников Пифагорами. Поэтому он дал Тибо понять, что теперь он сказал все, что хотел рассказать ему о себе и своей жене, и что настала очередь Тибо сообщить ему некоторую информацию относительно его собственных обстоятельств, при этом любезный маленький человечек добавил, что, желая часто навещать его, он хотел бы узнать о нем больше. Тибо чувствовал, что было крайне необходимо скрыть правду; и соответственно выдавал себя за человека, живущего спокойно в деревне, на доходы от двух ферм и ста акров земли, расположенных недалеко от Вертефейля.


На этих ста акрах, продолжал он, был великолепный садок с замечательными запасами благородных оленей и ланей, кабанов, куропаток, фазанов и зайцев, из которых бейлифу следовало бы попробовать. Пристав был поражен и восхищен. Как мы видели, судя по меню на его столе, он любил оленину и был вне себя от радости при мысли о том, что добудет свою дичь, не прибегая к браконьерам, а благодаря каналу этой новой дружбы.


И теперь, когда последняя капля седьмой бутылки была скрупулезно разделена между двумя бокалами, они решили, что пришло время остановиться.


Розовое шампанское высшего урожая Ai и последняя опорожненная бутылка довели обычное добродушие Непомусена Маглуара до уровня нежной привязанности. Он был очарован своим новым другом, который опрокинул свою бутылку почти так же хорошо, как и он сам; он обратился к нему как к своему закадычному другу, он обнял его, он заставил его пообещать, что завтра они продолжат приятное развлечение; он встал во второй раз на цыпочки, чтобы обнять его на прощание, когда провожал его до двери, которую Тибо, со своей стороны, наклонившись, принял с величайшей грацией в мире.


Церковные часы Эрневилля пробили полночь, когда за сапожником закрылась дверь. Пары пьянящего вина, которое он пил, начали вызывать у него чувство подавленности перед выходом из дома, но это было хуже, когда он вышел на открытый воздух. Он пошатнулся, охваченный головокружением, подошел и прислонился спиной к стене. То, что последовало дальше, было для него таким же смутным и таинственным, как фантасмагория сна. Над его головой, примерно в шести или восьми футах от земли, было окно, которое, когда он подошел, чтобы прислониться к ему показалось, что стена освещена, хотя свет был затенен двойными шторами. Едва он занял свою позицию у стены, как ему показалось, что он услышал, как она открылась. Он представил, что это был достойный бейлиф, не желающий расставаться с ним, не попрощавшись напоследок, и он попытался шагнуть вперед, чтобы оказать честь этому благородному намерению, но его попытка оказалась тщетной. Сначала он подумал, что прилип к стене, как ветка плюща, но вскоре он избавился от этой идеи. Он почувствовал, как тяжелый груз опустился сначала на правое плечо, а затем на левое, что сделало его колени подкашиваются, так что он сползает по стене, как будто хочет сесть. Этот маневр со стороны Тибо, по-видимому, был именно тем, чего хотел от него человек, использовавший его в качестве лестницы, поскольку мы больше не можем скрывать тот факт, что столь ощутимый вес принадлежал мужчине. Когда Тибо совершил вынужденное преклонение колен, мужчина тоже был опущен; "Правильно, И'Эвилли! это верно!" он сказал: "Итак!" и с этим последним словом он спрыгнул на землю, в то время как над головой раздался звук закрываемого окна.


У Тибо хватило здравого смысла понять две вещи: во-первых, его приняли за кого-то по имени Л'Эвейль, который, вероятно, спал где-то поблизости; во-вторых, его плечи только что послужили какой-то любовнице лестницей для подъема; обе эти вещи вызвали у Тибо неопределенное чувство унижения.


Соответственно, он машинально ухватился за какой-то плавающий предмет, который принял за плащ любовника, и с упорством пьяного продолжал держаться за него.


"Зачем ты это делаешь, негодяй?" - спросил голос, который не показался сапожнику совсем незнакомым. "Можно подумать, ты боялся потерять меня".


"Совершенно определенно, я боюсь потерять тебя", - ответил Тибо, - "потому что я хочу знать, у кого хватает наглости использовать мои плечи вместо лестницы".


"Фух!" - сказал неизвестный, - "Значит, это не ты, Л'Эвейль?"


"Нет, это не так", - ответил Тибо.


"Что ж, ты это или не ты, я благодарю тебя".


"Как, спасибо тебе? Ах! Осмелюсь сказать! действительно, спасибо! Ты думаешь, что дело так и останется на этом, не так ли?"


"Я, конечно, рассчитывал, что это будет так".


"Тогда ты считался без своего хозяина".


"Теперь, ты, негодяй, оставь меня в покое! ты пьян!"


"Пьян! Что вы имеете в виду? Мы выпили всего семь бутылок на двоих, а Судебный пристав выпил добрых четыре на свою долю."


"Отстань от меня, пьяница, слышишь!"


"Пьяница! ты называешь меня пьяницей, пьяницей за то, что я выпил три бутылки вина!"


"Я называю тебя пьяницей не потому, что ты выпил три бутылки вина, а потому, что ты позволил себе опьянеть из-за этих трех злополучных бутылок".


И, с жестом сочувствия, и попытавшись в третий раз снять свой плащ, неизвестный продолжил:


"Ну что, ты собираешься снять мой плащ или нет, идиот?"


Тибо всегда был обидчив в отношении того, как к нему обращались люди, но в его нынешнем душевном состоянии его восприимчивость доходила до крайнего раздражения.


"Черт возьми!" - воскликнул он, - "Позвольте мне сказать вам, мой дорогой сэр, что единственный идиот здесь - это человек, который оскорбляет в обмен на услуги, которыми он воспользовался, и, видя, что это так, я не знаю, что мешает мне впечатать кулак в середину вашего лица".


Едва эта угроза слетела с его губ, как так же мгновенно, как выстреливает пушка, когда пламя спички касается пороха, удар, которым Тибо угрожал своему неизвестному противнику, пришелся прямо по его собственной щеке.


"Возьми это, ты, зверь", - сказал голос, который вернул Тибо определенные воспоминания в связи с полученным им ударом. "Видите ли, я хороший еврей и возвращаю вам ваши деньги, прежде чем взвесить монету".


Ответом Тибо был удар в грудь; он был хорошо направлен, и Тибо сам был внутренне доволен этим. Но на его противника это подействовало не больше, чем удар детского пальчика на дуб. Ответом был второй удар кулака, который настолько превосходил первый по силе, с которой он был нанесен, что Тибо был уверен, что если сила гиганта продолжит увеличиваться в том же соотношении, то треть такого рода ударов сравняет его с землей.


Но сама сила его удара привела к катастрофе неизвестного нападавшего Тибо. Последний упал на одно колено, и при этом его рука, коснувшаяся земли, наткнулась на камень. В ярости снова поднявшись на ноги, с камнем в руке, он метнул его в голову своего врага. Колоссальная фигура издала звук, похожий на мычание быка, повернулась кругом, а затем, подобно дубу, срезанному с корнем, упала во весь рост на землю и лежала там в здравом уме.


Не зная, убил ли он или только ранил своего противника, Тибо бросился наутек и убежал, даже не обернувшись, чтобы посмотреть назад.


ГЛАВА XII


ВОЛКИ В ОВЧАРНЕ


Лес был недалеко от дома судебного пристава, и в два прыжка Тибо очутился на дальней стороне Рва и на лесной тропинке, ведущей к кирпичному заводу. Не успел он войти в лес, как его обычный эскорт окружил его, заискивая, моргая глазами и виляя хвостами, чтобы показать свое удовольствие. Тибо, который был так встревожен, когда впервые оказался в компании этого странного телохранителя, обратил на них внимания не больше, чем если бы они были стаей пуделей. Он сказал им пару ласковых слов, мягко почесал голову того, кто был к нему ближе всех, и продолжил свой путь, размышляя о своем двойном триумфе.


Он побил своего хозяина в бутылке, он победил своего противника в кулачном бою, и в этом радостном расположении духа он шел вперед, говоря вслух самому себе:


"Ты должен признать, друг Тибо, что ты удачливый негодяй! Мадам Сюзанна - это во всех возможных отношениях именно то, что вы хотите! Жена судебного пристава! мое слово! это завоевание, которое стоит совершить! и если он умрет первым, какую жену получит! Но в любом случае, когда она идет рядом со мной и берет меня за руку, будь то как жена или любовница, черт возьми, если меня принимают за кого-то, кроме джентльмена! И подумать только, что если я не буду настолько глуп, чтобы плохо разыграть свои карты, все это будет моим! Ибо она не обманула меня тем, как ушла: тем, кому нечего бояться, не нужно убегать. Она боялась слишком открыто показать свои чувства при первой встрече; но какой доброй она была после того, как вернулась домой! Ну, что ж, как я вижу, все решается само собой; мне нужно только немного подтолкнуть дело; и в одно прекрасное утро она избавится от своего маленького толстого старикашки, и тогда дело будет сделано. Не то чтобы я желал или могу желать смерти бедному месье Маглуару. Если я займу его место после того, как его не станет, что ж, прекрасно; но убивать человека, который напоил тебя таким хорошим вином! убить его, пока его хорошее вино еще не остыло у тебя во рту! да ведь даже мой друг волк покраснел бы за меня, если бы я был виновен в подобном поступке."


Затем с одной из своих самых плутоватых улыбок он продолжил:


"И, кроме того, не было бы неплохо уже приобрести некоторые права на мадам Сюзанну к тому времени, когда месье Маглуар естественным путем отправится в мир иной, что, учитывая то, как ест и пьет старый негодяй, не может быть вопросом долгой отсрочки?"


И затем, без сомнения, потому, что ему вспомнились хорошие качества жены судебного пристава, которые ему так высоко превозносили:


"Нет, нет, - продолжил он, - ни болезней, ни смерти! но только те обычные неприятности, которые случаются со всеми; только, поскольку это должно быть в моих интересах, я хотел бы, чтобы ему досталось нечто большее, чем обычная доля; в его возрасте нельзя рассчитывать на смышленого молодого самца; нет, каждому по заслугам ... и когда эти вещи произойдут, я дам тебе больше, чем просто благодарность, кузен Волк ".


Мои читатели, несомненно, придерживаются иного образа мыслей, чем Тибо, который не увидел ничего оскорбительного в этой своей шутке, а, напротив, потер руки, улыбаясь собственным мыслям, и действительно, был так доволен ими, что добрался до города и оказался в конце улицы Ларньи, прежде чем осознал, что оставил дом судебного пристава более чем в нескольких сотнях шагов позади.


Теперь он сделал знак своим волкам, потому что было не совсем благоразумно пересекать весь город Виллер-Котре с дюжиной волков, идущих рядом в качестве почетного караула; мало того, что они могли встретить собак по дороге, но собаки могли разбудить жителей.


Таким образом, шестеро из его волков ушли направо, а шестеро - налево, и хотя пути, по которым они шли, были не совсем одинаковой длины, и хотя некоторые из них двигались быстрее остальных, всей дюжине тем не менее удалось встретиться, не пропустив ни одного, в конце улицы Лормет. Как только Тибо подошел к двери своей хижины, они попрощались с ним и исчезли; но, прежде чем они разошлись, Тибо попросил их быть на том же месте завтра, как только наступит ночь.


Хотя Тибо вернулся домой в два часа, он встал с рассветом; однако верно, что в январе день встает не очень рано.


Он вынашивал заговор. Он не забыл обещание, данное судебному приставу, прислать ему немного дичи из своего логова; фактически, это был целый лесной массив, принадлежавший его светлейшему Высочеству герцогу Орлеанскому. Вот почему он встал так вовремя. Снег шел два часа до рассвета; и теперь он отправился исследовать лес во всех направлениях с мастерством и хитростью ищейки.


Он выследил оленя до его логова, дикого кабана до его земли, зайца до его формы; и пошел по их следам, чтобы выяснить, куда они уходили ночью.


И затем, когда темнота снова опустилась на лес, он издал вой, обычный волчий вой, в ответ на который к нему сбежались волки, которых он пригласил прошлой ночью, а за ними последовали старые и молодые рекруты, даже годовалые детеныши.


Затем Тибо объяснил, что он ожидал от своих друзей более чем обычно хорошей ночной охоты, и в качестве поощрения для них объявил о своем намерении отправиться с ними сам и оказать помощь в погоне.


Это была поистине охота, которую невозможно описать словами. Всю ночь мрачные поляны леса оглашались отвратительными криками.


Здесь косуля, преследуемая волком, упала, схваченная за горло другим волком, спрятавшимся в засаде; там Тибо с ножом в руке, как мясник, бежал на помощь трем или четырем своим свирепым товарищам, которые уже набросились на прекрасного молодого кабана четырех лет от роду, которого он сейчас прикончил.


Пришла старая волчица, принеся с собой полдюжины зайцев, которых она застала врасплох во время их любовных игр, и ей было очень трудно помешать своим детенышам проглотить целую стаю молодых куропаток, на которых юные мародеры наткнулись с головами под крыльями, не дожидаясь, пока хозяин-волк взимает плату,


Мадам Сюзанна Маглуар мало задумывалась о том, что происходило в этот момент в лесу Виллер-Котре и на ее счету.


За пару часов волки насобирали перед хижиной Тибо целую телегу дичи.


Тибо выбрал то, что хотел, для своих собственных целей, и оставил достаточно, чтобы обеспечить им роскошный ужин. Позаимствовав мула у угольщика под предлогом того, что он хотел отвезти свои ботинки в город, он загрузил его игрой и отправился в Виллер-Котре. Там он продал часть этой добычи игроторговцу, оставив лучшие куски и те, которые были наименее изуродованы волчьими когтями, для подарка мадам Маглуар.


Его первым намерением было лично отправиться со своим подарком к судебному приставу; но Тибо уже начал кое-что понимать о том, как устроен мир, и подумал, что, следовательно, будет более уместно позволить его предложению дичи предшествовать ему. С этой целью он нанял крестьянина, заплатив несколько медяков, чтобы тот отнес дичь судебному приставу Эрневиля, просто сопроводив ее клочком бумаги, на котором написал: "От месье Тибо."Он сам должен был внимательно следить за сообщением; и, действительно, он делал это так внимательно, что прибыл как раз в тот момент, когда мэтр Маглуар раскладывал на столе полученную им игру.


Бейлиф в порыве благодарности протянул руки к своему другу прошлой ночи и попытался обнять его, издавая громкие крики радости. Я говорю "пытался", потому что две вещи помешали ему осуществить свое желание: во-первых, короткость его рук, во-вторых, округлость его личности.


Но, подумав, что там, где его способностей недостаточно, мадам Маглуар могла бы помочь, он подбежал к двери, крича во весь голос: "Сюзанна, Сюзанна!"


В голосе судебного пристава был такой необычный тон, что его жена почувствовала уверенность, что произошло что-то экстраординарное, но к добру это или к худу, она не смогла убедиться: и поэтому она спустилась вниз в большой спешке, чтобы самой увидеть, что происходит.


Она застала своего мужа, вне себя от восторга, бегающим вокруг, чтобы со всех сторон осмотреть разложенную на столе дичь, и следует признать, что никакое зрелище не могло бы больше порадовать глаз гурмана. Как только он увидел Сюзанну, "Смотрите, смотрите, мадам!" - воскликнул он, хлопая в ладоши. "Посмотрите, что принес нам наш друг Тибо, и поблагодарите его за это. Хвала Господу! есть один человек, который знает, как выполнять свои обещания! Он говорит нам, что пришлет корзину с дичью, и он отправляет нам целую тележку. Пожмите ему руку, немедленно обнимите его и просто посмотрите вот на это."


Мадам Маглуар любезно выполнила приказ своего мужа; она подала Тибо руку, позволила ему поцеловать себя и окинула своим прекрасным взглядом блюда, которые вызвали такие восхищенные возгласы у судебного пристава. И как запас, который должен был стать таким приемлемым дополнением к обычной повседневной еде, он, безусловно, был достоин всякого восхищения.


Первыми, в качестве основных блюд, были кабанья голова и ветчина, твердые и пикантные кусочки; затем прекрасный трехлетний козленок, который должен был быть таким же нежным, как роса, которая только накануне вечером покрыла бисером траву, которую он щипал; затем были зайцы, прекрасные мясистые зайцы с Гондревильской пустоши, сытно накормленные диким тимьяном; а затем такие душистые фазаны и такие аппетитные красноногие куропатки, что, попав на вертел, мясо кролика становится нежнее. великолепие их оперения было забыто в благоухании их плоти. И всеми этими вкусностями маленький толстяк наслаждался заранее в своем воображении; он уже видел кабана, запеченного на углях, козленка, заправленного пикантным соусом, зайцев, превращенных в паштет, фазанов, фаршированных трюфелями, куропаток, заправленных капустой, и он вкладывал столько пыла и чувства в свои приказы и распоряжения, что одного его вида было достаточно, чтобы у гурмана потекли слюнки.


Именно этот энтузиазм со стороны судебного пристава, без сомнения, заставил мадам Сюзанну казаться несколько холодной и неблагодарной по сравнению с ними. Тем не менее она проявила инициативу и с большой любезностью заверила Тибо, что ни в коем случае не позволит ему вернуться на его фермы, пока не будет съедена вся провизия, которой, благодаря ему, теперь будет переполнена кладовая. Вы можете догадаться, как обрадовался Тибо, когда его заветные желания были исполнены самой мадам. Он пообещал себе бесконечные грандиозные события от этого пребывания в Эрневиле, и его настроение поднялось до такой степени, что он сам предложил мэтру Маглуару пропустить по стаканчику ликера, чтобы подготовить свой желудок к пикантным блюдам, которые готовила для них мадемуазель Перрин.


Мэтр Маглуар был весьма доволен, увидев, что Тибо ничего не забыл, даже имя повара. Он послал за вермутом, ликером, пока еще малоизвестным во Франции, который был импортирован из Голландии герцогом Орлеанским и который главный повар его высочества подарил своему предшественнику.


Тибо скорчил гримасу, услышав это; он не думал, что этот иностранный напиток может сравниться с милым стаканчиком местного шабли; но когда бейлиф заверил его, что благодаря напитку у него через час разыграется зверский аппетит, он больше ничего не сказал и любезно помог хозяину допить бутылку. Мадам Сюзанна тем временем вернулась в свою комнату, чтобы немного привести себя в порядок, как говорят женщины, что обычно означает полную смену одежды.


Вскоре прозвучал сигнал к обеду, и мадам Сюзанна снова спустилась по лестнице. Она была совершенно ослепительна в великолепном платье из серого дамаста, отделанном жемчугом, и приступ любовного восхищения, в который поверг Тибо ее вид, помешал сапожнику подумать о неловкости положения, в котором он теперь неизбежно оказался, впервые ужиная в такой красивой и знатной компании. К его чести, следует сказать, что он неплохо использовал свои возможности. Он не только бросал частые и безошибочно узнаваемые овечьи взгляды на свою прекрасную хозяйку, но и постепенно приближал свое колено к ее и, наконец, зашел так далеко, что слегка надавил на него. Внезапно, пока Тибо был занят этим представлением, мадам Сюзанна, которая ласково смотрела на него, открыла глаза и мгновение пристально смотрела. Затем она открыла рот и зашлась в таком сильном приступе смеха, что чуть не подавилась и чуть не впала в истерику. Мэтр Маглуар, не обращая внимания на эффект, обратился прямо к причине, и теперь он смотрел на Тибо, и был гораздо более обеспокоен и встревожен тем, что, как он думал, увидит, чем нервным возбуждением, в которое его жена была повержена своим весельем.


"Ах! мой дорогой друг! " воскликнул он, протягивая две маленькие взволнованные ручки к Тибо, " ты весь в огне. ты в огне!"


Тибо поспешно вскочил.


"Где? Как?" - спросил он.


"Твои волосы в огне", - со всей искренностью ответил бейлиф; и его ужас был настолько неподдельным, что он схватил бутылочку с водой, которая стояла перед его женой, чтобы потушить пожар, полыхавший среди локонов Тибо.


Сапожник непроизвольно поднес руку к голове, но, не почувствовав жара, он сразу догадался, в чем дело, и откинулся на спинку стула, ужасно побледнев. Он был так озабочен в течение последних двух дней, что совершенно забыл принять те же меры предосторожности, что и перед визитом к владельцу фабрики, и забыл придать своим волосам ту особую прическу, благодаря которой он смог спрятать волосы, на которые черный волк приобрел права собственности, под другими. Вдобавок к этому, он за этот короткий период дал волю стольким маленьким желаниям, одному здесь, другому там, все более или менее в ущерб своему соседу, что огненных волос стало больше до пугающей степени, и в этот момент любое из них могло соперничать по яркости со светом двух восковых свечей, которые освещали комнату.


"Что ж, вы действительно ужасно напугали меня, месье Маглуар", - сказал Тибо, пытаясь скрыть свое волнение.


"Но, но..." - ответил судебный пристав, все еще с остатками страха указывая на пылающую прядь волос Тибо.


"Это ничего, " продолжил Тибо, " не беспокойтесь о необычном цвете некоторых моих волос; это произошло из-за того, что моя мать испугалась кастрюли с горячими углями, из-за чего ее волосы чуть не загорелись еще до моего рождения".


"Но что еще более странно, - сказала мадам Сюзанна, которая выпила целый стакан воды, пытаясь сдержать смех, - что я впервые сегодня заметила эту поразительную особенность".


"Ах! в самом деле!" - сказал Тибо, едва зная, что сказать в ответ.


"На днях, - продолжала мадам Сюзанна, - мне показалось, что ваши волосы были такими же черными, как моя бархатная мантия, и все же, поверьте мне, я не преминула изучить вас самым внимательным образом, месье Тибо".


Эта последняя фраза возродила надежды Тибо и вернула ему хорошее настроение.


"Ах! Мадам, " ответил он, " вы знаете пословицу: "Рыжие волосы, горячее сердце", и другую: "Некоторые люди похожи на плохо сшитые сабо, гладкие снаружи, но грубые в носке?"


Мадам Маглуар скорчила гримасу, услышав эту низкую поговорку о деревянных башмаках, но, как это часто случалось с судебным приставом, он не согласился со своей женой по этому поводу.


"Мой друг Тибо произносит золотые слова, " сказал он, - и мне не нужно далеко ходить, чтобы быть в состоянии указать на истинность его пословиц... Посмотрите, например, на этот суп, который у нас здесь, внешне в нем нет ничего особенного, чтобы похвалить его, но никогда еще лук и хлеб, обжаренные в гусином жире, не были мне так по вкусу."


И после этого больше не было разговоров об огненной голове Тибо. Тем не менее, казалось, что взгляд мадам Сюзанны был непреодолимо прикован к этой злополучной пряди, и каждый раз, когда глаза Тибо встречались с ее насмешливым взглядом, ему казалось, что он замечает на ее лице воспоминание о смехе, который не так давно заставлял его чувствовать себя так неловко. Его это очень раздражало, и, помимо его воли, он продолжал поднимать руку, пытаясь спрятать злополучную прядь под остальными волосами. Но волосы были не только необычными по цвету, но и по феноменальной жесткости это были уже не человеческие волосы, а конский. Напрасно Тибо пытался спрятать волосы дьявола под своими собственными, ничто, даже щипцы парикмахера, не могло заставить их лгать иначе, чем так, как им казалось естественным. Но, хотя Тибо был так занят мыслями о своих волосах, ноги Тибо все еще продолжали свои нежные маневры; и хотя мадам Маглуар никак не отреагировала на их домогательства, у нее, очевидно, не было желания убегать от них, и Тибо самонадеянно заставил себя поверить, что он одержал победу.


Они засиделись довольно поздно ночью, и мадам Сюзанна, которая, казалось, нашла время для вечерней трапезы, несколько раз вставала из-за стола и ходила взад и вперед по другим частям дома, что давало бейлифу возможность часто наведываться в подвал.


Он спрятал так много бутылок за подкладку своего жилета, и, оказавшись на столе, он опустошил их так быстро, что мало-помалу его голова опускалась все ниже и ниже на грудь, и, очевидно, настало время положить конец схватке, если он хотел спастись от падения под стол.


Тибо решил воспользоваться таким положением вещей и без промедления признаться в любви жене судебного пристава, посчитав это хорошей возможностью поговорить, пока муж был сильно пьян; поэтому он выразил желание удалиться на ночь. После чего они встали из-за стола, и Перрин позвали и попросили показать гостю его комнату. Следуя за ней по коридору, он расспрашивал ее о разных комнатах.


Номер один принадлежал мэтру Маглуару, номер два - его жене, а номер три - ему самому. Комнаты судебного пристава и его жены сообщались друг с другом внутренней дверью; комната Тибо имела выход только в коридор.


Он также заметил, что мадам Сюзанна была в комнате своего мужа; без сомнения, какое-то благочестивое чувство супружеского долга привело ее туда. Хороший человек был в состоянии, приближающемся к состоянию Ноя, когда его сыновья воспользовались случаем, чтобы оскорбить его, и, похоже, потребовалась помощь мадам Сюзанны, чтобы отвести его в его комнату.


Тибо на цыпочках вышел из своей комнаты, осторожно прикрыл за собой дверь, на мгновение прислушался у двери комнаты мадам Сюзанны, не услышал внутри ни звука, нащупал ключ, нашел его в замке, помедлил секунду, а затем повернул его.


Дверь открылась; комната погрузилась в полную темноту. Но, так долго общаясь с волками, Тибо приобрел некоторые из их характеристик, и, среди прочего, способность видеть в темноте.


Он окинул комнату быстрым взглядом; справа был камин; напротив него - кушетка с большим зеркалом над ней; позади него, сбоку от камина, большая кровать, завешенная узорчатым шелком; перед ним, рядом с кушеткой, туалетный столик, покрытый обилием кружев, и, наконец, два больших занавешенных окна. Он спрятался за занавесками одного из них, инстинктивно выбрав окно, которое было дальше всего удалено от комнаты мужа. После ожидания четверть часа, в течение которого сердце Тибо билось так сильно, что звук его, фатальное предзнаменование! напомнивший ему стук мельничного колеса в Кройоле, мадам Сюзанна вошла в комнату.


Первоначальный план Тибо состоял в том, чтобы покинуть свое убежище, как только мадам Сюзанна войдет и дверь за ней надежно закроется, и тут же признаться в своей любви. Но, поразмыслив, опасаясь, что от неожиданности и до того, как она узнает, кто это был, она может не суметь подавить крик, который выдаст их, он решил, что будет лучше подождать, пока месье Маглуар уснет настолько, что его невозможно будет разбудить.


Возможно, также, это промедление могло быть частично вызвано тем чувством, которое есть у всех людей, какими бы решительными они ни были, желанием оттянуть критический момент, когда от этого момента зависят такие шансы, как тот, который должен был решить, за или против счастья сапожника. Ибо Тибо, убеждая себя, что он безумно влюблен в мадам Маглуар, в конце концов поверил, что он действительно таков, и, несмотря на то, что находился под защитой черного волка, он испытал всю робость настоящего влюбленного. Поэтому он прятался за занавесками.


Жена судебного пристава, однако, заняла свою позицию перед зеркалом на своем столике в стиле Помпадур и прихорашивалась так, как будто собиралась на фестиваль или готовилась принять участие в процессии.


Она примерила десять вуалей, прежде чем выбрать одну.


Она расправила складки своего платья.


Она надела на шею тройной ряд жемчужин.


Затем она надела на руки все браслеты, которые у нее были.


Наконец, она уложила волосы с величайшей тщательностью.


Тибо терялся в догадках относительно смысла всего этого кокетства, когда внезапно сухой, скрежещущий звук, как будто какое-то твердое тело соприкоснулось с оконным стеклом, заставил его вздрогнуть. Мадам Сюзанна тоже начала и сразу же погасила свет. Затем сапожник услышал, как она тихо подошла к окну и осторожно открыла его; после чего последовал какой-то шепот, слов которого Тибо не мог разобрать, но, немного отодвинув занавеску, он смог различить в темноте фигуру человека гигантского роста, который, казалось, вылезал через окно.


Тибо мгновенно вспомнил свое приключение с неизвестным бойцом, за чью мантию он цеплялся и от кого он так победоносно избавился, ударив его камнем по лбу. Насколько он мог разобрать, это было то же самое окно, из которого спустился гигант, когда использовал два плеча Тибо в качестве лестницы. Предположение об идентичности, несомненно, основывалось на логическом выводе. Поскольку мужчина сейчас залезал в окно, мужчина вполне мог слезать из него; и если мужчина действительно слезал с него - если, конечно, знакомых мадам Маглуар было много, и у нее были самые разнообразные вкусы - если мужчина действительно слезал с него, по всей вероятности, это был тот же мужчина, который в данный момент залезал внутрь.


Но кем бы ни был этот ночной посетитель, мадам Сюзанна протянула руку незваному гостю, который тяжело прыгнул в комнату, отчего задрожал пол и вся мебель задрожала. Явление, безусловно, было не духом, а материальным телом, и более того, оно подпадало под категорию тяжелых тел.


"О! берегитесь, милорд, " послышался голос мадам Сюзанны, говорившей: "Как бы крепко ни спал мой муж, если вы будете издавать такой шум, вы его разбудите".


"Клянусь дьяволом и его рогами! мой прекрасный друг, " ответил незнакомец. "Я не могу взлетать, как птица!" - и Тибо узнал голос человека, с которым у него была стычка ночью или двумя ранее. "Хотя, пока я ждал под твоим окном счастливого момента, мое сердце так болело от тоски, что я чувствовал, как будто скоро должны вырасти крылья, чтобы перенести меня в эту дорогую, желанную маленькую комнату".


"И я тоже, милорд", - ответила мадам Маглуар с жеманной улыбкой, "Я тоже была обеспокоена тем, что оставила вас мерзнуть на холодном ветру, но гость, который был с нами этим вечером, покинул нас всего полчаса назад".


"И что ты делал, мой дорогой, в течение этих последних получаса?"


"Я был обязан помочь месье Маглуару, милорд, и убедиться, что он не придет и не помешает нам".


"Ты была права, как всегда, любовь моего сердца".


"Мой господин слишком добр", - ответила Сюзанна или, правильнее сказать, попыталась ответить, поскольку ее последние слова были прерваны, как будто к ее губам приложили какое-то инородное тело, что помешало ей закончить предложение; и в тот же момент Тибо услышал звук, удивительно похожий на поцелуй. Несчастный человек начинал понимать степень разочарования, жертвой которого он снова стал. Его размышления были прерваны голосом новичка, который кашлянул два или три раза.


"Предположим, мы закроем окно, любовь моя", - сказал голос после этого предварительного покашливания.


"О! милорд, простите меня, - сказала мадам Маглуар, " его следовало закрыть раньше." С этими словами она подошла к окну, которое сначала плотно закрыла, а затем закрыла еще более герметично, задернув на нем шторы. Тем временем незнакомец, который чувствовал себя как дома, придвинул к огню мягкое кресло и сел, вытянув ноги, согревая их самым роскошным образом. Без сомнения, понимая, что для наполовину замороженного человека самая насущная необходимость - это оттаять, мадам Сюзанна, казалось, не нашла причин для обиды в таком поведении своего аристократичного любовника, но подошла к его креслу и закинула свои красивые руки на спинку в самой очаровательной позе. Тибо хорошо видел группу сзади, хорошо освещенную огнем, и его охватил внутренний гнев. Какое-то время незнакомец, казалось, не думал ни о чем, кроме как о том, чтобы согреться; но, наконец, огонь выполнил свою задачу, он спросил:


"А этот незнакомец, этот ваш гость, кто он был?"


"Ах! милорд! - ответила мадам Маглуар, - я думаю, вы уже знаете его слишком хорошо".


"Что!" - сказал любимый любовник. "Ты хочешь сказать, что это снова был тот пьяный мужлан прошлой ночью?"


"Тот самый, мой господин".


"Что ж, все, что я могу сказать, это то, что если он когда-нибудь снова попадется мне в руки! ..."


"Мой господин", - ответила Сюзанна голосом мягким, как музыка, - "вы не должны вынашивать злых замыслов против своих врагов; напротив, вы должны прощать их, как нас учит делать наша Святая Религия".


"Есть также другая религия, которая учит этому, моя самая дорогая любовь, одна из которых, ты - всевышняя богиня, а я всего лишь скромный неофит... И я неправ, желая зла негодяю, потому что именно благодаря вероломному и трусливому способу, которым он напал и сделал для меня, у меня появилась возможность, о которой я так долго мечтал, быть представленным в этом доме. Удачный удар его камнем по моему лбу заставил меня потерять сознание; и поскольку вы увидели, что я потеряла сознание, вы позвонили своему мужу; это было из-за того, что ваш муж нашел меня без сознание под твоим окном и убеждение, что на меня напали воры, что он затащил меня в дом; и, наконец, потому что ты был так тронут жалостью при мысли о том, что я выстрадал из-за тебя, что ты был готов впустить меня сюда. Итак, этот ни на что не годный парень, этот презренный негодяй, в конце концов, является источником всего хорошего, ибо все благо жизни для меня - в твоей любви; тем не менее, если он когда-нибудь окажется в пределах досягаемости моего хлыста, ему придется не очень приятно ".


"Похоже, " пробормотал Тибо, ругаясь про себя, " что мое желание снова обернулось в пользу кого-то другого! Ах! мой друг, черный волк, мне еще нужно кое-чему научиться, но, черт бы все это побрал! В будущем я буду так хорошо обдумывать свои желания, прежде чем выражать их, что ученик станет мастером ... но кому принадлежит этот голос, который я, кажется, знаю?" Тибо продолжил, пытаясь вспомнить это: "Потому что голос мне знаком, в этом я уверен!"


"Ты был бы еще более разгневан на него, бедняга, если бы я тебе кое-что рассказал".


"И что это, любовь моя?"


"Ну, этот ни на что не годный парень, как ты его называешь, занимается со мной любовью".


"Фу!"


"Это так, милорд", - сказала мадам Сюзанна, смеясь.


"Что! этот грубиян, этот низкий негодяй! Где он? Где он прячется? Автор: Вельзевул! Я брошу его на съедение своим собакам!"


И затем, совершенно неожиданно, Тибо узнал своего мужчину. "Ах! милорд барон, " пробормотал он, " это вы, не так ли?"


"Прошу, не беспокойтесь об этом, милорд", - сказала мадам Сюзанна, кладя обе руки на плечи своего возлюбленного и вынуждая его снова сесть, "ваша светлость - единственный человек, которого я люблю, и даже если бы это было не так, мужчина с прядью рыжих волос прямо посреди лба - не тот, кому я должна отдать свое сердце". И когда воспоминание об этой пряди волос, которая так рассмешила ее за ужином, вернулось к ней, она снова дала волю своему веселью.


Сильное чувство гнева по отношению к жене судебного пристава овладело Тибо.


"Ах! предательница!" - воскликнул он про себя, "чего бы я только не отдал за твоего мужа, твоего хорошего, честного мужа, который вошел бы в этот момент и застал тебя врасплох".


Едва было произнесено желание, как дверь, соединяющая комнату Сюзанны с комнатой месье Маглуара, широко распахнулась, и вошел ее муж в огромном ночном колпаке на голове, из-за которого он казался почти пяти футов ростом, и с зажженной свечой в руке.


"Ах! ах!" - пробормотал Тибо. "Молодец! Теперь моя очередь смеяться, мадам Маглуар."


ГЛАВА XIII


Где ДЕМОНСТРИРУЕТСЯ, ЧТО ЖЕНЩИНА НИКОГДА НЕ ГОВОРИТ БОЛЕЕ КРАСНОРЕЧИВО, ЧЕМ КОГДА ОНА ДЕРЖИТ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ


Пока Тибо разговаривал сам с собой, он не расслышал нескольких торопливых слов, которые Сюзанна прошептала барону; и все, что он увидел, это то, что она, казалось, пошатнулась, а затем упала обратно в объятия своего возлюбленного, как будто в глубоком обмороке.


Судебный пристав резко остановился, увидев эту любопытную группу, освещенную его свечой. Он стоял лицом к Тибо, и тот пытался прочесть по лицу месье Маглуара, что происходило в его голове.


Но жизнерадостная физиономия судебного пристава не была создана природой для выражения каких-либо сильных эмоций, и Тибо не смог обнаружить в ней ничего, кроме доброжелательного удивления со стороны любезного мужа.


Барон, также, очевидно, больше ничего не обнаружил, поскольку с хладнокровием и непринужденностью в обращении, которые вызвали у Тибо невыразимое удивление, он повернулся к судебному приставу и спросил:


"Ну, друг Маглуар, и как ты относишься к своему вину этим вечером?"


"Почему, это вы, мой господин?" - ответил Бейлиф, открывая свои маленькие заплывшие жиром глазки.


"Ах! прошу извинить меня, и поверьте мне, если бы я знал, что мне выпала честь видеть вас здесь, я бы не позволил себе появиться в таком неподходящем костюме ".


"Пух-пух! чушь!"


"Да, действительно, мой господин; вы должны позволить мне пойти и немного привести себя в порядок".


"Молю, без церемоний!" - возразил барон. "После комендантского часа, по крайней мере, каждый волен принимать своих друзей в том костюме, который ему нравится. Кроме того, мой дорогой друг, есть кое-что, что требует более пристального внимания."


"Что это, мой господин?"


"Чтобы привести в чувство мадам Маглуар, которая, как вы видите, потеряла сознание у меня на руках".


"Упал в обморок! Сюзанна упала в обморок! Ах! Боже мой! " воскликнул маленький человечек, ставя свечу на камин. " Как вообще могло случиться такое несчастье?"


"Подождите, подождите, месье Маглуар!" - сказал милорд, "сначала мы должны устроить вашу жену в кресле поудобнее; ничто так не раздражает женщин, как отсутствие у них чувства непринужденности, когда они, к несчастью, падают в обморок".


"Вы правы, милорд; давайте сначала посадим ее в кресло... О, Сюзанна! бедная Сюзанна! Как могло случиться такое?"


"Я молю тебя, по крайней мере, мой дорогой друг, не думать обо мне плохо, обнаружив меня в твоем доме в такое время ночи!"


"Отнюдь нет, милорд, - ответил бейлиф, " дружба, которой вы оказываете нам честь, и добродетель мадам Маглуар являются достаточными гарантиями для того, чтобы я был рад в любое время почтить мой дом вашим присутствием".


"Трижды крашеный идиот!" - пробормотал сапожник, "если только мне не следует назвать его вдвойне умным лицемером... Однако, не важно, какие именно! нам еще предстоит увидеть, как мой лорд собирается выкручиваться из этого."


"Тем не менее, - продолжил мэтр Маглуар, макая носовой платок в ароматическую воду и промывая ею виски своей жены, - тем не менее, мне любопытно узнать, как моя бедная жена могла пережить такой шок".


"Это достаточно простое дело, как я объясню, мой дорогой друг. Я возвращался с ужина со своим другом де Ви ви рез и, проезжая через Эрневиль по пути в Везь, увидел открытое окно, а внутри женщину, подававшую сигналы бедствия."


"Ах! Боже мой!"


"Это то, что я воскликнул, когда понял, что окно принадлежит вашему дому; и может ли это быть жена моего друга, судебного пристава, подумал я, которая находится в опасности и нуждается в помощи?"


"Вы действительно хороши, милорд", - сказал совершенно потрясенный Бейлиф. "Я надеюсь, что ничего подобного не было".


"Напротив, мой дорогой человек".


"Как! наоборот?"


"Да, как ты увидишь".


"Вы заставляете меня содрогаться, мой господин! И вы имеете в виду, что моя жена нуждалась в помощи и не позвонила мне?"


"Ее первой мыслью было позвать тебя, но она воздержалась от этого, потому что, и здесь вы видите ее деликатность чувств, она боялась, что, если ты придешь, твоя драгоценная жизнь может оказаться под угрозой".


Судебный пристав побледнел и издал восклицание.


"Моя драгоценная жизнь, как вы достаточно добры, чтобы это назвать, в опасности?"


"Не сейчас, поскольку я здесь".


"Но скажи мне, я молю, мой господь, что произошло? Я бы расспросил свою жену, но, как вы видите, она пока не в состоянии ответить."


"И разве я здесь не для того, чтобы ответить вместо нее?"


"Тогда отвечай, мой лорд, поскольку ты достаточно любезен, чтобы предложить это сделать; я слушаю".


Барон сделал жест согласия и продолжил:


"Итак, я подбежал к ней и, увидев, что она вся дрожит и встревожена, спросил: "В чем дело, мадам Маглуар, и что вызывает у вас такую тревогу?"


"Ах! мой господин, " ответила она, - просто подумайте, что я чувствую, когда говорю вам, что вчера и сегодня мой муж развлекался с мужчиной, о котором у меня самые худшие подозрения. Тьфу! Мужчина, который представился под видом дружбы моему дорогому Маглуару, а на самом деле занимается со мной любовью, со мной."


"Она тебе это сказала?"


"Слово в слово, мой дорогой друг! Надеюсь, она не слышит, о чем мы говорим?"


"Как она может, когда она бесчувственна?"


"Что ж, спроси ее сам, когда она придет в себя, и если она не расскажет тебе в точности то, что я тебе рассказывал, назови меня турком, неверным и еретиком".


"Ах! эти люди! эти люди! " пробормотал бейлиф.


"Да, раса гадюк!" - продолжил милорд Веза, - "ты хочешь, чтобы я продолжал?"


"Да, действительно!" - сказал маленький человечек, забыв о скудости своего наряда из-за интереса, возбужденного в нем рассказом барона.


"Но, мадам, " сказал я своей подруге мадам Маглуар, - как вы могли сказать, что у него хватило наглости полюбить вас?"


"Да", - вставил судебный исполнитель, - "как она это узнала? Сам я никогда ничего не замечал."


"Ты бы знал об этом, мой дорогой друг, если бы только заглянул под стол; но, при всей твоей любви к обеду, ты вряд ли стал бы смотреть на блюда на столе и под ним одновременно".


"Правда в том, мой господин, что у нас был самый идеальный маленький ужин! только подумайте, котлеты из молодого кабана..."


"Очень хорошо", - сказал барон, - "теперь ты собираешься рассказать мне о своем ужине, вместо того, чтобы слушать конец моей истории, истории, которая касается жизни и чести твоей жены!"


"Правда, правда, моя бедная Сюзанна! Мой господь, помоги мне разжать ее руки, чтобы я мог похлопать ими по ладоням."


Повелитель Веза оказал всю возможную помощь месье Маглуару, и совместными усилиями они заставили мадам Маглуар разжать руки.


Добрый человек, которому теперь стало легче на душе, начал хлопать по ладоням своей жены своими пухлыми маленькими ручками, все время уделяя свое внимание остальной части интересной и правдивой истории барона.


"Куда я попал?" он спросил.


"Ты дошла как раз до того, что моя бедная Сюзанна, которую действительно можно назвать целомудренной Сюзанной ..."


"Да, ты вполне можешь так говорить!" - прервал его повелитель Веза.


"Действительно, верю! Вы только что добрались до того, что моя бедная Сюзанна начала осознавать ..."


"Ах, да, что твоя гостья, как Парис в старину, хотела сделать из тебя другого Менелая; ну, а потом она встала из-за стола... Ты помнишь, что она это сделала?"


"Нет ... я, возможно, был немного, совсем немного подавлен".


"Именно так! Ну, а потом она встала из-за стола и сказала, что пора уходить ".


"Правда в том, что последний час, когда я слышал страйка, было одиннадцать", - сказал жизнерадостный бейлиф.


"Затем вечеринка распалась".


"Не думаю, что я вставал из-за стола", - сказал судебный пристав.


"Нет, но Мндам Маглуар и ваш гость сделали это. Она сказала ему, где его комната, и Перрин показала ему ее; после чего, будучи доброй и верной женой, мадам Маглуар подоткнула тебе одеяло и ушла в свою комнату."


"Дорогая маленькая Сюзанна!" - сказал бейлиф взволнованным голосом.


"И именно тогда, когда она оказалась в своей комнате и совсем одна, она испугалась; она подошла к окну и открыла его; ветер, ворвавшийся в комнату, погасил ее свечу. Ты знаешь, что это такое, когда тебя внезапно охватывает паника, не так ли?"


"О! да, " наивно ответил Бейлиф, " я сам очень робкий."


"После этого ее охватила паника, и, не осмеливаясь разбудить тебя, опасаясь, что тебе причинят какой-либо вред, она позвала первого всадника, которого увидела, и, к счастью, этим всадником был я".


"Это была действительно удача, мой господин".


"Разве это не так?... Я сбежал, я дал о себе знать ".


"Поднимайся, мой господин, поднимайся", - закричала она. "Поднимайся скорее, я уверен, что в моей комнате мужчина".


"Дорогой! дорогая!... " сказал судебный пристав, - вы, должно быть, действительно были ужасно напуганы."


"Вовсе нет! Я подумал, что останавливаться и звонить - значит только терять время; я отдал свою лошадь Л'Эвейлю, встал в седло, забрался с него на балкон и, чтобы человек, который был в комнате, не мог сбежать, закрыл окно. Как раз в этот момент мадам Маглуар, услышав звук открывающейся вашей двери, и охваченная такой чередой болезненных чувств, упала в обморок в мои объятия ".


"Ах! мой господин! " сказал бейлиф, - как все это ужасно, что вы мне рассказываете."


"И будь уверен, мой дорогой друг, что я скорее смягчил, чем усилил его ужас; в любом случае, ты услышишь, что скажет тебе мадам Маглуар, когда придет в себя".


"Смотрите, милорд, она начинает двигаться".


"Правильно! сожги перо у нее под носом."


"Перо?"


"Да, это превосходное антиспазматическое средство; сожги перо у нее под носом, и она мгновенно оживет".


"Но где мне найти перо?" - спросил судебный пристав.


"Вот! возьми это, перо на моей шляпе ". И лорд Веза отломил кусочек страусиного пера, украшавшего его шляпу, отдал его месье Маглуару, который поджег его от свечи и поднес дымящееся к носу своей жены.


Средство было превосходным, как и сказал барон; эффект от него был мгновенным; мадам Маглуар чихнула.


"Ах!" - восхищенно воскликнул бейлиф. "Теперь она приходит в себя! моя жена! моя дорогая жена! моя дорогая женушка!"


Мадам Маглуар вздохнула.


"Мой господин! мой господин! " воскликнул бейлиф, " она спасена! спасен!"


Мадам Маглуар открыла глаза, посмотрела сначала на судебного пристава, затем на барона, с недоумением во взгляде, а затем, наконец, остановила их на судебном приставе:


"Magloire! дорогой Маглуар! " сказала она, " это действительно ты? О! как я рад снова видеть вас после кошмара, который мне приснился!"


"Ну!" - пробормотал Тибо, "она нахалка, если хотите! Если я и не получаю всего, чего хочу, от дам, за которыми бегаю, они, по крайней мере, дают мне несколько ценных наглядных уроков, между прочим!"


"Увы! моя прекрасная Сюзанна, " сказал Бейлиф, " это не дурной сон, который тебе приснился, а, как кажется, отвратительная реальность."


