# Священная земля

Гарри Тертлдав

Священная земля


ЗАПИСКА О ВЕСАХ, МЕРАХ И ДЕНЬГАХ


Я, как мог, использовал в этом романе весы, меры и монеты, которые использовали бы мои персонажи и с которыми они столкнулись бы в своем путешествии. Вот некоторые приблизительные эквиваленты (точные значения варьировались бы от города к городу, что еще больше усложняло ситуацию):


1 цифра = 3/4 дюйма


4 цифры = 1 ладонь


6 ладоней = 1 локоть


1 локоть = 1 1/2 фута


1 плетрон = 100 футов


1 стадион = 600 футов


12 халкоев = 1 оболос


6 оболоев = 1 драхма


100 драхмай = 1 мина


(около 1 фунта серебра)


60 минаев = 1 талант


Как уже отмечалось, все это приблизительные данные. Для оценки того, насколько широко они могли варьироваться, талант в Афинах составлял около 57 фунтов, в то время как талант в Эгине, менее чем в тридцати милях отсюда, составлял около 83 фунтов.


1


Нечто среднее между моросью и легким дождем обрушивалось с неба на город Родос. Каждый раз, когда капля дождя попадала в пламя факела, который нес Соклей, капля с шипением исчезала. “Девственная плева! Я    , Девственная плева!” Позвал Соклей, когда они с отцом вели свадебную процессию его сестры по улицам к дому Дамонакса, сына Полидора, нового мужа Эринны.


Лисистрат тоже помахал своим факелом. “Гименей!” - крикнул он, как крикнул Соклей. Затем, понизив голос, он проворчал: “Отвратительная погода для свадьбы”.


“Зима - самое благоприятное время, ” сказал Соклей, “ но это еще и сезон дождей. Мы рискуем”. Это был высокий, нескладный парень лет двадцати пяти, который, в отличие от большинства мужчин своего поколения, отрастил бороду, а не брился в подражание Александру Македонскому. Он учился в Ликейоне в Афинах и думал, что борода придает ему вид философа. В хороший день он был прав.


Родственники и друзья скакали в процессии. Всего в нескольких локтях от него был его двоюродный брат Менедем, взывающий к богу брака так, как будто прелюбодеяние не доставляло ему большего удовольствия. Менедем был всего на несколько месяцев младше Соклея, сына старшего брата своего отца Филодема. Соклей был почти на голову выше своего двоюродного брата, но Менедем был красивее и грациознее.


И люди, подобные ему, тоже, Соклей подумал с мысленным вздохом. Он знал, что сам ставит людей в тупик; он слишком много думал и слишком мало чувствовал. Он читал Геродота и Фукидида и мечтал однажды сам написать историю. Менедем мог цитировать длинные отрывки из Илиады и Одиссеи , а также непристойные комедии Аристофана. Соклей снова вздохнул про себя. Неудивительно, что он нравится людям. Он развлекает их.


Менедем, важно вышагивающий в венке из листьев плюща и с яркими лентами в волосах, послал воздушный поцелуй девушке-рабыне, которая шла по улице с кувшином воды. Она хихикнула и улыбнулась в ответ. Соклей пытался не ревновать. Ему не очень везло. Если бы он это сделал, скорее всего, девушка рассмеялась бы ему в лицо.


“Пусть этот брак принесет тебе внуков, дядя”, - сказал Менедем Лисистрату.


“Я благодарю тебя”, - ответил отец Соклея. Он предоставил Менедему больше свободы действий, чем Соклей имел обыкновение делать. Но тогда Менедем, как известно, жаловался, что его собственный отец ставил Соклея перед ним в пример хорошего поведения. Это заставляло часть Соклея - философскую часть - гордиться. Это смущало остальную его часть.


Он оглянулся через плечо. Неподалеку от повозки, запряженной волами, в которой везли Дамонакса и Эринну, стоял дядя Филодемос. Как и у остальных мужчин в свадебной процессии, отец Менедема носил в волосах гирлянды и держал факел. Однако почему-то не было похоже, что он хорошо проводит время. Он редко это делал. Не удивительно, что им с Менедемом трудно ладить, подумал Соклей.