"Ах! Теперь я вспомнила", - ответила мадам Маглуар. Затем, как будто впервые заметив, что повелитель Веза был там:


"Ах! милорд, " продолжила она, - надеюсь, вы ничего не повторили моему мужу из всех тех глупостей, которые я вам наговорила?"


"А почему бы и нет, дорогая леди?" - спросил барон.


"Потому что честная женщина знает, как защитить себя, и ей нет необходимости постоянно рассказывать своему мужу подобную чушь".


"Напротив, мадам, - ответил барон, " я рассказал моему другу все".


"Вы имеете в виду, что сказали ему, что в течение всего ужина этот мужчина ласкал мое колено под столом?"


"Я сказал ему это, конечно".


"О! негодяй! " воскликнул судебный пристав.


"И что, когда я наклонился, чтобы поднять свою столовую салфетку, я наткнулся не на нее, а на его руку".


"Я ничего не скрывал от моего друга Маглуара".


"О! негодяй!" - закричал судебный пристав.


"И что у месье Маглуара, испытавшего мимолетное головокружение, из-за которого он закрыл глаза за столом, его гость воспользовался возможностью поцеловать меня против моей воли?"


"Я подумала, что мужу подобает знать все".


"О! плут!" - воскликнул судебный пристав.


"И ты даже зашел так далеко, что сказал ему, что, войдя в мою комнату, когда ветер задул свечу, мне показалось, что я увидела, как колышутся занавески на окне, что заставило меня позвать тебя на помощь, полагая, что он спрятался за ними?"


"Нет, я ему этого не говорил! Я собирался, когда ты чихнул."


"О! мерзкий негодяй!" - взревел бейлиф, хватая меч барона, который тот положил на стул, и вытаскивая его из ножен, затем, подбежав к окну, на которое указала его жена, "Ему лучше не находиться за этими занавесками, или я проткну его, как вальдшнепа", и с этими словами он сделал один или два выпада мечом по оконным портьерам.


Но внезапно Судебный пристав остановил его руку и стоял, словно арестованный, как школьник, пойманный на нарушении границ; его волосы встали дыбом под хлопчатобумажным ночным колпаком, и этот супружеский головной убор затрепетал, как от какого-то конвульсивного движения. Меч выпал из его дрожащей руки и со стуком упал на пол. Он заметил Тибо за занавесками, и как Гамлет убивает Полония, думая расправиться с убийцей своего отца, так и он, полагая, что ничего не добивается, чуть не убил своего закадычного друга прошлой ночью, который у него уже было достаточно времени, чтобы доказать, что он ложный друг. Более того, когда он приподнял занавес острием меча, Бейлиф был не единственным, кто видел Тибо. Его жена и Повелитель Веза оба были участниками неожиданного видения, и оба издали крик удивления. Так хорошо рассказывая свою историю, они и понятия не имели, что были так близки к истине. Барон тоже не только увидел, что там был человек, но и узнал, что этим человеком был Тибо.


"Будь я проклят!" - воскликнул он, подходя к нему ближе. "Если я не ошибаюсь, это мой старый знакомый, человек с копьем из кабана!"


"Как! как! человек с копьем вепря?" - спросил бейлиф, его зубы стучали, когда он говорил. "В любом случае, я надеюсь, что сейчас у него нет с собой копья кабана!" И он побежал за своей женой, ища защиты.


"Нет, нет, не пугайся", - сказал Повелитель Веза, "даже если оно у него с собой, я обещаю тебе, что оно недолго пробудет в его руках. Итак, мастер-браконьер, " продолжил он, обращаясь к Тибо, " вы не довольствуетесь охотой на дичь, принадлежащую его Высочеству герцогу Орлеанскому, в лесу Виллер-Котре, но вы должны приезжать и совершать экскурсии в открытую и заниматься браконьерством на территории моего друга мэтра Маглуара?"


"Браконьер! вы говорите?" - воскликнул судебный пристав. "Разве месье Тибо не землевладелец, владелец ферм, живущий в своем загородном доме на доход от своего поместья в сто акров?"


"Что, он?" - спросил барон, разражаясь громким хохотом, "так он заставил тебя поверить во всю эту чушь, не так ли? У негодяя острый язык. Он! землевладелец! этот бедный голодранец! да ведь единственное имущество, которым он обладает, - это то, что мои конюхи носят на ногах, деревянные башмаки, которыми он зарабатывает на жизнь, изготавливая их ".


Мадам Сюзанна, услышав такую классификацию Тибо, сделала презрительный жест, в то время как мэтр Маглуар отступил на шаг, в то время как краска бросилась ему в лицо. Не то чтобы хороший маленький человечек был гордым, но он ненавидел все виды обмана; он покраснел не потому, что чокнулся с сапожником, а потому, что выпил в компании с лжецом и предателем.


Во время этой лавины оскорблений Тибо стоял неподвижно, скрестив руки на груди и улыбаясь на губах. Он не боялся ничего, кроме того, что, когда придет его очередь говорить, он сможет легко отомстить. И, казалось, настал момент высказаться. Легким, подтрунивающим тоном, который показывал, что он постепенно привыкает к общению с людьми более высокого ранга, чем его собственный, он затем воскликнул; "Клянусь дьяволом и его рогами! как вы сами заметили некоторое время назад, вы можете рассказывать истории о других людях, милорд, без особых угрызений совести, и я полагаю, что если бы все последовали вашему примеру, я не был бы в такой растерянности, что сказать, поскольку я решил появиться!"


Повелитель Веза, прекрасно осведомленный, как и жена судебного пристава, об угрозе, заключенной в этих словах, в ответ оглядел Тибо с головы до ног глазами, в которых загорался гнев.


"О!" - сказала мадам Маглуар, несколько неосторожно. "Вы увидите, он собирается выдумать какую-нибудь скандальную историю обо мне".


"Не бойтесь, мадам", - ответил Тибо, к которому полностью вернулось самообладание, "вы не оставили мне ничего, что можно было бы выдумать на этот счет".


"О! мерзкий негодяй! - воскликнула она. - вы видите, я была права; у него есть какая-то злобная клевета обо мне; он полон решимости отомстить за то, что я не вернула ему овечьи глаза, наказать меня за то, что я не пожелала предупредить своего мужа о том, что он ухаживал за мной." Во время этой речи мадам Сюзанны повелитель Веза поднял свой меч и угрожающе двинулся к Тибо. Но Судебный пристав бросился между ними и удержал руку барона. Тибо повезло, что он так поступил, поскольку последний не сдвинулся ни на дюйм, чтобы избежать удара, очевидно, готовый в последний момент высказать какое-то ужасное желание, которое отвело бы от него опасность; но вмешался бейлиф, и Тибо не пришлось прибегать к этому средству помощи.


"Осторожно, милорд!" - сказал мэтр Маглуар. "Этот человек не достоин нашего гнева. Я сам всего лишь простой гражданин, но, видите ли, я испытываю только презрение к тому, что он говорит, и я с готовностью прощаю ему то, как он пытался злоупотребить моим гостеприимством ".


Мадам Маглуар теперь подумала, что настал ее момент смягчить ситуацию своими слезами, и разразилась громкими рыданиями.


"Не плачь, дорогая жена!" - сказал судебный пристав со своей обычной добротой и незатейливым добродушием. "В чем этот человек мог бы тебя обвинить, даже если предположить, что у него было что предъявить тебе! О том, что ты обманул меня? Что ж, я могу только сказать, что, созданный таким, какой я есть, я чувствую, что все еще могу оказать вам услугу и поблагодарить за все счастливые дни, которыми я вам обязан. Ни на мгновение не бойся, что это предчувствие воображаемого зла изменит мое поведение по отношению к тебе. Я всегда буду добр и снисходителен к тебе, Сюзанна, и поскольку я никогда не закрою свой сердце против тебя, поэтому я никогда не закрою дверь перед своими друзьями. Когда человек мал и мало что значит, лучше всего тихо подчиняться и доверять; тогда не нужно бояться ничего, кроме трусов и злодеев, и я убежден, я рад сказать, что их не так много, как о них думают. И, в конце концов, клянусь моей верой! если птица несчастья влетит в дверь или в окно, клянусь святым Григорием, покровителем пьющих, раздастся такое шумное пение, такой звон бокалов, что вскоре ей придется вылететь тем же путем, каким она вошла!"


Прежде чем он закончил, мадам Сюзанна бросилась к его ногам и стала целовать его руки. Его речь, в которой смешались грусть и философия, произвела на нее большее впечатление, чем могла бы произвести проповедь самого красноречивого из проповедников. Даже повелитель Веза'а не остался равнодушным; в уголке его глаза собралась слеза, и он поднял палец, чтобы вытереть ее, прежде чем протянуть руку судебному приставу, сказав при этом:


"Клянусь рогом Вельзевула! мой дорогой друг, у тебя честный ум и доброе сердце, и было бы поистине грехом навлекать на тебя неприятности; и если у меня когда-либо была мысль причинить тебе зло, пусть Бог простит меня за это! Я могу с уверенностью поклясться, что бы ни случилось, что у меня никогда больше не будет такого другого ".


Пока происходило это примирение между тремя второстепенными действующими лицами в этой истории, положение четвертого, то есть главного героя в ней, становилось все более и более неловким.


Сердце Тибо переполняли ярость и ненависть; сам не подозревая о быстром росте зла внутри себя, он быстро превращался из эгоистичного и алчного человека в порочного. Внезапно, его глаза вспыхнули, он громко закричал: "Я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы положить всему этому ужасный конец!"


Услышав это восклицание, в котором звучала угроза, барон и Сюзанна поняли, что оно означает, что какая-то великая, неизвестная и неожиданная опасность нависла над головами каждого. Но барона было нелегко запугать, и он во второй раз обнажил свой меч и сделал движение в сторону Тибо. Снова вмешался судебный пристав.


"Милорд барон! милорд барон! - тихо сказал Тибо, - это второй раз, когда вы, по крайней мере, при желании, пронзили своим мечом мое тело; следовательно, дважды вы были убийцей в мыслях! Берегите себя! можно грешить и другими способами, помимо того, что грешишь на деле."


"Тысяча чертей!" - закричал барон, вне себя от гнева. "Этот негодяй на самом деле читает мне урок морали! Мой друг, ты хотел некоторое время назад выпороть его, как вальдшнепа, позволь мне нанести ему один легкий удар, такой, каким матадор наносит удар быку, и я отвечу за это, что он не встанет снова в спешке ".


"Я умоляю вас на коленях, в качестве одолжения вашему покорному слуге, милорд, - ответил бейлиф, " отпустить его с миром; и соблаговолите помнить, что, поскольку он мой гость, ему не должно быть причинено никакого вреда в этом моем бедном доме".


"Да будет так!" - ответил барон, "Я встречусь с ним снова. О нем ходят всевозможные плохие слухи, и браконьерство - не единственное, о чем сообщалось о нем; его видели и узнали бегущим по лесу вместе со стаей волков, и притом удивительно ручных волков. По моему мнению, негодяй не всегда проводит полночи дома, но чаще сидит верхом на метле, чем подобает доброму католику; владелец мельницы в Кройоле пожаловался на его колдовство. Однако сейчас мы больше не будем говорить об этом; я прикажу обыскать его хижину, и если там все не так, как должно быть, нора волшебника должна быть уничтожена, ибо я не позволю ей оставаться на территории его высочества. А теперь убирайся отсюда, и побыстрее!"


Раздражение сапожника достигло апогея во время этой угрожающей тирады барона; но, тем не менее, он воспользовался проходом, который был для него расчищен, и вышел из комнаты. Благодаря своей способности видеть в темноте, он направился прямо к двери, открыл ее и переступил порог дома, где оставил после себя так много нежных надежд, теперь потерянных навсегда, захлопнув за собой дверь с такой силой, что весь дом затрясся. Он был вынужден вспомнить бесполезную трату желаний и волос предыдущего вечера, чтобы удержаться от просьбы о том, чтобы весь дом и все, что в нем находилось, было пожрано пламенем. Он шел еще десять минут, прежде чем осознал, что идет дождь, но дождь, каким бы ледяным он ни был, и даже потому, что было очень холодно, казалось, пошел Тибо на пользу. Как бесхитростно заметил добрый Маглуар, его голова была в огне.


Выйдя из дома судебного пристава, Тибо выбрал первую попавшуюся дорогу; у него не было желания идти в одном направлении больше, чем в другом, все, чего он хотел, - это простора, свежего воздуха и движения. Его беспорядочная прогулка привела его прежде всего в земли Ценностей; но даже тогда он не замечал, где находится, пока не увидел вдалеке мельницу Кройоль. Проходя мимо, он пробормотал проклятие в адрес его прекрасной владелицы, помчался как сумасшедший между Восьеном и Кройолем и, увидев перед собой темную массу, нырнул в ее глубины. Эта темная масса была лесом.


Лесная тропа, ведущая в тыл Хэма, которая ведет из Кройоля в Пресиамон, была теперь перед ним, и на нее он свернул, руководствуясь исключительно случайностью.


ГЛАВА XIV


Деревенская СВАДЬБА


Он сделал всего несколько шагов по лесу, когда обнаружил, что окружен своими волками. Он был рад видеть их снова; он замедлил шаг; он позвал их; и волки столпились вокруг него. Тибо ласкал их, как пастух своих овец, как сторож гончих - своих псов. Они были его стаей, его охотничьей стаей; стаей с пылающими глазами, стаей с огненными взглядами. Над головой, среди голых ветвей, прыгали и порхали совы-визгуны, издавая свои жалобные крики, в то время как другие совы издавали свои меланхоличные крики согласованно. Глаза этих ночных птиц сияли, как крылатые угольки, летающие среди деревьев, и в центре всего этого был Тибо, центр дьявольского круга.


Как волки подходили, чтобы подлизаться к нему и припасть к его ногам, так и совы, казалось, тянулись к нему. Кончики их бесшумных крыльев коснулись его волос; некоторые из них опустились на его плечо.


"Ах!" - пробормотал Тибо, "значит, я не враг всего сотворенного; если люди ненавидят меня, животные любят меня".


Он забыл, какое место в цепи сотворенных существ занимали животные, которые любили его. Он не помнил, что эти животные, которые любили его, были теми, кто ненавидел человечество, и которых проклинал человеческий род.


Он не задумывался о том, что эти животные любили его, потому что он стал среди людей тем, кем они были среди животных; созданием ночи! хищный человек! Со всеми этими животными вместе он не мог принести ни капли пользы; но, с другой стороны, он мог причинить большой вред. Тибо улыбнулся при мысли о вреде, который он мог причинить.


Он все еще был на некотором расстоянии от дома и начал чувствовать усталость. Он знал, что где-то поблизости есть большой дуплистый дуб, сориентировался и направился к нему; но он бы сбился с пути, если бы волки, которые, казалось, угадывали его мысли, не указали ему туда. В то время как стаи сов перепрыгивали с ветки на ветку, словно для того, чтобы освещать путь, волки трусили впереди, показывая это ему. Дерево стояло примерно в двадцати шагах от дороги; это был, как я уже сказал, старый дуб, насчитывающий не годы, а столетия. Деревья, которые живут в десять, двадцать, тридцать раз дольше человеческой жизни, исчисляют свой возраст не днями и ночами, а временами года. Осень - это их сумерки, зима - их ночь; весна - это их рассвет, лето - их день. Человек завидует дереву, бабочка завидует человеку. Сорок человек не смогли бы обхватить ствол старого дуба руками.


Дупло, созданное временем, которое ежедневно вытесняло острием своей косы еще один маленький кусочек дерева, было размером с обычную комнату; но вход в него едва позволял пройти человеку. Тибо прокрался внутрь; там он нашел нечто вроде сиденья, вырезанного из толщины сундука, такого же мягкого и удобного для сидения, как кресло. Заняв в нем свое место и пожелав спокойной ночи своим волкам и совам-визгунам, он закрыл глаза и заснул, или, по крайней мере, сделал вид, что заснул.


Волки улеглись по кругу вокруг дерева; совы устроились на ветвях. С этими огнями, разбросанными по стволу, с этими огнями, рассеянными по его ветвям, дуб имел вид дерева, освещенного для какого-то адского веселья.


Когда Тибо проснулся, было уже совсем светло; волки давно разыскали свои убежища, совы улетели обратно в свои руины. Дождь прошлой ночью прекратился, и луч солнечного света, один из тех бледных лучей, которые являются предвестниками весны, пробился сквозь голые ветви деревьев, на которых еще не было недолговечной зелени этого года, чтобы осветить темно-зеленую омелу.


Издалека доносились слабые звуки музыки, постепенно они приближались, и можно было различить звуки двух скрипок и хаутбоя.


Тибо сначала подумал, что он, должно быть, спит. Но поскольку было средь бела дня, и он, казалось, полностью владел своими чувствами, он был вынужден признать, что полностью проснулся, тем более, что, хорошенько протерев глаза, чтобы окончательно убедиться в этом, деревенские звуки доносились до его слуха так же отчетливо, как и всегда. Они быстро приближались; запела птица, отвечая на музыку человека музыкой Бога; и у подножия куста, где она сидела и пела свою песню, цветок, правда, всего лишь подснежник, сиял, как звезда. Небо над головой было таким же голубым, как в апрельский день. В чем смысл этого праздника, похожего на весну, сейчас, в самом сердце зимы?


Пение птицы, приветствующей этот яркий, неожиданный день, яркость цветка, который засиял, словно благодаря своим сиянием солнце за то, что оно посетило его, звуки веселья, которые говорили потерянному и несчастному человеку, что его собратья присоединяются к остальной природе в их ликовании под лазурным пологом небес, весь аромат радости, все это нарастающее счастье, не вернули Тибо более спокойных мыслей, а скорее усилили гнев и злость. горечь его чувств. Ему бы понравилась вся мир должен быть таким же темным, как и его собственная душа. Впервые услышав звуки приближающегося сельского оркестра, он подумал о том, чтобы убежать от него; но сила, как ему казалось, более сильная, чем его воля, приковала его к месту; поэтому он спрятался в дупле дуба и стал ждать. Слышались веселые голоса и задорные песни, смешивающиеся с нотами скрипок и ботбоя; время от времени стрелял пистолет или взрывалась хлопушка; и Тибо был уверен, что все эти праздничные звуки, должно быть, вызваны какой-нибудь деревенской свадьбой. Он был прав, потому что вскоре увидел процессию жителей деревни, все они были одеты в свое лучшее, с длинными разноцветными лентами, развевающимися на ветру, некоторые из которых были повязаны на талии женщин, некоторые - на шляпах или петлицах мужчин. Они появились в поле зрения в конце длинной ветчинной аллеи.


Их возглавляли скрипачи; затем следовали несколько крестьян, и среди них несколько фигур, в которых Тибо по их ливреям признал хранителей на службе у лорда Веза. Затем появился Энгулевент, второй охотник, подающий руку старой слепой женщине, которая была украшена лентами, как и остальные; затем мажордом замка Вез, вероятно, представляющий отца маленького охотника, подающий руку невесте.


И сама невеста Тибо уставился на нее дикими неподвижными глазами; он тщетно пытался убедить себя, что не узнал ее. Было невозможно не сделать этого, когда она подошла на расстояние нескольких шагов от того места, где он прятался. Невестой была Анелетта.


Анелетт!


И в довершение его унижения, словно для того, чтобы нанести последний удар его гордости, не бледную и дрожащую Аньелетту неохотно потащили к алтарю, бросая за спину взгляды, полные сожаления или воспоминаний, а Аньелетту, такую же яркую и счастливую, как поющая птичка, распустившийся подснежник, сияющий солнечный свет; Аньелетту, преисполненную восторженной гордости за свой венок из оранжевых цветов, тюлевую вуаль и муслиновое платье; Аньелетту, короче говоря, такую же белокурую и улыбается, как Пресвятая Дева в церкви в Виллер-Котре, одетая в свое прекрасное белое платье на Троицу.


Всем этим убранством она, без сомнения, была обязана хозяйке замка, жене лорда Веза, которая была настоящей леди, щедрой в таких вопросах.


Но главной причиной счастья и улыбок Аньелетт была не великая любовь, которую она испытывала к мужчине, который должен был стать ее мужем, а ее удовлетворение от того, что она нашла то, чего так страстно желала, то, что Тибо коварно пообещал ей, на самом деле не желая давать ей, кого-то, кто помог бы ей содержать ее старую слепую бабушку.


Музыканты, невеста и жених невесты, юноши и девушки прошли по дороге в двадцати шагах от Тибо, не заметив головы с огненными волосами и глаз с огненным блеском, выглядывающих из дупла дерева. Затем, как Тибо наблюдал за их появлением сквозь подлесок, так и он наблюдал за их исчезновением. Как звуки скрипок и хаутбоя постепенно становились все громче и громче, так теперь они становились все тише и тише, пока еще через четверть часа лес не стал таким же тихим и пустынным, как всегда, и Тибо остался наедине со своей поющей птицей, своей цветущей каплей снега, своим сверкающим лучом солнечного света. Но в его сердце зажегся новый адский огонь, худший из адских огней; тот, что вгрызается в жизненно важные органы, как острейший змеиный зуб, и разъедает кровь, как самый разрушительный яд: огонь ревности.


Увидев Аньелетт снова, такой свежей и хорошенькой, такой невинно счастливой, и, что еще хуже, увидев ее в тот момент, когда она собиралась замуж за другого, Тибо, который не вспоминал о ней последние три месяца, Тибо, у которого никогда не было намерения сдерживать данное ей обещание, Тибо теперь заставил себя поверить, что никогда не переставал любить ее.


Он убедил себя, что Аньелетт обручена с ним по клятве, что Энгулевент уносит то, чего он жаждал, и он почти выскочил из своего укрытия, чтобы броситься за ней и упрекнуть ее в неверности. Аньелетт, которая теперь больше не принадлежала ему, сразу предстала его глазам наделенной всеми достоинствами, короче говоря, всеми теми, которые позволили бы выгодно жениться на ней, о чем он даже не подозревал, когда ему нужно было только сказать слово, и все было бы его.


После того, как он стал жертвой стольких обманов, потерять то, что он считал своим особым сокровищем, к которому, как он воображал, еще не поздно будет вернуться в любое время, просто потому, что он никогда не мечтал, что кто-то захочет отнять это у него, казалось ему последним ударом злой судьбы. Его отчаяние было не менее глубоким и мрачным, чем безмолвное отчаяние. Он кусал кулаки, бился головой о ствол дерева и, наконец, начал плакать и всхлипывать. Но это были не те слезы и рыдания, которые постепенно смягчают сердце и часто являются добрыми помощниками в рассеивании плохого настроения и возрождении лучшего; нет, это были слезы и рыдания, вызванные скорее гневом, чем сожалением, и эти слезы и рыдания не имели силы изгнать ненависть из сердца Тибо. По мере того, как некоторые из его слез заметно скатывались по его лицу, казалось, что другие каплями желчи падали ему на сердце.


Он заявил, что любит Анелетту; он сокрушался о том, что потерял ее; тем не менее, этот разъяренный человек, при всей его нежной любви, с радостью смог бы увидеть, как она упадет замертво вместе со своим женихом у подножия алтаря, когда священник собирался присоединиться к ним. Но, к счастью, Бог, который приберегал двух детей для других испытаний, не позволил этому фатальному желанию сформулироваться в сознании Тибо. Они были похожи на тех, кто, окруженный бурей, слышит раскаты грома и видит раздвоенные вспышки молний, и все же остаются нетронутыми смертоносной жидкостью.


Вскоре сапожник начал стыдиться своих слез и рыданий; он подавил первые и попытался проглотить вторые.


Он вышел из своего логова, не совсем понимая, где находится, и помчался в направлении своей хижины, покрыв лигу за четверть часа; однако эта безумная гонка, заставив его вспотеть, несколько успокоила его. Наконец он узнал окрестности своего дома; он вошел в свою хижину, как тигр в свое логово, закрыл за собой дверь, пошел и присел в самом темном углу, который только смог найти в своем жалком жилище. Там, положив локти на колени, подперев подбородок руками, он сидел и думал. И какие мысли занимали этого несчастного, отчаявшегося человека? Спросите Милтона, о чем думал сатана после своего падения.


Он снова перебрал все старые вопросы, которые с самого начала тревожили его разум, которые приводили в отчаяние стольких людей до него и приведут в отчаяние стольких людей, которые придут после него.


Почему одни должны родиться в рабстве, а другие - для власти?


Почему должно быть так много неравенства в отношении вещи, которая происходит абсолютно одинаково во всех классах, а именно рождения?


Какими средствами можно сделать более справедливой эту игру природы, в которой случай всегда держит карты против человечества?


И не единственный ли способ добиться этого - сделать то, что делает умный игрок, - заставить дьявола поддержать его? когда-то он определенно так думал.


Чтобы обмануть? Он сам пробовал эту игру. И что он этим выиграл? Каждый раз, когда у него была хорошая комбинация, каждый раз, когда он был уверен в игре, в конце концов, побеждал дьявол.


Какую пользу он извлек из этой смертоносной силы, которая была дана ему, чтобы творить зло другим?


Нет.


У него отняли Аньелетту; владелец мельницы прогнал его; жена судебного пристава разыграла его.


Его первое желание привело к смерти бедняги Маркотта и даже не принесло ему окорок самца, который он так страстно желал заполучить, и это стало отправной точкой всех его разочарованных стремлений, поскольку он был вынужден отдать самца собакам, чтобы сбить их со следа черного волка.


А потом это быстрое размножение волос дьявола было ужасающим! Он вспомнил историю о философе, который попросил пшеничное зерно, умноженное на каждую из шестидесяти четырех клеток шахматной доски. Потребовались обильные урожаи за тысячу лет, чтобы заполнить последнюю клетку. И сколько у него еще осталось желаний? семь или восемь, не более. Несчастный человек не осмеливался взглянуть на себя ни в источник, который скрывался у подножия одного из деревьев в лесу, ни в зеркало, которое висело на стене. Он боялся дать себе точный отчет о времени, которое ему еще оставалось, чтобы применить свою силу; он предпочитал оставаться в ночи неопределенности, чем встретить тот ужасный рассвет, который должен взойти, когда ночь закончится.


Но все же, должен быть способ продолжать дело, чтобы несчастья других приносили ему какую-то пользу. Он, конечно, думал, что если бы он получил научное образование, вместо того чтобы быть бедным сапожником, едва умеющим читать или считать, он бы обнаружил с помощью науки некоторые комбинации, которые безошибочно обеспечили бы ему и богатство, и счастье.


Бедный дурачок! Если бы он был образованным человеком, он бы знал легенду о докторе Фаусте. К чему привело Фауста, мечтателя, мыслителя, выдающегося ученого, всемогущество, дарованное ему Мефистофелем? За убийство Валентина! за самоубийство Маргарет! в погоню за Еленой Троянской, в погоню за пустой тенью!


И, более того, как Тибо мог связно обдумывать все пути и средства, в то время как в его сердце бушевала ревность, в то время как он продолжал представлять Анелетт у алтаря, отдающую себя на всю жизнь другому, а не ему.


И кто был этот другой? Тот жалкий маленький захватчик, человек, который заметил его, когда он сидел на дереве, который нашел его кабанье копье в кустах, что стало причиной нашивок, которые он получил от Маркотта.


Ах! если бы он только знал! ему, а не Маркотту, пожелал бы он, чтобы зло постигло мир! Что значили физические пытки, которым он подвергся от ударов ремнем, по сравнению с моральными пытками, которые он терпел сейчас!


И если бы только честолюбие не овладело им так сильно, не вознесло его на крыльях гордости над своей сферой, каким счастьем мог бы быть он, как ловкий работник, способный зарабатывать целых шесть франков в день, с Аньелеттой в качестве его очаровательной маленькой экономки! Потому что он, безусловно, был тем, кого Анелетта полюбила первым; возможно, несмотря на то, что вышла замуж за другого мужчину, она все еще любила его. И пока Тибо сидел, размышляя над этими вещами, он осознал, что время идет, что приближается ночь.


Каким бы скромным ни было состояние молодоженов, какими бы ограниченными ни были желания крестьян, которые последовали за ними, было совершенно очевидно, что невеста, жених и крестьяне в этот час весело пировали вместе.


И он, он был печален и одинок. Некому было приготовить ему еду; и что было в его доме из еды или питья? Немного хлеба! немного воды! и одиночестве! вместо того благословения с небес, которое мы называем сестрой, любовницей, женой.


Но, в конце концов, почему бы ему также не поужинать весело и обильно? Разве он не мог пойти поужинать, где ему заблагорассудится? Разве у него в кармане не было денег от последней игры, которую он продал хозяину "Золотого буля"? И разве он не мог потратить на себя столько же, сколько молодожены и все их гости вместе взятые? Он мог угодить только самому себе.


"И, клянусь верой!" - воскликнул он, "Я действительно идиот, что остаюсь здесь, с моим мозгом, раздираемым ревностью, и желудком, изнывающим от голода, когда с помощью хорошего ужина и двух или трех бутылок вина я могу избавить себя от обеих мук до истечения следующего часа. Я пойду за едой, а еще лучше - за выпивкой!"


Чтобы претворить это решение в жизнь, Тибо отправился в Ферте-Милон, где находился превосходный ресторан, известный как "Дофин д'Ор", способный, как говорили, подавать обеды, не уступающие тем, которые готовил его шеф-повар для его высочества герцога Орлеанского.


ГЛАВА XV


ПОВЕЛИТЕЛЬ ВАУПАРФОНДА


Тибо, прибыв в "Дофин д'Ор", заказал себе самый вкусный ужин, какой только мог придумать. Ему было бы довольно легко нанять отдельную комнату, но тогда он не наслаждался бы личным чувством превосходства. Он пожелал, чтобы компания обычных посетителей увидела, как он ест свою молодку и угря в нежном соусе. Он пожелал, чтобы другие посетители позавидовали его трем разным винам, выпитым из трех бокалов разной формы. Он хотел, чтобы все слышали, как он надменным голосом отдает приказы, слышали звон его денег.


Когда он отдавал свой первый заказ, мужчина в сером пальто, сидевший в самом темном углу комнаты с полбутылкой вина перед ним, обернулся, как будто узнав знакомый голос. И, как оказалось, это был один из знакомых Тибо, едва ли нужно добавлять, знакомый по таверне.


Тибо, с тех пор как он перестал шить обувь днем и вместо этого по ночам водил своих волков, завел много таких знакомств. Увидев, что это Тибо, другой мужчина быстро отвернулся, но не настолько быстро, чтобы Тибо успел узнать Огюста Франсуа Левассера, камердинера Рауля, лорда Воп-Парфонда.


"Привет! Франсуа!" Тибо крикнул: "Что ты делаешь, сидя там в углу и надувшись, как монах в Великий пост, вместо того, чтобы открыто и весело поужинать, как это делаю я, на виду у всех?"


Франсуа ничего не ответил на этот вопрос, но знаком попросил Тибо придержать язык.


"Я не должен говорить? не разговаривать? " спросил Тибо, - а если предположить, что мне не подходит придерживать язык, если я хочу поговорить и что мне скучно обедать в одиночестве? и что мне приятно говорить; "Друг Франсуа, подойди сюда; я приглашаю тебя поужинать со мной?!" Ты не будешь? нет? очень хорошо, тогда я приду и заберу тебя ". И Тибо поднялся со своего места и, провожаемый всеми глазами, подошел к своему другу и хлопнул его по плечу с такой силой, что оно вывихнулось.


"Притворись, что ты совершил ошибку, Тибо, или ты лишишь меня места; разве ты не видишь, что я не в ливрее, а всего лишь в своем сером пальто!" Я здесь в качестве доверенного лица в любовном деле моего хозяина, и я жду письма от леди, чтобы отнести ему обратно. "


"Это совсем другое дело, и теперь я понимаю и прошу прощения за свою нескромность. Однако я хотел бы пообедать в вашей компании."


"Что ж, нет ничего проще; прикажите подать ужин в отдельную комнату, и я передам нашему хозяину, что, если войдет еще один человек, одетый в серое, как я, пусть проводит его наверх; мы с ним старые друзья и понимаем друг друга".


"Хорошо", - сказал Тибо; и он тут же распорядился, чтобы ему принесли ужин в комнату на втором этаже, окна которой выходили на улицу.


Франсуа сел так, чтобы иметь возможность видеть человека, которого он ожидал, на некотором расстоянии, когда тот спускался с холма Ферте-Милон. Ужина, который заказал Тибо, было вполне достаточно для них двоих; все, что он сделал, это послал за еще одной бутылкой вина. Или около того. Тибо взял всего два урока у мэтра Маглуара, но он был способным учеником, и они сделали свое дело; более того, у Тибо было что-то, о чем он хотел забыть, и он рассчитывал, что вино завершит это за него. Он чувствовал, что ему повезло встретить друга, с которым он мог поговорить, поскольку в том состоянии ума и сердца, в котором он находился, разговоры были таким же хорошим подспорьем к забвению, как выпивка. Соответственно, как только он сел, дверь за ним закрылась, а шляпа нахлобучилась ему на голову, чтобы Франсуа не заметил изменения цвета его волос, он сразу же вступил в разговор, смело беря быка за рога.


"А теперь, друг Франсуа, - сказал он, - ты объяснишь мне некоторые из своих слов, которые я не совсем понял".


"Меня это не удивляет", - ответил Франсуа, откидываясь на спинку стула с видом самодовольной дерзости. "Мы, слуги модных лордов, учимся говорить на придворном языке, который все, конечно, не понимают".


"Возможно, нет, но если ты объяснишь это своим друзьям, возможно, они поймут".


"Именно так! спрашивай, что тебе нравится, и я отвечу ".


"Я рассчитываю на то, что вы сделаете это тем больше, что я возьму на себя обязательство снабдить вас тем, что поможет развязать вам язык. Во-первых, позвольте мне спросить, почему вы называете себя серым пальто? Я думал, что серокожий - другое название для придурка."


"Сам придуривайся, друг Тибо", - сказал Франсуа, смеясь над невежеством сапожника. "Нет, серый мундир - это слуга в ливрее, который надевает серый комбинезон, чтобы скрыть свою ливрею, пока стоит на страже за колонной или охраняет дверной проем".


"Так ты хочешь сказать, что в этот момент, мой добрый Франсуа, ты на страже? И кто придет тебя сменить?"


"Шампань, который состоит на службе у графини де Мон-Гобер".


"Я вижу; я точно понимаю. Ваш хозяин, лорд Воп-Парфон, влюблен в графиню де Мон-Гобер, и сейчас вы ожидаете письма, которое Шампань должна принести от леди."


"Оптимум! как говорит наставник младшего брата месье Рауля."


"Милорд Рауль - счастливчик!"


"Действительно, да", - сказал Франсуа, выпрямляясь.


"И какое прекрасное создание графиня!"


"Значит, ты ее знаешь?"


"Я видел ее на охоте с его Высочеством герцогом Орлеанским и мадам де Монтессон".


Тибо, выступая, сказал "на охоту".


"Друг мой, позволь мне сказать тебе, что в обществе мы говорим не "охота и отстрел", а "охотимся и стреляем".


"О!" - сказал Тибо, "я не так придирчив к письмам, как все это. За здоровье милорда Рауля!"


Когда Франсуа поставил свой бокал на стол, он издал восклицание; в этот момент он заметил шампанское.


Они распахнули окно и позвали этого третьего встречного, и Шампань, со всей безошибочной интуицией хорошо воспитанного слуги, сразу поняла и поднялась по лестнице. Он был одет, как и Франсуа, в длинное серое пальто и принес с собой письмо.


"Ну, - спросил Франсуа, заметив письмо в своей руке, - и сегодня вечером состоится собрание?" - спросил Франсуа.


"Да", - ответила Шампань с явным восторгом.


"Все в порядке", - весело сказал Франсуа.


Тибо был удивлен этими проявлениями явного сочувствия со стороны слуг к счастью их хозяина.


"Это удача твоего хозяина, которой ты так радуешься?" он спросил Франсуа.


"О, боже мой, нет!" - ответил тот, "но когда мой хозяин занят, я свободен!"


"И пользуешься ли ты своей свободой?"


"Можно быть камердинером, и все же иметь свою долю удачи, а также знать, как провести время более или менее с пользой", - ответил Франсуа, сдерживаясь при этих словах.


"А ты, Шампанское?"


"О, я", - ответил последний пришедший, рассматривая бокал с вином на свет, - "Да, я тоже надеюсь извлечь из него пользу".


"Ну, тогда, выпьем за все твои любовные похождения! поскольку у каждого, кажется, есть один или несколько под рукой ", - сказал Тибо.


"И тебе того же!" - хором ответили двое других мужчин.


"Что касается меня, - сказал сапожник, и выражение ненависти к своим собратьям промелькнуло на его лице, - я единственный человек, который никого не любит, и которого никто не любит".


Его спутник посмотрел на него с некоторым удивленным любопытством,


"Ах! ах! " сказал Франсуа, - значит, слухи, которые шепчутся о вас за границей, в сельской местности, правдивы?"


"Сообщить обо мне?"


"Да, о тебе", - добавила шампанского.


"О, значит, в Мон-Гобер обо мне говорят то же самое, что и в Ваупарфонде?"


Шампань кивнул головой.


"Ну, и что же они на самом деле говорят?"


"Что ты оборотень", - сказал Франсуа.


Тибо громко рассмеялся. "Скажи мне, теперь, есть ли у меня хвост?" - спросил он, "Есть ли у меня волчьи когти, есть ли у меня волчья морда?"


"Мы только повторяем то, что говорят другие люди, " возразил Шампань, - мы не утверждаем, что это так".


"Ну, в любом случае, вы должны признать, - сказал Тибо, " что у оборотней отличное вино".


"Клянусь верой, да!" - воскликнули оба камердинера.


"За здоровье дьявола, который это обеспечивает, джентльмены".


Двое мужчин, которые держали в руках свои стаканы, поставили оба стакана на стол.


"Для чего это?" - спросил Тибо.


"Ты должен найти кого-нибудь другого, кто выпьет с тобой за это здоровье", - сказал Франсуа, "Я не буду, это категорично!"


"И я тоже", - добавила Шампань.


"Ну и отлично тогда! Я сам выпью все три стакана ", и он немедленно приступил к этому.


"Друг Тибо, " сказал камердинер барона, " нам пора расстаться".


"Так скоро?" - спросил Тибо.


"Мой хозяин ждет меня, и, без сомнения, с некоторым нетерпением ... Письмо, шампанское?"


"Вот оно".


"Тогда давай попрощаемся с твоим другом Тибо и отправимся по своим делам и в свои удовольствия, а его оставим с его удовольствиями и делами". С этими словами Франсуа подмигнул своему другу, который ответил аналогичным знаком взаимопонимания между ними.


"Мы не должны разлучаться, - сказал Тибо, - не выпив вместе по стаканчику".


"Но не в этих стаканах", - сказал Франсуа, указывая на три, из которых Тибо пил за врага человечества.


"Вы очень разборчивы, джентльмены; лучше позовите ризничего и попросите их вымыться святой водой".


"Не совсем так, но вместо того, чтобы отказываться от вежливого приглашения друга, мы позовем официанта и попросим принести новые бокалы".


"Значит, эти трое, - сказал Тибо, который начинал ощущать действие выпитого вина, - не годятся ни на что большее, чем быть выброшенными из окна?" К дьяволу вас всех!" - воскликнул он, поднимая одного из них и отправляя его в полет. Когда стакан пролетал по воздуху, он оставлял за собой дорожку света, которая вспыхивала и гасла подобно вспышке молнии. Тибо взял два оставшихся стакана и бросил их по очереди, и каждый раз происходило одно и то же, но за третьей вспышкой последовал громкий раскат грома.


Тибо закрыл окно и, снова поворачиваясь к своему месту, думал о том, как ему следует объяснить это странное происшествие своим товарищам; но двое его товарищей исчезли.


"Трусы!" - пробормотал он. Затем он поискал стакан, но не нашел ни одного оставшегося.


"Хм! это неловко ", - сказал он. "Я должен пить из бутылки, вот и все!"


И, сообразуя действие со словом, Тибо закончил свой ужин, осушив бутылку, что не помогло привести в порядок его мозг, и без того несколько пошатнувшийся.


В девять часов Тибо позвонил хозяину гостиницы, оплатил свой счет и ушел.


Он был в гневном настроении враждебности ко всему миру; мысль, от которой он надеялся убежать, овладевала им все больше и больше. С течением времени Аньелетту уводили все дальше и дальше от него; у каждого, будь то жена или любовница, был кто-то, кто их любил. Этот день, который был для него днем ненависти и отчаяния, был полон обещаний радости и счастья для всех остальных; лорд Вопарфон, два несчастных камердинера, Франсуа и Шампань, у каждого из них была яркая звезда надежды, за которой можно было последовать; в то время как он, он один, спотыкаясь брел в темноте. Несомненно, на нем лежало проклятие. "Но, " продолжал он размышлять про себя, " если это так, удовольствия проклятых принадлежат мне, и я имею право претендовать на них".


Пока эти мысли проносились в его мозгу, пока он шел, громко ругаясь и грозя кулаком небу, он направлялся к своей хижине и почти дошел до нее, когда услышал, что сзади к нему галопом приближается лошадь.


"А!" - сказал Тибо, - "а вот и Повелитель Ваупарфона, спешащий на встречу со своей любовью. Я бы посмеялся, мой прекрасный сэр Рауль, если бы милорду Мон-Гоберу удалось просто поймать тебя! Вы бы не отделались так легко, как если бы это был мэтр Маглуар; были бы обнажены мечи, и удары наносились и принимались!"


Занятый размышлениями о том, что случилось бы, если бы граф де Мон-Гобер застал врасплох своего соперника, Тибо, который шел по дороге, очевидно, недостаточно быстро убрался с дороги, поскольку всадник, увидев какого-то крестьянина, преграждающего ему путь, нанес ему сильный удар кнутом, одновременно выкрикнув: "Убирайся с дороги, нищий, если не хочешь, чтобы тебя растоптали ноги лошади!"


Тибо, все еще наполовину пьяный, испытал множество смешанных ощущений: удар кнута, столкновение с лошадью и катание по холодной воде и грязи, в то время как всадник проезжал мимо.


Он поднялся на колени, вне себя от гнева, и погрозил кулаком удаляющейся фигуре:


"Хотел бы дьявол, - воскликнул он, - чтобы я мог хоть раз побыть одним из вас, великих лордов, мог бы всего на двадцать четыре часа занять ваше место, месье Рауль де Воп-Парфон, вместо того, чтобы быть всего лишь Тибо, сапожником, чтобы я мог узнать, что значит иметь прекрасную лошадь, на которой можно ездить, вместо того, чтобы бродить пешком; мог бы отхлестывать встреченных на дороге крестьян и иметь возможность ухаживать за этими прекрасными женщинами, которые обманывают своих мужей, как это делает графиня де Мон-Гобер!"


Едва эти слова слетели с его губ, как лошадь барона шарахнулась в сторону, сбросив всадника через голову.


ГЛАВА XVI


ЛЕДИ МОЕЙ ЛЕДИ


Тибо был в восторге, увидев, что случилось с молодым бароном, чья рука, совсем не легкая, незадолго до этого нанесла удар хлыстом по плечам Тибо, которые все еще болели от удара. Последний теперь помчался на полной скорости, чтобы посмотреть, насколько серьезно был ранен месье Рауль де Воп-Парфон; он обнаружил тело, лежащее без чувств, распростертое поперек дороги, а рядом с ним стояла и фыркала лошадь.


Но Тибо с трудом мог поверить своим чувствам, увидев, что фигура, лежащая на дороге, была не той, что всего пять минут назад, проехала мимо него и огрела его кнутом. Во-первых, эта фигура была одета не как джентльмен, а как крестьянин, и, более того, одежда, которая на нем была, показалась Тибо такой же, как была на нем самом за мгновение до того, как его удивление все возрастало и доходило почти до ошеломления, когда он узнал в инертной, бессознательной фигуре не только свою одежду, но и собственное лицо. Его изумление, естественно, заставило его перевести взгляд с этого второго Тибо на его собственную персону, когда он осознал, что столь же заметная перемена произошла с его костюмом. Вместо ботинок и гетр его ноги теперь были обуты в элегантные охотничьи сапоги длиной до колена, мягкие и гладкие, как пара чулок, с закаткой на подъеме и дополненные парой изящных серебряных шпор. Бриджи до колен были больше не из вельвета, а из самой красивой оленьей кожи, застегнутые маленькими золотыми пряжками. Его длинный сюртук оливкового цвета из грубой ткани был заменен красивым зеленым охотничьим плащом с отделкой из золотых кружев, распахнутым, чтобы показать жилет из тонкой белой джинсовой ткани, в то время как поверх искусно плиссированной рубашки свисали мягкие волнистые складки батистового галстука. Ни один предмет одежды на нем не претерпел никаких изменений, даже его старая шляпа в форме фонаря, которая теперь была треугольной и отделана золотым кружевом в тон пальто. Кроме того, клещ, который рабочие носят частично для ходьбы, а частично для самообороны, и который он минуту назад держал на своей земле, теперь уступил место легкому хлысту, которым он рассекал воздух, с чувством аристократического удовольствия прислушиваясь к издаваемому им свистящему звуку. И, наконец, его стройная фигура была перетянута в талии поясом, с которого свисал охотничий нож, наполовину меч, наполовину кинжал.


Тибо был безмерно рад, обнаружив, что облачен в такой восхитительный костюм, и с чувством тщеславия, естественным в данных обстоятельствах, его охватило желание без промедления выяснить, насколько платье подходит к его лицу. Но куда он мог пойти, чтобы взглянуть на себя, там, посреди кромешной тьмы? Затем, оглядевшись, он увидел, что находится всего в двух шагах от своей собственной хижины.


"Ах! чтобы быть уверенным!" он сказал: "Нет ничего проще, потому что у меня там есть мой стакан".


И он поспешил к своей хижине, намереваясь, подобно Нарциссу, наслаждаться собственной красотой в мире и уединении. Но дверь хижины была заперта, и Тибо тщетно искал ключ. Все, что он смог найти в своих карманах, был туго набитый кошелек, коробочка для сладкого мяса с ароматизированными пастилками и маленький перочинный ножик из перламутра и золота. Что бы он мог тогда сделать со своим ключом от двери? Затем внезапно ему в голову пришла блестящая мысль, возможно, ключ был в кармане того другого Тибо, который лежал там, на дороге. Он вернулся и пошарил в кармане брюк, где сразу же обнаружил ключ вместе с несколькими су. Держа грубую неуклюжую штуковину в кончиках пальцев, он вернулся, чтобы открыть дверь. Внутри хижины было еще темнее, чем ночью снаружи, и Тибо ощупью нашел сталь, трут, кремень и спички, а затем попытался зажечь свечу, кончик которой был воткнут в пустую бутылку. Через секунду или две это было сделано, но в ходе операции Тибо был вынужден взяться за свечу пальцами.


"Тьфу!" - сказал он, - "что за свиньи эти крестьяне! Я удивляюсь, как они могут жить таким грязным образом!"


Однако свеча была зажжена, что было главным вопросом, и Тибо теперь достал свое зеркало и, поднеся его к свету, посмотрел на себя в нем. Едва его глаз увидел отраженное изображение, как он издал крик изумления, то, что он увидел, больше не было им самим, или, скорее, хотя это все еще был Тибо духом, это больше не был Тибо телом. Его дух вселился в тело красивого молодого человека двадцати пяти или двадцати шести лет, с голубыми глазами, свежими розовыми щеками, красными губами и белыми зубами; короче говоря, он имел вселился в тело барона Рауля де Вопарфонда. Затем Тибо вспомнил желание, которое он произнес в момент гнева после удара кнутом и столкновения с лошадью. Его желанием было, чтобы на двадцать четыре часа он мог быть бароном де Воп-Парфоном, а барон де Воп-Парфонд был Тибо, и это теперь объясняло ему то, что поначалу казалось необъяснимым, почему человек, лежащий сейчас без сознания на дороге, был одет в его одежду и имел его лицо.


"Но я не должен забывать одну вещь, - сказал он, - то есть, что, хотя я кажусь здесь, на самом деле я не здесь, а лежу где-то там, поэтому я должен быть осторожен и следить за тем, чтобы в течение двадцати четырех часов, в течение которых я буду достаточно неосторожен, чтобы находиться вдали от самого себя, мне не причинили непоправимого вреда. Ну же, месье де Воп-Парфон, не будьте таким привередливым; внесите беднягу внутрь и осторожно положите его на кровать здесь." И, хотя с его аристократическими инстинктами месье де Воп-Парфон счел эту задачу весьма отвратительной для себя, Тибо, тем не менее, мужественно взял свое тело на руки и перенес себя с дороги на кровать. Поместив таким образом тело в безопасное место, он погасил свет, опасаясь, что этому другому "я" может быть причинен какой-либо вред до того, как он придет в себя; затем, тщательно заперев дверь, он спрятал ключ в дупле дерева, где он имел привычку оставлять его, когда не хотел брать с собой.


Следующее, что нужно было сделать, это достать. наденьте уздечку на лошадь и садитесь в седло. Оказавшись там, Тибо сначала испытал некоторое беспокойство, поскольку, путешествуя больше пешком, чем верхом, он не был опытным наездником и, естественно, опасался, что не сможет удержаться в седле, когда лошадь начнет двигаться. Но, похоже, что, унаследовав тело Рауля, он также унаследовал его физические качества, поскольку лошадь, будучи разумным животным и прекрасно осознавая временную неуверенность своего всадника, попыталась сбросить его, после чего Тибо инстинктивно подобрал поводья, уперся коленями в бока лошади, вонзил в них шпоры и нанес животному два или три удара кнутом, которые тут же привели его в порядок.


Тибо, совершенно неизвестный самому себе, в прошлом был мастером верховой езды. Это маленькое приключение с лошадью позволило Тибо более полно осознать свою двойственность. Что касается тела, он был бароном Раулем де Вопарфоном с головы до пят; но что касается духа, он все еще был Тибо. Следовательно, можно было быть уверенным, что дух молодого лорда, который одолжил ему свое тело, сейчас спит в форме Тибо без сознания, которого он оставил в хижине.


Разделение сущности и духа между ним и бароном, однако, оставило его с очень смутным представлением о том, что он собирался или должен был бы сделать. То, что он направлялся в Мон-Гобер в ответ на письмо графини, - так много он знал. Но что было в письме? В котором часу его ожидали? Как он должен был получить доступ в Замок? Ни на один из этих вопросов он не мог ответить, и ему оставалось только выяснить, что делать, шаг за шагом, по мере продвижения. Внезапно его осенило, что, вероятно, письмо графини было где-то при нем. Он пощупал свою одежду, и, конечно же, в боковом кармане его пальто было что-то, что по форме, казалось, было тем предметом, который он искал. Он остановил свою лошадь и, сунув руку в карман, вытащил маленький надушенный кожаный футляр на белой атласной подкладке. На одной стороне футляра было несколько писем, на другой - только одно; без сомнения, последнее сообщило бы ему то, что он хотел знать, если бы он смог однажды это прочитать. Теперь он был совсем недалеко от деревни Флери и скакал галопом, надеясь, что найдет дом, в котором все еще горит свет. Но жители деревни ложатся спать рано, в те дни даже раньше, чем сейчас, и Тибо прошел от одного конца улицы до другого, не увидев ни единого огонька. Наконец, подумав, что услышал какое-то движение в конюшнях гостиницы, он позвонил. Мальчик-конюх вышел с фонарем, и Тибо, забыв на мгновение, что он лорд, сказал: "Друг, не мог бы ты на минутку осветить меня?" Ты оказал бы мне услугу ".


"И для этого ты идешь и поднимаешь парня с постели?" - грубо ответил мальчик-конюх. "Что ж, ты славный юнец, вот ты кто!" и, повернувшись спиной к Тибо, он как раз собирался вернуться в конюшню, когда Тибо, поняв, что он выбрал неверный курс, теперь повысил голос, выкрикивая:


"Послушай, сирра, принеси сюда свой фонарь и дай мне света, или я проведу кнутом по твоей спине!"


"Ах! прошу прощения, милорд!" - сказал мальчик-конюх. "Я не видел, с кем это я разговаривал". И он немедленно встал на цыпочки, держа фонарь повыше, когда Тибо указал ему:


Тибо развернул письмо и прочитал:


"Мой дорогой Рауль,


"Богиня Венера, безусловно, взяла нас под свою защиту. Завтра должна состояться какая-то грандиозная охота в направлении Тура; я не знаю подробностей об этом, все, что я знаю, это то, что он уходит сегодня вечером. Поэтому вы начинаете в девять часов, чтобы быть здесь в половине одиннадцатого. Входите тем путем, который вы знаете; кто-то, кого вы знаете, будет ждать вас и приведет вас, вы знаете куда. В прошлый раз, когда ты пришел, я не хочу тебя упрекать, но мне показалось, что ты долго оставался в коридорах.


"Черт возьми!" - пробормотал Тибо.


"Прошу прощения, милорд?" - переспросил мальчик-конюх.


"Ничего, ты, деревенщина, за исключением того, что ты мне больше не нужен и ты можешь идти".


"Счастливого пути вам, милорд!" - сказал конюх, кланяясь до земли, и пошел обратно в свою конюшню.


"Черт возьми!" - повторил Тибо, - "письмо дает мне очень мало информации, за исключением того, что мы находимся под защитой Богини Венеры, что он уезжает сегодня вечером, что графиня де Мон-Гобер ожидает меня в половине одиннадцатого и что ее христианское имя Джейн. Что касается остального, я должен войти тем путем, который я знаю, меня будет ждать кто-то, кого я знаю, и отведет туда, куда я знаю ". Тибо почесал за ухом, что делают все в любой стране мира, когда попадают в неловкие обстоятельства. Он жаждал уйти и разбудить дух лорда Вопарфонда, который только что спал в теле Тибо на кровати Тибо; но, помимо потери времени, которую это повлекло бы за собой, это также могло бы вызвать значительные неудобства, поскольку дух барона, увидев свое собственное тело так близко к нему, мог бы проникнуться желанием вернуться в него. Это привело бы к борьбе, в которой Тибо не смог бы хорошо защищаться, не причинив серьезного вреда собственной персоне; следовательно, необходимо найти какой-то другой выход из положения. Он много слышал об удивительной проницательности животных, и у самого Хэда, во время его жизни в деревне, не раз была возможность восхищаться их инстинктом, и теперь он решил довериться инстинкту своей лошади. Выехав обратно на главную дорогу, он повернул лошадь в направлении Мон-Гобера и позволил ей повернуть голову. Лошадь немедленно пустилась галопом; очевидно, она поняла. Тибо больше не утруждал себя, теперь дело лошади было доставить его в целости и сохранности к месту назначения. Дойдя до угла парковой стены, животное остановилось, по-видимому, не потому, что сомневалось, по какой дороге идти, но что-то, казалось, встревожило его, и он навострил уши. В то же время Тибо также показалось, что он заметил две тени; но, должно быть, это были всего лишь тени, потому что, хотя он привстал на стременах и огляделся вокруг, он абсолютно ничего не мог разглядеть. Вероятно, они были браконьерами, подумал он, у которых были такие же причины, как и у него, желать проникнуть в парк. Поскольку больше ничто не преграждало ему путь, ему оставалось только, как и прежде, позволить лошади идти своей дорогой, что он соответственно и сделал. Лошадь следовала быстрой рысью вдоль стен парка, тщательно выбирая мягкий край дороги и не издавая ни единого ржания; разумное животное, казалось, знало, что оно не должно издавать ни звука или, по крайней мере, как можно меньше.


Таким образом, они прошли вдоль всей одной стороны парка, и, дойдя до угла, лошадь повернула, как поворачивалась стена, и остановилась перед небольшим проломом в ней. "Очевидно, что нам нужно пройти именно через это, - сказал Тибо, -".


Лошадь в ответ обнюхала брешь и поскребла землю ногой; Тибо дал животному повод, и оно сумело вскарабкаться вверх и пролезть через брешь по рыхлым камням, которые откатывались у него из-под копыт. Лошадь и всадник теперь были в парке. Одна из трех трудностей была успешно преодолена: Тибо проник в дом известным ему путем; теперь оставалось найти человека, которого он знал, и он подумал, что разумнее всего предоставить это также его лошади. Лошадь шла еще пять минут, а затем остановилась на небольшом расстоянии от Замка, перед дверью одной из тех маленьких хижин из грубых бревен, коры и глины, которые строят в парках, поскольку художники вводят здания в свои пейзажи исключительно ради украшения.


Услышав стук лошадиных копыт, кто-то приоткрыл дверь, и лошадь остановилась перед ней.


Вышла симпатичная девушка и спросила тихим голосом: "Это вы, месье Рауль?"


"Да, дитя мое, это я", - ответил Тибо, спешиваясь.


"Мадам ужасно боялась, что этот пьяный дурак из Шампанского мог не отдать вам письмо".


"Ей не нужно было бояться; Шампанское принесла мне с образцовой пунктуальностью".


"Тогда оставь свою лошадь и приходи".


"Но кто будет за этим присматривать?"


"Почему Крамуази, конечно, человек, который всегда делает".


"Ах, да, конечно", - сказал Тибо, как будто эти подробности были ему знакомы, "Крамуази позаботится об этом".


"Идем, идем", - сказала горничная, - "мы должны поторопиться, или мадам снова пожалуется, что мы слоняемся по коридорам". И когда она произнесла эти слова, которые напомнили фразу из письма, которое было написано Раулю, она рассмеялась и показала ряд жемчужно-белых зубов, и Тибо почувствовал, что ему хотелось бы побродить по парку, прежде чем дожидаться выхода в коридоры.


Затем служанка внезапно замерла на мгновение, склонив голову, прислушиваясь.


"Что это?" - спросил Тибо.


"Мне показалось, я услышал звук ветки, скрипнувшей под чьей-то ногой".


"Весьма вероятно, - сказал Тибо, - без сомнения, нога Крамуази".


"Тем больше причин, по которым вы должны быть осторожны с тем, что вы do...at все события здесь."


"Я не понимаю".


"Разве ты не знаешь, что Крамуази - мужчина, с которым я помолвлена?"


"Ах! чтобы быть уверенным! Но когда я наедине с тобой, моя дорогая Роза, я всегда забываю об этом ".


"Теперь меня зовут Роза, не так ли? Я никогда не знал такого забывчивого человека, как вы, месье Рауль."


"Я называю тебя Розой, моя красавица, потому что роза - королева цветов, а ты - королева служанок".


"По правде говоря, милорд, " сказала служанка, " я всегда считала вас живым, остроумным джентльменом, но сегодня вечером вы превзошли самого себя".


Тибо выпрямился, польщенный этим замечанием, на самом деле это было письмо, адресованное барону, но распечатывать его пришлось сапожнику.


"Будем надеяться, что твоя хозяйка подумает так же!" - сказал он.


"Что касается этого, " сказала горничная, " любой мужчина может заставить одну из этих модниц считать его самым умным и сообразительным в мире, просто придержав язык".


"Спасибо, - сказал он, - я запомню то, что ты скажешь".


"Тише!" - сказала женщина Тибо. "Там мадам за занавесками гардеробной; теперь спокойно следуйте за мной".


Потому что теперь им предстояло пересечь открытое пространство, которое лежало между лесистой частью парка и лестничным пролетом, ведущим к замку. Тибо направился к последнему.


"Ну, ну", - сказала служанка, схватив его за руку, - "что ты делаешь, глупый человек?"


"Что я делаю? что ж, признаюсь, Сюзетта, я ни в малейшей степени не понимаю, что я делаю!"


"Сюзетта! так вот как меня теперь зовут, не так ли? Я думаю, месье оказывает мне честь, называя меня по очереди именами всех своих любовниц. Но подойди сюда! Я полагаю, вы не мечтаете о том, чтобы пройти через большие приемные залы. Это дало бы прекрасную возможность милорду графу, поистине!"


И служанка поспешила за Тибо к маленькой двери, справа от которой была винтовая лестница.


На полпути Тибо обнял своего спутника за талию, которая была тонкой и гибкой, как змея.


"Я думаю, мы, должно быть, сейчас в коридорах, а?" - спросил он, пытаясь поцеловать молодую женщину в хорошенькую щечку.


"Нет, пока нет", - ответила она, - "но это не имеет значения".


"Клянусь верой, - сказал он, - если бы сегодня вечером меня звали Тибо, а не Рауль, я бы отнес тебя с собой на чердаки, а не останавливался на первом этаже!"


В этот момент послышался скрип двери на петлях.


"Быстрее, быстрее, месье!" - сказала горничная. "Мадам теряет терпение".


И, увлекая Тибо за собой, она взбежала по оставшимся ступенькам в коридор, открыла дверь, втолкнула Тибо в комнату и закрыла за ним дверь, твердо веря, что это барон Рауль де Вопарфон или, как она сама его называла, самый забывчивый человек в мире, которого она таким образом заполучила.


ГЛАВА XVII


БАРОН ДЕ МОН-ГОБЕР


Тибо оказался в комнате графини. Если великолепие мебели бейлифа Маглуара, спасенной из чулана его высочества герцога Орлеанского, поразило Тибо, то изящество, гармония, вкус комнаты графини наполнили его опьяняющим восторгом. Грубое дитя леса никогда не видело ничего подобного, даже во сне; ибо нельзя даже мечтать о вещах, о которых мы понятия не имеем.


На двух окнах были задернуты двойные шторы, одна из которых была из белого шелка, отделанного кружевом, другая - из бледно-фарфорово-голубого атласа, расшитого серебряными цветами. Кровать и туалетный столик были задрапированы в тон окнам и почти тонули в облаках валансьенского кружева. Стены были завешены очень легким шелком розового цвета, по которому толстые складки индийского муслина, нежного, как сотканное из воздуха, колыхались подобно волнам тумана при малейшем дуновении воздуха из-за двери. Потолок был украшен медальоном, нарисованным Буше и представляющим туалет Венеры; она раздавала своим купидонам различные предметы женской одежды, и теперь все они были розданы, за исключением пояса богини.


Центральный медальон был окружен серией панелей, на которых были нарисованы предполагаемые виды Книдоса, Пафоса и Аматуса. Вся мебель, стулья, мягенькие диванчики, диванчики для общения были покрыты фарфоровым атласом, похожим на тот, которым были покрыты занавески; по основанию ковра цвета бледно-зеленой воды были разбросаны букеты голубых васильков, розовых маков и белых маргариток. Столы были из розового дерева; в углах - кусочки индийского лака; и вся комната была мягко освещена розовыми восковыми свечами в двух канделябрах. Неясный и неописуемо нежный аромат витал в воздухе, невозможно было сказать, от какой сладкой эссенции, потому что это были даже не духи, а скорее эманация, тот же вид пахучего выдоха, благодаря которому Эней в "Энеиде" распознал присутствие своей матери.


Тибо, втолкнутый в комнату горничной, сделал один шаг вперед, а затем остановился. Он охватил все с первого взгляда, вдохнул все за один вдох. На секунду перед его мысленным взором, словно видение, промелькнули маленький коттедж Анелетты, столовая мадам Поле, спальня жены судебного пристава; но они так же быстро исчезли, уступив место этому восхитительному раю любви, в который он был перенесен как по волшебству. Он едва мог поверить, что то, на что он смотрел, было реальным. Действительно ли в мире были мужчины и женщины, настолько благословленные судьбой, чтобы жить в таком каково это окружение? Разве его не перенесли в замок какого-нибудь волшебника, во дворец какой-нибудь феи? И те, кто пользовался такой милостью, как эта, что особенного хорошего они сделали? какое особое зло совершили они, которые были лишены этих преимуществ? Почему вместо того, чтобы желать быть бароном на двадцать четыре часа, он не пожелал всю свою жизнь быть комнатной собачкой графини? Как бы он перенес, если бы снова был Тибо, после того, как увидел все это? Он как раз дошел в своих размышлениях до этого момента, когда дверь гардеробной открылась и появилась сама графиня, подходящая птичка для такого гнезда, подходящий цветок для такого благоухающего сада.


Ее волосы, скрепленные всего четырьмя бриллиантовыми заколками, свободно свисали с одной стороны, в то время как остальные были собраны в один большой локон, который перекидывался через другое плечо и падал на грудь. Изящные линии ее гибкой и хорошо сложенной фигуры, больше не скрытые складками платья, были четко обозначены под ее свободным розовым шелковым платьем, богато покрытым кружевами; шелк ее чулок был таким тонким и прозрачным, что больше походил на жемчужно-белую плоть, чем на какую-либо текстуру, а ее крошечные ножки были обуты в маленькие туфельки из серебристой ткани на красных каблуках. Но ни грамма драгоценностей, ни браслетов на руках, ни колец на пальцах; всего один ряд жемчужин вокруг шеи, вот и все, но какие жемчужины! стоит королевского рамсома!


Когда это сияющее видение приблизилось к нему, Тибо упал на колени; он склонился, чувствуя себя раздавленным при виде этой роскоши, этой красоты, которые ему казались неотделимыми.


"Да, да, ты вполне можешь преклонять колени, опускаться все ниже, целовать мои ноги, целовать ковер, целовать пол, но я больше не прощу тебя...ты монстр!"


"По правде говоря, мадам, если я сравниваю себя с вами, я даже хуже этого!"


"Ах! да, притворись, что ты неправильно понял мои слова и думаешь, что я говорю только о твоей внешности, когда ты знаешь, что я говорю о твоем поведении ... и, действительно, если бы твоя вероломная душа отразилась на твоем лице, ты действительно был бы уродливым монстром. Но все же это не так, ибо месье, несмотря на все его злодеяния и позорные деяния, по-прежнему остается самым красивым джентльменом во всей стране. Но, послушайте, месье, разве вам не должно быть стыдно за себя?"


"Потому что я самый красивый джентльмен в округе?" - спросил Тибо, определяя по тону голоса дамы, что его преступление не было непоправимым.


"Нет, месье, но за то, что у него самая черная душа и самое лживое сердце, которые когда-либо скрывались под такой веселой и золотистой внешностью. А теперь вставай, подойди и расскажи мне о себе ".


И графиня, говоря это, протянула Тибо руку, которая предлагала прощение и в то же время требовала поцелуя.


Тибо взял мягкую, нежную руку в свою и поцеловал ее; никогда его губы не касались чего-либо, столь похожего на атлас. Графиня уселась на диван и сделала знак Раулю сесть рядом с ней.


"Расскажи мне что-нибудь о своих делах, раз уж ты был здесь в последний раз", - обратилась к нему графиня.


"Сначала скажите мне, дорогая графиня, - ответил Тибо, " когда я был здесь в последний раз".


"Ты хочешь сказать, что забыл? Обычно люди не признают вещи такого рода, если только не ищут повод для ссоры."


"Напротив, дорогой друг, именно потому, что воспоминание о том последнем визите так живо во мне, я думаю, что, должно быть, мы были вместе только вчера, и я тщетно пытаюсь вспомнить, что я сделал, и я уверяю тебя, что со вчерашнего дня я не совершил никакого другого преступления, кроме как любить тебя".


"Это неплохая речь; но вы не избавите себя от позора, говоря комплименты".


"Дорогая графиня, " сказал Тибо, - предположим, мы отложим объяснения до другого раза".


"Нет, ты должен ответить мне сейчас; прошло пять дней с тех пор, как я видел тебя в последний раз; что ты делал все это время?"


"Я жду, что ты расскажешь мне, графиня. Как ты можешь ожидать, что я, сознающий свою невиновность, буду обвинять себя?"


"Тогда очень хорошо! Я не буду начинать с того, что скажу что-нибудь о вашем слонянии по коридорам."


"О, прошу, давайте поговорим об этом! как вы можете думать, графиня, что, зная, что вы, бриллиант из бриллиантов, ждали меня, я должен остановиться, чтобы подобрать искусственную жемчужину?"


"Ах! но я знаю, насколько непостоянны мужчины, а Лизетт такая милая девушка!"


"Это не так, дорогая Джейн, но ты должна понимать, что, поскольку она наша наперсница и знает все наши секреты, я не могу обращаться с ней совсем как со служанкой".


"Как, должно быть, приятно иметь возможность сказать самому себе: "Я обманываю графиню де Мон-Гобер, и я соперник месье Крамуази!"


"Очень хорошо, тогда больше не будет слоняний по коридорам, больше не будет поцелуев для бедняжки Лизетт, если, конечно, они когда-либо были!"


"Ну, в конце концов, в этом нет большого вреда".


"Ты имеешь в виду, что я сделал что-то еще хуже?"


"Где ты был прошлой ночью, когда тебя встретили на дороге между Эрневилем и Виллер-Котре?"


"Кто-то встретил меня на дороге?"


"Да, на Эрневильской дороге; откуда ты шел?"


"Я возвращался домой с рыбалки".


"Рыбалка! какая рыбалка?"


"Они рисовали пруды Берваля".


"О! мы знаем об этом все; вы такой прекрасный рыболов, не так ли, месье? И какого угря ты приносил в своей сети, возвращаясь с рыбалки в два часа ночи!"


"Я ужинал со своим другом, бароном, в Везе".


"В Везе? ha! Я полагаю, вы отправились туда главным образом для того, чтобы утешить прекрасную отшельницу, которую, как говорят, ревнивый барон держит там взаперти в качестве обычной пленницы. Но даже это я могу тебе простить ".


"Что, есть ли еще более ужасное преступление", - сказал Тибо, который начал чувствовать себя вполне успокоенным, видя, как быстро последовало помилование по обвинению; каким бы серьезным оно ни казалось поначалу.


"Да, на балу, который давал его Высочество герцог Орлеанский".


"Какой бал?"


"Да ведь тот, вчерашний! это было не так уж давно, не так ли?"


"О, вчерашний бал? Я восхищался тобой."


"Действительно; но меня там не было".


"Обязательно ли тебе присутствовать, Джейн, чтобы я восхищался тобой; неужели никто не может восхищаться тобой в воспоминаниях так же искренне, как при жизни?" и если в отсутствие ты торжествуешь по сравнению с ними, победа становится тем значительнее ".


"Осмелюсь предположить, и именно для того, чтобы довести сравнение до предела, ты танцевал четыре раза с мадам де Бонней; они очень хорошенькие, не так ли, эти смуглые женщины, которые покрывают себя румянами, и у них брови, как у китайских манекенов на моих экранах, и усы, как у гренадера".


"Ты знаешь, о чем мы говорили во время тех четырех танцев?"


"Значит, это правда, что ты танцевал с ней четыре раза?"


"Это правда, без сомнения, раз ты так говоришь".


"Это правильный ответ?"


"Что еще я мог бы дать? мог ли кто-нибудь опровергнуть то, что было сказано таким красивым ртом? конечно, не я, который все равно благословил бы это, даже если бы это означало вынесение мне смертного приговора ".


И, словно ожидая этого предложения, Тибо упал на колени перед графиней, но в этот момент дверь открылась, и в комнату вбежала встревоженная Лизетт.


"Ах! Месье, месье, " закричала она, " спасайтесь! а вот и мой хозяин граф!"


"Граф!" - воскликнула графиня.


"Да, граф собственной персоной и его охотник Лесток вместе с ним".


"Невозможно!"


"Уверяю вас, мадам, Крамуази видел их так же ясно, как я вижу вас; бедняга был совершенно бледен от страха".


"Ах! значит, встреча в Тури была всего лишь притворством, ловушкой, чтобы поймать меня?"


"Кто может сказать, мадам? Увы! увы! мужчины - такие лживые существа!"


"Что же делать?" - спросила графиня.


"Дождись графа и убей его", - решительно сказал Тибо, взбешенный тем, что снова видит, как удача ускользает от него, и потерей того, чем он больше всего на свете хотел обладать.


"Убей его! убить графа? ты с ума сошел, Рауль? Нет, нет, ты должен улететь, ты должен спасти себя... Лизетт! Лизетт! проведите барона через мою гримерную. И, несмотря на его сопротивление, Лизетт, оттолкнув его, благополучно увела. Как раз вовремя! на широкой главной лестнице послышались шаги. Графиня, сказав последнее слово любви предполагаемому Раулю, быстро скользнула в свою спальню, в то время как Тибо последовал за Лизетт: она быстро повела его по коридору, где Крамуази нес караул в другом конце; затем в комнату, и через этот в другой, и, наконец, в меньший, который вел в маленькую башню; здесь беглецы снова вышли на лестницу, соответствующую той, по которой они поднялись, но когда они достигли основания, они обнаружили, что дверь заперта. Лизетт, все еще сопровождаемая Тибо, поднялась на несколько ступенек в нечто вроде кабинета, в котором было окно, выходящее в сад; оно она открыла. Он был всего в нескольких футах от земли, и Тибо выпрыгнул, благополучно приземлившись внизу.


"Ты знаешь, где твоя лошадь, - крикнула Лизетт, " прыгай ей на спину и не останавливайся, пока не доберешься до Ваупарфонда".


Тибо хотел бы поблагодарить ее за все ее добрые предупреждения, но она была примерно в шести футах над ним, и он не мог терять времени. Шаг или два привели его к группе деревьев, под которыми стояло небольшое здание, служившее конюшней для его лошади. Но была ли лошадь все еще там? Он услышал ржание, которое успокоило его: только ржание звучало, как ему показалось, скорее как крик боли. Тибо вошел, протянул руку, ощупал лошадь, подобрал поводья и вскочил ей на спину, не касаясь стремян; Тибо, как мы уже говорили, внезапно стал непревзойденным наездником. Но как только лошадь почувствовала вес всадника на своей спине, бедное животное начало шататься на своих ногах. Тибо свирепо вонзил шпоры, и лошадь сделала отчаянную попытку встать. Но в следующее мгновение, издав одно из тех жалобных ржаний, которые Тибо слышал, когда подходил к конюшне, оно беспомощно перевернулось на бок. Тибо быстро высвободил ногу из-под животного, что, поскольку бедняжка изо всех сил пыталась подняться, ему не составило труда, и он снова оказался на ногах. Затем ему стало ясно, что для того, чтобы предотвратить его побег, мсье граф де Мон-Гобер подрезал сухожилия своей лошади.


Тибо произнес клятву: "Если я когда-нибудь встречу вас, месье граф де Мон-Гобер, - сказал он, - я клянусь, что перережу вам сухожилия, как вы перерезали сухожилия этому бедному животному".


Затем он выбежал из маленького здания и, вспомнив дорогу, по которой пришел, повернулся в направлении пролома в стене и, быстро подойдя к нему, нашел его, перелез через камни и снова оказался за пределами парка. Но дальнейший проход был ему закрыт, потому что перед ним стояла фигура человека, который ждал с обнаженным мечом в руке. Тибо узнал графа де Мон-Гобера, графу де Мон-Гоберу показалось, что он узнал Рауля де Вопарфона.


"Рисуй, барон!" - сказал граф; дальнейшие объяснения были излишни. Тибо, со своей стороны, в равной степени взбешенный тем, что у него отняли добычу, на которую он уже пустил зубы и когти, был так же готов сражаться, как и граф. Он вытащил не меч, а охотничий нож, и двое мужчин скрестили оружие.


Тибо, который был чем-то вроде знатока фехтования, понятия не имел о фехтовании; каково же было его удивление, когда он обнаружил, что инстинктивно знает, как обращаться со своим оружием, и может парировать удары по всем правилам искусства. Он парировал первые два или три удара графа с замечательным мастерством.


"Ах, я слышал, я помню", - пробормотал граф сквозь стиснутые зубы, "что в последнем матче вы соперничали с самим Сен-Жоржем на рапирах".


Тибо понятия не имел, кем может быть Сен-Жорж, но он ощущал силу и эластичность запястья, благодаря которым, как ему казалось, он мог бы соперничать с самим дьяволом.


До сих пор он только защищался; но граф, сделав один или два неудачных выпада в его сторону, увидел свою возможность, нанес удар и отправил свой нож прямо в плечо противника. Граф выронил меч, пошатнулся и, упав на одно колено, закричал: "Помоги, Лесток!"


Тибо следовало бы тогда вложить свой нож в ножны и убежать; но, к сожалению, он вспомнил клятву, которую он дал в отношении графа, когда обнаружил, что его лошади подрезали сухожилия. Он просунул острое лезвие своего оружия под согнутое колено и потянул его на себя; граф вскрикнул; но когда Тибо поднялся из своей сутулой позы, он тоже почувствовал острую боль между лопатками, за которой последовало ощущение сильного холода в груди, и, наконец, острие оружия появилось над его правой грудью. Затем он увидел много крови и больше ничего не знал. Лесток, призванный на помощь своему хозяину, когда тот упал, подбежал к месту, и, когда Тибо поднялся, перерезав сухожилия графу, воспользовался моментом, чтобы вонзить свой охотничий нож ему в спину.


ГЛАВА XVIII


СМЕРТЬ И ВОСКРЕШЕНИЕ


Холодный утренний воздух привел Тибо в сознание; он попытался подняться, но невыносимая боль сковала его. Он лежал на спине, ничего не помня о том, что произошло, и видел только низкое серое небо над собой. Он сделал еще одно усилие, и, обернувшись, сумел приподняться на локте. Оглядевшись вокруг, он начал вспоминать события предыдущей ночи; он узнал брешь в стене; а затем к нему вернулись воспоминания о любовной встрече с графиней и отчаянной дуэли с графом. Земля рядом с ним была красной от крови, но графа там больше не было; без сомнения, Лесток, который нанес ему этот сильный удар, пригвоздивший его к месту, помог своему хозяину войти в дом; Тибо они оставили там умирать, как собаку, насколько им было дело. У него вертелось на кончике языка высказать им вслед все проклятые пожелания, с помощью которых хотелось бы напасть на своего самого жестокого врага. Но поскольку Тибо больше не был Тибо, и действительно, в течение оставшегося времени он все еще будет бароном Раулем, или, по крайней мере, таковым будет внешне, его демоническая сила была и будет сохраняться в бездействии.


У него было время до девяти часов вечера; но доживет ли он до тех пор? Этот вопрос вызвал у Тибо очень тревожное состояние души. Если бы он умер до этого часа, кто из них умер бы, он или барон? Ему казалось, что одно из них столь же вероятно, как и другое. Что, однако, беспокоило и злило его больше всего, так это сознание того, что постигшее его несчастье снова произошло по его собственной вине. Теперь он вспомнил, что перед тем, как выразить желание стать бароном на двадцать четыре часа, он произнес несколько таких слов:


"Я бы посмеялся, Рауль, если бы граф де Мон-Гобер застал тебя врасплох; ты бы не отделался так легко, как если бы он был судебным приставом Маглуаром; были бы обнажены мечи, нанесены и приняты удары".


Наконец, с ужасным усилием и испытывая при этом невыносимую боль, Тибо удалось приподняться на одно колено. Затем он смог разглядеть людей, идущих по дороге неподалеку на рынок, и он попытался окликнуть их, но кровь заполнила его рот и чуть не задушила его. Поэтому он надел шляпу на острие своего ножа и подал им знак, как потерпевший кораблекрушение моряк, но силы его снова иссякли, он снова упал без сознания. Однако через некоторое время он снова пришел в себя от ощущений; казалось, что он раскачивается из стороны в сторону , как будто в лодке. Он открыл глаза; крестьяне, казалось, видели его, и, хотя не знали, кто он такой, проявили сострадание к этому красивому молодому человеку, лежащему в крови, и соорудили из каких-то веток что-то вроде ручной тележки, на которой они теперь везли его в Виллер-Котре. Но к тому времени, как они добрались до Пюизе, раненый почувствовал, что больше не может выносить движения, и попросил их уложить его в первой попавшейся крестьянской хижине и прислать к нему врача. Там. Носильщики отвезли его в дом деревенского священника и оставили его там, Тибо, прежде чем они расстались, раздав им золото из кошелька Рауля, сопровождаемое многочисленными благодарностями за все их добрые услуги. Священник был в отъезде, служил мессу, но, вернувшись и найдя раненого, он издал громкие жалобные крики.


Будь Тибо самим Раулем, он не смог бы найти лучшую больницу. Священник одно время был кюре в Ваупарфонде, и во время пребывания там был нанят, чтобы дать Раулю его первое образование. Как и все сельские священники, он знал, или думал, что знает, кое-что о врачевании; поэтому он осмотрел рану своего бывшего ученика. Нож прошел под лопаткой, через правое легкое и вышел между вторым и третьим ребрами.


Он ни на мгновение не скрывал от себя серьезности раны, но ничего не сказал, пока ее не осмотрел доктор. Прибыл последний, и после его осмотра он повернулся и покачал головой.


"Ты собираешься пустить ему кровь?" - спросил священник.


"Какая от этого была бы польза?" - спросил доктор. "Если бы это было сделано сразу после нанесения раны, возможно, это помогло бы спасти его, но сейчас было бы опасно каким-либо образом мешать кровь".


"Есть ли у него хоть какой-нибудь шанс?" - спросил священник, который думал, что чем меньше предстоит сделать доктору, тем больше будет у священника.


"Если его рана протекает обычным образом, " сказал доктор, понизив голос, - он, вероятно, не протянет и дня".


"Значит, ты его бросаешь?"


"Доктор никогда не бросает пациента, или, по крайней мере, если он делает это, он все еще верит в возможность милосердного вмешательства природы в интересах пациента; может образоваться тромб и остановить кровотечение; кашель может нарушить свертку, и пациент истечет кровью до смерти".


"Значит, вы считаете, что мой долг подготовить бедного молодого человека к смерти", - спросил викарий.


"Я думаю, - ответил доктор, пожимая плечами, - вам лучше оставить его в покое; во-первых, потому что сейчас он в сонном состоянии и не может слышать, что вы говорите; позже, потому что он будет в бреду и не сможет понять вас". Но доктор ошибся; раненый, каким бы сонным он ни был, подслушал этот разговор, более обнадеживающий в отношении спасения его души, чем восстановления его тела. Сколько всего люди говорят в присутствии больных людей, полагая, что те не могут слышать, в то время как они все это время впитывают каждое слово! В данном случае эта дополнительная острота слуха, возможно, была вызвана тем фактом, что в теле Рауля бодрствовала душа Тибо; если бы душа, принадлежащая ему, находилась в этом теле, она, вероятно, более полно поддалась воздействию раны.


Теперь доктор перевязал рану на спине, но оставил открытой переднюю рану, просто распорядившись, чтобы на нее был наложен кусок полотна, смоченный в воде со льдом. Затем, налив несколько капель успокоительного в стакан с водой и сказав священнику давать это пациенту всякий раз, когда он попросит пить, доктор ушел, сказав, что придет снова на следующее утро, но что он очень боится, что его путешествие окажется напрасным.


Тибо хотел бы замолвить словечко и сам высказать все, что он думает о своем состоянии, но его дух был словно заключен в это умирающее тело и, против его воли, был вынужден смириться с тем, чтобы лежать таким образом в своей камере. Но он все еще мог слышать священника, который не только говорил с ним, но и пытался встряхнуть его, чтобы привести в чувство от усталости ног. Тибо находил это очень утомительным, и священнику повезло, что раненый человек прямо сейчас не обладал сверхчеловеческой силой, потому что он мысленно посылал хорошего человека к дьяволу много раз.


Вскоре ему показалось, что ему под подошвы ног, поясницу, голову подсовывают что-то вроде раскаленной сковороды; его кровь начала циркулировать, затем закипела, как вода на огне. Его мысли пришли в замешательство, его сжатые челюсти открылись; его язык, который был связан, развязался; некоторые бессвязные слова вырвались у него.


"Ах, ах!" - подумал он про себя, "без сомнения, это то, о чем добрый доктор говорил как о бреде; и, по крайней мере, на какое-то время, это была его последняя осознанная идея.


Вся его жизнь, а на самом деле его жизнь существовала только с момента его первого знакомства с черным волком, прошла перед ним. Он видел себя преследующим и не способным ударить оленя; видел себя привязанным к дубу, и удары ремня сыпались на него; видел себя и черного волка, заключающего договор; видел себя пытающимся надеть кольцо дьявола на палец Анелетты; видел себя пытающимся вырвать рыжие волосы, которые теперь покрывали треть его головы. Затем он увидел себя на пути, чтобы поухаживать за хорошенькой мадам Полет из милл, встреча с Лэндри и избавление от его соперника; преследуемый слугами с фермы, а за ним его волки. Он видел, как знакомится с мадам Маглуар, охотится за ней, съедает свою долю дичи, прячется за занавесками, обнаружен мэтр Маглуар, отвергнут бароном де Вез, выгнан всеми тремя. Он снова увидел дуплистое дерево, вокруг которого расположились его волки, а на ветвях примостились совы, и услышал звуки приближающихся скрипок и хаутбоя, и увидел себя смотрящим, как Анелетта и веселая свадебная компания проходят мимо. Он увидел себя жертвой злой ревности, пытающейся побороть ее с помощью выпивки, и в его беспокойном мозгу всплыли воспоминания о Франсуа, Шампанском и трактирщике; он услышал топот лошади барона Рауля и почувствовал, что сбит с ног и катится по грязной дороге. Затем он перестал видеть себя Тибо; вместо него возникла фигура красивого молодого всадника, чей облик он принимал на некоторое время. Он снова целовал Лизетт, его губы снова касались руки графини; затем он хотел сбежать, но оказался на перекрестке, где сходились только три пути, и каждый из них охранялся одной из его жертв: первая - призраком утопленника, которым был Маркотт; вторая - молодым человеком, умирающим от лихорадки на больничной койке, которым был Ландри; третья - раненым человеком, ползущим на одном колене и пытающимся тщетно пытаясь встать на свою искалеченную ногу, таков был граф де Мон-Гобер.


Ему казалось, что, когда все эти события проходили перед ним, он рассказывал историю о них одно за другим, и что священник, слушая эту странную исповедь, больше походил на умирающего, был бледнее и дрожал сильнее, чем человек, исповедь которого он слушал; что он хотел дать ему отпущение грехов, но что он, Тибобт, оттолкнул его, качая головой, и что он закричал с ужасным смехом: "Я не хочу отпущения грехов! Я проклят! проклятый! будь ты проклят!"


И посреди всей этой галлюцинации, этого бредового безумия дух Тибо мог слышать, как часы священника отбивают часы, и когда они пробили, он сосчитал их. Только эти часы, казалось, выросли до гигантских размеров, и их циферблат был синим небесным сводом, а цифры на нем были языками пламени; и часы назывались вечность, а чудовищный маятник, раскачиваясь взад и вперед, по очереди кричал при каждом ударе: "Никогда! Навсегда!" И так он лежал и слушал, как проходят один за другим долгие часы дня; и вот, наконец, часы пробили девять. В половине десятого он, Тибо, был бы Раулем, а Рауль был бы Тибо всего на двадцать четыре часа. Когда отзвучал последний удар часа, Тибо почувствовал, что лихорадка покидает его, за ней последовало ощущение холода, которое почти доходило до дрожи. Он открыл глаза, весь дрожа от холода, и увидел священника в ногах кровати, читающего молитвы за умирающего, а стрелки настоящих часов показывали четверть десятого.


Его чувства обострились настолько, что, какими бы незаметными ни были их двойные перемещения, он все же мог видеть, как большой и маленький медленно подкрадываются; они постепенно приближались к критическому часу; половина десятого! Хотя циферблат часов был погружен в темноту, казалось, что он освещен каким-то внутренним светом. Когда минутная стрелка приблизилась к цифре 6, спазм, становившийся с каждым мгновением все более и более сильным, сотряс умирающего; его ступни были как лед, и онемение медленно, но неуклонно поднималось от ступней к коленям, от колен к бедрам, от бедер до нижней части тела. По его лбу струился пот, но у него не было сил ни вытереть его, ни даже попросить, чтобы это сделали. Это был пот агонии, который, как он знал, в любой момент мог стать потом смерти. Всевозможные странные формы, в которых не было ничего человеческого, проплыли перед его глазами; свет померк; крылья, как у летучих мышей, казалось, подняли его тело и унесли в какую-то сумеречную область, которая не была ни жизнью, ни смертью, но казалась частью того и другого. Затем сами сумерки становились все темнее; его глаза закрылись, и, как у слепого, спотыкающегося в темноте, его тяжелые крылья, казалось, хлопали по странным и неизвестным предметам. После этого он погрузился в непостижимые глубины, в бездонные пропасти, но все еще слышал звук колокола.


Колокол прозвенел один раз, и едва он перестал вибрировать, как умирающий человек издал крик. Священник встал и подошел к краю кровати; с этим криком барон Рауль испустил свой последний вздох: это было ровно через секунду после получаса десятого.


ГЛАВА XIX


МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ


В тот самый момент, когда трепещущая душа молодого барона скончалась, Тибо, словно очнувшись от беспокойного сна, полного ужасных сновидений, сел в своей кровати. Он был окружен огнем, каждый уголок его хижины был объят пламенем; сначала он подумал, что это продолжение его кошмара, но затем он услышал крики: "Смерть волшебнику! смерть колдуну! смерть оборотню!" и он понял, что на него совершается какое-то ужасное нападение.


Пламя подступило ближе, оно добралось до кровати, он почувствовал на себе их жар; еще несколько секунд, и он сгорел бы заживо посреди пылающей кучи. Тибо вскочил с кровати, схватил свое копье и выбежал из задней двери своей хижины. Как только его враги увидели, что он мчится сквозь огонь и появляется из дыма, их крики "смерть ему!", "смерть!" удвоились. В него были сделаны один или два выстрела; Тибо слышал, как пули просвистели мимо; те, кто стрелял в него, носили ливреи Великого магистра, и Тибо вспомнил угрозу лорда Веза, высказанную в его адрес несколькими днями ранее.


Тогда он был вне закона; его можно было выкурить из его норы, как лису; его можно было подстрелить, как самца. К счастью для Тибо, ни одна из пуль в него не попала, а поскольку огненный круг, образованный горящей хижиной, был небольшим, он вскоре благополучно миновал его и снова оказался в укрытии обширного и мрачного леса, где, если бы не крики слуг, сжигавших дотла его дом, тишина была бы такой же полной, как и темнота. Он сел у подножия дерева и спрятал голову в ладонях. События последних сорока восьми часов сменяли друг друга с такой быстротой, что не было недостатка в материалах, которые могли бы послужить предметом размышлений сапожника.


Двадцать четыре часа, в течение которых он жил иным существованием, чем его собственное, казались ему сном, настолько, что он не осмелился бы поклясться, что все это недавнее дело между бароном, графиней Джейн и графом де Мон-Гобер действительно имело место. Церковные часы в Ойни пробили десять, и он поднял голову. Десять часов! и всего полчаса назад он все еще был в теле барона Рауля, когда тот лежал, умирая, в доме Бордюра в Пюизе.


"Ах!" - воскликнул он. "Я должен наверняка выяснить, что произошло! До Пюизе меньше трех миль, и я буду там через полчаса; Я хотел бы убедиться, действительно ли барон мертв. " В ответ на его слова раздался печальный вой; он огляделся; его верные телохранители вернулись; он снова был со своей стаей при нем.


"Вперед, волки! идемте, мои единственные друзья! " воскликнул он, " давайте отправимся!" И он отправился с ними через лес в направлении Пюизе. Охотники Повелителя Веза, которые ворошили оставшиеся угли в разрушенной хижине, увидели, как мимо прошел человек, как в видении, бегущий во главе дюжины или более волков. Они перекрестились и стали более чем когда-либо убеждены, что Тибо был волшебником. И любой другой, кто видел Тибо, летящего так же быстро, как его самый быстрый волк, и преодолевающего расстояние между Ойньи и Пюизе менее чем за четверть часа, наверняка подумал бы то же самое.


Он остановился у входа в деревню и, повернувшись к своим волкам, сказал:


"Друзья волки, вы мне больше не нужны сегодня ночью, и, действительно, я хочу побыть один. Развлекайтесь в конюшнях по соседству, я разрешаю вам делать все, что вам заблагорассудится; и если вам доведется встретить одно из этих двуногих животных, называемых людьми, забудьте, друзья-волки, что они утверждают, что созданы по образу и подобию своего Создателя, и никогда не бойтесь утолить свой аппетит ". После чего волки бросились в разные стороны, издавая радостные вопли, в то время как Тибо направился в деревню. Дом Кюре примыкал к церкви, и Тибо сделал круг, чтобы не проходить перед Крестом. Когда он добрался до пресвитериума, он заглянул в одно из окон, и там он увидел кровать с зажженной восковой свечой рядом с ней; а над самой кроватью была расстелена простыня, и под простыней можно было разглядеть очертания фигуры, неподвижно лежащей в смерти. В доме, казалось, никого не было; священник, без сомнения, пошел сообщить о смерти деревенским властям. Тибо зашел внутрь и позвал священника, но никто не ответил. Он подошел к кровати, не могло быть ошибки в том, что тело под простыней принадлежало мертвецу; он приподнял простыню, не могло быть ошибки в том, что мертвое тело принадлежало Раулю де Вопарфону. На его лице была спокойная, неземная красота, которая рождена вечностью. Его черты, которые при жизни были несколько слишком женственными для мужских, теперь приобрели мрачное величие смерти. На первый взгляд вы могли подумать, что он просто спал; но, присмотревшись подольше, вы распознали в этом неподвижном спокойствии нечто более глубокое , чем сон. Присутствие того, кто носит серп вместо скипетра и саван вместо мантии, было безошибочно, и вы знали, что король Смерть был там.


Тибо оставил дверь открытой, и он услышал звук приближающихся легких шагов; в задней части алькова висела занавеска из саржи, которая скрывала дверь, через которую он мог отступить, в случае необходимости, и теперь он пошел и расположился за ней. Женщина, одетая в черное и покрытая черной вуалью, в некотором замешательстве остановилась у двери. Голова другой женщины прошла перед ней и внимательно оглядела комнату.


"Я думаю, мадам безопасно входить; я никого не вижу поблизости, и, кроме того, я буду наблюдать".