Дамонакс жил в юго-западной части города, недалеко от гимнасиона. Поскольку Эринна после смерти своего первого мужа жила в доме своего отца недалеко от северной оконечности города (и самой северной оконечности острова) Родос, парад прошел по большей части полиса. У множества людей была возможность подбадривать, хлопать в ладоши и давать непристойные советы жениху и невесте. Зная свою сестру, Соклей был уверен, что она покраснела под вуалью.


С последним скрипом несмазанной оси повозка, запряженная волами, остановилась перед домом Дамонакса. Его мать должна была принять Эринну в свой дом, но и она, и его отец были мертвы, поэтому вместо нее почести оказала тетя. Мужчины в процессии толпой вошли во внутренний двор. Его рабы приготовили вино, оливки, жареных кальмаров, ячменные лепешки и мед, ожидавшие в андроне, мужской комнате, где дождь не мог их испортить.


Вино было прекрасным хианским и смешивалось с водой не слабее, чем один к одному. Люди быстро опьяневали. Соклей сделал большой глоток из своего кубка. Сладкое вино скользнуло по его горлу и начало бороться с дневным холодом. Он задумался, "Афродита" или один из других кораблей его семьи доставили его обратно на Родос.


Вскоре кто-то во дворе крикнул: “Все сюда! Они идут в спальню!”


“Так скоро?” - спросил кто-то еще.


“Ты бы подождал в день своей свадьбы?” - спросил третий мужчина… “Клянусь богами, ты подождал в день своей свадьбы? “ Раздался хриплый смех.


Жуя нежного жареного кальмара и прихватив свой кубок с вином, Соклей покинул "андрон". Конечно же, Дамонакс открыл дверь и подтолкнул Эринну внутрь. Когда она вошла внутрь, ее новый жених повернулся к пирующим и ухмыльнулся. “А теперь, мои дорогие, увидимся позже”, - сказал он им. “Намного позже”.


Люди снова засмеялись, зааплодировали и захлопали в ладоши. Дамонакс закрыл дверь. Засов с глухим стуком встал на место внутри. Вместе со всеми остальными Соклей начал петь эпиталамион. Вскоре он услышал скрип спинки кровати во время слов свадебной песни. Как и подобало в такие моменты, он выкрикивал непристойные советы.


Когда он повернулся, чтобы вернуться в "андрон" за вином, он чуть не столкнулся со своим отцом. “Я надеюсь, она счастлива”, - сказал он.


Улыбка Лисистрата была широкой и немного глуповатой; он уже изрядно выпил. “Если она не счастлива сейчас, то когда она будет счастлива?” - спросил он. Соклей склонил голову в знак согласия; он, конечно, не хотел портить день, произнося слова дурного предзнаменования.


Позади него кто-то спросил: “Он покажет окровавленную ткань?”


“Нет, дурак”, - ответил кто-то другой. “Это ее второй брак, так что это было бы трудно сделать, если бы ее первый муж вообще не был мужчиной”.


Внутри спальни скрип становился громче и быстрее, затем внезапно прекратился. Мгновение спустя Дамонакс крикнул: “Это один!” - из-за двери. Все закричали и зааплодировали. Вскоре шум занятий любовью возобновился. Пара человек заключила пари о том, сколько раундов он выдержит.


Все цифры, о которых они спорили, показались Соклею невероятно высокими. Он огляделся в поисках Менедема, чтобы сказать то же самое. Конечно, его двоюродный брат, скорее всего, не стал бы хвастаться тем, что такие цифры были слишком низкими, а не слишком высокими. И Менедем, скорее всего, как никто другой, оправдал бы такое хвастовство.


Но Менедема, похоже, не было во дворе. Соклей забрел в андрон, разыскивая его. Его двоюродного брата там тоже не было. Пожав плечами, Соклей зачерпнул еще вина и взял еще одного кальмара большим и безымянными двумя пальцами правой руки. Возможно, эта скрипучая кровать вдохновила Менедема отправиться на поиски собственного развлечения.


Когда Менедем шел по сетке улиц Родоса, лента от гирлянды, которую он носил, упала ему на лицо. От нее защекотало в носу, глаза скосило, и она напомнила ему, что на голове у него все еще была гирлянда. Он снял ее и уронил в лужу.


Его ноги были в грязи. Ему было все равно. Как и любой моряк, он ходил босиком в любую погоду и никогда не надевал ничего, кроме хитона. Пожилой мужчина в большом толстом шерстяном плаще, обернутом вокруг себя, бросил на него странный взгляд, когда они проходили мимо друг друга на улице, как бы говоря: Ты не замерзаешь? Менедем действительно почувствовал холод, но не настолько, чтобы что-то с этим поделать.


Он выпил достаточно вина на свадебном пиру своего двоюродного брата, чтобы захотеть избавиться от него, и остановился, чтобы помочиться на беленую стену фасада дома. Затем он поспешил дальше. Дневные часы в это время года были короткими, в то время как ночные тянулись, как смола в жаркий день. Ему не хотелось бы оказаться на улицах после захода солнца, не без факела, который он нес в свадебной процессии, и не без нескольких друзей, сопровождавших его. Даже в таком мирном, упорядоченном полисе, как Родос, разбойники рыскали под покровом темноты.


Он надеялся, что Дамонакс станет достойным дополнением к семье. Ему достаточно хорошо нравился первый муж Эринны, но этот человек казался ему старым. Это потому, что я сам был немногим больше юноши, когда она вышла замуж, с некоторым удивлением понял он. Ее первому мужу было бы около тридцати, столько же, сколько сейчас Дамонаксу. Время творит странные вещи. Полдюжины лет остались позади, когда он не смотрел.


Дома его отца и дяди Лисистрата стояли бок о бок, недалеко от храма Деметры в северной части города. Когда он постучал в дверь, один из домашних рабов внутри позвал: “Кто там?”


“Я-Менедем”.


Дверь открылась почти сразу. “Пир закончился так скоро, молодой господин?” удивленно спросил раб. “Мы не ожидали, что ты вернешься так скоро”.


Это почти наверняка означало, что рабы ухватились за шанс отсидеться на задах и делать как можно меньше. Рабы ничего не делали, когда у них появлялся шанс. Менедем ответил: “Я решил вернуться домой немного пораньше, вот и все”.


“Вы, сэр? С пира, сэр?” Выражение лица раба сказало все, что требовалось сказать. “Где ваш отец, сэр?”


“Он все еще там”, - сказал Менедем. Раб выглядел еще более удивленным. Обычно отец Менедема приходил домой рано, и именно он задерживался допоздна.


Он прошел через прихожую во внутренний двор. Из кухни донеслись сердитые крики. Менедем вздохнул. Его мачеха и повар Сикон снова спорили. Баукис, которая хотела быть хорошей хозяйкой по хозяйству, была убеждена, что Сикон слишком много тратит. Кухарка была также убеждена, что хочет, чтобы он провел остаток своей жизни, не готовя ничего, кроме ячменной каши и соленой рыбы.


Баукис вышла из кухни с совершенно мрачным выражением на лице. Оно сменилось удивлением, когда она увидела Менедема. “Оу. Приветствую”, - сказала она, а затем, как рабыня: “Я не ожидала, что ты вернешься домой так скоро”.


“Привет”, - ответил он и пожал плечами. Когда он смотрел на нее, ему было трудно думать о второй жене своего отца как о своей мачехе. Баукис была на десять или одиннадцать лет моложе его. Она не была поразительной красавицей, но у нее была очень приятная фигура: сейчас она была намного красивее, чем когда она вошла в дом пару лет назад в возрасте четырнадцати. Менедем продолжал: “Мне не хотелось оставаться здесь, поэтому я вернулся один, пока было еще светло”.


“Хорошо”, - сказал Баукис. “У тебя есть какие-нибудь предположения, когда Филодемос будет здесь?”


Менедем вскинул голову, показывая, что это не так. “Однако, если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он, дядя Лисистрат и Соклей вернутся домой все вместе, с несколькими связующими, которые будут освещать им путь”.


“Звучит разумно”, - согласился Баукис. “Я действительно хочу поговорить с ним о Сиконе. Какая наглость у этого парня! Можно подумать, что он владел этим местом, а не был здесь рабом ”. Она нахмурилась так сильно, что между ее бровями появилась вертикальная линия.


Выражение ее лица очаровало Менедема. Все выражения ее лица очаровали его. Они были частью одного дома, поэтому она не закрывалась от его глаз вуалью, как обычно делали респектабельные женщины при мужчинах. Смотреть на ее обнаженное лицо было почти так же волнующе, как видеть ее обнаженной.


Ему пришлось напомнить себе, что нужно также обращать внимание на то, что она говорила.