Женщина в черном вошла, медленно направилась к кровати, остановилась на мгновение, чтобы вытереть пот со лба, затем, без дальнейших колебаний, подняла простыню, которой Тибо откинул лицо мертвеца; тогда Тибо увидел, что это была графиня.


"Увы!" - сказала она, - "то, что они сказали мне, было правдой!"


Затем она упала на колени, молясь и рыдая. Закончив молитву, она снова поднялась, поцеловала бледный лоб мертвеца и синие следы раны, через которую сбежала душа.


"О мой возлюбленный, мой Рауль", - прошептала она, "кто скажет мне имя твоего убийцы?" кто поможет мне отомстить за твою смерть?" Когда графиня закончила говорить, она вскрикнула и отшатнулась; ей показалось, что она услышала голос, который ответил: "Я буду!" и что-то тряхнуло занавеску из зеленой саржи.


Графиня, однако, не была женщиной с трусливым сердцем; она взяла свечу, горевшую в изголовье кровати, подошла и заглянула за занавеску; но никакого существа не было видно, все, что бросилось ей в глаза, - закрытая дверь. Она поставила свечу на место, достала из маленького кармашка золотые ножницы, отрезала локон волос мертвеца, положила локон в черное бархатное саше, которое висело у нее на сердце, в последний раз поцеловала своего мертвого возлюбленного, накрыла его лицо простыней и вышла из дома. Как только она пересекла порог, она встретила священника и, отступив, плотнее закрыла лицо вуалью.


"Кто ты?" - спросил священник.


"Я - Горе", - ответила она, и священник уступил ей дорогу.


Графиня и ее слуга пришли пешком и возвращались тем же путем, поскольку расстояние между Пюизе и Мон-Гобером составляло не намного больше полумили. Примерно на полпути по их дороге человек, который прятался за ивой, вышел вперед и преградил им дальнейший проход. Лизетт закричала, но графиня, без малейших признаков страха, подошла к мужчине и спросила: "Кто ты?"


"Человек, который только что ответил "я сделаю", когда вы спрашивали, кто донесет на вас об убийце".


"И ты можешь помочь мне отомстить ему?"


"Когда захочешь".


"Сразу?"


"Мы не можем здесь хорошо разговаривать".


"Где мы можем найти место получше?"


"В твоей собственной комнате для одного".


"Мы не должны входить в замок вместе".


"Нет; но я могу пройти через пролом в стене парка: мадемуазель Лизетт может подождать меня в хижине, где месье Рауль обычно оставлял свою лошадь, она может отвести меня по винтовой лестнице в вашу комнату. Если тебе нужно быть в своей гримерной, я буду ждать тебя, как месье Рауль ждал позавчера вечером ".


Две женщины содрогнулись с головы до ног.


"Кто ты такой, чтобы знать все эти подробности?" - спросила графиня.


"Я расскажу тебе, когда придет время мне рассказать тебе".


Графиня мгновение поколебалась, затем, собравшись с духом, сказала:


"Тогда очень хорошо; проходи через брешь; Лизетт будет ждать тебя в конюшне".


"О! Мадам, " воскликнула горничная, " я никогда не осмелюсь пойти и привести к вам этого человека!"


"Тогда я пойду сама", - сказала графиня.


"Хорошо сказано!" - вставил Тибо, - "там говорила женщина, которую стоит называть оборотнем!" И с этими словами он соскользнул в нечто вроде оврага рядом с дорогой и исчез. Лизетт чуть не упала в обморок.


"Обопритесь на меня, мадемуазель, - сказала графиня, - и давайте пройдем дальше; мне не терпится услышать, что этот человек хочет мне сказать".


Две женщины вошли в замок через ферму; никто не видел, как они выходили, и никто не видел, как они возвращались. Добравшись до своей комнаты, графиня подождала Лизетт, чтобы рассказать о незнакомце. Прошло десять минут, когда в комнату вбежала горничная с бледным лицом.


"Ах! Мадам, " сказала она, " мне не было необходимости идти за ним."


"Что вы имеете в виду?" - спросила графиня.


"Потому что он знал свой путь наверх так же хорошо, как и я! И о! Мадам! если бы вы знали, что он мне сказал! Этот человек - дьявол, мадам, я уверен!"


"Впусти его", - сказала графиня.


"Я здесь!" - сказал Тибо.


"Теперь ты можешь оставить нас, моя девочка", - сказала графиня Лизетт. Последний вышел из комнаты, и графиня осталась наедине с Тибо. Внешность Тибо не внушала доверия. Он производил впечатление человека, который раз и навсегда принял решение, но также было легко увидеть, что это было сделано не с благой целью; сатанинская улыбка играла на его губах, а в глазах горел демонический огонек. Он не пытался скрыть свои рыжие волосы, но демонстративно оставил их непокрытыми, и они свисали ему на лоб подобно шлейфу пламени. Но графиня все еще смотрела ему прямо в лицо, не меняя цвета.


"Моя горничная говорит, что вы знаете дорогу в мою комнату; вы когда-нибудь были здесь раньше?"


"Да, мадам, однажды".


"И когда это было?"


"Позавчера".


"В какое время?"


"С половины одиннадцатого до половины первого ночи".


Графиня пристально посмотрела на него и сказала:


"Это неправда".


"Хочешь, я расскажу тебе, что произошло?"


"В течение указанного вами времени?"


"В течение времени, о котором я упоминаю".


"Говори дальше", - лаконично ответила графиня.


Тибо был столь же лаконичен.


"Месье Рауль вошел через эту дверь", - сказал он, указывая на ту, что вела в коридор, "и Лизетт оставила его здесь одного. Вы вошли в комнату через этого, " продолжил он, указывая на дверь гардеробной, " и вы обнаружили его на коленях. Твои волосы были распущены и скреплены сзади только тремя бриллиантовыми заколками, на тебе был розовый шелковый халат, отделанный кружевом, розовые шелковые чулки, шлепанцы из серебряной ткани и жемчужная цепочка на шее."


"Вы точно описали мое платье, " сказала графиня, " продолжайте".


"Вы пытались затеять ссору с месье Раулем, во-первых, потому, что он слонялся по коридорам, чтобы поцеловать вашу служанку; во-вторых, потому, что кто-то встретил его поздно ночью на дороге между Эрневилем и Виллер-Котре; в-третьих, потому, что на балу, данном в Замке, на котором вы сами не присутствовали, он четыре раза танцевал с мадам де Бонней".


"Продолжай".


"В ответ на твои обвинения твой любовник придумал себе оправдания, некоторые хорошие, некоторые плохие; ты, однако, была удовлетворена ими, потому что только что простила его, когда Лизетт в тревоге бросилась к месье Раулю, призывая его бежать, поскольку твой муж только что вернулся".


"Лизетт была права, ты не можешь быть ничем иным, как дьяволом", - сказала графиня со зловещим смехом, - "и я думаю, мы сможем вести дела вместе... Завершите свой аккаунт."


"Затем вы и ваша горничная вместе втолкнули мсье Рауля, который сопротивлялся, в гардеробную; Лизетт провела его по коридорам и через две или три комнаты; затем они спустились по винтовой лестнице в крыле Замка, противоположном тому, по которому они поднялись. Добравшись до подножия лестницы, беглецы обнаружили, что дверь заперта; затем они вбежали в нечто вроде кабинета, где Лизетт открыла окно, которое находилось примерно в семи или восьми футах над землей. Месье Рауль выпрыгнул из этого окна, побежал в конюшню, обнаружил, что его лошадь все еще там, но с подрезанными сухожилиями; затем он поклялся, что если он когда-нибудь встретит графа, то подрежет ему сухожилия, как граф подрезал сухожилия своей лошади, поскольку он считал трусостью причинять такое ненужное увечье бедному животному. Затем он пешком отправился к пролому, взобрался на него и обнаружил графа, ожидающего его за пределами парка с обнаженным мечом. У барона был с собой охотничий нож; он вытащил его, и дуэль началась."


"Граф был один?"


"Подождите ... граф, казалось, был один; после четвертого или пятого захода граф был ранен в плечо и опустился на одно колено, крича: "Помогите, Лесток!" Затем барон вспомнил о своей клятве и подрезал сухожилия графу, как он подрезал сухожилия лошади; но когда барон поднялся, Лесток вонзил свой нож ему в спину; он прошел под лопаткой и вышел через грудь. Мне не нужно говорить вам, где...ты сам поцеловал рану."


"И что после этого?"


"Граф и его охотник вернулись в замок, оставив барона лежать беспомощным; когда последний пришел в себя, он подал знаки нескольким проходящим крестьянам, которые положили его на носилки и унесли, намереваясь отвезти его в Виллер-Котре; но ему было так больно, что они не смогли унести его дальше Пюизе; там они положили его на кровать, где вы его нашли, и на которой он испустил дух через секунду после получаса десятого вечера ."


Графиня встала и, не говоря ни слова, подошла к своей шкатулке с драгоценностями и достала жемчуга, которые она надевала два вечера назад. Она передала их Тибо.


"Для чего они нужны?" он спросил.


"Возьми их, - сказала графиня, " они стоят пятьдесят тысяч ливров".


"Ты все еще жаждешь мести?"


"Да", - ответила графиня.


"Месть будет стоить дороже".


"Сколько это будет стоить?"


"Жди меня завтра ночью, - сказал Тибо, - и я расскажу тебе".


"Где мне тебя ждать?" - спросила графиня."


"Вот", - сказал Тибо с ухмылкой дикого животного.


"Я буду ждать тебя здесь", - сказала графиня.


"Тогда до завтра".


"До завтра".


Тибо вышел. Графиня пошла и положила жемчуг обратно в свою несессер; подняла фальшивое дно и извлекла из-под него маленький флакончик с жидкостью опалового цвета и маленький кинжал с украшенной драгоценными камнями рукояткой и футляром, а лезвие инкрустировано золотом. Она спрятала оба под подушку, опустилась на колени у своей кровати и, закончив молитву, бросилась одетая на кровать.


ГЛАВА XX


ВЕРНЫЙ СВИДАНИЮ


Покинув комнату графини, Тибо покинул замок тем путем, который он описал ей, и вскоре оказался в безопасности за его стенами и за пределами парка. И теперь, впервые в своей жизни, Тибо действительно некуда было идти. Его хижина была сожжена, у него не было друга, и, подобно Каину, он был скитальцем по лицу земли. Он повернул к надежному убежищу леса и оттуда направился в нижнюю часть Шавиньи; на рассвете он наткнулся на одинокий дом и спросил, не может ли он купить немного хлеба. Женщина, принадлежащая к нему, поскольку ее муж был в отъезде, дала ему немного, но отказалась получать за это плату; его появление напугало ее. Теперь, когда еды на день было достаточно, Тибо вернулся в лес с намерением провести время до вечера в знакомой ему части между Флери и Лонгпонтом, где деревья были особенно густыми и высокими. Когда он искал место для отдыха за скалой, его внимание привлек блестящий предмет, лежащий у подножия склона, и его любопытство побудило его спуститься и посмотреть , что это было. Блестящий предмет был серебряным значком, принадлежавшим наплечному ремню охотника; наплечный ремень был накинут на шею мертвого тела, или, скорее, скелета, поскольку плоть была полностью съедена с костей, которые были такими чистыми, как будто их приготовили для кабинета анатома или мастерской художника. Скелет выглядел так, как будто пролежал там всего с предыдущей ночи.


"Ах! ах!" - сказал Тибо, "это, вероятно, работа моих друзей, волков; они, очевидно, воспользовались разрешением, которое я им дал".


Желая узнать, если возможно, кем была жертва, он рассмотрел ее более внимательно; его любопытство вскоре было удовлетворено, поскольку значок, который волки, без сомнения, отвергли как менее удобоваримый, чем остальные, лежал на груди скелета, как билет на тюке с товарами.


Дж. Б . Лесток,


Главный хранитель графа де Мон-Гобера.


"Молодец!" - засмеялся Тибо. "Вот, по крайней мере, один из тех, кто прожил недолго, чтобы насладиться результатом своего кровавого поступка". Затем, нахмурив брови, он пробормотал себе под нос, тихим голосом, и на этот раз без смеха:


"Возможно, в конце концов, существует то, что люди называют Провидением?"


Смерть Лестока объяснить было несложно. Вероятно, в ту ночь он выполнял какой-то приказ своего хозяина и на дороге между Мон-Гобером и Лонгпоном подвергся нападению волков. Он защищался тем же ножом, которым ранил барона, ибо Тибо нашел нож в нескольких шагах от себя, в месте, где на земле виднелись следы жестокой борьбы; наконец, будучи обезоруженным, свирепые звери затащили его в лощину и там сожрали.


Тибо становился настолько безразличен ко всему, что не испытывал ни удовольствия, ни сожаления, ни удовлетворения, ни раскаяния в смерти Лестока; все, о чем он думал, это то, что это упростило ситуацию для графини, поскольку теперь у нее был только ее муж, которому она должна была отомстить сама. Затем он пошел и нашел место, где скалы давали ему лучшее укрытие от ветра, и приготовился провести там свой день в покое. Ближе к полудню он услышал звук рога Повелителя Веза и лай его гончих; могучий охотник охотился за дичью, но погоня не проходила достаточно близко от Тибо, чтобы потревожить его.


Наконец-то наступила ночь. В девять часов Тибо встал и отправился в замок Мон-Гобер. Он нашел брешь, пошел по знакомой ему тропинке и пришел к маленькой хижине, где Лизетт ждала его в ту ночь, когда он пришел в облике Рауля. Бедная девочка была там этим вечером, но встревоженная и дрожащая. Тибо хотел следовать старым традициям и попытался поцеловать ее, но она отскочила с видимыми признаками страха.


"Не прикасайся ко мне, - сказала она, - или я позову".


"О, действительно! моя красавица, " сказал Тибо, " ты не была такой кислой на днях с бароном Раулем."


"Может быть, и нет, - сказала девушка, " но с того дня произошло очень много событий".


"И еще много чего случится", - оживленно сказал Тибо.


"Я думаю, - сказала служанка скорбным голосом, " что кульминация уже достигнута".


Затем, когда она вышла вперед, "Если ты хочешь пойти, - добавила она, - следуй за мной".


Тибо последовал за ней; Лизетт, не прилагая ни малейших усилий к маскировке, шла прямо по открытому пространству, которое лежало между деревьями и замком.


"Сегодня вы смелы, - сказал Тибо, - и предположим, что кто-нибудь увидит нас ..."


"Теперь страха нет, - ответила она, - глаза, которые могли бы видеть нас, все закрыты".


Хотя он не понял, что молодая девушка имела в виду под этими словами, тон, которым они были произнесены, заставил Тибо вздрогнуть.


Он продолжал молча следовать за ней, пока они поднимались по винтовой лестнице на первый этаж. Когда Лизетт положила руку на ключ от двери, Тибо внезапно остановил ее. Что-то в тишине и уединении замка наполнило его страхом; казалось, что на это место могло пасть проклятие.


"Куда мы направляемся?" сказал Тибо, едва ли сам понимая, что говорит.


"Ты, конечно, достаточно хорошо знаешь".


"В комнату графини?"


"В комнату графини".


"Она ждет меня?"


"Она ждет тебя".


И Лизетт открыла дверь. "Заходи", - сказала она.


Тибо вошел, Лизетт закрыла за ним дверь и осталась ждать снаружи.


Это была та же изысканная комната, освещенная в той же манере, наполненная тем же сладким ароматом. Тибо огляделся в поисках графини, он ожидал увидеть ее в дверях гардеробной, но дверь оставалась закрытой. В комнате не было слышно ни звука, кроме тиканья севрских часов и биения сердца Тибо. Он начал оглядываться вокруг с чувством леденящего страха, причины которого он не мог объяснить; затем его взгляд упал на кровать; графиня спала на ней. В ее волосах были те же бриллиантовые заколки, на шее те же жемчужины; она была одета в тот же розовый шелковый халат и на ней были те же маленькие туфельки из серебристой ткани, которые она надевала на прием к барону Раулю. Тибо подошел к ней; графиня не пошевелилась.


"Ты спишь, прекрасная графиня?" сказал он, наклоняясь, чтобы посмотреть на нее.


Но внезапно он выпрямился, уставившись перед собой, его волосы встали дыбом, на лбу выступил пот. До него начала доходить ужасная правда; спала ли графиня сном этого мира или вечности?


Он взял с каминной полки зажигалку и дрожащей рукой поднес ее к лицу таинственного спящего. Оно было бледным, как слоновая кость, с тонкими прожилками на висках и все еще красными губами. Капля розового горящего воска упала на это неподвижное лицо сна; это не разбудило графиню.


"Ах!" - воскликнул Тибо, - "что это?" - и он поставил свечу, которую его дрожащая рука больше не могла держать, на ночной столик.


Графиня лежала, вытянув руки вдоль туловища; казалось, она что-то сжимала в каждой руке. Приложив некоторые усилия, Тибо смог открыть левый; внутри него он нашел маленькую бутылочку, которую она достала из своего туалетного столика накануне вечером. Он раскрыл другую руку; внутри нее лежал листок бумаги, на котором были написаны эти несколько слов: "Верный до свидания", да, верный и верный до смерти, ибо графиня была мертва!


Все иллюзии Тибо исчезали одна за другой, подобно ночным снам, которые постепенно исчезают по мере того, как спящий все больше и больше пробуждается. Однако была разница, поскольку другие люди снова находят своих мертвецов живыми в своих снах; но с Тибо его мертвецы не восстали и не ходили, а остались лежать вечно в своем последнем сне.


Он вытер лоб, подошел к двери, ведущей в коридор, и, открыв ее, обнаружил Лизетт на коленях, молящейся.


"Значит, графиня мертва?" - спросил Тибо.


"Графиня мертва, и граф мертв".


"Из-за последствий ран, нанесенных ему бароном Раулем?"


"Нет, от удара кинжалом, нанесенного ему графиней".


"Ах!" - сказал Тибо, отвратительно скривившись в попытке заставить себя рассмеяться посреди этой мрачной драмы. "Вся эта история, на которую вы намекаете, для меня в новинку".


Затем Лизетт рассказала ему историю полностью. Это была простая история, но ужасная.


Графиня оставалась в постели часть дня, слушая звон деревенских колоколов Пюизе, которые звонили, когда тело барона везли оттуда в Воп-Парфон, где его должны были похоронить в семейной могиле. К четырем часам колокола смолкли; затем графиня встала, достала из-под подушки кинжал, приставила его к груди и направилась в комнату своего мужа. Она нашла дежурившего камердинера в хорошем настроении; доктор только что ушел, осмотрев рану, и объявил, что жизнь графа вне опасности.


"Мадам согласится, что это повод для радости!" - сказал камердинер.


"Да, действительно, чему радоваться".


И графиня прошла в комнату своего мужа. Пять минут спустя она снова оставила его.


"Граф спит", - сказала она, - "не входи, пока он не позовет".


Слуга поклонился и сел в прихожей, чтобы быть наготове по первому зову своего хозяина. Графиня вернулась в свою комнату.


"Раздень меня, Лизетт, - сказала она своей горничной, - и дай мне одежду, в которой я была, когда он приходил в последний раз".


Горничная повиновалась; мы уже видели, что каждая деталь туалета была устроена точно так же, как и в ту роковую ночь. Затем графиня написала несколько слов на листе бумаги, который она сложила и держала в правой руке. После этого она легла на свою кровать.


"Мадам ничего не возьмет", - спросила горничная.


Графиня раскрыла левую руку и показала ей маленькую бутылочку, которую она держала в ней.


"Да, Лизетт, - сказала она, - я собираюсь взять то, что в этой бутылочке".


"Что, ничего, кроме этого!" - сказала Лизетт.


"Этого будет достаточно, Лизетт; ибо после того, как я заберу его, мне больше ни в чем не будет нужды".


Говоря это, она поднесла бутылку ко рту и выпила содержимое одним глотком. Затем она сказала:


"Вы видели того человека, Лизетт, который ждал нас на дороге; у меня назначена встреча с ним этим вечером, здесь, в моей комнате, в половине десятого. Ты знаешь, куда идти и ждать его, и ты приведешь его сюда. Я не желаю, чтобы кто-нибудь мог сказать, что я не был верен своему слову, когда-либо после моей смерти ".


Тибо нечего было сказать; соглашение, заключенное между ними, было соблюдено. Только графиня свершила свою месть сама, в одиночку, как все понимали, когда камердинер, почувствовав беспокойство за своего хозяина и тихо войдя в его комнату, чтобы взглянуть на него, обнаружил его лежащим на спине с кинжалом в сердце; а затем, поспешив рассказать мадам о случившемся, обнаружил, что графиня тоже мертва.


Весть об этой двойной смерти вскоре распространилась по замку, и все слуги разбежались, сказав, что в Замке находится Ангел-истребитель; одна служанка осталась выполнять желания своей умершей хозяйки.


Тибо больше нечего было делать в замке, поэтому он оставил графиню на ее кровати, рядом с Лизетт, и спустился по лестнице. Как сказала Лизетт, теперь не было страха встречи ни с хозяином, ни со слугами; слуги убежали, хозяин и хозяйка были мертвы. Тибо снова направился к пролому в стене. Небо было темным, и если бы не январь, вы могли бы подумать, что надвигается гроза; света едва хватало, чтобы разглядеть тропинку, по которой он шел. Раз или два Тибо останавливался; ему показалось, что он уловил звук сухих веток, хрустящих под чьими-то шагами, идущими в ногу с его шагами, справа и слева.


Подойдя к пролому, Тибо отчетливо услышал голос, сказавший: "Это тот человек!" и в тот же момент двое жандармов, спрятавшихся по другую сторону стены, схватили Тибо за воротник, в то время как двое других подошли сзади.


Оказалось, что Крамуази, ревнуя к Лизетт, рыскал по ночам в дозоре и только накануне вечером заметил странного мужчину, входящего в парк и выходящего из него по более уединенным дорожкам, и он сообщил об этом начальнику полиции. Когда недавние серьезные события, произошедшие в Замке, стали общеизвестны, был отдан приказ послать четырех человек и задержать любого подозрительно выглядящего человека, замеченного бродящим вокруг. Двое мужчин, с Крамуази в качестве проводника, устроили засаду на дальней стороне бреши, а двое других преследовали Тибо по парку. Затем, как мы видели, по сигналу, данному Крамоизи, они все четверо набросились на него, когда он выходил из бреши.


Была долгая и упорная борьба; Тибо был не тем человеком, которого даже четверо других могли бы одолеть без труда; но при нем не было оружия, и поэтому его сопротивление было бесполезно. Жандармы были более склонны к тому, чтобы схватить его, поскольку узнали, что это Тибо, и Тибо начал зарабатывать очень дурную славу, с этим было связано так много несчастий; так что Тибо был сбит с ног и, наконец, связан и уведен двумя всадниками. Двое других жандармов шли один впереди, а другой сзади. Тибо просто боролся из естественного чувства самозащиты и гордости, поскольку его способность причинять зло была, как мы знаем, безгранична, и ему стоило только пожелать смерти своим противникам, и они бы безжизненно упали к его ногам. Но он думал, что для этого было достаточно времени; пока у него все еще оставалось желание, он мог скрыться от человеческого правосудия, даже если он был у подножия эшафота.


Итак, Тибо, надежно связанный, со связанными руками и в кандалах на ногах, шел между своими четырьмя жандармами, по-видимому, в состоянии смирения. Один из жандармов держал конец веревки, которой он был связан, и четверо мужчин отпускали шуточки и смеялись над ним, спрашивая волшебника Тибо, почему, обладая такой силой, он позволил себя похитить. И Тибо ответил на их насмешки хорошо известной пословицей: "Лучше смеется тот, кто смеется последним", и жандармы выразили пожелание, чтобы именно они поступили так.


Покинув Пюизе, они пришли в лес. Погода становилась все более и более угрожающей; темные тучи нависли так низко, что казалось, будто деревья держат огромную черную вуаль, и было невозможно видеть на четыре шага вперед. Но он, Тибо видел; видел огни, быстро проходящие и пересекающие друг друга, в темноте по обе стороны. Все ближе и ближе приближались огни, и среди сухих листьев послышались топающие шаги. Лошади стали беспокойными, шарахались и фыркали, нюхая воздух и дрожа под своими всадниками, в то время как грубый смех самих людей затих. Теперь настала очередь Тибо смеяться.


"Над чем вы смеетесь?" - спросил один из жандармов. "Я смеюсь над тем, что ты перестал смеяться", - сказал Тибо.


Огни приближались, а шаги становились более отчетливыми при звуке голоса Тибо. Затем послышался более зловещий звук, звук сталкивающихся зубов, когда челюсти открывались и закрывались.


"Да, да, друзья мои, - сказал Тибо, " вы пробовали человеческую плоть, и она показалась вам вкусной".


В ответ ему послышалось низкое одобрительное рычание, наполовину собачье, наполовину гиеновое.


"Совершенно верно", - сказал Тибо, - "Я понимаю; после того, как вы пообедали хранителем, вы не прочь отведать жандарма".


Сами жандармы начинали дрожать от страха. "С кем ты разговариваешь?" они спросили его.


"Для тех, кто может мне ответить", - сказал Тибо; и он взвыл. В ответ раздалось двадцать или более завываний, некоторые откуда-то совсем рядом, некоторые издалека.


"Хм!" - сказал один из жандармов, "что это за звери, которые преследуют нас? этот ни на что не годный, кажется, понимает их язык?"


"Что?" - сказал сапожник. "Вы берете Тибо, повелителя волков, в плен, ведете его ночью через лес, а затем спрашиваете, что это за огни и завывания, которые сопровождают его!... Вы слышите, друзья? - воскликнул Тибо, - эти джентльмены спрашивают, кто вы такие. Ответьте на них, все вы вместе, чтобы у них больше не осталось сомнений по этому поводу ".


Волки, послушные голосу своего хозяина, издали один протяжный единодушный вой. Лошади тяжело дышали и дрожали, и одна или две из них встали на дыбы. Жандармы пытались успокоить своих животных, поглаживая и приласкивая их.


"Это ничего, " сказал Тибо, - подождите, пока вы не увидите, как у каждой лошади два волка держатся за задние лапы, а еще один - за горло".


Теперь волки пробрались между лошадиными ногами и начали ласкать Тибо; один из них встал и положил передние лапы на грудь Тибо, как бы спрашивая приказаний.


"Сейчас, сейчас, - сказал Тибо, - у нас полно времени; не будь эгоистом, дай своим товарищам время подняться".


Мужчины больше не могли управлять своими лошадьми, которые вставали на дыбы и шарахались, и хотя шли шагом, с них ручьями лился пот.


"Не думаешь ли ты, " сказал Тибо, - что сейчас тебе лучше всего было бы примириться со мной?" То есть, если вы отпустите меня на свободу при условии, что вы все будете спать в своих кроватях этой ночью."


"Двигайтесь шагом, - сказал один из жандармов, - пока мы это делаем, нам нечего бояться".


Еще один выхватил свой меч. Секунду или две спустя раздался вой боли; один из волков вцепился в сапог этого жандарма, и тот проткнул его насквозь своим оружием.


"Я считаю это очень неосторожным поступком", " сказал Тибо. "волки едят друг друга, что бы ни гласила пословица, и однажды попробовав крови, я не уверен, что даже у меня хватит сил сдержать их".


Волки набросились всем телом на своего раненого товарища, и через пять минут от его туши не осталось ничего, кроме голых костей. Жандармы воспользовались этой передышкой, чтобы продвинуться вперед, но не отпустили Тибо, которого они вынудили бежать рядом с ними; однако произошло то, что он предвидел. Раздался внезапный звук, похожий на звук приближающегося урагана, вся стая бросилась в погоню, преследуя их на полном скаку. Лошади, однажды начавшие переходить на рысь, отказались снова переходить на шаг и, напуганные топотом, запахом и воем, теперь пустились галопом, несмотря на усилия всадников удержать их. Человек, который держал веревку, и которому теперь требовались обе руки, чтобы управлять своей лошадью, отпустил Тибо; и волки прыгнули на лошадей, отчаянно цепляясь за круп, холку и горло перепуганных животных. Как только последние почувствовали острые зубы нападавших, они бросились врассыпную во всех направлениях.


"Ура, волки! ура!" - воскликнул Тибо. Но свирепые животные не нуждались в поощрении, и вскоре за каждой лошадью гнались еще шесть или семь волков.


Лошади и волки исчезли, кто в одну сторону, кто в другую, а крики людей, агонизирующее ржание лошадей и яростный вой волков постепенно становились все тише и тише по мере того, как они удалялись все дальше.


Тибо снова остался на свободе и в одиночестве. Однако его руки все еще были связаны, а ноги скованы. Сначала он попытался развязать шнур зубами, но это оказалось невозможным. Затем он попытался силой своих мышц разорвать свои путы, но это тоже было бесполезно; единственным результатом его усилий было то, что веревка врезалась в его плоть. Настала его очередь реветь от боли и гнева. Наконец, устав от попыток высвободить свои руки, он поднял их, связанными, как они были, к небесам, и закричал:


"О! черный волк! друг, пусть эти веревки, которые связывают меня, будут ослаблены; ты хорошо знаешь, что я хочу, чтобы мои руки были свободны только для того, чтобы творить зло ".


И в тот же момент его оковы были разорваны и упали на землю, а Тибо с еще одним ревом, на этот раз от радости, ударил в ладоши.


ГЛАВА XXI


ГЕНИЙ ЗЛА


На следующий вечер, около девяти часов, можно было видеть человека, идущего по дороге Пуитс-Саррасин и направляющегося к лесной тропинке Осиер.


Это был Тибо, направлявшийся нанести последний визит в хижину и посмотреть, не осталось ли от нее чего-нибудь после пожара. Куча дымящихся углей отмечала только место, где он стоял; и когда Тибо увидел его, он увидел волков, как будто он назначил им встречу там, образовав огромный круг вокруг руин и глядя на них с выражением скорбного гнева. Они, казалось, понимали, что, разрушив эту бедную хижину, сделанную из земли и веток, тот, кто по договору с черным волком был отдан им в качестве хозяина, стал жертвой. Когда Тибо вошел в круг, все волки одновременно издали протяжный и зловещий вой, как бы давая ему понять, что они готовы помочь отомстить за него.


Тибо подошел и сел на то место, где раньше стоял очаг; его можно было узнать по нескольким оставшимся почерневшим камням, которые в остальном не пострадали, и по более высокой куче золы как раз на том месте. Он оставался там несколько минут, погруженный в свои невеселые мысли. Но он не задумывался о том, что разруха, которую он видел вокруг себя, была следствием и наказанием его ревнивых и алчных желаний, которые продолжали набирать силу. Он не чувствовал ни раскаяния, ни сожаления. То, что доминировало в нем над всеми остальными чувствами, было его удовлетворением при мысли о том, что отныне он может воздавать своим собратьям злом за зло, его гордостью за то, что благодаря своим ужасным помощникам он обладает силой сражаться с теми, кто его преследовал.


И пока волки продолжали свой меланхоличный вой: "Да, друзья мои, - сказал Тибо, " да, ваши завывания отвечают на крик моего сердца... Мои собратья разрушили мою хижину, они развеяли по ветру пепел от инструментов, которыми я зарабатывал на хлеб насущный; их ненависть преследует меня так же, как она преследует вас, я не жду от них ни пощады, ни сострадания. Мы их враги, как и они наши; и у меня не будет к ним ни жалости, ни сострадания. Тогда пойдем, пойдем из этой хижины в Замок и унесем туда запустение, которое они принесли домой ко мне ".


А затем повелитель волков, подобно главарю бандитов, за которым следуют его головорезы, отправился со своей стаей на поиски грабежей и резни.


На этот раз они преследовали не благородного оленя, не лань и не какую-нибудь пугливую дичь. Укрытый ночной тьмой Тибо первым делом направился к замку Вез, ибо там поселился его главный враг. У барона было три фермы, принадлежащие поместью, конюшни, заполненные лошадьми, и другие, заполненные коровами, а в парке было полно овец. Все эти места подверглись нападению в первую ночь, а на следующее утро были найдены убитыми две лошади, четыре коровы и десять овец.


Поначалу барон сомневался, что это могло быть делом рук зверей, против которых он вел столь ожесточенную войну; казалось, в этом было что-то от разума и мести, а не от простых безрассудных нападений стаи диких животных. Тем не менее, казалось очевидным, что нападавшими, должно быть, были волки, судя по следам зубов на тушах и следам ног, оставленным на земле. Следующей ночью барон отправил наблюдателей в засаду, но Тибо и его волки работали на дальней стороне леса. На этот раз были уничтожены конюшни и парки Суси и Вивьера, а следующей ночью - Бурсонна и Иворса. Работа по уничтожению, однажды начавшись, должна выполняться с отчаянной решимостью, и мастер никогда не покидал своих волков сейчас; он спал с ними в их логовах и жил среди них, возбуждая их жажду крови.


Многие лесорубы, многие собиратели вереска сталкивались лицом к лицу в зарослях с грозными белыми зубами волка, и их либо уносили и съедали, либо просто спасали ему жизнь с помощью его храбрости и клюва-крюка. Ведомые человеческим разумом, волки стали организованными и дисциплинированными и были гораздо более грозными, чем банда недовольных солдат, выпущенных на свободу в завоеванной стране.


Ужас перед ними стал всеобщим; никто не осмеливался выходить за пределы городов и деревень без оружия; лошадей и крупный рогатый скот кормили в конюшнях, а сами мужчины, выполнив свою работу, ждали друг друга, чтобы не бродить поодиночке. Епископ Суассона приказал отслужить публичную молитву, прося Бога послать оттепель, поскольку необычную свирепость волков объясняли большим количеством выпавшего снега. Но в отчете также говорилось о том, что волков подстрекал к их работе и ими руководил человек; что этот человек был более неутомимым, более жестоким и ненасытным, чем сами волки; что в подражание своим товарищам он ел сырое мясо и утолял жажду кровью. И люди пошли дальше и сказали, что этим человеком был Тибо.


Епископ вынес приговор об отлучении бывшего сапожника от церкви. Повелитель Веза'а, однако, мало верил в то, что церковные раскаты возымеют большой эффект, если только они не подкреплены хорошо проведенной охотой. Он был несколько подавлен таким количеством пролитой крови, и его гордость была сильно задета тем, что его собственный скот, принадлежащий Великому магистру, так сильно пострадал от тех самых волков, которых ему было специально поручено уничтожить.


В то же время он не мог не испытывать тайного восторга при мысли о триумфальных зрелищах, которые его ожидают, и о славе, которую он не мог не завоевать среди всех известных спортсменов. Его страсть к охоте, возбужденная тем, как его противники волки так открыто вступили в борьбу, стала абсолютно непреодолимой; он не позволял себе ни передышки, ни отдыха; он сам не спал и ел в седле. Всю ночь напролет он рыскал по стране в компании с Л'Эвейлем и Энгулевентом, которые, учитывая его брак был возведен в ранг колючки; и не успел забрезжить рассвет, как он снова был в седле, готовый пуститься в погоню за волком, пока не стало слишком темно, чтобы различать собак. Но, увы! все его знания в искусстве поклонения, вся его смелость, вся его настойчивость были потрачены впустую. Время от времени он убивал какого-нибудь жалкого детеныша, какого-нибудь жалкого зверя, объеденного чесоткой, какого-нибудь неосторожного обжору, который так насытился резней, что у него перехватывало дыхание после часа или двух бега; но более крупные, взрослые волки, с их густой темной шерстью, мускулами, подобными стальным пружинам, и длинными стройными ногами, ни один из них не потерял ни волоска в войне, которую с ними вели. Благодаря Тибо они встретились со своими врагами с оружием в руках практически на равных.


Как барон Везский навсегда остался со своими собаками, так и Тибо со своими волками; после ночи грабежей он бодрствовал стае, чтобы помочь той, которую начал барон. Этот волк снова, следуя инструкциям Тибо, сначала прибегнул к хитрости. Он двоился, пересекал свои следы, переходил вброд ручьи, запрыгивал на изгибающиеся деревья, чтобы еще труднее было охотникам и гончим идти по следу, и, наконец, когда он почувствовал, что его силы иссякают, он принял более смелые меры и пошел прямо вперед. Затем вмешались другие волки и их хозяин; при малейшем признаке колебания со стороны гончих им удалось так ловко направить их по ложному следу, что требовался опытный глаз, чтобы обнаружить, что не все собаки идут по одному и тому же следу, и только глубокие знания баронов могли решить, какой из них правильный. Даже он несколько раз ошибался.


И снова, волки, в свою очередь, последовали за охотниками; это была стая, охотящаяся за стаей; только один охотился молча, что делало его намного более грозным из двух. Если уставшая гончая отставала или другая отделялась от основной массы, ее хватали и убивали в одно мгновение, а Энгулевент, о котором мы уже имели случай упомянуть несколько раз ранее и который занял место бедного Маркотта, однажды поспешив на помощь одной из своих гончих, издававшей жалобные крики, сам подвергался нападению и был обязан своей жизнью только быстроте своей лошади.


Это было незадолго до того, как стая барона была уничтожена; его лучшие гончие были почти мертвы от усталости, а самые второсортные погибли от зубов волков. Конюшня была в не лучшем состоянии, чем псарня; Баярд провалился, Танкред растянул сухожилие, перепрыгивая канаву, а растянутый локоть внес Доблестного в список инвалидов. Султан, более удачливый, чем трое его товарищей, с честью пал на поле битвы, выдержав шестнадцатичасовой бег под тяжестью своего гигантского хозяина, который ни на минуту не терял мужества, несмотря на то, что вокруг него грудой лежали мертвые тела его лучших и наиболее верных слуг.


Барон, следуя примеру благородных римлян, которые исчерпали ресурсы военного искусства в борьбе с карфагенянами, которые постоянно появлялись в качестве врагов, барон, повторяю, изменил свою тактику и попробовал то, чего могли достичь сражения. Он призвал всех доступных мужчин среди крестьян и избил дичь по всему лесу с таким огромным количеством людей, что ни один заяц не остался в своем обличье вблизи любого места, которое они проходили.


Но Тибо взял за правило заранее выяснять, где будут происходить эти сражения, и если он удостоверялся, что загонщики находятся на опушке леса в направлении Вивье или Суси, он и его волки отправлялись на экскурсию в Бурсон или Иворс; и если барон и его люди были заняты возле Харамона или Лонгпре, жители Кори и Вертефейля болезненно осознавали присутствие Тибо и его волков.


Напрасно Повелитель Веза'а выставил ночью кордон вокруг предполагаемых вольеров, чтобы начать атаку при дневном свете; ни разу его людям не удалось завести волка, ибо ни разу Тибо не ошибся в своих расчетах. Если случайно он не был хорошо информирован и не был уверен, в каком направлении направляются барон и его люди, он созывал всех своих волков вместе, отправляя за ними экспресс-курьеров с наступлением ночи; затем он незаметно вел их по лесистой дороге, ведущей в Лизарт-л'Аббесс, которая в то время проходила между двумя городами. Компьенский лес и лес Виллер-Котре, и так удалось перейти от одного к другому. Такое положение вещей продолжалось несколько месяцев. И барон, и Тибо выполняли задачу, которую каждый ставил перед собой, с одинаковой страстной энергией; последнему, как и его противнику, казалось, требовалась некая сверхъестественная сила, благодаря которой он был способен противостоять усталости и возбуждению; и это было тем более примечательно, что во время коротких передышек, предоставленных Лордом Веза, вожак Волков отнюдь не был спокоен в себе.


Не то чтобы ужасные деяния, активным участником которых он был и в которых он председательствовал, наполняли его именно ужасом, поскольку он считал их оправданными; он перекладывал ответственность за них, по его словам, на тех, кто вынудил его совершить их; но были моменты упадка духа, за которые он не мог дать отчета, когда он ходил среди своих свирепых товарищей, чувствуя себя мрачным, угрюмым и с тяжелым сердцем. Снова образ Аньелетт вставал перед ним, казался ему олицетворением его собственной прошлой жизни, честной и трудолюбивой, мирной и невинной. И более того, он чувствовал, что любит ее больше, чем когда-либо думал, что для него возможно любить кого-либо. Временами он плакал при мысли о своем потерянном счастье, иногда его охватывал дикий приступ ревности к той, кому она теперь принадлежала, к той, которая когда-то, если бы он захотел, могла принадлежать ему.


Однажды барон, чтобы приготовить какое-нибудь новое средство уничтожения, был вынужден на время оставить волков в покое. Тибо, который был в одном из только что описанных нами настроений, вышел из логова, где он жил в компании с волками. Была великолепная летняя ночь, и он начал бродить по лесам, где луна освещала стволы деревьев, мечтая о том времени, когда он ступит по мшистому ковру под ногами, свободный от забот и тревог, пока, наконец, единственное счастье, которое теперь оставалось ему, забвение настоящего, не овладело его чувствами. Погруженный в этот сладкий сон о своей прошлой жизни, он внезапно был разбужен криком бедствия откуда-то совсем рядом. Теперь он настолько привык к подобным звукам, что в обычном состоянии не обратил бы на них внимания, но его сердце на мгновение смягчилось при воспоминании об Анелетте, и он почувствовал себя более расположенным, чем обычно, к жалости; так случилось, что он также находился недалеко от места, где впервые увидел кроткого ребенка, и это помогло пробудить его более добрую натуру.


Он побежал к месту, откуда донесся крик, и когда он выпрыгнул из подлеска на глухую лесную тропу возле Хэма, он увидел женщину, борющуюся с огромным волком, который повалил ее на землю. Тибо не мог бы сказать, почему он был так взволнован этим зрелищем, ни почему его сердце билось сильнее обычного; он бросился вперед и, схватив животное за горло, отшвырнул его от жертвы, а затем поднял женщину на руки, отнес ее к краю тропы и положил на склоне. Тут луч лунного света, пробившийся сквозь облака, упал на лицо женщины, которую он спас, и Тибо увидел, что это была Анелетта. Рядом с тем местом был источник, в котором Тибо однажды посмотрел на себя и увидел первые рыжие волосы; он подбежал к нему, набрал воды в ладони и плеснул в лицо женщине. Анелетт открыла глаза, издала крик ужаса и попыталась подняться и убежать.


"Что!" - воскликнул вожак Волков, как будто он все еще был Тибо сапожником. "Ты снова не узнаешь меня, Анелетта?"


"Ах! да, действительно, я знаю тебя, Тибо; и именно потому, что я знаю, кто ты, - воскликнула молодая женщина, " я боюсь!"


Затем, бросившись на колени и сложив руки: "О, не убивай меня, Тибо!" - закричала она, "не убивай меня!" это было бы такой ужасной проблемой для бедной старой бабушки! Тибо, не убивай меня!"


Вожак-Волк стоял, охваченный ужасом; до этого часа он не вполне осознавал, какую отвратительную славу он приобрел; но ужас, который его вид внушал женщине, которая любила его и которую он все еще любит, наполнил его ужасом перед самим собой.


"Я убью тебя, Анелетта!" - сказал он, "как раз тогда, когда я вырвал тебя у смерти! О! как ты, должно быть, ненавидишь и презираешь меня за то, что такая мысль пришла тебе в голову ".


"Я не испытываю к тебе ненависти, Тибо, " сказала молодая женщина, " но я слышу о тебе такие вещи, что начинаю тебя бояться".


"И в них ничего не говорится о неверности, которая привела Тибо к совершению таких преступлений?"


"Я тебя не понимаю", - сказала Анелетт, глядя на Тибо своими большими глазами, голубыми, как небеса.


"Что!" - воскликнул Тибо, - "ты не понимаешь, что я любил тебя, что я обожал тебя, Аньелетт, и что потеря тебя свела меня с ума?"


"Если ты любил меня, если ты обожал меня, Тибо, что помешало тебе жениться на мне?"


"Дух зла", - пробормотал Тибо.


"Я тоже любила тебя, - продолжала молодая женщина, - и я жестоко страдала, ожидая тебя".


Тибо тяжело вздохнул.


"Ты любила меня, Анелетт?" он спросил.


"Да", - ответила молодая женщина с мягким голосом и нежными глазами.


"Но теперь все кончено, " сказал Тибо, " и ты меня больше не любишь".


"Тибо, " ответила Анелетт, " я больше не люблю тебя, потому что любить тебя больше неправильно; но нельзя всегда забывать свою первую любовь так, как хотелось бы".


"Анелетта!" - воскликнул Тибо, дрожа всем телом, - "Будь осторожна в своих словах!"


"Почему я должна быть осторожна в своих словах, если это правда", - сказала девушка, невинно покачав головой. "В тот день, когда ты сказал мне, что хочешь сделать меня своей женой, я поверила тебе, Тибо; почему я должна думать, что ты будешь лгать мне, когда я только что оказала тебе услугу? Потом, позже я встретил тебя, но я не отправился на твои поиски; ты пришел ко мне, ты говорил мне слова любви, ты был первым, кто упомянул об обещании, которое ты мне дал. И это тоже не моя вина, Тибо, что я испугался того кольца, которое ты носил, которое было достаточно большим для тебя, и все же, о, это было ужасно! недостаточно большой для одного из моих пальцев."


"Ты бы хотел, чтобы я больше не носил это кольцо?" - спросил Тибо. "Хочешь, я его выброшу?" И он начал пытаться снять его со своего пальца, но поскольку он был слишком мал, чтобы надеть его на палец Анелетт, то и теперь он был слишком мал, чтобы снять его с пальца Тибо. Напрасно он боролся с ним и пытался сдвинуть его зубами; кольцо, казалось, было приковано к его пальцу навечно.


Тибо понял, что бесполезно пытаться избавиться от него; это был знак соглашения между ним и черным волком, и со вздохом он позволил своим рукам безнадежно упасть по бокам.


"В тот день, - продолжала Анелетт, - я убежала; я знаю, что поступила неправильно, но я больше не была хозяйкой себе после того, как увидела это кольцо, и более того ..." Говоря это, она подняла глаза, робко глядя на волосы Тибо. Тибо был с непокрытой головой, и при свете луны Анелетт могла видеть, что больше не один волосок светился красным, как адское пламя, но что половина волос на голове Тибо теперь была этого дьявольского цвета.


"О!" - воскликнула она, отступая назад, "Тибо! Тибо! Что с тобой случилось с тех пор, как я видел тебя в последний раз?"


"Аньелетт!" - воскликнул Тибо, бросаясь лицом на землю и обхватив голову руками, - "Я не мог бы рассказать ни одному человеческому существу, даже священнику, о том, что случилось со мной с тех пор; но Аньелетт, все, что я могу сказать, это: Аньелетт! Анелетт! сжалься надо мной, ибо я был самым несчастным!"


Анелетт подошла к нему и взяла его руки в свои.


"Ты действительно любил меня тогда? Ты действительно любил меня?" он плакал.


"Что я могу сделать, Тибо!" - сказала девушка с той же нежностью и невинностью, что и раньше. "Я поверил тебе на слово, и каждый раз, когда я слышал, как кто-то стучит в дверь нашей хижины, я думал, что это ты приходишь сказать старой бабушке: "Мама, я люблю Анелетту, Анелетта любит меня; ты отдашь ее мне в жены?"