Он дал своему отцу множество причин поссориться с ним - и у него также было множество причин поссориться со своим отцом. Он не хотел вносить в список измену с женой своего отца. Это могло оказаться убийственным делом, и он знал это очень хорошо.


Большая часть его, во всяком случае, не хотела включать в список измену с Баукис. Одна часть так и сделала. Эта часть зашевелилась. Он сурово усилием воли вернул его в состояние покоя. Он не хотел, чтобы Баукис заметил такое шевеление у него под туникой.


“У Сикона есть своя гордость”, - сказал он. Разговор о ссорах на кухне мог бы помочь ему отвлечься от других мыслей. “Может быть, у вас с самого начала получилось бы лучше, если бы вы попросили его быть более осторожным в том, что он тратит, чем маршировать туда и отдавать ему приказы. Это подставляет ему спину, ты же знаешь.”


“Он раб”, - повторил Баукис. “Когда жена его хозяина говорит ему, что делать, ему лучше быть внимательным, иначе он пожалеет”.


Теоретически она была права. На практике рабы с особыми навыками и талантами - а у Сикона было и то, и другое - были почти так же свободны делать все, что им заблагорассудится, как и граждане. Если Баукис этого не знала, значит, она жила уединенной жизнью до замужества. Или, может быть, ее родители были из тех, кто относился к рабам как к вьючным животным, которые случайно могли говорить. Их было несколько.


Он сказал: “Сикон здесь уже давно. Мы по-прежнему процветаем, и едим не хуже многих людей, у которых больше серебра”.


Нахмурившийся Баукис стал еще глубже. “Дело не в этом. Дело в том, что если я скажу ему сделать это так, как я хочу, он должен это сделать”.


Философская дискуссия -вот что это такое, понял Менедем. Я с таким же успехом мог бы быть Соклатосом. Я веду философскую дискуссию с женой моего отца, когда все, что я хочу сделать, это наклонить ее вперед и . ..


Он вскинул голову. Баукис сверкнула глазами, думая, что он не согласен с ней. На самом деле, так оно и было, но в тот момент он был не согласен с самим собой. Он сказал: “Ты должен видеть, что ничего не добьешься, бросившись прямо на него. Если ты пойдешь на компромисс, возможно, он тоже пойдет”.


“Может быть”. Но жена Филодемоса, судя по голосу, не верила в это. “Я думаю, он просто думает, что я какая-то дурочка, пытающаяся отдавать ему приказы, и ему это совсем не нравится. Что ж, для него это очень плохо”.


Она вполне могла быть права. Ни один эллин не захотел бы подчиняться командам женщины. Сикон не был эллином, но он был мужчиной - а эллины и варвары в некоторых вещах соглашались.


“Я говорил с ним раньше”, - сказал Менедем. “Ты бы хотел, чтобы я сделал это снова? Если немного повезет, я заставлю его образумиться. Или, если я не могу этого сделать, может быть, я смогу напугать его ”.


“Мне не очень повезло с этим, но ведь я всего лишь женщина”, - кисло сказала Баукис. Однако через мгновение ее лицо озарилось надеждой: “Не могли бы вы, пожалуйста, попробовать? Я был бы бесконечно благодарен ”.


“Конечно, я сделаю это”, - пообещал Менедем. “Никто не хочет все время слушать ссоры. Я сделаю все, что в моих силах ”. Может быть, мне удастся подсунуть Sikon silver, чтобы мы ели так же хорошо, как всегда, но Баукис не увидит, как деньги снимаются со счетов семьи. Это может сработать.


“Большое тебе спасибо, Менедем!” Воскликнула Баукис. Ее глаза загорелись, она импульсивно шагнула вперед и обняла его.


На мгновение его объятия сжались вокруг нее. Он держал ее достаточно долго, чтобы почувствовать, какой сладкой и зрелой она была - и, возможно, чтобы она почувствовала, как он пробуждается к жизни. Затем они отпрянули друг от друга, как будто каждый счел другого слишком горячим, чтобы терпеть. Они были не одни. В такой процветающей семье, как у Филодемоса, никто не мог рассчитывать на одиночество. Рабы видели или могли увидеть все, что происходило. Короткое дружеское объятие могло быть невинным. Что-нибудь большее? Менедем снова вскинул голову.


Баукис сказала: “Пожалуйста, поговори с ним поскорее”. Это все, что она имела в виду, когда обнимала его? Или она тоже хотела убедиться, что рабам нечего будет сказать Филодемосу? Менедем едва мог спрашивать.