"Потом, когда я пошел и открыл дверь, и обнаружил, что это не ты, я забивался в угол и плакал".


"А теперь, Анелетт, сейчас?"


"Сейчас", - ответила она. "Так вот, Тибо, это может показаться странным, но, несмотря на все ужасные истории, которые рассказывают о тебе, я на самом деле не был напуган; я был уверен, что ты не мог желать мне никакого вреда, и я смело шел по лесу, когда тот ужасный зверь, от которого ты меня спас, внезапно набросился на меня".


"Но как получилось, что ты оказался рядом со своим старым домом? вы не живете со своим мужем?"


"Мы некоторое время жили вместе в Везе, но там не было места для бабушки; и поэтому я сказала своему мужу: "Сначала нужно подумать о бабушке; я должна вернуться к ней; когда ты захочешь меня увидеть, ты придешь".


"И он согласился на это соглашение?"


"Не сразу, но я указал ему, что бабушке семьдесят лет; что, если бы она прожила еще два или три года, дай Бог, чтобы это было больше! для нас это было бы всего лишь двумя или тремя годами дополнительных неприятностей, тогда как, по всей вероятности, у нас впереди были долгие годы жизни. Тогда он понял, что было правильно давать тем, у кого было меньше всего."


Но все то время, пока Аньелетт давала это объяснение, Тибо не мог думать ни о чем, кроме того, что любовь, которую она когда-то питала к нему, еще не умерла."


"Итак, " сказал Тибо, " ты любил меня? итак, Анелетт, ты могла бы полюбить меня снова?"


"Сейчас это невозможно, потому что я принадлежу другому".


"Анелетт, Анелетт! только скажи, что любишь меня!"


"Нет, Тибо, если бы я любил тебя, я бы сделал все на свете, чтобы скрыть это от тебя".


"И почему?" - воскликнул Тибо. "Почему? ты не знаешь моей силы. Я знаю, что у меня осталось всего одно-два желания, но с твоей помощью, объединив эти желания вместе, я мог бы сделать тебя богатой, как королева... Мы могли бы уехать из страны, покинуть Францию, Европу; есть большие страны, названий которых ты даже не знаешь, Аньелетт, называемые Америкой и Индией. Это райские кущи с голубым небом, высокими деревьями и птицами всех видов. Анелетт, скажи, что пойдешь со мной; никто не узнает, что мы ушли вместе, никто не узнает, где мы, никто не узнает, что мы любим друг друга, никто не узнает даже о том, что мы живы."


"Полечу с тобой, Тибо!" - сказала Анелетт, глядя на вожака волков так, как будто она лишь наполовину поняла, что он сказал. "Ты забываешь, что я больше не принадлежу себе? разве ты не знаешь, что я женат?"


"Какое это имеет значение, - сказал Тибо, - если это я, кого ты любишь, и можем ли мы жить счастливо вместе!"


"О! Тибо! Тибо! что ты говоришь!"


"Послушайте, - продолжал Тибо, " я собираюсь поговорить с вами от имени этого мира и следующего. Ты хочешь спасти меня, Аньелетт, тело и душу? Если так, не сопротивляйся моим мольбам, сжалься надо мной, пойдем со мной; давай отправимся куда-нибудь вместе, где мы больше не будем слышать этих звуков и дышать этой атмосферой вонючей плоти; и, если тебя пугает мысль о том, что ты богатая знатная дама, туда, где я снова смогу быть Тибо-рабочим, Тибо, бедным, но любимым, и, следовательно, Тибо, счастливым в своей тяжелой работе, туда, где у Анелетты не будет другого мужа, кроме я".


"Ах! Тибо! Я была готова стать твоей женой, а ты презирал меня!"


"Не помни о моих грехах, Аньелетта, которые были так жестоко наказаны".


"Тибо, другой сделал то, чего ты не хотел делать. Он взял бедную молодую девушку; он обременял себя бедной слепой старухой; он дал имя одной и хлеб другой; у него не было никаких амбиций, кроме стремления завоевать мою любовь; он не желал никакого приданого, кроме моего брачного обета; можете ли вы подумать о том, чтобы просить меня отплатить злом за добро? Ты смеешь предлагать мне оставить того, кто дал мне такое доказательство своей любви, ради того, кто дал мне доказательство только своего безразличия?"


"Но что все еще имеет значение, Анелетта, раз ты не любишь его и раз ты любишь меня?"


"Тибо, не перевирай мои слова так, чтобы казалось, что они говорят то, чего на самом деле нет. Я сказала, что все еще сохраняю свою дружбу к тебе, я никогда не говорила, что не люблю своего мужа. Я хотел бы видеть тебя счастливым, мой друг; прежде всего я хотел бы видеть, как ты отрекаешься от своих злых путей и каешься в своих грехах; и, наконец, я желаю, чтобы Бог смилостивился над тобой и чтобы ты был избавлен от того духа зла, о котором ты только что говорил. Об этом я молюсь ночь и утро, стоя на коленях; но даже для того, чтобы я мог молиться за вас, я должен сохранять себя чистым; если голос, молящий о милосердии, должен вознестись к Божьему престолу, он должен быть невинным; прежде всего, я должен скрупулезно соблюдать клятву, которую я дал у Его алтаря ".


Услышав эти решительные слова от Анелетт, Тибо снова стал свирепым и угрюмым.


"Разве ты не знаешь, Анелетт, что с твоей стороны очень неосмотрительно говорить со мной здесь в таком тоне?"


"И почему, Тибо?" - спросила молодая женщина.


"Мы здесь одни; темно, и ни один человек на открытом воздухе не осмелился бы прийти в лес в этот час; и знайте, король не больший хозяин в своем королевстве, чем я здесь?"


"Я тебя не понимаю, Тибо?"


"Я имею в виду, что после молитв, мольб и заклинаний я теперь могу угрожать".


"Ты, угрожаешь?"


"Я имею в виду, " продолжал Тибо, не обращая внимания на слова Анелетт, " что каждое произносимое тобой слово не разжигает мою любовь к тебе больше, чем мою ненависть к нему; короче говоря, я имею в виду, что со стороны ягненка неблагоразумно раздражать волка, когда ягненок находится во власти волка".


"Я уже говорил тебе, Тибо, раньше, что я начал ходить по лесу без какого-либо чувства страха при встрече с тобой. Когда я приходил в себя, я почувствовал мгновенный ужас, невольно вспомнив, что я слышал о тебе; но в этот момент, Тибо, ты напрасно попытаешься заставить меня побледнеть."


Тибо вскинул обе руки к голове.


"Не говори так, - сказал он, " ты не можешь представить, что дьявол нашептывает мне, и какие усилия мне приходится прилагать, чтобы противостоять его голосу".


"Ты можешь убить меня, если хочешь, " ответила Анелетта, " но я не буду виновна в трусости, о которой ты просишь меня; ты можешь убить меня, но я останусь верна своему мужу; ты можешь убить меня, но я буду молиться Богу, чтобы он помог ему, когда я умру".


"Не произноси его имени, Анелетт; не заставляй меня думать об этом человеке".


"Ты можешь угрожать мне сколько угодно, Тибо, потому что я в твоих руках; но, к счастью, он далеко от тебя, и у тебя нет над ним власти".


"И кто тебе это сказал, Анелетт? разве ты не знаешь, что благодаря дьявольской силе, которой я обладаю и с которой я едва могу бороться, я способен наносить удары как издалека, так и вблизи?"


"И если я стану вдовой, Тибо, ты воображаешь, что я должна быть достаточно подлой, чтобы принять твою руку, когда она была запятнана кровью того, чье имя я ношу?"


"Аньелетт, - сказал Тибо, падая на колени, " Аньелетт, спаси меня от совершения нового преступления".


"Это ты, а не я, будешь отвечать за преступление. Я могу отдать тебе свою жизнь, Тибо, но не свою честь."


"О, " взревел Тибо, - любовь улетучивается из сердца, когда в него проникает ненависть; береги себя, Анелетт!" берегите своего мужа! Дьявол во мне, и скоро он заговорит моими устами. Вместо утешения, на которое я надеялся от твоей любви, и в котором твоя любовь отказывается, я буду мстить. Удержи мою руку, Анелетта, еще есть время, удержи ее от проклятия, от разрушения; если нет, пойми, что не я, а ты наносишь ему смертельный удар! Аньелетт, теперь ты знаешь, Аньелетт, ты не мешаешь мне говорить? Пусть будет так, и пусть проклятие падет на всех нас троих, на тебя, на него и на меня! Анелетт, я желаю твоему мужу умереть, и он умрет!"


Анелетт издала ужасный крик; затем, как будто ее разум возродился, протестуя против этого убийства на расстоянии, которое казалось ей невозможным, она воскликнула:


"Нет, нет; ты говоришь это только для того, чтобы напугать меня, но мои молитвы победят твои проклятия".


"Тогда иди и узнай, как небеса отвечают на твои молитвы. Только, если ты хочешь снова увидеть своего мужа живым, Анелетт, тебе лучше поторопиться, иначе ты всего лишь споткнешься о его мертвое тело."


Пораженная убежденным тоном, с которым были произнесены эти последние слова, и поддавшись непреодолимому чувству ужаса, Анелетт, не отвечая Тибо, который стоял на противоположной стороне переулка, вытянув руку и указывая на Пресиамон, побежала в направлении, которое, казалось, указывало это слово, и вскоре исчезла в ночи, когда она скрылась из виду на углу дороги. Когда она скрылась из виду, Тибо издал вопль, который можно было принять за вой целой стаи волков, и бросился в чащу: "Ах! теперь, - громко воскликнул он сам себе, " я действительно потерянная и проклятая душа!"


ГЛАВА XXII


ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ ТИБО


Побуждаемая к бегству жутким ужасом и стремящаяся как можно быстрее добраться до деревни, где она оставила своего мужа, Анелетта, именно по той причине, что бежала так поспешно, была вынуждена из-за сбившегося дыхания время от времени останавливаться по пути. Во время этих коротких перерывов на отдых она пыталась рассуждать сама с собой, пытаясь убедить себя в глупости придавать значение словам, которые сами по себе не могли иметь силы, и которые были продиктованы ревностью и ненавистью, словам, которые к настоящему времени были разбросаны по всему миру. ветры; но, несмотря на все ее мысленные доводы, она не успела отдышаться, как снова пустилась в путь в том же стремительном темпе, поскольку чувствовала, что не будет знать покоя, пока снова не увидит своего мужа. Большая часть ее пути пролегала через лес, рядом с самыми дикими и уединенными вольерами, но она не думала о волках, которые наводили ужас на каждый город и деревню в радиусе десяти миль вокруг. Ею владел только один страх - наткнуться на мертвое тело своего мужа. Не раз, когда ее нога натыкалась на камень или ветку, ее сердце останавливалось биться, и она почувствовала, что у нее вырвался последний вздох, в то время как острый холод, казалось, проник в самые ее жизненно важные органы, волосы встали дыбом, а лицо стало мокрым от пота. Наконец, в конце долгого пути, по которому она шла, под сенью деревьев, она увидела перед собой открытую местность, залитую мягким серебристым светом луны. Когда она вышла из мрака на свет, мужчина, который прятался за кустом в лощине, лежащей между лесом и открытой местностью, подскочил к ней и заключил в объятия.


"Ах! ах! " сказал он, смеясь, " и куда это вы направляетесь, мадам, в такой поздний час и в таком темпе?" Анелетт узнала своего мужа.


"Etienne! дорогой, дорогой Этьен, " воскликнула молодая женщина, обвивая руками его шею. "Как я благодарен, что вижу тебя снова и нахожу тебя живым и здоровым! О, мой Бог, я благодарю Тебя!"


"Что, ты думала, бедная маленькая Аньелетт, " сказал Ангулеван, " что Тибо и его волки собирались приготовить из меня обед?"


"Ах! даже не упоминай о Тибо, Этьен! давай полетим, дорогой, полетим туда, где есть дома!"


Молодой охотник снова рассмеялся. "Ну, тогда ты заставишь всех сплетников Пресиамона и Веза заявить, что от мужа вообще нет никакой пользы, даже для того, чтобы вернуть мужество его жене".


"Ты прав, Этьен; но хотя у меня только что хватило смелости пройти через эти огромные ужасные леса, теперь, когда ты со мной и я должен чувствовать себя увереннее, я дрожу от страха, и все же я не знаю почему".


"Что с тобой случилось? Давай, расскажи мне все об этом", - сказал Этьен, целуя жену. Затем Анелетт рассказала ему, как на нее напал волк, как Тибо спас ее из его когтей и что произошло между ними впоследствии. Engoulevent слушали с величайшим вниманием.


"Послушай, - сказал он Анелетте, " я собираюсь отвезти тебя домой и тщательно запереть с бабушкой, чтобы с тобой не случилось ничего дурного; а потом я прискачу и расскажу моему лорду из Веза, где разместился Тибо".


"О! нет, нет! " воскликнула Анелетта, " тебе придется скакать по лесу, и неизвестно, какой опасности ты можешь подвергнуться."


"Я сделаю крюк", - сказал Этьен, - "Я могу обойти Кройоль и оценить, вместо того чтобы пересекать лес".


Анелетт вздохнула и покачала головой, но больше не сопротивлялась; она знала, что Engoulevent не уступит в этом вопросе, и она приберегла силы, чтобы возобновить свои мольбы, когда окажется в помещении.


И, по правде говоря, молодой охотник всего лишь считал, что выполняет свой долг, поскольку на следующий день в части леса на дальней стороне от той, где Анелетта встретила Тибо, было назначено большое сражение. Поэтому Этьенн был обязан отправиться без промедления и доложить своему хозяину о местонахождении вожака Волков. Не так уж много ночи осталось на подготовку к завтрашней битве.


Когда они приблизились к Пресиамонту, Анелетт, которая некоторое время молчала, решила, что за время своего молчания она накопила достаточное количество причин, оправдывающих ее необходимость начать свои домогательства заново, что она и сделала с еще большей серьезностью, чем в своих предыдущих аргументах. Она напомнила Этьену, что Тибо, хоть он и оборотень, плохой, не только не причинил ей вреда, на самом деле спас ей жизнь; и что, в конце концов, он не злоупотребил своей властью, когда она была в нем, но позволил ей уйти от него и воссоединиться со своим мужем. И после этого выдать то, кем он был, своему смертельному врагу, Лорду Везу, означало не выполнить долг, а совершить акт предательства; и Тибо, который наверняка пронюхал бы об этом предательстве, никогда при подобных обстоятельствах не проявил бы милосердия ни к кому снова. Анелетт стала весьма красноречивой, когда вступилась за Тибо. Но, выходя замуж за Энгулевента, она делала не больше секрета из своей бывшей помолвки с сапожником, чем из этой последней беседы с ним, и каким бы совершенным ни было доверие, которое он питал к своей жене, Энгулевент, тем не менее, не был невосприимчив к ревности. Более того, между двумя мужчинами существовала старая вражда, с того самого дня, когда Ангулевент заметил Тибо на его дереве, а его кабанье копье - в соседнем кустарнике. Поэтому он стоял на своем и, хотя и слушал Анелетт, продолжал бодро шагать в сторону Пресиамона. И так, споря вместе, и каждый настаивал на том, что он или она был прав, они оказались в двух шагах от первых лесных изгородей. Чтобы защитить себя, насколько это возможно, от внезапных нападений Тибо, крестьяне организовали патрульные отряды, которые, как и во времена о войне. Этьен и Анелетт были настолько поглощены своим обсуждением, что не услышали крика "Кто там идет!" от часового за изгородью и пошли дальше в направлении деревни. Страж, увидев что-то движущееся в темноте, которое в его богатом воображении казалось какой-то чудовищной формой, и не услышав ответа на свой вызов, приготовился стрелять. Подняв глаза в этот момент, молодой охотник внезапно увидел стража, когда лунный свет засиял на стволе его ружья. Позвав "Друга", он бросился перед Анелетт, обхватив ее руками, чтобы создать щит из своего тела. Но в тот же миг пистолет выстрелил, и несчастный Этьен, испустив последний вздох, без стона упал вперед на жену, которую сжимал в объятиях. Пуля пронзила его сердце. Когда жители Пекиамона, услышав выстрел, прибежали на место, они обнаружили, что Энгулевент мертв, а Анелетт лежит без сознания рядом со своим мужем. Они отнесли ее к бабушке, но она пришла в себя только для того, чтобы впасть в состояние отчаяния, граничащее с бредом, и который в конце концов стал почти безумием. Она обвиняла себя в смерти своего мужа, называла его по имени, умоляла невидимых духов, которые, казалось, преследовали ее даже в короткие промежутки сна, которые делало возможными ее возбужденное состояние мозга, сжалиться над ним. Она назвала имя Тибо и обратилась к нему с такими разбитыми мольбами, что окружающие были тронуты до слез. Постепенно, несмотря на бессвязность ее слов, реальные факты стали очевидными, и все стали понимать, что Волчий вожак был в некотором роде ответственен за несчастный случай , который стал причиной смерти бедного Этьена. Поэтому общего врага обвинили в том, что он околдовал двух несчастных югов, и враждебность, испытываемая к бывшему сапожнику, усилилась.


Напрасно посылали за врачами из Виллер-Котре и Ферте-Милона, Аньелетте становилось все хуже и хуже; ее силы быстро ослабевали; ее голос после первых нескольких дней становился слабее, дыхание прерывистым, хотя ее бред был таким же сильным, как и всегда, и все, даже молчание со стороны врачей, приводило к убеждению, что бедняжка Аньелетта вскоре последует за мужем в могилу. Казалось, что только голос слепой старухи мог унять лихорадку. Когда она слышала, что говорит ее бабушка, она становилась спокойнее, измученный взгляд глаз становился мягче и наполнялся слезами; она проводила рукой по лбу, как будто отгоняя какую-то навязчивую мысль, и печальная блуждающая улыбка пробегала по ее губам.


Однажды вечером, ближе к ночи, ее сон казался более взволнованным и беспокойным, чем обычно. Хижина, слабо освещенная маленькой медной лампой, была погружена в полумрак; бабушка сидела у очага с тем неподвижным выражением лица, под которым крестьяне и дикари прячут свои самые сильные чувства. В ногах кровати, на которой лежала Анелетта, такая изможденная и белая, что, если бы не регулярное вздымание и опускание ее груди при затрудненном дыхании, вы могли бы принять ее за мертвую, стояла на коленях одна из женщин, которым барон платил за уход на вдову своего молодого охотника, занятую перебиранием четок; другая молча пряла свою прялку. Внезапно больная женщина, которая в течение нескольких минут время от времени вздрагивала, казалось, боролась с каким-то ужасным сном и издала пронзительный крик боли. В этот момент дверь распахнулась, мужчина, казалось, объятый пламенем, ворвался в комнату, подскочил к кровати Анелетты, обхватил умирающую женщину руками, прижался губами к ее лбу, издавая крики скорби, затем, бросившись к другой двери, которая выходила на открытую местность, открыл ее и исчез. Видение пришло и ушло так быстро, что это казалось почти галлюцинацией, и как будто Анелетта пыталась оттолкнуть какой-то невидимый предмет, когда она кричала: "Уведите его! заберите его!" Но двое наблюдателей увидели этого человека и узнали Тибо, и снаружи послышался шум, среди которого можно было различить имя Тибо. Вскоре шум приблизился к хижине Анелетты, и вскоре на пороге появились те, кто издавал крики; они преследовали вожака Волков. Тибо видели бродящим по соседству с хижиной, и жители деревни, предупрежденные об этом своими часовыми, вооружились вилами и палками, готовясь броситься за ним в погоню. Тибо, услышав о безнадежном состоянии, в котором находилась Анелетт, не смог побороть своего страстного желания увидеть ее еще раз, и, рискуя тем, что могло случиться с ним, он прошел через деревню, доверяя быстроте своих движений, открыл дверь хижины и ворвался внутрь, чтобы увидеть умирающую женщину.


Две женщины показали крестьянам дверь, через которую сбежал Тибо, и, подобно стае, взявшей след, они снова пустились по его следу с новыми криками и угрозами. Вряд ли нужно говорить, что Тибо сбежал от них и исчез в лесу.


Состояние Аньелетты после ужасного потрясения, вызванного присутствием и объятиями Тибо, стало настолько тревожным, что еще до окончания ночи послали за священником; очевидно, ей оставалось жить и страдать всего несколько часов. Ближе к полуночи прибыл священник, за ним ризничий, несущий крест, и мальчики из хора, несущие святую воду. Они подошли и опустились на колени в ногах кровати, в то время как священник занял свое место в изголовье рядом с Анелеттой. И теперь, казалось, какая-то таинственная сила оживила умирающую женщину. Долгое время она тихо разговаривала со священником, и поскольку бедному ребенку не нужно было долго молиться за себя, было ясно, что она, должно быть, молилась за другого. И кто был этот другой? Знали только Бог, священник и Анелетта.


ГЛАВА XXIII


ГОДОВЩИНА


Как только Тибо перестал слышать яростные крики своих преследователей позади себя, он замедлил шаг, и в лесу снова воцарилась обычная тишина, он остановился и сел на груду камней. Он был в таком смятенном состоянии духа, что не понимал, где находится, пока не начал замечать, что некоторые камни почернели, как будто их лизнуло пламя; это были камни его собственного бывшего очага.


Случай привел его к месту, где несколько месяцев назад стояла его хижина.


Сапожник, очевидно, почувствовал горечь сравнения между тем мирным прошлым и этим ужасным настоящим, потому что крупные слезы покатились по его щекам и упали на золу у его ног. Он услышал, как часы на церкви в Ойни пробили полночь, затем один за другим с башен соседней деревни. В этот момент священник слушал предсмертные молитвы Анелетт.


"Будь проклят тот день!" - воскликнул Тибо, "когда я впервые пожелал чего-то сверх того, что Бог решил сделать доступным бедному рабочему! Будь проклят тот день, когда черный волк дал мне силу творить зло, ибо зло, которое я совершил, вместо того, чтобы увеличить мое счастье, разрушило его навсегда!"


За спиной Тибо раздался громкий смех.


Он обернулся; там был сам черный волк, бесшумно крадущийся вперед, как собака, возвращающаяся к своему хозяину. Волк был бы невидим в темноте, если бы из его глаз не вырвалось пламя, которое осветило темноту; он обошел очаг и сел лицом к сапожнику.


"Что это?" - спросил он. "Мастер Тибо недоволен? Похоже, мастеру Тибо трудно угодить."


"Как я могу чувствовать себя удовлетворенным", - сказал Тибо. "Я, который с тех пор, как впервые встретил тебя, не знал ничего, кроме тщетных стремлений и бесконечных сожалений? Я желал богатства, и вот я в отчаянии от того, что потерял скромную крышу из папоротника, под защитой которой я мог спокойно спать, не беспокоясь о завтрашнем дне, не беспокоясь о дожде или ветре, бьющемся о ветви гигантских дубов.


"Я желал положения, и вот я здесь, забитый камнями и преследуемый самыми низкими крестьянами, которых раньше я презирал. Я просил любви, и единственная женщина, которая любила меня и которую любил я, стала женой другого, и в этот момент она проклинает меня, лежа при смерти, в то время как я, несмотря на всю силу, которую ты мне дал, ничего не могу сделать, чтобы помочь ей!"


"Перестань любить кого-либо, кроме себя, Тибо".


"О! да, смейся надо мной, делай!"


"Я не смеюсь над тобой. Но разве ты не бросал завистливые взгляды на собственность других людей до того, как положил глаз на меня?"


"Да, для жалкого оленя, которых в лесу сотни, и они ничуть не хуже!"


"Ты думал, что твои желания остановятся на достигнутом, Тибо; но желания ведут друг к другу, как ночь к дню, а день к ночи. Когда вы загадывали оленя, вы также загадали серебряное блюдо, на котором его подадут; серебряное блюдо побудило вас загадать желание слуге, который его несет, и резчику мяса, который разрезает его содержимое. Амбиции подобны небесному своду; кажется, что он ограничен горизонтом, но на самом деле он охватывает всю землю. Вы презрели невинность Анелетты и отправились за мельницей мадам Пуле; если бы вы получили мельницу, вы бы немедленно захотели дом судебного пристава Маглуара; и его дом перестал бы вас привлекать, как только вы увидели замок Мон-Гобер.


По своему завистливому характеру ты схож с падшим Ангелом, твоим хозяином и моим; только, поскольку ты был недостаточно умен, чтобы извлечь выгоду, которая могла бы достаться тебе от твоей способности причинять зло, возможно, в твоих интересах было бы продолжать вести честную жизнь."


"Да, действительно", - ответил сапожник, - "Я чувствую истинность пословицы "Зло тому, кто желает зла". Но, " продолжил он, " разве я не могу снова стать честным человеком?"


Волк издал издевательский смешок.


"Мой добрый друг, дьявол может утащить человека в ад, - сказал он, - за один волосок. Вы когда-нибудь считали, сколько ваших теперь принадлежат ему?"


"Нет".


"Я тоже не могу сказать тебе этого точно, но я знаю, сколько у тебя есть таких, которые все еще принадлежат тебе. У тебя осталась одна! Как видите, время покаяния давно прошло."


"Но если человек погибает, когда дьяволу принадлежит всего один его волос, - сказал Тибо, " почему Бог также не может спасти человека с помощью одного волоска?"


"Что ж, попробуй, если это так!"


"И, кроме того, когда я заключал с тобой ту злополучную сделку, я не понимал, что это должно быть соглашение такого рода".


"О, да! Я знаю все о вашей недобросовестности, мужчины! Разве тогда не было уговора согласиться отдать мне свои волосы, ты, тупица? С тех пор, как люди изобрели крещение, мы не знаем, как их заполучить, и поэтому, в обмен на любые уступки, которые мы им делаем, мы обязаны настаивать на том, чтобы они уступили нам какую-нибудь часть своего тела, к которой мы могли бы прикоснуться. Ты отдал нам волосы со своей головы; они прочно укоренились, поскольку ты доказал это сам и не вырвешься из нашей хватки... Нет, нет, Тибо, с тех пор ты принадлежишь нам, стоя на пороге двери, которая когда-то была там, ты лелеял в себе мысли об обмане и насилии ".


"И вот, - страстно воскликнул Тибо, вставая и топая ногой, - и вот, я потерян в отношении следующего мира, так и не насладившись удовольствиями этого!"


"Вы все еще можете наслаждаться этим".


"И как, я молюсь".


"Смело следуя по пути, который вы выбрали случайно, и решительно определяя линию поведения, которую вы пока приняли лишь наполовину; короче говоря, откровенно признав себя одним из нас".


"И как мне это сделать?"


"Займи мое место".


"И что потом?"


"Тогда ты обретешь мою силу, и тебе больше нечего будет желать".


"Если твоя сила так велика, если она может дать тебе все богатства, к которым я стремлюсь, почему ты отказываешься от нее?"


"Не беспокойтесь обо мне. Мастер, за которого я получу гонорар, щедро вознаградит меня ".


"И если я займу твое место, мне тоже придется принять твой облик?"


"Да, в ночное время; днем ты снова станешь человеком".


"Ночи длинные, темные, полные ловушек; я могу пасть от пули сторожа или попасть в ловушку, и тогда прощай богатство, прощай положение и удовольствия".


"Это не так; ибо эта кожа, которая покрывает меня, непроницаема для железа, свинца или стали. Пока он защищает ваше тело, вы будете не только неуязвимы, но и бессмертны; раз в год, как и все оборотни, вы снова становитесь волком на двадцать четыре часа, и в течение этого промежутка времени вам будет угрожать смерть, как и любому другому животному. Я как раз подошел к тому опасному моменту год назад, когда мы впервые встретились."


"Ах!" - сказал Тибо, - "это объясняет, почему вы боялись собак милорда барона".


"Когда мы имеем дело с мужчинами, нам запрещено говорить что-либо, кроме правды, и только правду; это их дело принять или отказаться".


"Ты хвастался мне силой, которую я должен приобрести; скажи мне теперь, в чем эта сила будет заключаться?"


"Это будет так, что даже самый могущественный король не сможет противостоять этому, поскольку его власть ограничена человеческим и возможным".


"Стану ли я богатым?"


"Так богат, что со временем ты начнешь презирать богатство, поскольку одной лишь силой своей воли ты получишь не только то, что люди могут приобрести только за золото и серебро, но и все, что высшие существа получают с помощью своих заклинаний".


"Смогу ли я отомстить своим врагам?"


"У тебя будет неограниченная власть над всем, что связано со злом".


"Если я полюблю женщину, будет ли снова вероятность того, что я ее потеряю?"


"Поскольку ты будешь властвовать над всеми своими собратьями, ты сможешь делать с ними все, что захочешь".


"Не будет никакой силы, которая позволила бы им вырваться из оков моей воли?"


"Ничего, кроме смерти, которая сильнее всего".


"И я сам буду рисковать смертью только в один день из трехсот шестидесяти пяти?"


"Только на один день; в остальные дни ничто не сможет причинить вам вреда, ни железо, ни свинец, ни сталь, ни вода, ни огонь".


"И в твоих словах нет никакого обмана, никакой ловушки, чтобы поймать меня?"


"Ни одной, клянусь честью волка!"


"Хорошо, - сказал Тибо, - тогда пусть будет так; волк на двадцать четыре часа, остальное время монарх творения!" Что мне делать? Я готов."


"Сорвите лист остролиста, разорвите его зубами на три части и отбросьте от себя как можно дальше".


Тибо сделал, как ему было приказано.


Разорвав лист на три части, он разбросал их по воздуху, и хотя ночь до этого была мирной, сразу же раздался громкий раскат грома, в то время как поднялся сильный вихрь, который подхватил осколки и унес их с собой, кружась.


"А теперь, брат Тибо, " сказал волк, " займи мое место, и да пребудет с тобой удача!" Как и в моем случае всего год назад, тебе придется стать волком на двадцать четыре часа; ты должен постараться выйти из испытания таким же счастливым, как и я, благодаря тебе, и тогда ты увидишь, что все, что я тебе обещал, осуществилось. Тем временем я буду молиться повелителю раздвоенного копыта, чтобы он защитил тебя от зубов гончих барона, ибо, клянусь самим дьяволом, я проявляю к тебе неподдельный интерес, друг Тибо ".


И тогда Тибо показалось, что он увидел, как черный волк становится больше и выше, что он встал на задние лапы и, наконец, ушел в облике человека, который сделал ему знак рукой, когда он исчез.


Мы говорим, что это показалось ему, потому что идеи Тибо на секунду или две стали очень расплывчатыми. Чувство оцепенения охватило его, парализовав способность мыслить. Когда он пришел в себя, он был один. Его конечности были заключены в новую и необычную форму; короче говоря, он стал во всех отношениях двойником черного волка, который несколько минут назад разговаривал с ним. Один единственный белый волос на его голове выделялся на фоне остальной шерсти темного цвета; этот единственный белый волос волка был единственным черным волосом, который остался у человека.


Едва Тибо успел прийти в себя, как ему показалось, что он услышал шорох в кустах и звук низкого, приглушенного лая... Он подумал о бароне и его гончих и задрожал. Превратившись таким образом в черного волка, он решил, что не будет делать того, что сделал его предшественник, и ждать, пока на него набросятся собаки. Вероятно, он слышал бладхаунда, и он убежит до того, как собаки будут расцеплены. Он убежал, нанося удары прямо перед собой, как это свойственно волкам, и для него было глубоким удовлетворением обнаружить, что в своей новой форме он в десять раз увеличил свою прежнюю силу и эластичность конечностей.


"Клянусь дьяволом и его рогами!" - теперь был слышен голос Повелителя Веза, говорившего своему новому охотнику в нескольких шагах от него: "Ты слишком ослабил поводок, мой мальчик; ты позволил ищейке развязать язык, и теперь мы никогда не заставим волка отступить".


"Я был виноват, я не отрицаю этого, милорд; но поскольку я видел, как он прошел прошлым вечером всего в нескольких ярдах от этого места, я никогда не предполагал, что он устроится на ночь в этой части леса и что это было так близко к нам".


"Ты уверен, что это тот самый, который так часто ускользал от нас?"


"Пусть хлеб, который я ем, служа вам, задушит меня, милорд, если это не тот самый черный волк, которого мы преследовали в прошлом году, когда утонул бедный Маркотт".


"Я бы хотел пустить собак по его следу", - сказал барон со вздохом.


"Моему господину остается только отдать приказ, и мы это сделаем, но он позволит мне заметить, что у нас впереди еще добрых два часа темноты - времени, достаточного для того, чтобы каждая лошадь, которая у нас есть, переломала себе ноги".


"Возможно, но если мы подождем этого дня, Л'Эвейль, у парня будет время уйти на десять лиг".


"По меньшей мере, десять лиг", - сказал Л'Эвейль, качая головой.


"У меня в мозгу этот проклятый черный волк, - добавил барон, - и я так страстно желаю заполучить его шкуру, что уверен, что подхвачу болезнь, если не раздобуду ее".


"Что ж, милорд, давайте выпустим собак, не теряя времени".


"Ты прав, Л'Эвейль; иди и приведи собак".


Л'Эвейль вернулся к своей лошади, которую он привязал к дереву за пределами леса, и пустился галопом, и через десять минут, которые барону показались десятью веками, он вернулся со всей охотничьей свитой. Гончие были немедленно расцеплены.


"Осторожно, осторожно, мои ребята!" - сказал Лорд Веза, - "вы забываете, что имеете дело не со своими старыми, хорошо обученными собаками; если вы разгорячитесь с этими неопытными новобранцами, они просто поднимут дьявольский шум и будут не более хороши, чем такое количество оборотней; пусть они постепенно разогреваются".


И действительно, как только собаки оказались на свободе, две или три сразу же пошли по запаху оборотня и начали лаять, после чего к ним присоединились остальные. Вся стая двинулась по следу Тибо, сначала тихо следуя по запаху и лишь издавая крик через длительные промежутки времени, затем более возбужденно и более согласованно, пока они полностью не впитали запах волка впереди них, и запах стал настолько сильным, что они рванули вперед, яростно лая, и с беспрецедентным рвением в направлении рощи Иворс.


"Хорошо начатое, наполовину сделано!" - воскликнул барон. "Присматривай за ретрансляторами, Л'Эвейль; я хочу, чтобы они были наготове, когда понадобится! Я буду поощрять собак... А вы, остальные, будьте начеку, " добавил он, обращаясь к младшим хранителям, " нам нужно отомстить не за одно поражение, и если я потеряю этот вид, то да здравствует кто-либо из вас, клянусь дьяволом и его рогами! он станет добычей собак вместо волка!"


Произнеся эти слова ободрения, барон пустил свою лошадь в галоп, и хотя было все еще темно, а земля была неровной, он гнал животное на максимальной скорости, чтобы догнать гончих, лай которых был слышен в низинах около Бург-Фонтена.


ГЛАВА XXIV


ОХОТА НА ОБОРОТНЯ


Тибо значительно опередил собак, благодаря предусмотрительности, которую он предпринял, чтобы успешно сбежать при первом звуке бладхаунда. Некоторое время он больше не слышал звуков погони; но внезапно, подобно отдаленному грому, лай собак достиг его ушей, и он начал испытывать некоторое беспокойство. Он шел рысью, но теперь прибавил скорость и не останавливался, пока не преодолел еще несколько лиг между собой и своими врагами. Затем он остановился и сориентировался; он оказался на высотах в Монтегю. Он наклонил голову и прислушался, собаки, казалось, все еще были далеко, где-то возле рощицы Тиллет.


Требовалось волчье ухо, чтобы различить их на таком расстоянии. Тибо снова спустился с холма, как будто для того, чтобы встретиться с собаками; затем, оставив Эрневиль слева, он прыгнул в небольшой ручей, который берет начало там, прошел вброд по его течению до Гримо-корт, бросился в лес Лессар-Аббесс и, наконец, добрался до Компьенского леса. Он был несколько обнадежен, обнаружив, что, несмотря на трехчасовой упорный бег, стальные мышцы его волчьих лап нисколько не устали. Однако он не решался довериться себе в лесу , который был ему не так знаком, как Виллер-Котре.


После очередного пробега в милю или около того он решил, что смелым удвоением он, скорее всего, собьет собак со следа. Он галопом пересек весь участок равнины между Пьерфоном и Мон-Гобером, направился в лес на Мьютарском поле, снова вышел в Воводране, пересек ручей у лесовоза Сансер и снова оказался в лесу возле Лонгфонта. К несчастью для него, когда он дошел до конца маршрута Пендю, он наткнулся на другую стаю из двадцати собак, егерем которой был месье де Монбретон. появление в качестве ретранслятора, поскольку барон отправил своему соседу известие о погоне. Охотник мгновенно отцепил гончих, когда увидел волка, поскольку, видя, что последний держится на расстоянии, он испугался, что тот уйдет слишком далеко вперед, если он подождет, пока подойдут остальные, прежде чем спускать своих собак. И теперь началась борьба между оборотнем и собаками по-настоящему. Это была дикая погоня, в которой лошадям, несмотря на их умелых наездников, было очень трудно следовать, погоня по равнинам, через леса, через пустоши, которую они преследовали на бешеной скорости. Когда охота пролетала мимо, она появлялась и исчезала, как вспышка молнии в облаке, оставляя после себя вихрь пыли, звук рогов и крики, которые эхо едва успевало повторить. Он мчался над холмами и долами, через потоки и болота, и над пропастями, как будто лошади и собаки были крылатыми, как гиппогрифы и химеры. Барон появился со своими охотниками, ехал во главе их и почти сидел на хвостах своих собак, его глаза сверкали, ноздри раздувались, возбуждая стаю с дикими криками и яростными выстрелами, вонзая шпоры в бока своей лошади всякий раз, когда какое-либо препятствие заставляло ее колебаться хоть на мгновение. Черный волк, со своей стороны, все еще держался в том же быстром темпе; хотя он был сильно потрясен, услышав, что свежая стая во всю прыть преследует его всего в нескольких шагах позади, когда он вернулся в лес, он не потерял ни дюйма земли. Поскольку он полностью сохранил все свое человеческое сознание, ему казалось невозможным, поскольку он все еще бежал дальше, что он не должен безопасно избежать этого испытания; он чувствовал, что для него невозможно умереть до того, как он отомстил за все муки, которые другие заставляли его терпеть, до того, как он познал те удовольствия, которые были ему обещаны, прежде всего потому, что в этот критический момент его мысли продолжали крутиться вокруг этого, до того, как он завоевал любовь Анелетты. В какие-то моменты им овладевал ужас, в другие -гнев. Временами он думал, что повернется лицом к этой орущей стае собак и, забыв о своем нынешнем обличье, забросает их камнями и ударами. Затем, мгновение спустя, обезумев от ярости, оглушенный похоронным звоном собак, звеневшим у него в ушах, он убежал, он прыгнул, он летал с ногами оленя, с крыльями орла. Но его усилия были напрасны; он мог бегать, прыгать, почти летать, звуки смерти все еще цеплялись за него, и если на мгновение они становились более отдаленными, это было только для того, чтобы услышать их мгновение спустя еще более близкими и угрожающими. Но все же инстинкт самосохранения не подвел его; и все еще его сила не уменьшилась; только, если по несчастью, он столкнется с другими ретрансляторами, он почувствовал, что это может ослабнуть. Поэтому он решил пойти смелым путем, чтобы обойти собак на расстоянии и вернуться в свои логова, где он знал свою территорию и надеялся ускользнуть от собак. Поэтому он удвоил количество очков во второй раз. Сначала он побежал обратно в Пюизе, затем обогнул Вивье, вернулся в Компьенский лес, бросился в лес Ларг, вернулся и пересек Эну в Аттиши и, наконец, вернулся в лес Виллер-Котре в низменностях Аржана. Он надеялся таким образом расстроить стратегические планы Лорда Веза, который, без сомнения, расставил своих собак в различных вероятных точках.


Вернувшись в свое старое жилище, Тибо вздохнул свободнее. Теперь он был на берегах Урка между Норрой и Труэнном, где река протекает у подножия глубоких скал с обеих сторон; он вскочил на остроконечную скалу, нависающую над водой, и с этой выгодной позиции прыгнул в волны внизу, затем поплыл к расщелине у основания скалы, с которой он прыгнул, которая была расположена несколько ниже обычного уровня воды, и здесь, в задней части этого пещера, он ждал. Он обогнал собак по меньшей мере на три мили; и все же, не прошло и десяти минут, как прибыла вся стая и штурмовала гребень скалы. Те, кто был впереди, обезумев от возбуждения, не видели пропасти перед собой, или же, подобно своей добыче, они думали, что безопасно прыгнут в нее, потому что они нырнули, и Тибо был забрызган, далеко позади, когда он был скрыт, водой, которая разлилась во все стороны, когда они падали в нее один за другим. Однако менее удачливые и менее энергичные, чем он, они не смогли бороться с течением, и после тщетной борьбы с его помощью они скрылись из виду еще до того, как почувствовали запах отступления оборотня. Над головой он мог слышать топот лошадиных копыт, лай собак, которые все еще оставались, крики людей, и над всеми этими звуками, доминирующими над другими голосами, голос барона, когда он ругался. Когда последняя собака упала в воду и ее унесло, как и остальных, он увидел, благодаря изгибу реки, что охотники спускаются по ней, и убедил барона, которого он узнал в глава его охотничьей свиты сделал бы это только с намерением снова подняться по нему, он решил не дожидаться этого и покинул свое укрытие. То вплавь, то ловко перепрыгивая с одного камня на другой, иногда переходя вброд воду, он поднялся вверх по реке до конца Кренской рощицы. Уверенный, что теперь он значительно продвинулся вперед по сравнению со своими врагами, он решил добраться до одной из близлежащих деревень и бегать между домами, будучи уверенным, что им не придет в голову преследовать его там. Он подумал о Пресиамоне; если какая-то деревня была ему хорошо известна, так это эта; и тогда, в Пресиамоне, он будет рядом с Анелеттой. Он чувствовал, что это соседство придаст ему новых сил и принесет ему удачу, и что нежный образ невинной девушки окажет некоторое влияние на его судьбу. Итак, он начал в этом направлении. Было уже шесть часов вечера; охота длилась почти пятнадцать часов, и волк, собаки и охотники преодолели по меньшей мере пятьдесят лиг. Когда, наконец, после обхода Манере и Ойньи, черный волк достиг границ вересковой пустоши у Хэмской дороги, солнце уже начало садиться и заливало ослепительным светом цветущую равнину; маленькие белые и розовые цветочки благоухали от ветерка, который ласково играл вокруг них; кузнечик пел в своем маленьком домике из мха, а жаворонок взмывал к небесам, приветствуя канун своей песней, поскольку двенадцать часов назад солнце уже начало садиться и над цветущей равниной разливался ослепительный свет. до того, как он приветствовал утро. Мирная красота природы оказала на Тибо странное воздействие. Ему казалось загадочным, что природа может быть такой улыбчивой и красивой, в то время как такие страдания, как у него, пожирали его душу. Он увидел цветы, услышал насекомых и птиц, и он сравнил тихую радость этого невинного мира с ужасными муками, которые он испытывал, и спросил себя, в конце концов, несмотря на все новые обещания, которые были даны ему посланником дьявола, он поступил более мудро при заключении этого второго соглашения, чем при заключении первого. Он начал сомневаться, не окажется ли он обманутым в одном, как был обманут в другом.


Когда он шел по маленькой тропинке, почти скрытой под золотой метлой, он внезапно вспомнил, что именно по этой тропинке он привел Анелетт домой в первый день их знакомства; в тот день, когда, вдохновленный своим добрым ангелом, он попросил ее стать его женой. Мысль о том, что благодаря этому новому пакету он сможет вернуть любовь Анелетт, оживила его настроение, которое было опечалено и подавлено видом всеобщего счастья вокруг него. Он услышал, как в долине внизу зазвонили церковные колокола в Пресиамоне; их торжественный, монотонные тона напомнили о том, что его собратья-люди думали о черном волке и обо всем, чего ему приходилось от них бояться. И он смело побежал дальше, через поля, в деревню, где надеялся найти убежище в каком-нибудь пустом здании. Когда он огибал невысокую каменную стену деревенского кладбища, он услышал звук голосов, приближающихся по дороге, по которой он шел. Он не мог не встретить тех, кто шел к нему, кем бы они ни были, если бы он сам пошел дальше; поворачивать назад было небезопасно, так как ему пришлось бы пересечь какую-нибудь возвышенность, откуда он его можно было легко увидеть; так что ничего не оставалось, как перепрыгнуть через стену кладбища, и одним прыжком он оказался на другой стороне. Это кладбище, как обычно, примыкало к церкви; оно было неухоженным и заросло высокой травой, в то время как ежевика и шипы местами росли вразнобой. Волк направился к самому густому из этих ежевичных кустов; он нашел что-то вроде разрушенного склепа, откуда он мог выглядывать, оставаясь незамеченным, и он прокрался под ветвями и спрятался внутри. В нескольких ярдах от него была недавно вырытая могила; внутри церкви было слышно пение священников, тем более отчетливо, что склеп, должно быть, когда-то сообщался проходом со склепом. Вскоре пение прекратилось, и черный волк, который чувствовал себя не совсем в своей тарелке в окрестностях церкви и думал, что теперь дорога должна быть свободна, решил, что пришло время снова отправиться в путь и найти более безопасное убежище, чем то, куда он бежал в спешке.


Но едва он высунул нос из-за куста ежевики, как ворота кладбища открылись, и он быстро отступил обратно в свою нору, с большим трепетом ожидая, кто сейчас может приближаться. Первым человеком, которого он увидел, был ребенок, одетый в белый халат и несущий сосуд со святой водой; за ним следовал мужчина в стихаре с серебряным крестом, а за последним шел священник, распевая псалмы по усопшим.


Позади них четверо крестьян несли носилки, покрытые белым покрывалом, поверх которого были разбросаны зеленые ветки и цветы, а под простыней виднелись очертания гроба; несколько жителей деревни из Пресиамона завершали эту небольшую процессию. Хотя в подобном зрелище не было ничего необычного, видя, что он находится на кладбище, и что свежевырытая могила, должно быть, подготовила его к этому, Тибо, тем не менее, почувствовал странное волнение, глядя на это. Хотя малейшее движение могло выдать его присутствие и навлечь на него разрушение, он с тревогой следил за каждой деталью церемонии.


Священник благословил свежевырытую могилу, крестьяне сложили свою ношу на соседнем холмике. В нашей стране существует обычай, когда молодая девушка или замужняя женщина умирает в расцвете своей юности и красоты, нести ее на кладбище в открытом гробу, прикрыв лишь покрывалом, чтобы ее друзья могли попрощаться с ней в последний раз, а родственники - поцеловать ее в последний раз. Затем гроб прибивают гвоздями, и все кончено. Пожилая женщина, ведомая чьей-то доброй рукой, поскольку она, по-видимому, была слепой, подошла к гробу, чтобы напоследок помолиться с мертвым поцелуй; крестьяне сняли покров с неподвижного лица, и там лежала Анелетта. Низкий стон вырвался из измученной груди Тибо и смешался со слезами и всхлипываниями присутствующих. Аньелетт, лежащая там, такая бледная после смерти, окутанная невыразимым спокойствием, казалась еще прекраснее, чем при жизни, под своим венком из незабудок и маргариток. Когда Тибо посмотрел на бедную мертвую девушку, его сердце, казалось, внезапно растаяло внутри него. Именно он, как он по-настоящему осознал, на самом деле убил ее, и он испытал подлинную и всепоглощающую скорбь, тем более острую, что впервые за много долгих месяцев он забыл думать о себе и думал только о мертвой женщине, теперь потерянной для него навсегда.


Когда он услышал удары молотка, забивающего гвозди в гроб, когда он услышал, как землю и камни сгребают в могилу и они с глухим стуком падают на тело единственной женщины, которую он когда-либо любил, им овладело чувство головокружения. Он подумал, что твердые камни, должно быть, оставляют синяки на нежной плоти Анжелет, такой свежей и сладкой всего несколько дней назад, и только вчера все еще пульсирующей жизнью, и он сделал движение, как будто хотел броситься на нападавших и вырвать тело, которое, мертвое, несомненно, должно принадлежать ему, поскольку при жизни оно принадлежало другому.


Но горе человека преодолело этот инстинкт загнанного зверя; дрожь прошла по телу, скрытому под волчьей шкурой; слезы полились из свирепых кроваво-красных глаз, и несчастный человек воскликнул: "О Боже! возьми мою жизнь, я отдаю ее с радостью, если только своей смертью я смогу вернуть жизнь той, кого я убил!"


За этими словами последовал такой ужасающий вой, что все, кто был на кладбище, разбежались, и место осталось совершенно пустынным. Почти в тот же момент гончие, почуяв запах, перемахнули через стену, за ними последовал барон, обливающийся потом, когда он ехал на своей лошади, которая была покрыта пеной и кровью.


Собаки направились прямо к кусту ежевики и начали беспокоиться о том, что там что-то спрятано.


"Привет! привет!! аллу!" - громовым голосом воскликнул Повелитель Веза, спрыгивая со своего коня, не заботясь о том, есть ли кто-нибудь, кто присматривает за ним, и, вытащив свой охотничий нож, он бросился к хранилищу, пробиваясь сквозь гончих. Он застал их дерущимися за свежую и кровоточащую волчью шкуру, но тело исчезло.


Не было никакой ошибки в том, что это была шкура оборотня, на которого они охотились, поскольку, за исключением одного белого волоска, она была полностью черной.


Что стало с телом? Никто никогда не знал. Только поскольку с этого времени Тибо больше никто не видел, обычно считалось, что оборотнем был бывший мастер сабо, и никто другой.


Более того, поскольку кожа была найдена без тела, и, как сообщил крестьянин, с того места, где она была найдена, он слышал, как кто-то произносил слова: "О Боже! забери мою жизнь! Я отдаю это с радостью, если только своей смертью я смогу вернуть жизнь той, кого я убил ", - священник открыто заявил, что Тибо, благодаря его жертве и раскаянию, был спасен!


И что добавляло постоянства вере в эту традицию, так это то, что каждый год в годовщину смерти Анелетты, вплоть до того времени, когда все монастыри были упразднены во время революции, видели, как монах из аббатства премонстратенов в Бург-Фонтен, которое находится в половине лиги от Пресиамона, приходил помолиться у ее могилы.


Такова история черного волка, как ее рассказал мне старый Мокет, сторож моего отца.


"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти и Терри Ли Релф.


Она бегала голышом по лесу. Огромные деревья иногда преграждали ей путь, но она просто обходила их. Выполняется. Выполняется. Выполняется.


Но куда?Единственное, что она знала наверняка, это то, что она одна в темном, странном лесу. Не самое лучшее место для жизни.


Она продолжала бежать.


От мокрой травы и мульчи у нее похолодели ноги. Она могла видеть свое дыхание в воздухе. Ее сердце горело в груди, колотясь о ребра с такой силой, что она думала, что оно прорвется в любой момент. Но она не осмеливалась остановиться.


Она услышала шум - по дороге пронесся металлический автомобиль на колесах. Она упала на землю, залегла на дно. Огни транспортного средства приблизились, ослепляя.


Она вжалась своим телом в землю. Ее губы коснулись грубой грязи. Интересно, что за существа, подумала она, извивались внутри инопланетной машины? Она чувствовала себя загнанной в угол, в ловушке. Это, безусловно, был конец.


Машина промчалась мимо и продолжила движение.


Она была в безопасности - на данный момент. Все еще осторожничая, она медленно встала и смотрела, как огни на задней части металлической машины растворяются в ночи.


Всего за несколько часов до этого она была командиром звездолета, проходящего через планетную систему звезды, известной ее народу как Ка. Энергетические волны от пролетающей кометы вывели из строя навигационный компьютер корабля, что привело к необходимости экстренной посадки на третью планету Ка.


Неуправляемый звездолет врезался в камни на дне глубокого озера. Двое ее товарищей по команде, находившихся в передней части верхней палубы корабля, погибли в результате крушения. Ее рабочее место в задней части нижней палубы получило меньше повреждений, и поэтому ее жизнь была спасена. Ей удалось спастись с затонувшего корабля, открыв люк для потока холодной воды.


Она была вся в грязи, когда наконец добралась до берега озера. Ее рабочая одежда была порвана, промокла и испачкана, поэтому она сняла ее и бросила обратно в воду.


Она огляделась. Впереди ее ждали темные леса, поэтому она сделала единственное, что оставалось сделать.


Она убежала.


Стоя на склоне холма, она смотрела на низкую оранжевую луну. Было так странно видеть только одного. В ее мире в ночном небе было три луны - одна голубая, одна серая и одна темно-красная. Иногда красная луна приобретала ярко-оранжевое свечение, и ее народ называл это Луной Охотника, поскольку она давала ночным существам больше света для преследования их добычи.


На этой планете также была Луна Охотников.


Несмотря на то, что ее лихорадило от бега, ночной прохладный воздух холодил ее кожу. Ее тело ощущалось странно - горячее внутри, холодное снаружи.


Как будто она хотела, чтобы это было так, она внезапно заметила жилище на соседней поляне. Та же машина, которую она видела ранее, стояла рядом с домом. Ее инстинкты подсказывали ей бежать в противоположном направлении, убегать как можно дальше. Но все равно, ей нужно было найти убежище. Ее единственным выбором было изучить все возможности, которые могло предоставить жилище.


Она подкралась к жилищу, заглянула в боковое окно и увидела гуманоида мужского пола. Он был высоким, темноволосым и носил облегающую одежду, подчеркивающую крепкую мускулатуру его тела. Она почувствовала, как другой вид жара приливает к ее паху.


Она шмыгнула носом и облизнула губы. Он пил напиток из стеклянной емкости, сидя перед маленьким пылающим порталом. Она могла слышать потрескивание огня, чувствовать ароматный дым и вкус мягкого пряного напитка у него во рту.


Одна часть ее хотела сорвать с него плоть; другая часть хотела гона, как дикий зверь. Она продолжала наблюдать за гуманоидом, пытаясь контролировать свои порывы. Всего несколькими часами ранее она была командиром космического корабля. Кем она была сейчас?


Утром она проснулась вся в крови.


Ее чувства были настороже, она увидела кровь, забрызгавшую деревянные стены и полы жилища. Где был гуманоид мужского пола? Она посмотрела вниз и обнаружила, что лежит на том, что осталось от него, его некогда мягкая одежда теперь стала жесткой от засохшей крови.


Она провела языком по губам. На вкус оно было отвратительным, с медным привкусом. Она выплюнула кровь. Ее пах был скользким от странного семени, а в голове было пусто. Как она могла не помнить убийства или совокупления с гуманоидом? По-видимому, она сделала и то, и другое.


Что-то было не так с химией ее тела. Нечто большее, чем просто аварийная посадка, изменило ее, хотя и ненадолго. Существование колесного транспортного средства, а также различных небольших машин, которые она могла видеть в жилище, указывало на то, что это был мир, основанный на технологиях, населенный гуманоидной расой - и вращающийся вокруг всего одной луны. Должно быть, это была та единственная луна в небе, которая вмешивалась в ее биосистемы. У нее никогда раньше не было амнезии после еды или прелюбодеяния. И она, конечно, никогда раньше не пожирала любовника.


Она оглядела жилище. Это был ужасный беспорядок. Но все же в нем были возможности. Она могла бы оставаться здесь, пока не встретится с другим звездолетом. В конце концов, ее люди придут за ней.


Она посмотрела вниз на то, что осталось от гуманоида. Жаль. Он был довольно привлекательным. Однажды.


Пока она не разобралась в этом новом мире, ей лучше быть осторожной. У нее не получилось бы привлечь к себе внимание отмены - тем более, что технология этой планеты могла засечь ее звездолет. Возможно, они смогли бы обнаружить ее звездолет ... и ее саму. Возможно, инопланетяне уже пришли за ней. За ней будут охотиться, ее задержат - и даже хуже.


В жилище уже начал пахнуть разложением, поэтому она взяла оставшиеся куски гуманоида и спрятала их в лесу. Она нашла ручей и смыла кровь со своего тела. Приятно было снова быть чистым.


Позже она часами осматривала каждую машину, каждый предмет в жилище, надеясь узнать больше об этом странном мире.


В конце концов она заснула.


Когда она проснулась, то почувствовала себя- странно. Но это было не плохое чувство. Она посмотрела вниз и увидела, что ее тело теперь покрыто серой шерстью. Снова: странно. И все же, каким-то образом, это казалось очень правильным.


У нее больше не было рук, но она сумела открыть дверь жилища челюстями и лапами. В ночном небе светила полная луна. Луна охотника.


Она услышала резонирующий вой. Быстро обернувшись, она увидела стаю других серых, пушистых ночных существ - и они не были в режиме атаки. Они радостно размахивали красными языками, которые высовывались из их длинных темных морд.


Ей были рады.


Когда ночные существа побежали через лес в ночь, она присоединилась к ним.


На какой-то странный момент она забеспокоилась о том, смогут ли ее люди когда-нибудь найти ее. Но затем странная новая часть ее разума заверила ее, что все хорошо, прекрасно, прекрасно.


Сейчас она была со своим народом.


ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Г. Г. Пендарвз


В тот вечер за кофе после ужина они втроем были необычно молчаливы. Они разбили лагерь неподалеку от маленького городка Соллум на ливийском побережье Северной Африки. На три недели они задержались здесь по пути в оазис Сива. Двое мужчин и девушка.


"Итак, мы действительно начинаем завтра". Мерл Энтони выпустил облако дыма в сверкающее ночное небо. "Я почти сожалею. С Соллумом было весело. И я снял здесь две из лучших картин, которые когда-либо делал ".


"Так вот почему ты сжег их вчера?" - спросил ее двоюродный брат, Дейл Флеминг, своим приятным голосом.


Прозрачная бледность девушки медленно наливалась румянцем. "Дейл! Что за...


"Все в порядке, Мерл", - прервал ее Гуннар Свен. "Дейл совершенно прав. Зачем притворяться, что эта задержка пошла тебе на пользу? И это полностью моя вина. Я обнаружил это сегодня на рынке. Подслушал, как несколько арабов обсуждали нашу экспедицию в Сиву."


"Твоя вина!" Красивое лицо Мерл с глазами, серыми, как крыло чайки, повернулось к нему. "Да ведь ты просто трудился, чтобы подготовить караван".


Гуннар поднялся на ноги и вышел к краю мыса, на котором они разбили лагерь. Высокий, прямой, как сосна, он стоял.


Кузены наблюдали за ним; девушка с тревогой и недоумением, мужчина более испытующе. Его глаза под прямыми верхними веками категорически противоречили остальной его внешности. Он был очень толстым, со светлыми волосами и гладким лицом без морщин, несмотря на свои сорок лет. От него исходил своего рода пиквикистский юмор. По-настоящему большая интеллектуальная мощь Дейла Флеминга проявлялась только в его треугольных глазах с тяжелыми веками.


"Почему ты меня выдал?" - Потребовала Мерл.


Его круглое лунообразное лицо сияло, глядя на нее.


"Зачем блефовать?" он ответил.


"Как обычно, вынюхиваешь что-то. Почему бы тебе не пойти и не стать настоящим детективом?" она сердито парировала.


Он непринужденно усмехнулся, но его глаза были печальными. Было дьявольски тяжело наблюдать, как она влюбляется в этого исландца. С тех пор, как его родители удочерили ее - шестилетнюю сироту, - она была на первом месте в сердце Дейла. Его любовь была далека от платонической. Гуннар Свен был прекрасным созданием, но что-то было не так. Какая-то тайна омрачала его жизнь. Что это было, Дейл был полон решимости выяснить.


"Правда выйдет наружу, дитя мое! Местные жители в ужасе от него. Ты знаешь это так же хорошо, как и я! Все они против того, чтобы помогать тебе и мне, потому что он наш друг ".


"Перестань быть идиотом. Никто не мог бояться Гуннара. И он особенно хорош с местными жителями ".


"Да. Он хорошо с ними справляется. Я никогда не видел, чтобы у молодого человека это получалось лучше ".


"Ну, тогда?"


"В нем есть что-то странное. Эти арабы знают это. Мы это знаем. Прошло около двух месяцев с тех пор, как он присоединился к нам. Сразу после того, как моя мать сбежала и оставила нас в Каире. Телеграмма, призывающая ее домой, к смертному одру тети Сью, прибыла в среду, 3 мая. Корабль отплыл 5 мая. 6 мая объявился Гуннар Свен."


"Хорошо. Я тебе не противоречу. Это никогда не приносит пользы."


"Ты отказался ждать возвращения матери в Каир, согласно ее расписанию".


"Ну что ж! Каир! Все рисуют Каир и Нил. Мне нужны были сюжеты, от которых не пришел бы в восторг ни один пятицентовый турист ".


"Ты хотел Оазис Сива. Из всех богом забытых опасных и грязных мест! А летом-"


"Ты знаешь, что тоже умираешь от желания увидеть оазис", - обвинила она. "Просто пытаюсь сохранить твое лицо как моего опекуна и защитника. Лицемер!"


Он покатился со смеху. Повар-араб и несколько других слуг перестали петь, стоя у своих кастрюль, чтобы ухмыльнуться при этом заразительном звуке.


"Туше!Я бы пожертвовала своими развевающимися волосами цвета воронова крыла, чтобы отправиться в Сиву. Но, " его лицо стало удивительно суровым, " о Гуннаре. Почему он прилагает такие огромные усилия, чтобы не назвать нам имя человека, на которого он работал?"


"Я никогда его не спрашивал".


"Я не так многословен, конечно. Но я снова и снова подводил его к ограде. Он упорно отказывался от этого. И на то есть веские причины."


"Ну?"


"Он работает на араба. Шейх. Человек, пользующийся дурной славой от Марокко до Каира. Его прозвище Шейх Эль Африт. Волшебник! Его настоящее имя Шейх Зура Эль-Шабур."


"И что в этом такого потрясающего?" - спросила Мерл, поправляя темный локон за ухом.


"Он очень плохая шляпа! В этой стране с черной магией шутки плохи. Этот Шейх Эль-Шабур зашел далеко. Слишком далеко."


"Я собираюсь поговорить с Гуннаром. Он расскажет мне. Это фантастика. Действительно, Гуннар и черная магия!"


Дейл наблюдал за ней, удивленный и тронутый. Как она ненавидела тонкости, тайны и запутанные ситуации!


"Она бы вальсировала ко льву и дергала его за усы, если бы кто-нибудь сказал ей, что они фальшивые. Маскировка так же хороша, как прожектор."


Гуннар отвернулся от моря, когда Мерл целенаправленно шла в его направлении. Он стоял рядом с ней - горная сосна, затеняющая маленькую серебристую березку.


"Х-м-м!" Дейл выбросил только что зажженную сигарету и взял другую. "Мы с Мерл не стали бы этого предлагать. Больше похоже на монаха Така и служанку Мэриан ".


Он был поражен, увидев, как Гуннар внезапно подпрыгнул и обернулся. Мужчина выглядел так, словно пережил сильнейший шок. Он стоял, вглядываясь в простирающиеся на восток пустоши, застыв в позе предельного ужаса.


Дейл подбежал к Мерл. Она вырвалась из его удерживающей руки и бросилась к Гуннару.


"Что это? Что ты видишь? Гуннар! Ответь мне, Гуннар!"


Его напряженные мышцы расслабились. Он вздохнул и провел рукой по глазам и влажному лбу.


"Он нашел меня. Он приближается. Я надеялся, что никогда -"


"Кто? О чем ты говоришь?"


Она потрясла его за руку в ужасе от его дикого взгляда и слов.


"Он сказал, что я свободен! Бесплатно! Я бы и близко не подошел к тебе, если бы знал, что он солгал. Теперь я привел его в твою жизнь. Мерле! Прости меня!"


Он взял ее руки, неистово поцеловал их, затем с обжигающей поспешностью повернулся к Дейлу и буквально оттолкнул его.


"Вперед! Вперед! Вперед! Сейчас - пока он не пришел. Оставь все! Сражайтесь, спасая свои жизни. Он заставит меня ... уйти! Вперед!"


"Ма ярудд!Что это значит, Гуннар - мой слуга?"


Глубокий гортанный голос, казалось, исходил из недр земли. Трое обернулись, как будто взорвалась бомба. Менее чем в десяти футах от нас вырисовывалась фигура. Мерл уставилась на него широко раскрытыми от удивления глазами. Минуту назад ровная пустошь казалась голой, безлюдной. Как этот высокий араб смог приблизиться незамеченным?


Гуннар, казалось, съежился и иссяк. Его лицо было трагичным. Новичок долгое время молча смотрел на него сверху вниз.


"Что это значит, Гуннар, мой слуга?" Еще раз слова вибрировали в тихой ночи.


Исландец сделал прерывистое, безрезультатное движение руками и начал говорить. Его голос затих, превратившись в низкое, невнятное бормотание.


"За это ты отчитаешься передо мной позже", - пообещал высокий араб.


Он шагнул вперед. Его черный бурнус колыхался вокруг него. Его остроконечный капюшон был плотно надвинут. Длинное лицо с острой черной бородой, гордым изогнутым носом и глазами, темными и таинственными, как лесные озера, поблескивало под капюшоном.


Мерл отпрянула. Ее пальцы сжали руку Гуннара. Они были холодными и безвольными в ее руках.


Дейл наклонился вперед, вглядываясь в лицо араба, как знаток изучает редкостно интересную гравюру.


"Ты очень хорошо говоришь по-английски, мой друг. Или это враг?"


Все поведение араба изменилось. Его белые зубы сверкнули. Он приветственно протянул руки, сжал руку Дейла в своей и низко поклонился девушке. Последним он обратился к исландцу.


"Представь меня!" - приказал он.


Гуннар провел небольшую церемонию с побелевшими губами. Его голос звучал так, как будто он бежал изо всех сил.


"Зура Эль-Шабур. Зура из тумана", - перевел шейх. "Я твой друг. У меня много друзей из вашего западного мира. Язык! Для меня все языки едины!"


Дейл просиял. "Ах! Хороший лингвист и все такое! Очень хорошее имя, твое, что! Напугал нас, появившись из атмосферы, как джинн Аладдина!"


Тонкие губы Эль-Шабуи снова обнажили зубы.


"Те, кто живет в уединении и тишине пустыни, учатся отражать ее качества".


"Вполне! Довольно!" Дейл булькнул от счастливого согласия. "Аккуратное маленькое достижение, очень удобное - для вас!"


"В данном случае это удобно и для вас, поскольку мой приход помешал негостеприимству моего слуги прогнать вас".


"Нет! Тут ты ошибаешься. Гуннар был нашим ангелом-хранителем в течение последних недель. Подарили нам замечательное время ".


"Тем не менее, я слышал, что он убеждал тебя уйти - уйти быстро из Солиума".


Дейл разразился смехом; протяжные, низкие булькающие звуки сняли напряжение со всех сторон. "Я один из тех дураков, которые скорее потеряют горшок с золотом, чем изменят свои планы. Один из погонщиков верблюдов сбежал с несколькими кусками добычи. Вы слышали, как бережливый Гуннар умолял меня следовать за ним."


Мерл подкрепил рассказ находчивостью. "Ничего особо важного. Мои серебряные туалетные принадлежности, кожаная сумка и фотоаппарат. Раздражает, но вряд ли стоит тратить часы на то, чтобы его восстановить."


Она вышла вперед, вся в тревоге, чтобы дать Гуннару время собраться.


Эль-Шабур отвесил ей второй низкий поклон и пристально посмотрел в ее обращенное к нему оживленное лицо. "Такой молодости и красоте нужно служить. Должен ли я послать Гуннара за вором?"


Мысль о разлуке повергла ее в шок. Интуиция подсказывала ей держать исландца рядом с собой ради его блага и ради нее самой. Вместе казалось, что опасности меньше.


Опасность! От чего? Почему это слово прозвучало в ее мозгу как сигнал S.O.S.? Она взглянула на Гуннара. Его лицо было опущено.


"Нет". Она с усилием встретила взгляд араба и отважно улыбнулась. "Нет. Действительно, нет. Мы не можем его пощадить. Он обещал пойти с нами, быть нашим гидом в оазис Сива ".


"Надеюсь, это не противоречит твоим планам на его счет. Теперь мы так зависим от его помощи ". На херувимском лице Дейла отразилась тревога.


"Итак". Араб положил руку на плечо Гуннара. "Это хорошо. Ты хорошо поработал."


Молодой человек вздрогнул. Его глаза встретились с глазами Мерл в предупреждении.


Эль Шабур повернулся, чтобы успокоить ее и Дейла.


"Теперь все идет хорошо. Я тоже присоединюсь к вашему каравану. Это необходимо для моей - моей работы - чтобы я очень скоро посетил Сиву. Я тоже пойду."


Дейл взял протянутую руку. "Отлично! Отлично! Сейчас мы совершим рекордное путешествие ".


В своей палатке Дейл уснул после многих часов напряженных, сосредоточенных размышлений и интеллектуальной работы - очень розовый, очень усталый, выглядящий моложе, чем когда-либо в своем глубоком покое.


Мерл тоже тихо лежала в своей палатке.


Слуги-туземцы храпели, завернувшись в одеяла бесформенными коконами. Даже верблюды перестали стонать и жаловаться и мирно лежали, разбившись полукругом. Огромные груды багажа по широкой дуге были готовы к погрузке.


Лунный свет серебрил длинные мили травы и камышей. В полумиле от лагеря почти без приливов и отливов простирались лиги сверкающей воды.


Гуннар наблюдал за происходящим из своей палатки. Что разбудило его ото сна? Почему его сердце бешено колотилось, а кровь стучала в ушах? Он всмотрелся в притихший мир.


Палатки, люди, верблюды и багаж все еще были видны как предметы на раскрашенном холсте. Он вышел из своей палатки, бесшумно обошел спящий лагерь, затем нахмурился и огляделся по сторонам.


Птица, поднявшаяся на испуганных крыльях, заставила его пристально посмотреть на старый турецкий форт. Он стоял, мрачный и потрепанный страж, на ближайшем мысу залива Солиум. Сквозь его зияющие разрушенные стены он уловил отблеск огненно-зеленых, багровых, порочных имен, которые запятнали ночь самым зловещим образом.


"El Shabur! Уже! Пентакль огня!"


Его шепот был резким, как слабый шелест гальки на берегу. В течение нескольких минут он. стоял, словно прикованный. Страх и гнев боролись с зарождающейся решимостью и дикой тревогой. Затем он, спотыкаясь, подошел к палатке Мерле и сорвал с нее клапан. С фонариком в руке он вошел и уставился на спящую девушку. Она лежала белая и неподвижная, словно в трансе. Гуннар коснулся ее лба, взял безвольную руку в свою. Она не подавала признаков жизни.


Он стоял, глядя вниз на неподвижные восковые черты. Довольно квадратное, решительное личико было равномерно белым, даже изогнутые, чуть приоткрытые губы. Волосы казались выкованными из металла, такими черными, тяжелыми и безжизненными они были над широким интеллигентным лбом. Гуннар смотрел с благоговением. Оживленное, сияющее лицо девушки было изменено на что-то далекое, странное и изысканное. Наполовину ребенок, наполовину жрица.


"И через несколько коротких недель или месяцев, " пробормотал он, " Эль Шабур инициирует ее. Это первый шаг. Она сгниет -погибнет - как это делаю я!"


Он в страстном ужасе склонился над неподвижным лицом.


"Нет! Нет! Не для тебя! Дорогое прелестное дитя!"


Он сжал руки. "Но если я потревожу его сейчас!"


Несколько минут он стоял в нерешительности. Страх схватил его за горло. Он не мог - он не мог вмешаться! Наконец-то его воля успокоилась. Он справился с болезненным ужасом, который заставлял его дрожать, как побитую собаку. Выходя из палатки, он еще раз оглянулся.


"До свидания! Я сделаю все, что смогу, " мягко пообещал он. "Я бы отдал свою душу, чтобы спасти тебя - если бы она у меня все еще была".


Он побежал к мысу, где стоял старый форт. Если бы занятие Эль Шабура было тем, чего он боялся, он бы ничего не услышал и не увидел. Он был так сильно сосредоточен на своих ритуалах, что ничто в видимом мире не могло до него дотянуться.


Расчеты Гуннара оправдались. Он смело вошел через арочный вход во внутренний двор, где в большом кольце горели зеленые огни - пять точек двух переплетающихся треугольников, которые казались черными на сером пыльном полу. В центре этого кабалистического символа стоял Эль-Шабур, одетый в черное. Жезл, который он держал, был из черного эбенового дерева.


Гуннар перевел дыхание. Он слушал монотонное непрерывное бормотание шейха. Какой точки достиг Эль Шабур в своих заклинаниях? Сколько времени прошло с тех пор, как он забрал душу Мерл из прекрасного тихого тела, лежащего в ее палатке? Это было жизненно важно знать. Если бы дьявольское дело только начиналось, он мог бы освободить ее. Если Эль-Шабур достиг последней стадии, закрыл дверь за душой, которую он выманивал из ее обиталища, то было фатально поздно.


Он слушал, наклонив голову вперед, пытаясь различить быстро бормочущие слова.


"Шекина! Аралим! Офаним! Помоги мне во имя Мелека Таоса, Правителя ветра, звезд и моря, который повелевает четырьмя стихиями в могуществе Адонаи и Древних!"


"А-х-х-х!" Гуннар испустил глубокий вздох облегчения. Он не опоздал. Шейх Эль-Шабур призвал своих союзников. Дух Мерле еще не был отрезан от своего дома. Ее воля сопротивлялась принуждению араба.


Он прыгнул вперед, опрокинув все пять жаровен. Их огонь пролился и мгновенно погас. В холодном ясном лунном свете Эль-Шабур казался высоким и угрожающим. Он стоял, свирепо глядя через двор на незваного гостя. Его фигура в черном на много дюймов заслоняла исландца, как облако, как хищная птица. Злобный, неумолимый он возвышался.


Золотая голова Гуннара опустилась. Его сильное, прямое тело, казалось, съежилось и скомкалось. Дюйм за дюймом он отступал, пока не достиг стены. Он попытался встретиться с немигающим взглядом араба и потерпел неудачу. Его светлая голова снова поникла. Его глаза искали пыльную землю. Но все его тело дрожало от дикого, фанатичного возбуждения. До сих пор ему это удавалось - он вернул Эль Шабура из той пустоты, где так опасно блуждал дух Мерле. Она была свободна. Свободен вернуться к тому все еще белому телу, лежащему в ее палатке.


"Итак! Ты любишь эту девушку. Ты бы спас ее от меня. Ты - который не может спасти себя!"


"Ты прав". Голос молодого человека дрожал. "Насколько я могу судить, верно. Но мисс Энтони находится на другом уровне. Ты не собираешься разыгрывать с ней свои грязные трюки."


"Итак! Похоже, что, несмотря на мое обучение, вы еще недостаточно дисциплинированы. Ты забыл свою клятву? Вы забыли, что каббалист, возможно, никогда не отступит ни на дюйм с дороги, по которой он идет? Ты забыл о наказании, которое постигает отступника?"


"Я бы умер, чтобы спасти ее от тебя".


Другой обнажил белые зубы в невеселой сардонической усмешке.


"Умри!" - эхом отозвался его глубокий, насмешливый голос. "Смерть не для нас. Вы не инициированы и не находитесь под защитой? Что может принести смерть таким, как ты?"


"Должен быть способ сбежать для меня - и для нее. Я еще одолею тебя, Эль Шабур!"


Исландец повысил голос. Его глаза сверкали. Он шагнул вперед. Лунный свет коснулся его блестящих волос, искаженных страстью черт лица, его сердитых, налитых кровью глаз. Контроль ускользнул от него. Он тщетно пытался вернуть это, использовать свой разум. Он знал, что гнев отдает его связанным и беспомощным в руки его врага. Так было с их первой встречи. Эмоции против разума. Он знал свою роковую слабость и теперь боролся с ней - напрасно. Давняя привычка взяла верх. Гнев превратил его волю в соломенную игрушку.


"Ты бросишь вызов мне - Силе, которой я служу - Силе, которая служит мне?"


Гуннар почувствовал, как кровь прилила к его голове. В ушах у него звенело. Красный туман застилал ему зрение.


"Ты дьявол! И ты служишь дьяволам!" - крикнул он. "Но ты не всегда будешь выигрывать в игре! Будь ты проклят, Эль Шабур! Будь ты проклят! Будь ты проклят!"


Араб долго смотрел в его сердитые глаза и подошел ближе. Невероятно быстрым движением он обхватил дрожащую, разъяренную фигуру.


Гуннар почувствовал, как сухие губы коснулись его ушей, рта и лба, услышал низкое быстрое бормотание. Затем ЭЙ Шабур внезапно отпустил его и отступил назад.


"Невежественные и звероподобные! Будь тем, кто ты есть - рабом своей собственной страсти! Вы сами создаете дьявола, который преследует вас. Поэтому ты мой - ибо все дьяволы подвластны мне. Будь тем, кто ты есть! Вон, зверь! Войте и рычите с себе подобными до рассвета."


На мгновение что-то темное зашуршало в пыли у ног Эль-Шабура. Двор огласился долгим, безутешным воем. Тень, стройная и стремительная, сбежала из лагеря далеко-далеко по пустой пустоши.


На закате следующего дня Дейл Флеминг и его караван достигли Бир Огерин, первого источника в их походе. Они отложили свое начало на несколько часов. Мерле настояла на том, чтобы дождаться Гуннара, но он так и не появился.


"Он присоединится к нам в пути", - заверил ее шейх. "Он хорошо привык путешествовать по пустыне, мадемуазель!"


"Но его верблюд?"


"Мы возьмем это. Он легко может нанять другого."


"Ты понятия не имеешь, почему он ушел и оставил нас без предупреждения? Это так на него не похоже ".


Эль-Шабур одарил его мрачной бессмертной улыбкой.


"Он молод. Молодые, беспечные и -недисциплинированные. У него есть -друзья. О, он популярен! Эти его золотые волосы - в них есть очарование ...."


Лицо Мерле покраснело и побледнело. Круглое лицо Дейла скрывало его мысли. Он взглянул на худые руки араба, которые с такой медленной и злобной силой скручивали жесткий кусок проволочной веревки. Он узнал, какими предательскими могут быть руки.


Мерл больше не возражала, и в 3:30 пополудни караван отправился в путь. Местные жители были суеверны по поводу начала путешествия. Понедельникам, четвергам и субботам сопутствовала удача, а суббота была самой удачливой за неделю.


В Бир-Огерине быстро разбили лагерь. Слуги набирали воду из большого прямоугольного резервуара в кожаные ведра. Мерле безутешно наблюдала, курила и думала о Гуннаре. Дейл присоединился к ней, оставив шейха руководить мужчинами.


"Я в это не верю!" - взорвалась Мерл.


"О нашем отсутствующем друге?"


"Гуннар не из таких. Я думаю, они поссорились. Дейл!" Она умоляюще положила руку ему на плечо. "Ты же не думаешь, что он не убил бы Гуннара!"


"Мои пророческие кости говорят мне, что нет". Он быстро, по-деловому похлопал по руке. "Он появится и объяснится. Не волнуйся. Этот шейх Тумана - странный старый бродяга. Примерно такой же надежный, как черная пантера, но мальчик слишком полезен, чтобы его можно было убить в спешке. Все равно - смотри сюда, Мерл: держи это под рукой на ночь."


Он вложил ей в руку маленький курносый автоматический пистолет.


"Он заряжен. И я научил тебя им пользоваться. Слушайте! По этой тропе ходят волки. Слышал их прошлой ночью о лагере."


"Волки? В пустыне? Ты имеешь в виду шакалов."


"Не говори без обиняков. Волки. Вы знаете - вещи, которые заканчиваются вот так."


Он запрокинул голову и издал леденящий кровь вой, который наэлектризовал лагерь. Эль-Шабур развернулся на каблуках, обнажив длинный нож. Слуги унижались, затем побежали вытаскивать головешки из огня.


Дейл издал громкое, заразительное бульканье. "Великолепно! Должно быть, у вас это неплохо получилось. Теперь, возможно, вы узнаете волка, когда услышите его. Если ты это сделаешь - стреляй!"


Вскоре после четырех утра караван снова двинулся в путь при холодном ясном лунном свете. Несмотря на жаркие дни, ночи оставались прохладными и облегчали путешествие. Они добрались до своего следующего привала, Бирхамеда, около восьми часов. Этот резервуар был последним перед началом настоящей пустыни. Они решили дать верблюдам хороший дневной выпас и водопой и снова отправиться в путь незадолго до рассвета.


Над потрескивающим огнем были подвешены кухонные горшки. Аромат древесного дыма смешивался с запахом жарящихся сосисок и лука. Дейл подошел и умолял повара воздержаться от использования вчерашней воды для приготовления кофе. Эль Шабур подошел к Мерле и указал на восток.


"Он приходит".


Она уронила камеру и рулон с пленками и вскочила на ноги.


"Кто? Гуннар? Я никого не вижу."


"Он скачет оттуда".


Низкие холмистые дюны на востоке казались голыми, гладкими и лишенными жизни. Она уставилась на говорившего и нахмурилась. "Я ничего не вижу. Дейл!" - позвала она. "Шейх говорит, что Гуннар придет оттуда. Ты видишь его?"


Дейл внимательно осмотрел пустой восточный горизонт, затем повернулся к Эль-Шабуру с мягкой широкой улыбкой. "Ах, вы, замечательные арабы! Ты ставишь нас выше себя, не так ли? У вас, ребята, есть дополнительные наборы клапанов. Подбирайте предметы из эфира. Этого достаточно, чтобы вызвать у меня комплекс неполноценности ".


Он взял Мерле под руку. "Если он так говорит, значит, так оно и есть! Я скажу повару, чтобы он поджарил еще несколько сосисок.


"Все слуги сегодня утром в состоянии шока", - сказал он, вернувшись со своего гостеприимного поручения. "Илбрахайм раздавал образцы из "Развлечений тысячи и одной ночи", как ты думаешь, что он начал сейчас?"


"Они много болтают", - ответил глубокий презрительный голос шейха. "И они ничего не говорят".


"Илбрахайм - болтливый малыш. Был бы неоценим на похоронах, не так ли? Отвлеките скорбящих и все такое! Если только он не добрался до вампиров и вурдалаков. Он увлечен кабалистическими верованиями."


"Такие вещи - ребячество; они не представляют интереса для каббалиста".


"Нет- правда! Ну, вы, наверное, знаете. Существует ли место под названием Билад Эль Келаб?"


Глаза Эль Шабура сверкнули. Его подбородок поднялся в жесте согласия.


"Есть? Ах, тогда Илбрахайм время от времени говорит правду. Его брат отправился в это место. Страна собак - наводящее на размышления название! Суть в том, что все мужчины там на закате превращаются в собак. Как оборотни, вы знаете."


"Билад Эль Келаб далеко. Юг - далеко на юге, в Судане. Более того, у Илбрахаима нет брата."


"Нет?"


"Нет. В Судане существует множество глупых легенд."


"Не так уж и глупо. Меня интересуют фольклор, легенды и первобытные верования. Вот почему я еду в Сиву, помимо того, что присматриваю здесь за своей маленькой кузиной ".


Глаза Эль-Шабура вспыхнули. "Неразумно проявлять излишнее любопытство к таким вещам. То, что кормит орла, не мясо для рыбы."


"Вполне! Довольно! Это хорошо, не так ли, Мерл? Это значит, что мы, жители Запада, - рыбы! О, определенно хорошо! Однако этот Илбрахайм клянется, что в нашем лагере водятся привидения. Он думает, что к нам привязался пес-оборотень. Говорит, что проснулся и увидел, как оно рыщет прошлой ночью."


"Долгий след от Билад Эль Келаб!"


"Ты прав, Эль Шабур. И все же, что такое несколько сотен миль для оборотня? И я полагаю, что днем он путешествует на спине верблюда, если его мужское тело в хорошем состоянии. Каждое утро приходится превращаться в нового верблюда, да? Вряд ли уважающий себя мехари стал бы каждую ночь ходить копытом в лапе с волком."


"Дейл! Это тот самый волк, о котором ты говорил, был -"


Ее предупредил дружеский пинок по лодыжке, когда Дейл потянулся, чтобы подбросить горящую ветку в костер.


"Это та самая волчья сказка, о которой говорили в Александрии?" она быстро отключилась.


"Дорогое дитя!" Дейл одобрительно улыбнулся. "Как работают твои маленькие мозги! Нет! Этот волк был шакалом, который обитал в Долине царей в Египте."


Эль Шабур резко повернул голову. "Потерянный приходит", - заметил он.


Вдалеке, увеличенный и искаженный горячим воздухом пустыни, маячил огромный верблюд с наездником. Мерл медленно, нетвердыми руками прикурил сигарету.


"Это может быть кто угодно. Пока невозможно рассказать."


Шейх развел руками. "Мадемуазель скоро узнает".


Через полчаса Гуннар прискакал в лагерь. Жалкая фигура, взъерошенный, небритый, он выглядел так, как будто пересек Африку, почти не поев и не выспавшись. Поначалу Мерл собиралась быть неумолимой, ждать объяснений, но сердце предало ее при виде этого отчаянно уставшего человека. Она выбежала ему навстречу, когда он спешился, и попыталась отвести его туда, где Дейл и араб сидели и курили.


Он стоял, покачиваясь на ногах. "Нет. Не сейчас. " Его потрескавшиеся, пересохшие губы едва могли произнести слова. "Я должен спать. Я-я ничего не мог с этим поделать. Мне помешали - мне помешали, " прохрипел он.


"Гуннар - конечно!" Она подозвала слугу. "Позаботься о нем. Я пошлю Дейла эфенди дать ему лекарство. Он болен."


Ближе к вечеру в лагере царил более или менее шум. Верблюдов пригнали с пастбища еще раз напиться. Они предпочли бы продолжать пастись, и, будучи верблюдами, они шумно выражали неодобрение и доставляли много хлопот матерящимся, потеющим мужчинам.


Дейл неторопливо отошел от них подальше. Солнце отбрасывало тени, которые постоянно удлинялись. Он остановился в тени огромного валуна и задумчиво уставился на бесплодную пустыню.


"Все в порядке с этой легендой и кабалистами. Итак, почему это попало в цель? Схема есть, но вся в маленьких движущихся фрагментах. Я не могу правильно составить эту чертову мозаику. Кабалисты! Оборотни! Гуннар и шейх Тумана! Лагерь с привидениями и все остальное! Очень, очень симпатичная небольшая путаница. Теперь я задаюсь вопросом.... Интересно...."


Его глаза, устремленные в отвлеченный невидящий взгляд, внезапно стали настороженными. Его большое тело напряглось. Затем, с легкостью движений, которой часто отличаются толстяки, он исчез в расщелине великой скалы. У него был острый слух, и голоса далеко разносились в тишине пустыни.


"...пока мы не доберемся до Сивы. От восхода до заката я буду с ней ". Горечь Гуннара была очевидна. "Если ты вмешаешься, я расскажу ей, кто ты такой!"


"Взамен я объясню, кто ты такой - после захода солнца!" В голосе Эль Шабура звучала насмешка. "Заставит ли это знание ее обратиться к тебе за защитой?"


"Ты дьявол!"


"Ты дурак! Не вмешивайтесь в силу, которую вы не можете контролировать. Значит, до Сивы."


Они ушли за пределы слышимости. Дейл наблюдал, как они возвращаются в лагерь.


"Еще немного мозаики, а также приятных аляповатых цветов. Похоже, что Siwa будет еще более многообещающей, чем я себе представлял. Злобный старый город, которого достаточно, чтобы написать еще одну книгу откровений?"


Солнце отбрасывало длинные тени, гротескно растянувшиеся на покрытые розовыми пятнами лиги песка. Дейлу не терпелось понаблюдать за Гуннаром, когда солнце действительно сядет; он почувствовал, что фраза молодого исландца была многозначительной: От восхода до заката я буду с ней.Довольно странная поэтическая отсылка ко времени! В сочетании с его необъяснимым исчезновением прошлой ночью это было особенно странно.


Дейл медленно побрел в направлении лагеря, зажав в зубах пустую трубку. Он пробыл там долгий час. Из своей скалистой расщелины он наблюдал за возвращением Гуннара и араба, видел, как Гуннар снова отправился с Мерл в пустыню. Двое возвращались - темные на фоне краснеющего неба.


Ему было любопытно посмотреть, как молодой человек собирается вести себя; какое объяснение, если таковое было, он дал Мерле. Ему не терпелось узнать, насколько сильно она отвечала на любовь, которая так непоколебимо горела в глазах Гуннара. Если бы это было серьезно - по-настоящему серьезно - с ней, вся эта странная опасная ситуация была бы смертельной.


Она пошла бы своим путем. Если ее сердце было отдано, оно было отдано, во благо или во зло. По его мнению, это было совершенным злом, если она решила связать свою судьбу с этим исландцем.


И Эль-Шабур! Насколько опасен был этот печально известный арабский маг? Люди его практики довольно часто посещают пустынные города и оазисы. В основном они были безобидны, иногда по-настоящему одарены в деле пророчества. Редко это были люди с необъяснимой и очень ужасной силой; которые были преданы разумом и телом делу зла - зла, совершенно недоступного пониманию нормальных людей.


Глаза Дейла стали холодными и неумолимыми, когда он вспомнил одного или двух таких людей, которых он знал: его приятное лицо выглядело невероятно строгим и мрачным.


Так или иначе, Мерле грозила неминуемая и неотложная опасность; со стороны Гуннара, не меньшая, чем со стороны ЭЙ Шабур; со стороны Гуннара не потому, что он сам по себе был злом, а потому, что он был каналом, через который араб мог связаться с ней. Она была уязвима пропорционально своей любви. Впереди было бесконечное количество источников опасности. У Эль Шабура был определенный план относительно нее, что-то, что должно было созреть в Siwa. Оставалось три дня, чтобы выяснить природу этого плана.


Три дня! Возможно, даже не это. Отношения Гуннара с арабом казались опасно взрывоопасными; кризис мог разразиться в любой момент. Тогда Мерле была бы замешана, поскольку она защищала бы Гуннара со слепым пристрастием. Все шансы были на Эль-Шабуре. Это была его страна; он мог легко организовать экспедицию без какого-либо сверхъестественного вмешательства. И, если он был смертельно ядовитым существом, которое Дейл начал подозревать, тогда одинокая пустыня создавала превосходный фон для убийства ... он назвал это убийством про себя, не желая давать гораздо более ужасное название тому, что, как он подозревал, мог совершить ЭЙ Шабур.


Влюбленные, медленно, неохотно возвращаясь в лагерь, были полностью поглощены друг другом.


"Если бы я только знал тебя раньше!" Запавшие глаза мужчины смотрели сверху вниз на прямую, стройную, милую девушку рядом с ним с огромным сожалением.


"Единственное, что мы можем с этим сделать, это наверстать упущенное время, дорогая".


Он остановился, повернулся к ней лицом, взял обе крепкие, покрытые пеной квадратные руки в свои. "Мерл, ты ведешь себя как чудо. Но это невозможно. Мне не следовало говорить тебе, как сильно я заботился."


"Бедняжка! На самом деле у тебя не было выбора. Я проделал трюк с високосным годом, прежде чем ты смог меня остановить; и, будучи маленьким джентльменом, ты просто должен был сказать, что тоже любишь меня! "


Она затараторила, едва осознавая, что говорит. "Я должна изменить этот взгляд в его глазах", - сказала она себе. "Я думал, это из-за меня, тщеславного маленького зверька, которым я являюсь. Но это не так - это не так!


"Гуннар, - она набросилась на него с характерной для нее стремительностью, - Твой страх перед Эль-Шабуром - самое большое, что есть в твоей жизни?" Это больше, чем - чем твоя любовь ко мне?"


Хватка его рук усилилась. Его лицо склонилось к ее лицу. Его затравленные глаза с красными ободками смотрели в ее откровенные серые глаза, которые светились любовью, добротой и непоколебимым доверием, что вызывало у него желание поцеловать ее пыльные туфли. Вместо этого он отпустил ее руки, надвинул шляпу на лицо и быстрым шагом направился к отдаленному лагерю.


"Это бесполезно... Я не могу продолжать с этим. Я запутался в клубке, который никто на земле не может распутать. Отвратительно думать о том, что ты оказался втянутым в такой чудовищный беспорядок. Я увлекся этим делом, потому что был молодым любознательным дурачком! Я понятия не имел, что это значит, вообще не имел представления, что за этим стоит что-то более сильное ... сильнее смерти! Я был слеп, я был легковерен, я был в полном невежестве; я попал в ловушку Эль Шабура - и дверь захлопнулась за мной!"


"Гуннар, дорогой, не можешь ты объяснить? Людям не обязательно продолжать служить хозяевам, которых они ненавидят, если только ... если только...


"Точно! Если только они не рабы. Что ж, я его раб."


"Я тебя не понимаю".


"Благодари небеса за это, и не пытайся! Именно потому, что вы никогда, никогда не должны понимать такие вещи, я хотел, чтобы вы с Дейлом ушли той ночью в Соллум ".


"Если ты обязан шейху своим временем, разве ты не можешь откупиться от него? Конечно, любой контракт может быть разорван."


"Не та, которая привязывает меня к нему. Послушай, Мерл, мою собственную! Я не могу - я не осмеливаюсь сказать больше, чем это. Думайте о нем как о яде - как о чем-то, что чернеет и обжигает, как купорос. Сделаешь ли ты то, что может показаться очень детским поступком, сделаешь ли ты это, чтобы доставить мне удовольствие?"


"Что это?"


"Привяжите это ко входу в вашу спальную палатку на ночь". Он протянул маленькую цветную косичку, четыре нити: зеленую, белую, красную и черную, от которых зависела печать. "Еще раз, я не осмеливаюсь объяснять, но используйте это. Обещай мне!"