Он сказал: “Я так и сделаю”, а затем демонстративно отвернулся. Шаги Баукиса удалились в сторону лестницы, которая вела в женские покои. Ее сандалии застучали по доскам лестницы. Менедем не смотрел ей вслед. Вместо этого он направился на кухню, чтобы, как он знал, начать еще один бесполезный разговор с Сиконом.


“Добрый день, мой господин”, - сказал Соклей по-арамейски. Он был свободным эллином. Он никогда бы не назвал ни одного человека “господином” по-гречески. Но язык, на котором говорили в Финикии и близлежащих землях - и на обширных территориях того, что было Персидской империей до великих походов Александра, - был гораздо более цветистым, более формально вежливым.


“Доброго тебе дня”, - ответил библиец Химилкон на том же языке. Финикийский купец управлял портовым складом на Родосе столько, сколько Соклей себя помнил. Серебро только начинало пробиваться в его курчавой черной бороде; золотые кольца блестели в его ушах. Он продолжал, все еще на арамейском: “Твой акцент намного лучше, чем был, когда ты начал эти уроки несколько месяцев назад. Ты также знаешь гораздо больше слов”.


“Твой слуга благодарит тебя за помощь”, - сказал Соклей. Темные глаза Химилькона сверкнули, когда он одобрительно кивнул. Соклей ухмыльнулся; он правильно запомнил формулу.


“Скоро наступает сезон парусного спорта”, - сказал финикиец.


“Я знаю”. Соклей опустил голову; ему было так же трудно заставить себя кивнуть, как Химилкону эллинским жестом. “Меньше месяца осталось до ... весеннего равноденствия”. Последние два слова прозвучали по-гречески; он понятия не имел, как произнести их по-арамейски.


Химилкон тоже ничего ему не сказал. Уроки торговца были чисто практическими. Если немного повезет, Соклей сможет добиться того, чтобы его поняли, когда Афродита доберется до Финикии. У него было больше сомнений в том, сможет ли он понять кого-нибудь еще. Когда он беспокоился вслух, Химилкон смеялся. “Что ты говоришь, если у тебя проблемы?”


“Пожалуйста, говори медленно, мой господин’. Соклей рано выучил эту фразу.


“Хорошо. Очень хорошо”. Химилкон снова кивнул. “Мои люди захотят забрать твои деньги. Они проследят, чтобы ты последовал за ними, чтобы они могли это сделать”.


“Я верю в это”, - сказал Соклей по-гречески. Он имел дело с финикийскими торговцами во многих городах на берегу Эгейского моря. Они были целеустремленны в погоне за прибылью. Поскольку он тоже был таким, у него было с ними меньше проблем, чем у некоторых эллинов. Придерживаясь греческого, он спросил: “Но как насчет лудайоев?”


“О. Они”. Химилкон выразительно пожал плечами. На своем греческом языке с гортанным акцентом он продолжил: “Я все еще думаю, что ты сумасшедший, если хочешь иметь с ними что-то общее”.


“Почему?” Спросил Соклей. “Лучший бальзам производится в Энгеди, и вы говорите, что Энгеди находится на их земле, я уверен, что смогу получить у них лучшую цену, чем у финикийских посредников”.


“Скорее всего, вы заплатите меньше денег”, - признал Химилкон. “Но у вас будет больше неприятностей - я вам это обещаю”.


Соклей пожал плечами. “Это одна из вещей, которые делает торговец - я имею в виду, превращает раздражение в серебро”.


“Хорошо. Достаточно справедливо”, - сказал Химилкон. “Я запомню это и напомню себе об этом, когда столкнусь с эллином, который особенно раздражает - а их, клянусь богами, предостаточно”.


“Есть ли?” Спросил Соклей, и финикиец кивнул. Разве это не интересно? Соклей задумался. Мы находим варваров раздражающими, но кто бы мог подумать, что они могут испытывать то же самое по отношению к нам? Воистину, обычаи превыше всего. Геродот цитировал Пиндара по этому поводу.


Химилкон сказал: “Боги хранят тебя в твоем путешествии. Пусть дуют добрые ветры, пусть моря спокойны, и пусть македонские маршалы не отправляются на войну слишком близко к вам и вашему кораблю ”.