Захваченная врасплох его тоном и манерами, она пообещала. Какое отношение, подумала она, имеет кусочек цветной нити ко всей этой тайне о нем и шейхе? У нее возникло мимолетное сомнение в его здравомыслии.


"Нет", - ответил он на взгляд. "Я никогда не был более здравомыслящим, чем сейчас, когда уже слишком поздно. Слишком поздно, по крайней мере, для меня. С тобой ничего не случится!"


"Ты не хочешь поговорить с Дейлом? Он такой странно мудрый старик, я уверен, что он мог бы помочь, если бы только ты ему все объяснил ".


"Нет. Во всяком случае, пока нет. Не раньше, чем мы доберемся до Сивы. Тогда я все объясню. Молчание - это цена, которую я заплатил, чтобы быть с тобой в этом путешествии ".


"Но на самом деле Дейл -"


"Если ты не хочешь, чтобы он внезапно умер, ничего ему не говори. Любой, кто вмешивается в Эль-Шабур, будет уничтожен вот так!"


Гуннар глубоко вдавил маленький камешек в песок.


"Хорошо", - пообещала она, дрожа. Это быстрое злобное движение вызвало у нее внезапный ужасный страх перед шейхом - больше, чем все слова Гуннара. "Я ничего не скажу. Но Дейла довольно сложно обмануть. Кажется, никогда не нужно ничего ему рассказывать; он просто знает это. Я полагаю, он уже копается под землей в Эль-Шабуре, совсем как старый хорек! Я случайно знаю, что он его ненавидит."


"Никто бы так не подумал, увидев, как они виляют задом".


"Он ведет себя как болтливый идиот, когда насыпает соли кому-нибудь на хвост, и я редко видел, чтобы он валялся так по-идиотски, как сейчас".


"Гораздо более вероятно, что шейх сыплет соль на свой хвост, притворяясь, что считает Дейла дураком".


"Ты не знаешь Дейла".


"Ты не знаешь Эль-Шабура". Последнее слово осталось за Гуннаром - оно оказалось точным.


Они нашли этих двоих в лагере, увлеченных беседой.


"Спорим о нашем домашнем оборотне". Дейл был невыразительным. "Не посидишь ли ты со мной и не попробуешь ли выстрелить в зверя, Гуннар?"


Высокий исландец стоял молча. Его лицо было серой маской, его запавшие глаза пристально и долго смотрели в пустое гладкое лицо другого. Наконец он повернулся к шейху.


"Ты предложил это?"


Мерл вздрогнула от его голоса.


Араб пожал плечами. "Наоборот. Было бы разумно выспаться перед завтрашним маршем. Если эфенди желает поохотиться, было бы неплохо подождать, пока мы не достигнем холмов Сивы."


"Ну, " Дейл, казалось, был полон решимости продлить дискуссию, "за что ты голосуешь, старик? Оборотень сегодня вечером или холмы Сива позже?"


"Холмы - определенно, холмы", - голос молодого человека дрогнул от смеха, - "Согласно легенде, вы не можете убить оборотня. Не стоит тратить наши шоты и ночной сон тоже."


"Сорвано!" - простонал Дейл. "Тогда холмы Сивы. Ты можешь пообещать хорошую охоту там, Шейх?"


"Клянусь моим священным васом".


"Wasm?" Дейл с непринужденным видом закурил сигарету.


"Моя метка, мой знак отличия, знак моего племени. Это как геральдика в вашей стране ".


"Небеса небесные! Я должен помнить, что в будущем буду называть свой маленький лейбл wasm. Интригующее слово, это! И какова ваша цель?"


Эль Шабур наклонился вперед и начертил это на песке. Дейл рассматривал это с улыбкой, которая скрывала глубокое беспокойство. Он узнал этот ужасный маленький знак; он был одним из очень немногих, кто обладал особыми знаниями для этого. Дымовая завеса из его вечной трубки скрывала его лицо от бдительного араба. Пытался ли Эль Шабур обманом заставить его раскрыть свои особые и сокровенные знания об оккультизме; или он оставил этот смертельный знак, будучи уверенным, что только посвященный сможет его распознать?


Эль Шабур был езидом, сатанистом, и поклонялся Мелеку Таосу. Символом, без сомнения, был распростертый хвост Ангела-Павлина. Дейл внутренне содрогнулся, когда подтвердились его самые мрачные опасения; он не знал ни одного племени на земле, более злобного и могущественного, чем езиды, их имя и слава уходили корнями в глубь веков. Редко кто из них покидал свои холмы и скальное жилище за пределами Дамаска. Примерно раз в столетие, на протяжении веков, священник езидов крался по земле, как черный бог-разрушитель, чтобы познакомиться с миром и его условиями. Он вернется, чтобы учить свое племя. Так они и остались, ядро злой силы, которое, казалось, никогда не вымрет.


"Симпатичный дизайн; выглядит как половинка ската", - прокомментировал он. Невозможно понять, что скрывалось за резными, неподвижными чертами шейха. "Оса - ты сказал? Подожди, я должен это записать."


Белки глаз араба сверкнули, когда он взглянул на Мерл. "Ты похож в этом на своего кузена - ты тоже страдаешь потерей памяти?"


"Я-мы - что ты имеешь в виду?"


"В твоей Книге мудрости есть высказывание: "Твои многочисленные познания приводят тебя к безумию". Эфенди похож на того человека, Пола. Ибо кто после многих лет учебы мог забыть такую простую вещь, как осм?"


Дейл не пошевелил ни единым мускулом. Его блеф был раскрыт. Хорошо! Начинаем следующий танец! Слишком поздно он понял, почему араб начал увлекательную тему wasm. Это должно было шокировать и отвлечь его собственные мысли от Гуннара - помешать ему следить за ним.


Минуту назад исландец встал и направился к своей палатке, пробормотав что-то насчет табака. Он не вернулся. Дейл в мгновение ока вскочил на ноги и заглянул в палатку Гуннара. Там никого нет. Он посмотрел на западный горизонт - солнце скрылось за ним. Он осмотрел пустыню. Для шести футов роста Гуннара это не было укрытием. Он заглянул в каждую палатку; увидел, что только слуги сидели на корточках перед своими кострами, что только багаж грудой лежал на земле.


Тени растворялись в сумерках. Но одна длинная тень, казалось, двигалась там, среди дюн, неподалеку! Были ли его собственные темные мысли изобретением существа, которое бежало через пустыню?


Самая мрачная мысль из всех пришла ему в голову, когда он вернулся к Мерл и молчаливому настороженному арабу. Был ли он парой для этого человека?


"Тебе не нужно беспокоиться о Гуннаре. Я совершенно уверен, что за этими ночными исчезновениями стоит араб, хотя причины, которые он назвал, были его собственного изобретения."


"Значит, ты думаешь, он вернется?" Мерл выглядела усталой и встревоженной в свете своей маленькой лампы.


"Он вернется", - утверждал мужчина. "Спокойной ночи, старушка. Если ты занервничаешь или захочешь чего-нибудь, просто взвизгни. Я проснусь - мне нужно закончить небольшую исследовательскую работу."


Она поймала взгляд, который противоречил его жизнерадостному голосу. "Почему ты так оглядываешь мою палатку? Есть ли какая-то особая опасность - этот волк?"


"Что ж, я не возражаю сказать вам, что здесь есть место опасности. Ты не из тех, кто уходит, как повитуха, получив предупреждение. Но - у тебя под рукой твоя игрушка?"


Она показала пистолет под подушкой. "Возможно, я должен сказать тебе, что Гуннар тоже предупреждал меня. Нет. Не о волке, а об Эль-Шабуре."


"Хуже, чем целая стая волков", - согласился он. "Я знаю, где ты находишься с этими шумными животными, но шейх - это совсем другая чашка чая".


"Он дал мне это. Сказал мне привязать им мою палатку. Странно, тебе не кажется?"


Он с глубоким интересом осмотрел моток цветной нити.


"Иерусалим золотой! Если мы когда-нибудь снова достигнем суши, это станет семейной реликвией, которую вы сможете передать по наследству. То есть, если только вы не в затруднительном положении и не хотите продать его какому-нибудь Крезу за мешок алмазов. Это, моя дорогая черноглазая Сьюзен, реликвия тысячелетней давности. Печать, конечно, не нити. Это изумруд. И в нем вырезан Глаз Гора ".


"Изумруд! Это должно быть ужасно ценно. Как, черт возьми, ты думаешь, Гуннар получил это?"


"От его хозяина шейха. Это то, что ему нужно, бедняге! Это гарантия - о, совершенно безошибочная."


"Я никогда не знаю, когда ты серьезен, а когда просто ведешь себя по-идиотски. Защита от чего? Что это значит?"


"Это значит, что Эль Шабур - каббалист. И что Гуннар - посвященный, и к тому же довольно продвинутый, чтобы владеть этой очень важной вещью. Он прошел долгий, долгий путь по дороге - бедный парень!"


"Он в опасности?"


"Чрезвычайная и неминуемая опасность; едва ли есть шанс освободить его сейчас. Лучше посмотри правде в глаза, дорогая. Гуннар не в состоянии полюбить какую-либо женщину или жениться на ней; он привязан душой и телом к Эль-Шабуру. Это отвратительный, прискорбный, ужасный беспорядок, все это дело." Он сел рядом с ней на маленькую раскладушку и взял ее за руку. "Это моя вина. Я достаточно хорошо знал даже в Солиуме, что в Гуннаре было что-то ненормальное."


"Я люблю его", - ответила она очень тихо, - "и ничто никогда не сможет этого изменить. Что бы он ни сделал или чем бы ни был - я люблю его ".


Он смотрел на нее долгую минуту. "И это самая ужасная часть всего шоу", - заметил он с необычайной серьезностью.


Он обернулся у входа в палатку. "О той штуке, которую тебе дал Гуннар. Закрепите им полог палатки, если дорожите своей душой; днем носите его под платьем, никогда не позволяйте шейху увидеть его мельком. Мы прибываем в Сиву послезавтра. Постарайся, чтобы Эль-Шабур тем временем не узнал, что мы что-то подозреваем. Уверен, что с тобой все в порядке - не боишься?"


"Не для себя. Я не понимаю, о чем все это. Но я боюсь за моего бедного Гуннара. Он из тех, кто не может выстоять в одиночку. Не то что ты и я, мы слишком упрямые старики!"


"Ты чудо. Любая другая девушка, оказавшаяся здесь с полубезумным местным колдуном, отправилась бы прямиком на тот свет. Но все же привяжи свою палатку, слышишь?"


"В тот момент, когда ты исчезнешь. Клянусь моим сердцем!"


Ночь быстро тянулась. Дейл сидел и курил в своей палатке, полностью одетый, настороженный и выжидающий. Он был убежден, что сегодня ночью что-то не так. Звуки выстрелов вдали в пустыне заставили его выйти наружу с винтовкой в руке. Лагерь погрузился в сон; ни один человек не пошевелился. Черная бедуинская палатка, в которой спал шейх, была закрыта. Казалось, что никто не был потревожен, кроме него самого. Снова пришло это странное небольшое обострение его чувств - предупреждение о близкой опасности.


Его хватка на оружии усилилась. Он продолжал медленнее. Казалось, что тень двигалась вокруг огромной массы скалы, которая укрывала его несколько часов назад. Он остановился на полпути между скалой и лагерем. Должен ли он вернуться и вызвать наставление? Или ему следует подойти поближе и осмотреть самому? Он пошел дальше.


Сильный, пронизывающий ветер гнал облака по небу. Черная масса закрыла Луну. Он снова остановился, повернул обратно в лагерь, внезапно осознав опасность. Слишком поздно. Спешка. Драка. Стальная рука обхватила его сзади, ладонь, похожая на тиски, зажала его губы, прежде чем он смог крикнуть. Его большое тело было невероятно мускулистым, и он сражался как тигр, отбрасывал нападавшего, громко кричал. Сильный ветер кричал все громче, разрывая его голос в клочья. Черное облако скрыло и луну, и он увидел небольшую группу туземцев, их лица были скрыты вуалями, сверкали ножи, бурнусы раздувались, как паруса, когда они кричали и бежали на него.


Они были слишком близко, чтобы прицелиться. Он направился к скале. Свободный и хороший спринтер, он благополучно добрался до него, встал к нему спиной и хладнокровно уничтожил одного за другим своих врагов. Это было лишь кратковременное преимущество; их было слишком много для него, и они снова набросились с дикими воплями.


К его изумлению, темное длинное стремительное тело бросилось на нападавших. Великий волк, огромный, лохматый, худой и внезапный, как торпеда. Напрасно мужчины вонзали свои ножи в его грубую шкуру. Снова и снова Дейл видел, как опускаются зловещие изогнутые лезвия, когда зверь сжимал зубами запястья налетчиков.


Схватка была короткой. Ни один человек не был убит, но ни один не избежал ранения. У некоторых были изрезаны лица так, что кровь стекала по ним и ослепляла их; некоторые волочили искалеченную ногу; у некоторых была искалечена рука. В ужасе от стремительного, бесшумного карающего существа, которое стояло между ними и их жертвой, налетчики развернулись и убежали.


Сам волк был поврежден в жестокой схватке; у него было разорвано ухо, и он хромал, когда бежал по пятам за налетчиками, преследуя их до верблюдов за огромной кучей камней.


Огромный тяжело дышащий зверь пристально посмотрел на Дейла, когда проходил мимо. Мужчина чувствовал, как его сердце бьется, бьется, бьется медленными болезненными ударами в грудь. Желтые, налитые кровью глаза существа устремились на него взглядом, который ранил глубже, чем нож любого рейдера. Он откинулся назад. Он чувствовал себя очень плохо. Казалось, что бескрайняя пустыня вздымается.


Медленно, рассудительно он вернулся в лагерь. Он даже не оглянулся на волка. Теперь он знал. Он знал!


Сива! Наконец-то Сива на самом деле! Перед тонкой вереницей верблюдов и их запыленных усталых наездников вырисовывался странный город, похожий на крепость. Подобно огромному карточному домику, Сива поднималась все выше и выше над равниной. На его скальном фундаменте строили одно поколение за другим; отец за сыном, снова отец за сыном; одна история на другой, обожженная солнцем грязь и соль его стен почти неотличимы от самой скалы.


Крошечные окна украшали массивные отвесные сваи. Эти здания - огромные ульи жизни. Слой за слоем, сужающиеся от скалистого основания до башенок и минаретов.


Однако взгляд Дейла был прикован к Мерл. Она ехала рядом с ним, ее лицо было таким белым и напряженным, в глазах была такая тревога, что его раздирали сомнения. Должен ли он был рассказать ей секрет Гуннара? Он не появлялся со времен битвы в пустыне. Мерл была больна от беспокойства. Шейх Эль-Шабур улыбнулся в бороду, когда увидел ее дрожащую нижнюю губу, ее взгляд, в котором все возрастал страх.


"Где он? Где он?" Она обратилась к шейху. "Ты сказал, что он будет здесь, в Сиве, ждать нас. Где он? " требовательно спросила она.


Дейл мог бы посмеяться, если бы ситуация была менее серьезной и ужасной. Она любила так же, как ненавидела, всей своей сильной душой и телом. Она схватилась со зловещим, надменным арабом, требуя от него мужчину, которого любила, с бесстрашием неопытной юности.


За нее стоило умереть, его маленькая Мерл! И казалось, что он, и она тоже, закончат здесь, в этом старом варварском городе. Если бы ему пришлось уйти, он бы позаботился о том, чтобы она не осталась позади, чтобы стать жертвой на каком-нибудь окровавленном древнем алтаре, высеченном в скале под городом, чтобы умереть медленно и ужасно, чтобы утолить похоть Мелек Таос, умереть телом, чтобы жить душой, рабом шейха Зуры Эль-Шабур.


А Гуннар? Было неприятно думать о том, что могло с ним произойти. Дейл знал, что Гуннар спас ему жизнь так же верно, как и то, что Эль Шабур замышлял убить его две ночи назад. Было неприятно думать о том, как каббалист может наказать за это второе вмешательство своего юного ученика.


Они ехали по бесконечному лабиринту извилистых темных переулков. Дейл отстал от Мерл и араба, когда только двое могли ехать рядом; ему нравилось, когда это было возможно, иметь Эль-Шабур перед глазами. Он видел, что Мерл говорит серьезно. Ее спутник казался заинтересованным, его руки двигались в быстром красноречивом жесте, он, казалось, успокаивал ее в каком-то вопросе. Гуннар, конечно! Между этими двумя сюжетами не могло быть ничего общего.


Мимо финиковых рынков, в тени квадратной белой гробницы Сиди Сулимана, мимо садов в тени пальм, пока они не достигли холма, по форме напоминающего сахарную буханку и усеянного могильными сотами.


"Холм мертвых!" Эль Шабур взмахнул худой темной рукой.


"Вполне", - ответил Дейл. "Похоже на то".


Араб указал на белый дом отдыха, построенный на ровной террасе, вырубленной в склоне холма. "Именно там останавливаются путешественники - такие, как приезжают в Сиву".


"Очень уместно. В конце концов, испытание ассоциируется с гробницами."


Мерл посмотрела на замечательный холм пустым, незаинтересованным взглядом.


"Илбрахаим заберет твоих верблюдов. Если вы сойдете с коня здесь! Джондук находится на другой стороне города."


Шейх спешился, пока говорил. Он отослал слугу с усталыми животными и оставил кузенов с саламом Дейлу и глубоким насмешливым поклоном девушке. Они смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду. Капюшон его черного бурнуса скрывал голову и лицо; его широкие складки, темные и зловещие, как черные крылья хищной птицы, раскачивались в такт его гордой свободной походке. Они вздохнули с облегчением, когда высокая фигура исчезла на мрачных узких улочках Сивы.


"О чем вы двое болтали по дороге сюда?" Дейл повел измученную девушку вверх по крутой каменистой тропе. "Кажется, ты подтолкнул нашего друга к необычному красноречию".


"Я спрашивал о Гуннаре. Что еще можно ему сказать? О, вы только посмотрите на это!"


Внизу простирались песчаные дюны, пальмовые рощи, далекие гряды неровных пиков, серебристый блеск соленого озера и далекая деревня на гребне скалистой вершины на востоке.


Он смотрел не на необычайную красоту пустыни, холма и озера, а на Мерл. Она резко сменила тему разговора. Кроме того, она смотрела на пустыню глазами, которые ничего не видели перед собой. Он был уверен в этом. Она была взвинчена - думала, планировала, чего-то ожидала. Что? Он знал, что она решила действовать, и догадался, что это связано с Гуннаром. Долгий опыт научил его бесполезности расспросов о ней.


Они нашли Дом отдыха удивительно чистым и прохладным. Илбрахайм вскоре вернулся, чтобы присмотреть за ними. Других гостей там не было.


Близился вечер, когда Дейла вызвали предстать перед египетскими властями и отчитаться о своем визите. Он знал легко обижаемый, обидчивый характер местных правителей и властей, и что было мудро подчиниться призыву. Но о Мерле!


Он взглянул на нее поверх карты, которую притворялся, что изучает.


"Не хотели бы вы пройтись со мной по городу? Или ты останешься здесь с Илбрахаимом и будешь любоваться закатом? Я читал, что они здесь знамениты."


"Да", - ответила она, не отрывая глаз от карандашного наброска, который она делала, изображая крыши, видневшиеся из открытого окна, у которого она сидела.


"Моя вина, я начну сначала! A-Ты пойдешь со мной? Б- Ты останешься с Илбрахаимом?"


"Б." Она на мгновение подняла глаза, затем вернулась к своему наброску.


У него создалось впечатление странного и внезапного облегчения в ее глазах, как будто проблема разрешилась сама собой.


"Хочет убрать меня со сцены!" - сказал он себе.


Она пресекла дальнейшие неловкие домыслы с его стороны, представив свой набросок и погрузившись в технические подробности. Он был здравомыслящим критиком и увлекся восторженным рассуждением об архитектуре. Она слушала, спорила и обсуждала моменты с лестным почтением, пока солнце не опустилось, не стало огромным и багровым на западе.


Затем она небрежно заметила: "Тебе ведь не обязательно уходить сейчас?"


Он начал. "Я совершенно забыл о своем маленьком звонке. Прости, дорогая, что оставляю тебя даже на час. Этикет чрезвычайно строг в отношении этих мелких формальностей; думаю, лучше уйти. "Пока, старушка, не ходи бродяжничать".


"Слава небесам, он ушел!" Мерл засунула свои рисунки в портфель, надела шляпу, внимательно осмотрела свое бледное лицо в зеркальце-пудренице, искусно нанесла помаду и румяна и пошла вниз по тропинке на холме.


На перекрестке с пыльной дорогой к ней присоединилась высокая фигура в черном.


"Вы пунктуальны, мадемуазель!Это хорошо, потому что мы должны быть там до захода солнца ".


Ей казалось, что прогулка будет бесконечной, пока они ныряли и петляли по лабиринту дворов, лестничных пролетов и затененных узких улочек. Она внимательно следовала за своим молчаливым гидом. Было бы неприятно потерять даже такого мрачного защитника, как ЭЙ Шабур. Она шарахалась от грязных скулящих попрошаек в их лохмотьях и язвах, от дерзких злобных лиц молодых людей, которые стояли и пялились на нее. Даже дети вызывали у нее отвращение - бледные, нездоровые, ненормальные маленькие существа, какими они и были.


Шейх поспешил дальше через старый город с его высокими домами, похожими на крепости, к новой Сиве. Здесь жилища были всего в два или три этажа с открытыми крышами, которые выглядели как большие каменные ящики, наспех сколоченные из неправильных блоков.


Эль-Шабур посмотрел на солнце, затем повернулся к своей спутнице с такой злобой в черных глазах, что она отпрянула от него.


"Он здесь".


Она посмотрела на фасад дома с его крошечными окнами и поборола предчувствие ужаса, от которого пересохло в горле и сильно забилось сердце. Она презирала свою слабость. Внутри этого зловещего дома, за одной из тех темных щелей окон, ее ждал Гуннар.


Почему он не пришел к ней, почему она должна тайно навещать его с Эль Шабуром, она отказывалась спрашивать себя. Она любила его. Она собиралась быть с ним. Остальные вообще не в счет.


Она последовала за своим гидом через низкую входную дверь, поднялась по узкой темной лестнице, мельком увидела пустые, необитаемые комнаты с низкими потолками. Эль Шабур открыл дверь на верхнем этаже дома, отступил, сверкнув белыми зубами. Она наклонилась, чтобы войти в низкий дверной проем.


"Гуннар!"


Словесного ответа не последовало, но из тени, прихрамывая, вышла фигура с порезанным и кровоточащим лицом и головой, такая изможденная, такая похожая на тень, что она снова вскрикнула.


"О! О, моя дорогая!"


Он взял ее на руки. Она обняла его, притянула его голову к своей, поцеловала серое измученное лицо со страстной любовью и жалостью.


"Гуннар, я здесь, с тобой! Посмотри на меня! Что это? - скажи мне, дорогая, позволь мне помочь тебе!"


Его глаза встретились с ее глазами с таким горьким отчаянием и тоской, что она снова прижала его к себе, прижавшись лицом к его плечу. Нежным прикосновением он отстранил ее от себя.


"Послушай меня, Мерл, моя дорогая. Мои возлюбленные! Слушайте внимательно. Это последний раз, когда я вижу тебя - прикасаюсь к тебе - навсегда. Я потерян - потерян и проклят. Через мгновение вы сами в этом убедитесь. Вот почему он привел вас сюда. Помни, что я люблю тебя больше, чем душу, которую я потерял - всегда-всегда, Мерл!"


Он оттолкнул ее от себя, отступил в тень, стоял там, запрокинув голову и прижавшись спиной к серой глинобитной стене. Даже когда она хотела пойти к нему, он изменился, быстро, ужасно! Вниз-вниз, в истерзанную пылью грубую голову и желтые волчьи глаза у ее ног.


Мерл села на широком диване. Дейл вернулась, чтобы найти свою походку. расхаживая взад и вперед, взад и вперед по длинной главной комнате Дома отдыха. Долгое время он не мог отвлечь ее разум от ужасной внутренней картины, которая мучила ее. Она отвечала на его тревожные вопросы нетерпеливым взглядом диких рассеянных глаз, а затем снова начинала свое бесконечное беспокойное хождение.


Она выпила сильное успокоительное, которое он ей дал, как будто ее тело действовало независимо от разума, но наркотик подействовал. Она спала. Теперь она проснулась и повернулась к мужчине, который наблюдал за ней рядом - большому, защищающему, сострадательному. Она пыталась рассказать ему, но ее голос отказывался облекать это в слова.


"Мое дорогое дитя, не надо! Не надо! Я знаю, что ты видел."


"Ты знаешь! Ты видел его, когда ... когда- " Она закрыла лицо руками, затем соскользнула с дивана и выпрямилась перед ним.


"Дейл! Теперь со мной все в порядке. Это было так бесчеловечно, такая чудовищная невероятная вещь! Но он должен это вынести - пережить это. И мы должны поговорить об этом. Мы должны помочь ему. Дейл! Дейл! Наверняка есть способ освободить его?"


Он взял ее руки в свои, тяжело сглотнул, прежде чем смог управлять своим голосом. "Моя чи-" - Он резко замолчал.


От ребенка ничего не осталось! Это была очень решительная женщина, чье белое лицо и полные муки глаза противостояли ему. Она выглядела, фактически, она была на десять лет старше. Сейчас он не мог оскорбить ее ничем, кроме всей неприкрашенной правды. Она должна сама принять окончательное решение. Он не должен, он не смеет скрывать свои знания. Это было бы предательством. О ней. О Гуннаре. О нем самом.


"Мерл!"


Когда его объятия сжались сильнее, в его голосе прозвучали новые нотки, она подняла глаза со страстью и возрожденной надеждой.


"Есть- есть способ?"


Он кивнул и притянул ее к себе на диван. Он выглядел больным и потрясенным одновременно. Его язык словно одеревенел, как будто не хотел произносить слова. Это было все равно, что столкнуть ее с обрыва или в пылающий огонь. Какой жестокой была любовь! Ее для Гуннара. Это для Мерл. Любовь, которая имела значение - она всегда была острым мечом в сердце.


"Есть способ", - его хриплый голос звучал с усилием. "Этот путь зависит от вашей любви и мужества. Только эти две вещи - любовь и мужество! Это испытание для обоих, самое дьявольское испытание, настолько опасное, что есть вероятность, что вы его не переживете. И если ты этого не сделаешь-"


На мгновение он склонил голову, поднял руку, чтобы защитить лицо от ее широко раскрытого нетерпеливого взгляда.


"Дорогой! Это испытание, испытание твоей воли против этого дьявола, Эль Шабура. Есть древние записи. Это было сделано. Только один или двое пережили это испытание. Остальные погибли - прокляты-потеряны, как и Гуннар!"


"Нет". Низкое, мягко произнесенное слово произвело большее впечатление, чем вызывающий рев труб. "Он не потерян, потому что я спасу его. Скажи мне, что делать."


Эль Шабур слушал молча, переводя взгляд с бледного изможденного лица Мерл на сводящую с ума улыбку Дейла. Он не ожидал сопротивления. Он не думал, что эта влюбленная девушка попытается вернуть своего возлюбленного. За всем этим, конечно, стоял мужчина. Без сомнения, он научил ее формуле. Должен ли он опуститься до того, чтобы поднять оружие для битвы - с женщиной?


"Впервые твой блеф раскрыт, а, Шейх Тумана? Вы размышляете над одним из своих знаменитых исчезновений? Я не слишком завышаю тебе цену? Это, конечно, опасный эксперимент - это испытание воли между тобой и моей маленькой кузиной!"


Белые зубы араба блеснули в насмешливой, невеселой улыбке. В его глазах вспыхнули два темных огня, которые жарко вспыхнули от насмешки.


"Ты не можешь спасти его. Он мой, мое создание, мой раб ".


"Это ненадолго, шейх Эль-Шабур", - тихо произнесла девушка.


"Навсегда", - учтиво поправил он ее. "И ты также отдаешь себя в мои руки этим дурацким испытанием - которое на самом деле никакое не испытание!"


Дейл стоял и наблюдал за происходящим у двери Дома отдыха. Мог ли это быть ребенок, которого он так хорошо знал, эта решительная суровая маленькая фигурка, чей непреклонный взгляд никогда не сходил с лица араба?-кто говорил с ним авторитетно, о что его злобное глумливое презрение разбивалось, как волны о скалу?


"Ты думаешь, что ты - женщина, сможешь противостоять мне? Тщеславная пустячная женщина, и более того, та, кто перегружена похотью к моему слуге, как хрупкое суденышко тяжелым грузом. Я уничтожу тебя вместе с твоим любовником ".


"Я не разделяю твоего мрачного взгляда на ситуацию", - перебил Дейл. Он пристально наблюдал за другим из-под опущенных век, видел, что бесстрашие Мерла и его собственный отказ быть серьезным подрывали колоссальную самооценку мужчины, побуждая его принять вызов его власти. Эль Шабур почувствовал себя богом на земле. В той мере, в какой он был хозяином самого себя, он был богом! Дейл никогда не встречал такой дисциплинированной и сильной воли. Немногие могли похвастаться таким контролируемым и послушным интеллектом. Но он был горд, как был горд падший Люцифер!


Это была главная слабость всех, кто баловался оккультными способностями. Они были вынуждены относиться к себе с такой глубокой серьезностью, что в конце концов тонкий баланс здравомыслия был утрачен.


Дейл продолжал, как будто они обсуждали пустяковый вопрос, который начал ему надоедать. Во рту у него так пересохло, что ему вообще было трудно говорить. Это было похоже на поглаживание аспида.


"Дело в том, что я никогда не видел, чтобы наш юный друг принимал такое необычное обличье - оборотня. Моя кузина, как вы выразительно заметили, женщина. Не ее вина, и все такое, конечно! Но, без сомнения, она была чрезмерно чувствительной, с богатым воображением, вызвала в воображении это странное видение нашего отсутствующего Гуннара по причине чрезмерного беспокойства ".


"Она видела, как мой непослушный слуга, - глубокий голос шейха звенел, как сталь о наковальню, " подвергался наказанию. Это не было обманом чувств."


"Ах! Отлично! Превосходно! Ты хочешь сказать, что она была не такой уж слабой, в конце концов. Это зависит от нее, ты так не думаешь? Я имею в виду, увидеть его таким, каким он был на самом деле. Довольно проницательно, если взять меня!"


"Она увидела то, что увидела, потому что это был мой замысел, которым она должна была заниматься. Из-за этого она не более чем женщина ".


"Ах, я не могу с этим полностью согласиться". Дейл был убедителен, стремясь вежливо доказать свою точку зрения. "Держу пари, она не кричала и не падала в обморок. Может быть, просто прибежал домой, немного шатаясь в коленях?"


"Она упряма, как и все женщины". К отвращению Дейла, худые руки шейха были скрыты ниспадающими рукавами; но над высокими скулами подергивался мускул, а темный огонь его глаз полыхал красным.


"Поскольку ты хочешь пожертвовать собой", - араб повернулся к Мерле, - "Илбрахайм приведет тебя в дом перед заходом солнца".


"Есть возражения против того, чтобы я поехал с тобой?" Дейл говорил так, как будто речь шла о званом ужине. "Мой интерес к магии - церемониальной -"


Вмешался ЭЙ Шабур. "Ты думаешь спасти ее от меня? Ах, разве я не знаю о вашей учености, ваших изысканиях, вашем изучении оккультных тайн! Это вам ни к чему не приведет. Ни один другой каббалист не осмеливался на то, на что осмелился я. Я - Верховный жрец Мелек Таос! Сила - моя. Ни один человек, облаченный во плоть, не сможет устоять против меня ".


Казалось, что в полутемной комнате с низким потолком он наполнил помещение ветром, тьмой и звуком бьющихся крыльев. Внезапно он исчез. Он исчез, как черная туча.


Дейл смотрел ему вслед в течение долгих напряженных минут. "Нет человека, облаченного в плоть", - задумчиво процитировал он. "И в моем чемодане тоже довольно много одежды".


И снова мрачный каменный дом на окраине города. Кузены стояли перед этим. Илбрахайм, который руководил ими, в ужасе закрыл лицо рукой.


"Эфенди, я ухожу! Это злое место." Белки его глаз сверкнули между растопыренными пальцами. "Обитель шайтанов!"


Он повернулся и юркнул под низкую арку. Они услышали взволнованное хлопанье его тапочек без каблуков по твердой земле. Затем вокруг них воцарилась тишина. Они стояли в теплом сиянии приближающегося заката.


Мерл посмотрела на западное небо и огромный земной шар, который безжалостно приближал день к концу. Дейл изучал ее серьезное, застывшее лицо. Он надеялся вопреки всему, что она может даже сейчас вернуться. Ее глаза были прикованы к круглому красному солнцу, когда оно садилось.


Он тоже смотрел, словно загипнотизированный. Если бы он мог удержать это - остановить это медленное фатальное движение дальше ... дальше.... Это рисовало жизнь Мерл вместе с этим. Это было исчезновение во тьме и ночи. Мерл тоже исчезала во тьме ... в ужасной ночи....


Она повернулась и улыбнулась ему. Сияние неба огнем коснулось ее бледного лица. Ее глаза сияли торжественно и ясно, как алтарные светильники. Он бросил последний взгляд на прекрасную землю, небо и великолепное равнодушное солнце, затем открыл низкую дверь, пропуская Мерле.


Гуннар в верхней комнате стоял у узкой щели своего единственного окна, более изможденный, более сумрачный, чем вчера. Он увидел Мерл, бросился к ней и яростно толкнул ее обратно через порог.


"Я этого не потерплю! Это чудовищное жертвоприношение! Заберите ее - немедленно. Вперед! Я отказываюсь от этого. Заберите ее!"


Он толкнул ее обратно в объятия Дейла, попытался закрыть дверь перед их носами. Еще раз слабая надежда на спасение Мерл в "одиннадцатом часу" вспыхнула в сознании Дейла. Но дверь была широко распахнута. Эль Шабур столкнулся с ними лицом к лицу, завел их в комнату, властным жестом отослал Гуннара в сторону.


"Ya!Теперь уже слишком поздно поворачивать назад. Мой час настал. Моя сила на мне. Пусть Мелек Таос заберет свое!"


Мерле подошла к Гуннару, взяла его за руку в свою, посмотрела в его серое лицо с тем же выражением сияющего внутреннего восторга, которое Дейл видел, когда они задержались у входной двери.


"Да, теперь слишком поздно поворачивать назад", - подтвердила она. "В этот последний раз ты должен вынести свою агонию. В последний раз, Гуннар - мой возлюбленный. Это быстро перейдет ко мне. Могу ли я хоть на краткий миг не вынести того, что ты терпел так долго? Через мою душу и тело этот дьявол, который вселился в тебя, перейдет к Эль-Шабуру, который создал его. Терпи ради меня, как и я ради тебя ".


"Нет! Нет! Вы не можете догадаться о муках - пытках -"


Дейл прыгнул вперед по ее жесту и очертил вокруг них круг маслом, налитым из флакона с длинным горлышком. В тот же миг они оказались заперты в барьере из огня, голубого, как древесные гиацинты, который изогнутыми, раскачивающимися колоннами поднимался к потолку, превращая серую соленую грязь в ночное небо, усыпанное звездами.


"Ya gomâny! О мой враг!" В глубоком голосе Эль Шабура прозвучала внезапная тоска. "Это ты? Все эти годы мне было известно о твоем приходе, но до сих пор я не знал тебя. Кто научил тебя такой силе, как эта?"


Он шагнул к огненному кругу, протянул руку, отдернул ее, обожженную и почерневшую до кости. Он превратился в дикую угрозу. Рука Дейла вспыхнула, быстрым отработанным движением облила ноги Эль-Шабура маслом и коснулась им прыгающего пламени.


Внутри этого второго круга араб стоял прямо. Его голос прогремел, как большой металлический гонг.


"Мелек Таос! Мелек Таос! Разве я не служил тебе по-настоящему? Окажите помощь - окажите помощь! Повелитель Ветра, звезд и огня! Меня держат в цепях!"


Дейл задыхался, Он был холоден до мозга костей. Он потерял всякое чувство времени-пространства. Он висел где-то в бескрайней пропасти вечности. Ад сражался за господство на земле, море и небе.


"Ко мне, Эйбор! Аберер! Чавахот! Помогите - окажите помощь!" Снова великий голос воззвал к своим демоническим богам.


Внезапный шок заставил комнату задрожать. Дейл увидел, что огни побледнели. "Не слишком ли я поспешил? Слишком рано?" он спрашивал себя в агонии. "Если масло выгорит до захода солнца -"


Произошла авария. Со всех сторон прочные древние стены были расколоты. Вверх-вверх взметнулись голубые огненные столбы.


Крик ужасной привлекательности. "Мелек Таос! Мастер! Окажите помощь!"


Почти ослепленный Дейл увидел, как Гуннар упал к ногам Мерле, увидел, как вместо него присела волчья фигура, увидел, как она наклонилась к нему, опустилась на колени, поцеловала великого зверя между глаз, услышал ее чистый, уверенный голос, повторяющий слова силы, увидел, как пламя погасло и вспыхнуло снова.


К выпуску присоединились. Сейчас! Сейчас! Бог или демон! Араб, одержимый дьяволом, взывающий к своим богам. Мерл, бесстрашный перед натиском своей злобы. Ненависть, жестокая, как могила. Любовь сильнее смерти.


У Дейла перехватило дыхание. Холодно! Холодно! Холод до крови в его венах! Боже! это случилось с ней!


Гуннар стоял в своем собственном теле, глядя дикими глазами на зверя, который задел его колено. Он рухнул рядом с ним, слепой и глухой к дальнейшей агонии.


И все же воля Эль Шабура была непобедима. Все еще рядом с потерявшим сознание Гуннаром стоял волк, его голова была вскинута, его желтые сверкающие глаза были неподвижны, отстраненные, страдающие.


Снова Дейл почувствовал себя крошечной точкой сознательной жизни, закачавшейся в лоно времени. И снова силы, которые поддерживают землю, солнце, луну и звезды, были захвачены хаосом и разрушением. Он снова услышал рев огня, наводнения и ветров, которые приводят в движение моря перед ними. Сквозь весь этот хаос раздался голос, сплачивающий легионы ада, пробуждающий старых темных богов, взывающий с планеты на планету, от звезды к звезде, взывающий о помощи!


Дейл снова узнал себя на земле. Спокойствие было о нем. В полутемной и пыльной комнате он увидел Мерле и Гуннара, крепких к руке, смотрящих друг другу в глаза. Вокруг их ног тянулся небольшой огненный след - синий, как кайма горечавки.


Показался еще один круг, его огни погасли, черный пепел осел на пыльную землю. Поперек него распростерлось тело, его бурнус обуглился и тлел. Слуга Мелека Таоса. Жертва собственных темных чар. Эль-Шабур уничтожен демоном, который мучил Гуннара. Изгнанный, бездомный, он вернулся к тому, кто его создал.


СИЛЫ ЗЛА, автор Гэри Ловизи


"Когда она сказала мне остерегаться сил зла, я просто не придал этому большого значения в то время. Понимаешь, Грифф?"


Я кивнул. Эти слова говорил мне мой партнер, Фэтс, в 1963 году, в городе, который я назову Бэй-Сити.


Я никогда не видел, чтобы Толстяк так нервничал. Его большое заплаканное лицо, покрытое потом, его тело размером с моржа дрожит, как желе, от плохого отношения. Я никогда не видел его таким взволнованным, но недавнее убийство затронуло многих из нас. К концу всего этого все стало намного хуже и, черт возьми, чуть не стоило Пупсу жизни.


Это началось одним дождливым, прохладным утром. У Толстяка текло из носа, как из крана, когда он вел наш старый военный фургон "Плимут" по Дюмон-авеню. Он игнорировал всех жуликов, сутенеров, аферистов и проституток, дерзко промышляющих своим ремеслом средь бела дня. Как будто все это было так обычно. Если бы вы знали Бэй-Сити в те времена, вы бы поняли, что это было еще не все. Мы направились в закусочную Рози, чтобы перекусить по утрам.


Я сказал: "Знаешь, Толстяк, это довольно отвратительно - вот так тереть рукавом своего костюма свой мокрый слизистый нос".


Он просто рыгнул и снова потер нос. Я увидел блеск слизи на его рукаве. Он сказал: "Я простудился, Грифф. Чертов кран не перестает течь."


Я кивнул. В последнее время было необычайно холодно, почти сверхъестественный холод. Злой холод. Мне совсем не нравилось это чувство, и когда я посмотрел на Пупса, я увидел, что он думал точно так же.


"Что-то случилось, Грифф. Что-то плохое." Он ехал медленно, осторожно.


Я пожал плечами: "В этом городе всегда что-то происходит".


Мы так и не добрались до "Рози". По ящику поступил звонок, и мы услышали вой сирены и мигалки, когда Фэтс гнал наш "Плимут" через весь город к пустой фабрике на границе "квадратной мили порока".


Местные жители, в основном проститутки, отсыпающиеся после вчерашнего свидания, алкаши и наркоманы в подпитии, едва заметили нас, когда мы подъехали к заброшенному участку забора, окружающему захудалую фабрику, которая годами не работала.


Наш старый друг Барни и его новый партнер уже были там.


"Эй, Грифф, привет, мистер Стаббс", - сказал Барни, приветствуя нас в своем кошмаре, - "Вы не поверите, что мы нашли! У нас есть еще одна!" Он подвел нас к большим двойным дверям грузовика у входа.


Барни всегда называл толстяка мистер Стаббс. Я знаю, что он был напуган Толстяком. Он был не единственным. В период нашего расцвета половина Бэй-Сити была запугана толстяками, включая братьев-копов и наших боссов в центре города. Даже мэр держался подальше от сержанта Германа Стаббса. В первые дни у них была история, которая поставила крест на Фэтсе, разрушила его карьеру и сделала его пожизненным врагом сильных мира сего. Вот почему Жирный теперь стал моим партнером. Об этом стало известно всем. Никто не стал бы с ним сотрудничать; это точно был профессиональный убийца. Моя карьера оборвалась из других источников. Итак, мы просто естественным образом потянулись друг к другу, стали партнерами, и каким-то образом все это сработало. У нас даже иногда был капитан Лэндис в нашем углу. Ему понравились результаты. Мы с толстяком получили результаты.


Я улыбнулся Толстяку. Он выглядел совершенно серьезным, затем достал батончик "Херши" с миндалем, развернул его одной рукой и засунул весь шоколадный шарик в свою огромную разинутую пасть, затем сделал глубокую затяжку из "Кэмела" другой рукой.


Меня окутали клубы сигаретного дыма и запах шоколада.


"Похоже, это интересный случай", - сказал Толстяк.


"Как ты можешь судить?"


"Я почувствовал, Грифф. Прочувствовано ".


Я кивнул и продолжил идти. Я знал, что он имел в виду. Иногда ты просто знаешь. Затем, словно подтверждая мои мысли, нервно заговорил Барни.


"Здесь какие-то странные вещи, ребята".


"Каким именно образом?" - Что случилось? - спросил Толстяк, громко рыгнув. Ничто не могло оторвать его от еды, когда на него находило аппетитное настроение.


Взгляд Барни остановился на огромной заброшенной фабрике. Когда-то это было здание типа ангара. Темный, огромный, пустой. Но теперь не совсем пустой...


"Толстяки..." Прошептала я.


"Я вижу это, Грифф".


"Кровавый след", - сказал Барни, выражая наши мысли и пытаясь скрыть ужас в своем голосе. Он медленно двинулся вперед, и мы с Толстяком вскоре прошли мимо него. "Это там, наверху. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Это как одна длинная...


"Размазать... Гигантское пятно крови. Речь идет о галлонах, Грифф. Начинается здесь, переходит в ..." Сказал Толстяк, следуя за ним. Я последовал за ним, Барни прикрывал тыл.


Теперь я взял инициативу на себя и пошел вперед, считая шаги: "Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, и это заканчивается прямо здесь. Количество крови указывает на то, что тело остановилось здесь. Притащился сам или был притащен сюда. Это странно."


"Но где это сейчас, Грифф?"


Барни сказал: "Ребята, если я вам больше не нужен, ничего, если я выйду на улицу и покурю?"


Пупс протянул свою пачку "Кэмел".


Я знал, что Барни не курил.


Барни вытащил окурок из рюкзака Толстяка, вернул Толстяку рюкзак и ушел.


Я улыбнулся.


Толстяк просто рассмеялся про себя, а затем сказал: "Быки! Они все хотят быть мудаками, пока не увидят, что такое по-настоящему ".


"А, с Барни все в порядке". - Сказал я, снова осматривая место преступления. Ищу тело и гадаю, где оно могло быть.


"Конечно, Барни - персик, Грифф, но это не в его стиле. Это своего рода безумное дерьмо больше похоже на ..."


"...больше в нашем стиле, толстяк". Я закончила, улыбаясь.


Толстяк кивнул, тряся подбородком: "Много крови, Грифф. Этот парень - я предполагаю, что это был мужчина - был буквально разорван на части. Кровавое месиво наверняка. Но что достаточно интересно, если его не тащили - а я не думаю, что тащили, - он, черт возьми, царапал цементный пол здесь, чтобы убежать, или чтобы его не тянули... Интересно?"


Мы могли видеть следы ногтей на грязном полу.


"Пытаешься сбежать от убийцы?" Я сказал просто.


"Или что-то в этом роде, напугал его до чертиков!"


Я посмотрел на его большое, толстое, потное лицо: "Или что-то в этомроде? Что ты пытаешься сказать?"


"Что-то напугало этого парня до чертиков и вернуло обратно. Парень, которого вот так порезали на куски, не ложится и не умирает, как разумный труп, а пытается уйти из жизни из последних сил своего тела. Как ты думаешь, Грифф, что кого-то так пугает?"


"Я не знаю".


Я замерла, когда почувствовала каплю на своей щеке. Я помню, как надеялся, что это была капля дождевой воды с протекающей крыши над нами - недавно у нас был небольшой дождь. Толстяк посмотрел на меня, и я увидела его большое печальное лицо, когда поднесла палец к своей щеке. Когда я убрал его, я увидел кровь. Затем мы с Толстяком оба посмотрели поверх наших голов в темноту металлических стропил. Казалось, что там, в тени, ничего нет, пока мы не увидели темную кляксу, вклинившуюся высоко над нами. На меня упала еще одна капля крови.


"Я думаю, мы нашли крепыша", - сказал Толстяк, будучи своим обычным мудрецом.


"Да, а теперь почему бы тебе не быть хорошим мальчиком, не найти лестницу и не спустить его вниз?"


"Ах, Грифф, ты действительно собираешься заставить меня залезть туда?"


Я ничего не сказал, просто позвонил в мясной фургон и Доку, судебно-медицинскомуэксперту, чтобы они подъехали, пока мы пытались выяснить, как, черт возьми, труп туда попал. Кто поместил его туда и почему, ради всего святого?


"Так что же с ним случилось?" Я спросил Дока Картена после того, как он осмотрел труп. Толстяк стоял рядом, осматривая тело, оно было изрезано рваными ранами, масса засохшей кровавой мякоти на каталке.


"Интересно", - сказал Док, повторно осматривая беспорядок.


"Да, хорошо, док, я уверен, что это так, но вы не против посвятить нас в это?" Толстяк взревел. Он ел большого героя-тунца. Он заставил меня заехать к Джеки на обратном пути, чтобы купить ему чего-нибудь, чем можно подкрепиться до ужина.


"Из организма этого трупа вытекла почти вся кровь. Здесь произошло нападение, настолько жестокое, настолько интенсивное, настолько разрушительное, что тело было буквально разорвано на куски. Почти уничтожен. Ни один человек не смог бы сотворить такое. Есть кое-что еще, ни один человек не смог бы забросить эту массу плоти так высоко на стропила здания. Это не было помещено туда, это было брошено туда, брызги крови указывают на это, но, ради всего Святого, я не могу понять почему ".


Это было не то, что я хотел услышать просто.


Толстяк спросил: "Итак, док, тогда какое животное могло это сделать?"


Я думал о льве, тигре, может быть, Кинг-Конге?


Док покачал головой и сказал: "Ни одно животное этого тоже не делало".


Толстяк бросил на меня озадаченный взгляд, затем сказал: "Док, вы выражаетесь не совсем ясно".


"Док, " спросил я, " если убийца не был человеком и это не было каким-то животным - что это нам дает?" И как тело попало туда? Что может быть настолько сильным?"


Старина Док ничего сразу не сказал. Он изучал, думал, качая головой. Выглядите взволнованным.


"Что это нам дает, док?" Я повторил.


"Где-то посередине?" Предлагаются жиры.


Я не знал, что Толстяк имел в виду под этим комментарием, но это не принесло мне особой пользы, когда я увидел, как Док Картен неохотно кивнул головой в знак согласия.


Я сказал: "Что, черт возьми, это значит?"


Док ответил: "Я не знаю, как это сказать, Грифф. Это не имеет смысла. Ничто из этого не имеет реального смысла."


Толстяк кивнул: "Силы зла, Грифф. Это то, что вы пытаетесь сказать, док?"


Док просто пожал плечами, сказал: "Ваше предположение ничуть не хуже моего, сержант Стаббс".


Когда мы уходили, я был озадачен больше, чем когда-либо.


"Как мы объясним это капитану Лэндису? Что мы можем сказать, наш преступник не человек и не животное? Что это значит, Толстяк, он долбанное растение! И чертовски сильный, потому что, что бы это ни было, оно швырнуло взрослый труп на 35 футов под стропила!"


"Нет, Грифф, это означает нечто среднее между человеком и животным, как..."


Тогда я посмотрела на него, все больше раздражаясь. "Например, что, толстяк?"


Он ничего не сказал. Что было необычно для него. Он сразу замолчал. Самый необычный, если бы вы знали Толстяка.


Я издевательски спросила: "Жиры? О, толстяки?"


"Да, Грифф?"


"Есть что-то, чего ты мне не договариваешь?"


Он не сказал ни слова. Хотя я слышал, как у него в голове крутятся колесики.


Я рявкнул: "Ты жирный ублюдок! У вас есть подсказка или какая-то идея по этому поводу! Я просто знаю это! Давай, давай!"


"Тебе это не понравится, Грифф".


"Мне это уже не нравится".


Затем он сказал это.


"Оборотень, Грифф. Я думаю, мы получили убийство оборотня."


Что ж, до выхода на пенсию оставалось более пяти лет, и это убийство превращалось в одну большую вонючку. Я просто надеялся, что Жирс окончательно не раскололся.


"Оборотень?" Я спросил.


"Да, оборотень".


"Толстяк, ты опытный полицейский профессионал. Что могло натолкнуть тебя на такую мысль?"


"Злые силы, Грифф. Я чувствую их. Я вижу их в рваных ранах на трупе, похожих на десятки крошечных отметин от ножа, но оставленных каким-то типом когтей. Не человек. Оборотень подбросил тело на стропила."


"Я в это не верю".


"Послушай, я просто говорю, что для меня это так выглядит".


"Ладно, теперь я тебя понял, так что ты на самом деле не сходишь с ума. Что ты пытаешься сказать мне своим собственным безумным способом, так это то, что у нас есть какой-то ненормальный извращенец, который думает, что он оборотень?"


Толстяк не сказал ни слова. Не хороший знак.


"Так что именно ты хочешь сказать? Я спросил.


"Либо перед нами безумец, Грифф, либо нечто гораздо худшее..."


"Хуже?" Мне это не понравилось, но я пока выбросил это из головы: "Так что же нам делать?"


"Мы начинаем с сил зла. Мы идем и разговариваем с Зельдой. Она расскажет вам то, что рассказала мне о происходящем."


Я покачал головой, но, по крайней мере, это было с чего начать.


У удивительной Зельды было заведение на Третьей улице от Дюмон, прямо в центре Квадратной мили порока. Когда-то, в 20-е годы, она была куклой, сексапильной хлопушкой, танцовщицей в "speakeasy". Сегодня, 40 лет спустя, она была грубой. И крутые. Бывшая проститутка и мадам, а теперь занимающаяся гаданием по чтению мыслей. Из того, что я слышал, у Зельды это тоже неплохо получалось. Как будто она знала определенные вещи, о которых не должна была знать. По крайней мере, так говорили некоторые люди.


"Иногда у меня возникают чувства, толстяк. Вы понимаете, что я имею в виду?" Ее дикие глаза оглядели нас. В Зельде было что-то странное и таинственное, и я не был уверен, что все это было игрой.


Толстяк не понимал, о чем она говорит. Он просто сказал: "Ты имеешь в виду тягу?"


Я рассмеялся. Пытался успокоиться. Мой партнер, всегда думающий о еде или сексе.


"Детективы, нам не нужно играть друг с другом ни в какие игры. Ты знаешь, что я проворачиваю здесь хорошую аферу. Я признаю это. Я расплачиваюсь, и никто меня не беспокоит. Но иногда это кажется слишком хорошим. Это пугает меня. Я подумываю уволиться, заняться чем-нибудь другим. Я рассказывал это Пупсу на днях."


"Зельда, расскажи мне о силах зла".


"Они повсюду, Грифф. Все вокруг тебя. Все вокруг меня, крутятся вокруг толстяков. Голоден. Кровавый. Готовы и ждут."


Пупс выглядел так, будто у него мурашки по коже.


Я подумал, что Зельда может быть сертифицирована, но спросил: "Готова и жду чего, Зельда?"


"Делать что-то, творить зло. Они пугают меня. Иногда я их вижу. Я вижу их формы, не человеческие, а потусторонние. Уродство неописуемо. Есть одна, которую я вижу слишком часто в последнее время, в своих снах, а теперь даже наяву. Темный мех, рычание, окровавленные клыки и пасть, когти, волчий ..."


Толстяк нервно посмотрел на меня.


"Как оборотень?" Я спросил.


Зельда просто застыла. Молчаливый. "Я чувствую это, Грифф, это здесь!"


"Здесь? Сейчас?" Толстяк вытащил пистолет.


"В Бэй-Сити, я имею в виду", - продолжила она, глаза остекленели, ее кожа внезапно стала пепельной. Она была хорошей актрисой, надо отдать ей должное. Она даже меня пугала.


"Зельда?" Я спросил.


Она застыла, ее глаза стали больше, как испуганные желтые диски в ее голове, ее лицо исказилось от страха, затем ужас. Она открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Она застыла в полном ужасе.


Самое ужасное, что я когда-либо видел, было ли это притворством или нет.


Толстяк ударил ее по лицу. "Выйди из этого, Зельда!"


Зельда рухнула на пол.


Она не двигалась. Она была тихой, бледной. Мне потребовалась минута, чтобы понять, что она не дышит.


Я проверил ее. Она была превосходной актрисой и мошенницей.


Я посмотрел на своего партнера, глубоко вздохнул и сказал: "Толстяк, она мертва".


Толстяк недоверчиво покачал головой: "Я не ударил ее так сильно, Грифф".


Я кивнул. Я знал, что пощечина Пупса не убила Зельду. Страх убил Зельду. Абсолютный страх.


"Она что-то видела, Грифф. Каким-то образом она узнала об оборотне, и это что-то значит ", - сказал Толстяк. "Я позвоню, почему бы тебе не проверить ее квартиру".


Я взял одеяло с дивана и накрыл тело Зельды. Было тревожно смотреть на ее лицо, на эти выпученные глаза. Мне было интересно, как будто она все еще смотрела, все еще видела и была связана с чем. Конечно, это было что-то, что по-настоящему напугало ее, ее старое сердце только что не выдержало. Может быть, то же самое, что пытало то неопознанное тело на складе? Я задавался вопросом. У меня от этого мурашки побежали по коже.


Док Картен позвонил нам и сообщил личность жертвы на складе и время смерти: "Рональд Мейер, мужчина, белый, около 25 лет. Мы получили частичный отпечаток ... чего-то. Не похоже на человека, мне придется провести несколько тестов. Подумал, что вы захотите узнать, учитывая, что он сын самого важного человека в Бэй-Сити и сбежавший из психиатрической лечебницы."


Я рассказала Толстяку.


"Сейчас мы в настоящем беспорядке".


Вскоре после этого позвонил капитан Лэндис. Мы ожидали этого. Он сказал: "Послушайте, ребята, они хотят, чтобы это прояснилось. Вчера!"


Толстяк зарычал: "Политическое давление, как будто нам и без того мало дерьма, с которым нужно разбираться".


"Что ж, давайте начнем разгадывать", - сказал я. "Лучше сходи и прокатись, поговори с отцом Мейера. Затем отправляйтесь в это психиатрическое учреждение. Во всем этом есть что-то очень странное, и мы собираемся всеми правдами и неправдами докопаться до сути ".


"Я с тобой, Грифф!"


Старик Мейер не сильно помог. Богатый промышленник на пенсии, с обрезанными купонами, затворник в уединенном поместье, тихий, одинокий, отчаявшийся. В его втором браке с плодовитой танцовщицей, которая была на 40 лет моложе его, родился один ребенок, Рональд. Жена умерла при родах. Его сын был его жизнью, и эта жизнь погрузилась во тьму год назад, когда у Рональда диагностировали неизлечимую опухоль мозга, вызвавшую паранойю, слабоумие и внезапные вспышки крайнего насилия. Он убил человека в драке, но в газетах не упоминалось, что он также вырезал сердце человека и съел его. Свидетели были в ужасе. Рональда судили и поместили в учреждение для душевнобольных преступников. Это была наша следующая остановка.


Мы выезжали из Бэй-Сити. Через некоторое время Толстяк начал болтать. Это всегда плохой знак.


"Вы знаете, в чем проблема, как я ее вижу, в этом нашем мире?"


Я боялся спрашивать.


"Все чертовы придурки, Грифф".


Я не мог не согласиться. Я кивнул, я мог видеть, к чему клонится эта дискуссия. Я знал, что путь к поползню будет долгим.


"Нет, правда", - настаивал Толстяк.


"Я не знаю. Придурки раздражают, но я думаю, что если вы действительно хотите все исправить, то проблемы действительно возникают из-за отморозков ".


Если вы работали в полиции или когда-либо жили с открытыми глазами, вы знаете, что это два совершенно разных типа причинения неприятностей людям.


Толстяк на мгновение задумался над моими словами и улыбнулся: "Знаешь, ты прав".


"Спасибо", - пробормотала я.


"Нет, правда, я думаю, что теперь я все понял. Засранцы плохие, иногда от них одни неприятности, но отморозки определенно хуже."


"Абсолютно. Обычно придурки просто раздражают, и каждый из нас может время от времени быть таким ".


"Ты прав", - проревел Толстяк.


"Да, но отморозки... Чувак, это те парни, которые делают плохие вещи ".


"Верно, Грифф, за исключением того, что ты говоришь о скеллах. Теперь возьми своего базового городского скелла, и я в любой день назову его хуже, чем подонок. И намного хуже, чем любой простой мудак." Сказал Толстяк, позволив своим мудрым словам прокрутиться у него в голове.


"Верно, но ты знаешь, что все отморозки и скеллы также придурки", - добавил я.


Толстяк кивнул, ведя машину, подумал еще немного, затем добавил; "Да, но не все придурки - отморозки или скелеты. Понимаете, что я имею в виду?"


"Абсолютно", - ответила я, его логика была безупречна.


"Теперь возьми своего обычного отморозка Скелла, какого-нибудь ублюдка, насилующего мать, или шлюху-наркоманку, какого-нибудь подонка-убийцу острых ощущений, годного только на электрический стул. Это, должно быть, худшая комбинация из всех возможных, " гордо сказал Толстяк. "Вот откуда берутся все наши проблемы".


Я пожал плечами и сказал: "Притормози, толстяк, мы подъезжаем к Уиллоу-Гроув".


Уиллоу Гроув не подавала виду, что это заведение для душевнобольных преступников, но высокие стены и незаметные сторожевые вышки подсказали нам, что это не обычная забавная ферма.


"Они идут, чтобы забрать меня, ага, ага, ага, ля, ля, ля, де, да". - пел Толстяк, когда мы выходили из машины.


"Это должно было случиться много лет назад", - пробормотала я. Мы прошли по дороге из белой гальки к воротам, чтобы объявить о нашем присутствии. Вскоре мы были в главном здании, и нас приветствовал напыщенного вида олух, одетый во все белое, который представился доктором Уильямом Уиллардом, старшим гаденышем из психушки.


Мы пожали друг другу руки, а затем мы с Толстяком перешли к делу.


"Доктор Уиллард, - спросил я, - причина, по которой мы здесь, заключается в расследовании убийства и одного из ваших заключенных ..."


"Мы называем их пациентами, офицер".


"Ну, вообще-то, это лейтенант". Я ответил.


Толстяк рассмеялся и залпом проглотил несколько "Джу-Джу Би". Я думаю, он воображал, что он в кино, ожидая увидеть главную достопримечательность, которой будет экскурсия по лечебнице.


"В любом случае, доктор, один из ваших пациентов фигурирует в убийстве, которое мы расследуем".


"Я в этом очень сомневаюсь, лейтенант. Несмотря на это, мы очень серьезно относимся к конфиденциальности наших пациентов ".


"Даже когда они вырываются!" Толстяк залаял.


"Невозможно, детектив! Тернер содержится под строжайшей охраной." Сказал Уиллард.


Я посмотрел на Пупса, а он посмотрел на меня. Я сказал: "Доктор, я не знаю, кто такой этот Тернер. Мы здесь, потому что кто-то убил Рональда Мейера. Мейер сбежал отсюда прошлой ночью и был найден мертвым сегодня утром. Изуродованные."


"Ах, это? Конечно, это был ужасный позор ", - нервно сказал Уиллард, отступая.


Пупс подтолкнул меня самым значимым образом.


"Нам нужно ваше сотрудничество, доктор Уиллард", - сказал я, пытаясь сыграть роль хорошего полицейского перед гунном Аттилой Толстяка. "Есть ли у вас какие-либо перспективы, особенно в области оборотней, с которыми мы могли бы поговорить?"


От этого его лицо стало серьезным, испуганным.


"Давай, док, нам нужна твоя помощь в этом", - подсказал Толстяк.


Доктор Уиллард глубоко вздохнул; нервно посмотрел на нас. "Да, у одного из моих пациентов действительно серьезные заблуждения, что он ликантроп".


"Что...?" Толстяк залаял.


"Это на жаргоне докторов оборотень, толстяк", - сказал я.


"Мы держим его под постоянным контролем и лечим", - продолжил Уиллард, явно игнорируя вспышку Фэтса. "Он один из пациентов, до которого никто из моих сотрудников не смог дозвониться. Лекарства только успокаивают ситуацию; они не позволяют нам вылечить ее. Но этот человек все время находится под сильным воздействием транквилизаторов, уверяю вас, и под строгим контролем. Он, конечно же, не покидает свою камеру или территорию."


"Может быть, это тот парень, Тернер, о котором ты упоминал?"


Уиллард неохотно кивнул.


"Может, он притворяется? Притворяется, что принимает лекарства?" Я спросил.


"Что ж, я полагаю, что да, лейтенант", - задумчиво сказал Уиллард, "пациенты время от времени делают это, но мой персонал действует соответствующим образом, чтобы гарантировать, что все пациенты получают достаточное количество лекарств по мере необходимости. Хотят они этого или нет. Мы вполне осознаем, что у нас здесь есть опасные люди, но большинство из них больны и на самом деле их просто неправильно понимают ".


"Да, верно, док. Их неправильно понимают, как неправильно понимали Аль Капоне", - рявкнул Толстяк. "Это учреждение для душевнобольных преступников или нет?"


Я отклонил вопрос Толстяка и спросил: "Ну, док, кто такой этот Тернер?"


Доктор Уиллард глубоко вздохнул и сказал: "Мы помещаем его в специальную палату совсем одного, и он находится под круглосуточным наблюдением. Элайджа Тернер - наш самый жестокий и опасный пациент здесь, в Уиллоу Гроув."


"И это, должно быть, о многом говорит", - добавил Толстяк.


Я проигнорировал его замечание; "Мы бы хотели увидеть Тернера прямо сейчас".


"Невозможно", - сказал доктор.


"Нет ничего невозможного, док, совершено убийство", - проревел Толстяк.


"Ты не можешь этого сделать!" Доктор Уиллард казался шокированным, удивленным, он отступил на шаг.


Толстяк сделал шаг вперед, Уиллард отступил еще на шаг.


Толстяк сказал: "Не говорите нам, что мы не можем его видеть, док".


Я положил руку на двухтонную руку Толстяка и более любезно сказал: "Видите ли, доктор Уиллард, теперь это дело Капитолия. Совершено убийство. Мы хотим увидеть Элайджу Тернера прямо сейчас ".


"Ты не можешь его видеть, это было бы слишком травмирующе. Почему, когда он видит людей - вообще кого угодно, даже меня или персонал - он впадает в жестокие приступы ярости, которые почти невозможно контролировать ", - нервно сказал Уиллард.


"Иногда я сам становлюсь таким", - засмеялся Толстяк.


Я покачал головой своему партнеру; он не был полезен.


"Ничего не поделаешь, доктор. Теперь скажите мне, в каком здании и в какой камере содержится этот Элайджа Тернер, " спросила я.


"Выкладывай, док!" - прорычал Толстяк. Он терял терпение.


Доктор Уиллард вздохнул и сказал: "Следуйте за мной, он в особом блоке D. Я отведу тебя к нему."


Уиллард привел нас к ультра белому зданию, расположенному в стороне от других в комплексе. Он был построен из шлакоблоков, а не из стандартного красного кирпича, как все остальные здания. За столом у входа сидел сотрудник с дубинкой. Он был крупным; более шести футов, и он подпрыгнул от удивления, когда увидел нас.


Уиллард подвел нас к столу, сказал: "Альберт, это полицейские детективы. Я привел их посмотреть на Элайджу Тернера. Пожалуйста, открой нам дверь ".


"Ах, доктор Уиллард, я не знаю... Я не думаю, что сейчас это такая уж хорошая идея. Вы понимаете, что я имею в виду? Тернер в последнее время ведет себя очень странно. Жестокие. На твоем месте я бы туда не заходил ..."


"Альберт, ключи, пожалуйста!" Строго сказал Уиллард, раздраженный тем, что персонал подвергает сомнению его действия.


"Но, доктор ..." Альберт напрягся.


"Ключи, Альберт!" Толстяк залаял. Затем, обращаясь ко мне, он сказал: "Что-то здесь ужасно необычно пахнет, Грифф".


Уиллард побледнел и с тревогой посмотрел на Альберта. "Дай мне ключи!"


Когда Уиллард открыл дверь, ведущую в коридор, он побежал к камере ╧ 1. И мы были прямо за ним. Он посмотрел через маленькое окошко в двери на уровне глаз, ахнул, сказал: "О, мой бог!" и быстро распахнул дверь в камеру. Мы с толстяком вытащили револьверы и пробили себе дорогу. Доктор вошел позже, Альберт нервно последовал за ним.


Мы с толстяком посмотрели друг на друга, затем на Уилларда. Мы все посмотрели на Альберта.


"Сукин сын!" Толстяк зарычал.


Я сказал: "Док, вам и вашему парню Альберту лучше бы иметь чертовски хорошее объяснение, почему Тернер пропал!"


Мы вернулись в кабинет Уилларда в главном административном здании. Толстяк позвонил Смитти, чтобы тот приехал и взял Альберта под стражу. Я сказал им, чтобы они хорошенько попотели над ним, чего бы он ни стоил, но червяк, похоже, помалкивал обо всем этом деле. Скорее всего, священный до смерти. Не хотел закончить, как Рональд Мейер, связанным на складе, как говяжий бок. Мы немедленно обыскали больницу и территорию, но Тернер так и не появился. Почему-то мы с толстяком не думали, что он это сделает.


Я сказал: "Мы должны рассказать капитану Лэндису; разошлите ориентировку на Тернера. Мы не можем позволить этому психу разгуливать на свободе, Бог знает, что он натворит!"


Толстяк кивнул и позаботился об этом.


Я повернулся к Уилларду: "Я думаю, тебе лучше сказать мне сейчас, знаешь ли ты что-нибудь об этом. Ты действительно выпустил Мейера. Почему? Его богатый отец расплатился с тобой наличными тайком или он просто пообещал купить тебе новое крыло для твоей модной больницы?"


Доктор Уиллард сдерживал свой гнев и тянул время. Он видел, как идут дела. Мы почуяли неладное. Взяточничество, нарушение профессиональной этики, скандал и убийство! Я заметил, что тогда с ним произошла трансформация. Он был загнан в угол и знал это. Возможно, у нас еще не было всей истории, но у меня наверняка были свои подозрения, и это был всего лишь вопрос времени. Уиллард тоже это знал, но мы не представляли, насколько опасным это сделало бы его.


Толстяк вернулся, и мы стояли перед доктором, ожидая, когда он выложит все начистоту. Он сидел за своим большим причудливым столом, нервный, с выпученными глазами, и рассказывал нам о больших успехах, которых добилось такое учреждение, как Уиллоу Гроув, для своих пациентов. Мне было не очень интересно. Я заинтересовался еще больше, когда почувствовал, как холодная сталь делового конца револьвера упирается мне в затылок. Я застыл. Я видел, что Пупсу тоже приставили пистолет к голове. Голос позади нас сказал: "Не двигайтесь. Не оборачивайся. Хватайтесь за оружие, и вы оба покойники ".


Мы посмотрели на Уилларда. Мы видели, как он кивнул мужчине или мужчинам позади нас. Затем нас с Толстяком ударили сзади, и мы потеряли сознание.


Когда я проснулся, я обнаружил, что мы были в соседних запертых камерах. Пупс развалился в кресле, только что вернувшись из отпуска в сонной стране.


"Что-случилось?" сонно сказал он, чувствуя большую шишку на затылке. "Господи, Грифф, этот парень здорово меня подкачал. Отправил меня прямиком в завтрашний день!"


Толстяк был прав, это, вероятно, было завтра или послезавтра. Я не был уверен, как долго мы были без сознания, но теперь я заметил, что мы были заперты в отдельных камерах из железных прутьев, расположенных рядом друг с другом.


"Ты в порядке?" Спросила я, улыбаясь его очевидному огорчению и дискомфорту. У Толстяка была твердая голова, и для того, чтобы кто-то дал ему такую затрещину, он получил сильный удар.


"Знаешь, это было нехорошо. Совершенно неуместно. У меня серьезные разногласия с парнем, который ударил меня, и когда мы встретимся - а мы встретимся - он, черт возьми, пожалеет об этом!"


"Отлично, я полностью за месть", - сказал я, - "но прямо сейчас давай придумаем способ выбраться отсюда".


"Да, и верните наше оборудование", - сказал он, ощупывая пустую наплечную кобуру.


Я кивнул, так и было. Мы были безоружны и заперты, в то время как один из маленьких психопатов Уилларда бегал по его психушке с нашим оружием. Или, может быть, даже на публике. Теперь мы были заперты и ни черта не могли с этим поделать. Нехороший признак грядущих событий.


Стало еще хуже, когда Уиллард и двое его головорезов, оба с пистолетами - судя по их виду, нашими пистолетами - появились возле наших камер. С ними был еще один мужчина, его держали в смирительной рубашке, цепях и маске. Очевидно, пропавший Элайджа Тернер был найден.


Почему-то я не думал, что они привели его в нашу камеру, чтобы запереть и выпустить нас.


Я узнал одного из парней с пистолетами и кивнул Пупсу. Это был Мясник Луи, убийца-насильник, которого мы арестовали много лет назад. Предполагалось, что он должен был получить смертный приговор, но вместо этого отделался обвинением в невменяемости и был помещен сюда с другими невменяемыми преступниками. Теперь он работал на Уилларда и наставил на нас мой собственный пистолет. Я могла видеть блеск сладкой мести в его глазах.


"Силы зла сегодня в зените своего могущества, детективы", - внезапно произнес Уиллард жутким монотонным голосом.


Толстяк посмотрел на меня так, словно хотел сказать: "Я же тебе говорил".


"Силам Тьмы требуется жертва, кровавое жертвоприношение, утоляющее их голод. Кто это должен быть? Кто из вас бросит вызов чудовищу Ада сегодня ночью и при этом найдет ответы на все свои вопросы?" Уиллард смело сказал.


Мы с толстяком не сказали ни слова.


"Вы расследуете убийство, на самом деле, много убийств, совершенных с помощью тьмы ликантрофии. Ты не веришь? Это следует понимать, даже я сначала не поверил, но вы увидите. Это правда. И когда ты увидишь, это преобразит тебя, как преобразило меня. Вы увидите и рассудите. Лейтенант Гриффин, присмотрите за своим напарником сегодня вечером, понаблюдайте за тем, что происходит, поймите истинный ужас, и мы поговорим утром ".


Я покачал головой, не понимая, о чем говорил этот проклятый дурак.


"Послушай, тебе лучше освободить нас обоих прямо сейчас!" Я потребовал.


Толстяк вызывающе рявкнул: "Выпустите меня отсюда!"


Однако теперь Уиллард казался за гранью разумного. Я мог видеть, что он ушел из реальности, с ним произошла перемена. Что-то толкнуло его в страну безумцев. С ним было не урезонить.


Уиллард приказал своим головорезам снять цепи и смирительную рубашку с Тернера. Затем они сняли маску и намордник, разблокировали и сняли наручники, а затем втолкнули его в камеру с Пупсом и заперли дверь!


Толстяк отступил назад, закатал рукава рубашки и предупредил: "Еще раз подойдешь ко мне, парень, и я отправлю тебя в нокаут на следующей неделе".


Я стоял один в соседней камере, наблюдая с беспокойством. Я сказал: "Толстяк, будь осторожен. Посмотри, есть ли у него какое-нибудь оружие, обыщи его, затем выруби и свяжи своей рубашкой и одеждой."


Короткая потасовка, а затем Пупс сбил Тернера с ног и был в процессе того, чтобы крепко и быстро связать его.


"Теперь он неподвижен, Грифф".


"Хорошо, просто не спускай с него глаз", - добавила я.


Уиллард, который наблюдал за всем происходящим со своими приспешниками, рассмеялся и сказал: "Это не принесет тебе никакой пользы. Ибо, когда сила тьмы истощится и произойдет трансформация, ничто из того, что вы сделали, не сможет остановить его. Ваши предосторожности бесполезны. Спи с одним открытым глазом, предупреждаю тебя. Приятных снов... " он насмешливо рассмеялся.


Затем Уиллард и его головорезы ушли, оставив нас с Толстяком одних. Я в своей отдельной камере, а Жирс в своей камере с маньяком Элайджей Тернером, который думал, что он оборотень. До сих пор с Тернером у Фэтса не было проблем. На самом деле, это было почти слишком просто, но я чувствовал, что все было не так, как кажется, и мне было интересно, что Уиллард приготовил для нас.


Я думал, что мы собираемся со всем этим делать. Я знал, что мы мало что могли сделать. Может быть, подкупить или захватить охранника? Если кто-нибудь когда-нибудь приходил с едой или водой. Но у меня было предчувствие, что это будет долгая ночь и что никто не придет сюда до утра.


"Я знаю, что я должен делать, Грифф. Перекрестись, а затем жди превращения ", - хрипло сказал Толстяк, наблюдая за тем, как тело Тернера все еще лежит связанным на полу его камеры.


"Трансформация?" Я спросил.


"Зельда рассказала мне о нем. Когда она упомянула мне о силах зла, она сказала мне, что всегда есть трансформация. Она сказала, что в тех фантастических книгах о докторах это называется крайним расстройством личности, но нетренированному глазу это может показаться неотличимым от магии."


Я посмотрел на Толстяка с удивлением и новым уважением. Я не думал, что у него хватит духу разобраться в этих сложных медицинских синдромах, но я все еще не был полностью уверен, о чем он говорил.


"Грифф, Зельда сказала мне, что злые силы исходят от человека, которого превратили в монстра. Это началось, когда он был ребенком, младенцем. Имели место ужасные издевательства, пытки, которые причинили вред телу и превратили разум во что-то ... во что-то другое. Что-то не совсем человеческое. То, чего мы никогда не могли понять. Но эта невероятная боль и пытки разума могут изменить и тело, трансформировать его. Злые силы, Грифф, предельная ярость невыносимой и невероятной боли. Оборотень."


Я покачал головой.


Тернер застонал и слегка пошевелился, просто чтобы напомнить нам, что он все еще здесь.


Было уже совсем темно.


"Я не верю в оборотней, толстяк".


"Я тоже, Грифф, но Тернеру этого никто не говорил".


"Ха!"


Тернер внезапно открыл глаза. Они странно светились; зрачки были желтыми.


"Jesus, Griff!" Толстяк прошептал: "Это странно".


Я кивнул. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Сегодня вечером должно было быть полнолуние. Я знал, что нас ждет тяжелая ночь.


"Толстяк, если он нападет на тебя, переходи на мою сторону решетки. Если ты сможешь подвести его поближе ко мне, я смогу протянуть руку помощи через решетку."


Толстяк был занят тем, что связывал две палочки крестом. Закончив, он поднял его и показал мне. Когда он показал его Тернеру, мужчина просто издал гортанный рык. Это звучало совсем не по-человечески.


"Будь осторожен, толстяк".


"Конечно, Грифф, я большой мальчик".


Время шло. Никто не приходил в нашу камеру, чтобы дать нам еды или воды или даже поиздеваться над нами. За решетками наших камер просто стало темнее, но полная луна давала некоторое освещение.


Когда снаружи совсем стемнело, я заметил странную перемену в Тернере. Его внешность стала отчетливо дикой; в его глазах появился хитрый блеск, в чертах лица и позе появилось злобное и почти звериное сходство. Простая пятичасовая тень, которая была на его лице несколько часов назад, теперь, казалось, превратилась в темный налет ... меха?


Толстяк тоже это заметил, сказал: "Мне это не нравится. На его лице, его руках, у него не было всех этих волос, когда Уиллард поместил его сюда с нами, не так ли, Грифф?"


Я не знал, что сказать. Я едва верил тому, что видели мои собственные глаза. Это было сверхъестественно, но там происходило какое-то превращение!


Я был рад видеть, что Тернер все еще надежно связан, потому что, если бы он когда-нибудь освободился, я не был уверен, что Толстяк смог бы так легко справиться с ним сейчас. Особенно, если он был в том маниакально-животном состоянии, когда он не чувствовал боли, не знал причины и обладал огромной силой безумца.


"Он с трудом выходит за рамки дозволенного", - предупредил я своего партнера.


Толстяк кивнул, он вооружился ножкой от стола. "Он скоро освободится. Когда он это сделает, я буду готов к встрече с ним ".


Я не был так уверен.


Прошел еще час, и небо за нашим крошечным окном покрыла тьма. Полная луна частично просвечивала сквозь густые черные тучи, которые неслись по небу, подхваченные завывающим ветром. Это была бы жуткая ночь, даже если бы Пупса не заперли в камере с безумным маньяком-убийцей, который считал себя оборотнем.


Я заметил, что изменения во внешности Тернера теперь стали невероятными и глубокими. Он уже почти не выглядел человеком. Мы с Толстяком оба были поражены этим превращением и пристально и со страхом наблюдали за его развитием.


Время шло. Мы были потрясены, увидев трансформацию Тернера. Никто из нас не мог представить, что такое может случиться с человеком. Это было совсем не естественно. И мы знали, что это не какой-то трюк или салонная магия. Это было реально, и это напугало нас. И это заставило меня беспокоиться о жирах. Теперь Тернер действительно выглядел как некая сверхъестественная смесь человека и волка, некий тип дочеловеческого дикаря в его самом диком и злобном проявлении, готового нанести смертельный удар в любой момент.


"Самое ужасное, что я когда-либо видел, Грифф", - сказал Толстяк, и теперь я впервые услышал страх в его голосе. Он пристально наблюдал за Тернером, ожидая нападения, которое, как мы оба знали, скоро произойдет. "Он превращается в монстра прямо на наших глазах!"


Я посмотрел на часы. "Уже почти полночь, толстяк".


"Да, " он сглотнул, - говорят, в полночь силы зла в самом разгаре".


"Силы зла, моя задница! Давай, Толстяк, приди в себя, он просто ненормальный! Как только Лэндис обнаружит, что мы опоздали, парни спустятся сюда и вытащат нас. Тогда мы навсегда уберем Уилларда и всех его психопатов из психушки. Нам просто нужно пережить ночь ".


"Да, легче сказать, чем сделать", - сказал Толстяк.


Я хотела сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, но сначала мне нужно было успокоиться самой. Моя бравада мгновением раньше растаяла, когда я еще раз взглянул на Тернера. В нем было что-то порочное, злобное и голодное, и сейчас это смело проявлялось. Бесстрашный. Почти издевательство над Фэтсом и мной. Когда он посмотрел на меня, я познал настоящий страх и, помоги мне Бог, я был рад, что в той камере с ним был Фэтс, а не я!


Внезапно Тернер издал душераздирающий вой, который, казалось, разорвал ночь на части, поскольку он легко разорвал все свои путы и теперь был свободен. Одним быстрым прыжком он оказался на моем напарнике и вцепился Толстяку в горло.


Я закричал, чтобы предупредить Фэтса, но Тернер был на нем так быстро, что я понял, что он сражается за свою жизнь.


Жирный попытался сбросить с себя безумца ножкой стола, но Тернер, существо-волк, обладало явно сверхчеловеческой силой. Он легко вырвал дубинку из рук Пупса, отбросил ее и набросился на моего партнера в такой же ярости, как и раньше.


Пупс закричал, теперь в нем был неподдельный ужас, когда он посмотрел в холодные желтые глаза Тернера и заметил длинные желтые клыки у него во рту, которые когда-то были зубами.


"Держись, толстяк! Сразитесь с ним! Ты можешь это сделать!" Я кричал, взбешенный тем, что не мог попасть туда и помочь своему партнеру и другу, испуганный за его жизнь, разочарованный тем, что все, что я мог делать, это смотреть. Посмотрите битву, которую, как я боялся, он проиграет.


Я попытался просунуть руки сквозь прутья в попытке ударить Тернера сзади, но он был слишком далеко от моей стороны камеры, чтобы я мог дотянуться до него.


"Подвинь его поближе ко мне, толстяк", - рявкнула я.


Толстяк с широко раскрытыми белыми глазами и, очевидно, в битве всей своей жизни крикнул в ответ: "Черт возьми, Грифф, этот ублюдок силен! Я не могу сдвинуть его с места! Он перемещает меня!"


Итак, это продолжалось: оборотень - я уже с трудом мог думать о нем как о человеке Элайдже Тернере - прижал Толстяка к решетке напротив моей камеры и безжалостно колотил и рвал его. Я был не в состоянии помочь, превратившись в испуганного зрителя. Мне это совсем не понравилось. Я в ярости наблюдал, как алые брызги крови падали на стену и разлетались по воздуху с каждым полученным Фэтсом ударом и разрывом. Это было ужасно. Пупса буквально забили бы до смерти и разорвали на части прямо у меня на глазах, если бы что-то не было сделано для его спасения в ближайшее время.


"Толстяки!" Я закричал.


Ответа не последовало.


Я видел, что мой напарник все еще стоял, все еще пытался защититься, но это не могло продолжаться долго. Он перенес огромное количество оскорблений и боли. Я видел его лицо, и он был в ужасе, почти прикованный к месту, когда он смотрел в пушистое лицо Элайджи Тернера и видел только бессердечные дикие желтые глаза, клыки, когти, мокрые от его собственной красной крови.


Наконец-то у меня появилась идея. Я видел, что Толстяк был смертельно напуган. Если бы я только мог использовать этот страх, чтобы разозлить этого жирного ублюдка - разозлить до чертиков! безумнее ада! - тогда он может дать отпор!


"Толстяки! Жиры!" Я рявкнул. "Ты позволишь такому пушистому уродцу ударить тебя, не ответив ему тем же? Ты что, большая киска? Ты собираешься просто лечь и позволить этому психопату выбить из тебя дерьмо? Давай, чувак, дай отпор! Надери его волосатую задницу! Сожми кулак, черт возьми! Сожми кулак и ударь им ему в лицо и никогда не прекращай колотить!"


Оборотень ударил Толстяка по голове. С каждым полученным ударом Пупс все еще как-то держался. Он подвергался ужасному наказанию, но у Толстяка была самая твердая голова, которую я когда-либо видел. Обычно это препятствие для полицейского, но в данном случае это было именно то, что доктор прописал.


Я задавался вопросом, какого черта он делает. Почему его так избивали, а он не сопротивлялся?


"Жиры?" Я рявкнул.


"Я в порядке. Ублюдок меня по-настоящему бесит, понимаешь, о чем я?"


"Я надеюсь на это".


"Грифф, ты реально взбешен!"


Затем я увидел, как мой напарник сжал кулак и нанес им сокрушительный удар Тернеру сбоку по голове. Это был сокрушительный удар по уху, и Тернер громко взвизгнул. Ужас сошел с лица Толстяка. Это чувство сменилось яростью, которой я никогда раньше у него не видел. Его ярость росла, отражая ярость оборотня, и вскоре стала сильнее, чем у оборотня.


"Мой старик победил меня, Грифф! Когда я был ребенком! Он сильно избил меня, черт возьми! Я когда-нибудь рассказывал тебе?"


Он этого не сделал.


"Это было некрасиво!"


"Толстяки! Защищайся, черт возьми!"


"Я никогда не сопротивлялся!"


Я видел, как он поднял кулак. Это был массивный молот; сплошные мышцы, сухожилия и кости.


Затем он крикнул: "Не до сих пор. Теперь я даю отпор!"


Затем сержант Герман Стаббс, сильно разозленный и в поистине отвратительном расположении духа, выпустил огромную свайную дробилку прямо в лицо оборотню. Голова Тернера откинулась назад, затряслась. Тернер зарычал от боли, но прежде чем он смог сделать что-то еще, Толстяк выпустил непрерывный поток ударов в голову монстра. Это было избиение, которое сломало кость и разорвало сухожилия. Он разрывал плоть и вызывал потоки крови. На этот раз кровь принадлежала Тернеру, оборотень попал в беду, а Фэтс просто становился сильнее с каждой атакой. Толстяк никогда не останавливался, никогда не смягчался. И человек, и волк теперь были покрыты кровью, кровоточащей из десятков порезов и укусов; оба сошлись в смертельной дуэли, в которой мог выжить только один.


"Вот и все, черт возьми!" Я поддержал.


Теперь Пупс боксировал с существом, его массивные кулаки били Тернера по лицу, по голове и раскалывали ее на части. Тернер, полный животной силы оборотня, продолжал наступать, но ход битвы изменился. Животная свирепость в Тернере на этот раз была встречена и преодолена человеческим гневом в Фэтсе. Человеческий гнев и боль, которые использовал Пупс, чтобы победить в этой битве. А колодец Толстяка был чертовски глубок. Толстяк продолжал сражаться, отбиваясь, разбивая голову оборотня о металлические прутья его камеры, лишая существо жизни и, наконец, перенеся битву на прутья моей камеры.


Теперь я увидел лицо Тернера вблизи, массу запекшейся крови и разорванных тканей. Я видел лица в лобовых столкновениях на шоссе, которые выглядели лучше. Дикая ярость в глазах оборотня каким-то образом рассеялась, вместо ярости я увидел страх. Страх загнанного в угол зверя, запуганного зверя, на которого охотятся опытные охотники, которые никогда не сдадутся и не проиграют бой.


Тернер рычал, как свирепый зверь, которым он и был, но Пупс только сопротивлялся сильнее.


Затем Толстяк зарычал в ответ, и его звуки напугали даже меня.


Двое снова сцепились, жиры врезались в плоть Тернера. Мех разлетелся клочьями. Они пытались разорвать друг друга на части. Оборотень использовал свои когти, чтобы рвать плоть Толстяка. У моего толстого партнера было много набивки, но она была сильно порвана. Теперь, лишенный страха и праведный от ярости, он просто протянул руку, схватил когтистую лапу оборотня и сломал ее, как веточку. Я услышал, как сломалась кость, а затем дикий собачий визг от боли.


Теперь Пупс прижимал оборотня к прутьям моей камеры. Наконец-то Тернер был в пределах досягаемости, и у меня появился свой шанс. Я быстро обхватила рукой мохнатую шею существа и сжимала все крепче и крепче, пока Толстяк набрасывался на него. Тернера поймали, и мы не позволили ему сбежать. Я сжимала сильнее, крепче; выдавливая воздух из его легких, пока Толстяк безжалостно колотил его. После пары минут этого безжалостного избиения я мог сказать, что он слабеет. Еще несколько минут, и существо стало задыхаться. Затем борьба внезапно прекратилась. Безжизненное тело Тернера замертво упало на пол камеры.


Я покачал головой и посмотрел на своего партнера. Он был покрытым запекшейся кровью месивом.


"Ты в порядке, толстяк?"


"Я думаю, да, Грифф. Я выгляжу ужасно, но я полагаю, что это должно выглядеть хуже, чем есть на самом деле, если я все еще жив и способен самостоятельно стоять на ногах ".


Я кивнула, радуясь, что он просто жив, понимая теперь, что Зельда была права. Я был шокирован и сбит с толку тем, что произошло. Произошло ли это на самом деле? Тело Тернера уже трансформировалось обратно, потеряв мех и облик оборотня.


Толстяк улыбнулся, как будто прочитал мои мысли. "Черт возьми, мы ни за что не сможем сказать правду об этом, Грифф".


Только утром капитан Лэндис и пара упряжных быков пришли, чтобы отпереть наши камеры и выпустить нас.


"Конечно, рад видеть тебя и мальчиков, Кэп", - сказал Толстяк, когда Лэндис помогал ему подойти к Доку Картену, который начал над ним работать.


Док Картен бросил один взгляд на Пупса и сказал: "Что, черт возьми, с тобой случилось?"


Толстяк только улыбнулся и сказал: "Я изложу все это в своем отчете капитану".


"Итак, как ты нас нашел, Кэп?" Я спросил.


"Когда вы со Стаббсом не явились, - сказал Лэндис, - я подумал, что вы вляпались в очередную переделку. Уиллард доставил нам немного хлопот, но мы заставили его заговорить, и мы засекли весь его штат психов. Он провернул здесь отличную аферу, используя сумасшедших преступников для выполнения заданий, заставляя их убивать любого, кто создавал ему проблемы. Рональд Мейер собирался рассказать своему отцу, что здесь происходит, поэтому Уиллард использовал одного из пациентов, чтобы убить его."


"Это был Элайджа Тернер. Уиллард в конце концов взбесился из-за Тернера, " сказал я. "он перешел черту, он поверил, что Тернер настоящий оборотень".


"Да, Грифф, злые силы добрались и до него", - добавил Толстяк.


Лэндис посмотрел на Толстяка. Док Картен уже полностью перевязал его. Затем Лэндис указал на комок на полу в камере Толстяка.


"Что это?" - Что это? - спросил Лэндис, пытаясь различить массу плоти и, наконец, с отвращением осознав, что это мужское тело.


"Все, что осталось от Элайджи Тернера. Психически больной, склонный к убийству. Он страдал от какого-то расстройства личности, " сказала я. "Я точно не знаю, как это называется, но это есть в медицинских книгах. Он убил Мейера. Это человек, которого Уиллард использовал, чтобы убивать людей, доставлявших ему проблемы. Тернер думал, что он оборотень. Уиллард тоже. Уиллард посадил его здесь в камеру с Пупсом. У этих двоих была ужасная драка, и что ж, Фэтс взял над ним верх."


Лэндис кивнул: "Уилларду следовало бы знать лучше, он, должно быть, действительно был не в себе. Любой может увидеть, что парень не был никаким оборотнем, то, что осталось от его лица, выглядит так, будто он едва успел побриться ".


Я улыбнулся. Толстяк не сказал ни слова.


Лэндис скептически хмыкнул и ушел. "Ладно, ребята, почему бы вам не пойти привести себя в порядок и не отдохнуть пару дней. Я хочу, чтобы ваши отчеты были к пятнице."


"Конечно, Кэп", - сказал я.


"Абсолютно, Кэп", - добавил Толстяк.


Затем мы с толстяком ушли, чтобы разобраться в нашей истории.


Содержание


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ


ПРИМЕЧАНИЕ От ИЗДАТЕЛЯ


ЛЕОПАРД, автор Джей Лейк


ГАБРИЭЛЬ-ЭРНЕСТ, автор Саки


СОЧУВСТВИЕ К ВОЛКАМ, Джон Грегори Бетанкур


"БЕСПИЛОТНИК", Абрахам Мерритт


"ОБОРОТЕНЬ", Клеменс Хаусман


И ТВОЙ ДЯДЯ БОБ, автор Челси Куинн Ярбро


"МЕТКА ЗВЕРЯ" Редьярда Киплинга


Нина Кирики Хоффман "НЫРЯНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР"


"ОБОРОТЕНЬ", Юджин Филд


"ВОЛК" Ги де Мопассана


"ВОЛКИ ТЬМЫ", Джек Уильямсон


ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ПРЕВРАТИЛИ В ВОРОНА, автор Пу Сон Лин


ХЬЮЗ, ОБОРОТЕНЬ, автор Сазерленд Мензис


БЕЛЫЙ ВОЛК С ГОР ГАРЦ, Фредерик Марриат


"ВОЛЧИЦА", автор Саки


МОРРАХА, Джозеф Джейкобс


ДРУГАЯ СТОРОНА: бретонская ЛЕГЕНДА, автор Эрик Стенбок


БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА, сэр Гилберт Кэмпбелл


ВОЖАК ВОЛКОВ, Александр Дюма


"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти и Терри Ли Релф.


ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Г. Г. Пендарвз


СИЛЫ ЗЛА, автор Гэри Ловизи