“Пусть будет так”, - согласился Соклей. “Судя по всем признакам, Антигон довольно прочно держит Финикию и ее внутренние районы. Я не думаю, что Птолемей может надеяться отобрать ее у него. Неважно, что они делают друг с другом в других местах вдоль берегов Внутреннего моря, это кажется хорошей ставкой, ”


“Ради твоего блага, мой учитель, я надеюсь, что ты прав”, - сказал Химилкон, снова переходя на арамейский. “Независимо от того, растопчет ли слон льва или лев повалит слона, мышь, оказавшаяся втянутой в их битву, всегда проигрывает. Будем ли мы продолжать урок, или с тебя хватит?”


“Да будет угодно тебе, мой господин, с меня хватит”, - ответил Соклей, также на арамейском.


Химилкон улыбнулся и хлопнул в ладоши. “Это прекрасно - произношение, акцент, все. Если бы у меня было еще полгода, чтобы поработать с тобой, я мог бы превратить тебя в настоящего библосца, пусть мор заберет меня, если я лгу ”.


“Я благодарю тебя”, - сказал Соклей, зная, что он имел в виду это как комплимент. Эллин попытался представить себя членом народа, который не знал философии. Что бы я сделал? Как бы я удержался от того, чтобы сойти с ума? Или я увидел бы то, что упускал? Слепой от рождения человек не упускает красоту заката.


Он поднялся на ноги и покинул ветхий склад финикийца. Хиссалдомос, карийский раб Химилкона, стоял прямо снаружи, жуя немного черного хлеба. “Приветствую тебя, о лучший”, - сказал он по-гречески.


“Приветствую”, - ответил Соклей. Он перешел на арамейский: “Ты понимаешь этот язык, Хиссалдомос?”


“Немного”, - сказал раб, также на арамейском. “Химилькон иногда использует. Греческий проще”.


Это, вероятно, означало, что греческий был больше похож на родной карийский язык Хиссалдомоса. Соклей, впрочем, не знал наверняка. Родос лежал у побережья Карии, и родосцы веками имели дело с карийцами. Несмотря на это, лишь горстка карийских слов вошла в местный греческий диалект. Немногие родосцы говорили на языке своих ближайших соседей-варваров, и он не был одним из них. Но в наши дни все больше и больше карианцев используют греческий либо наряду со своим родным языком, либо вместо него.


Теперь, когда Александр завоевал Персидскую империю, всему миру придется изучать греческий, подумал Соклей. Разве через несколько поколений его язык не заменил бы не только местные языки, такие как карианский и ликийский, но и более распространенные, такие как арамейский и персидский? Он не мог понять, почему бы и нет.


"Афродита" лежала вытащенная на берег, возможно, плетрон со склада Химилкона. Обшивка торговой галеры будет хорошей и сухой, когда она выйдет в море. Пока ее снова не затопило, это придало бы ей большей скорости.


Чайка спикировала на Афродиту и улетела с бьющейся мышью в клюве. Одна маленькая зараза, которая не попадет на корабль, думал Соклей, направляясь к торговой галере. Он был аккуратным человеком и не любил иметь дело с паразитами в море. Пару лет назад он плавал с павлином на борту "акатоса". Они отлично поработали, поедая тараканов, сороконожек, скорпионов и мышей, но они также доказали, что крупные вредители на борту корабля были хуже мелких.


Соклей более или менее нежно положил руку на бок "Афродиты". Тонкие свинцовые листы, прибитые к бревнам ниже ватерлинии, помогли защитить судно от корабельных червей и не дали ракушкам и водорослям обрастать его днищем. Родосские плотники заканчивали ремонт, который они делали на острове Кос прошлым летом, после столкновения с круглым кораблем, который барахтался во время ливня. Рабочие на Косе в то время также ремонтировали военные корабли Птолемея, так что они должны были знать свое дело. Несмотря на это, Соклей был рад, что работа получила одобрение родосцев. По его предвзятому мнению, в его собственном полисе в те дни жили лучшие и отважнейшие моряки среди эллинов.


Один из бездельников у гавани - парень, который время от времени выполнял небольшую работу, когда ему требовалось несколько оболоев на вино или, возможно, на хлеб, - подошел к Соклею и сказал: “Привет. Ты плаваешь на борту этого корабля, не так ли?”


“Меня знали время от времени”, - сухо сказал Соклей. “Почему?”


“О, ничего”, - ответил другой мужчина. “Мне просто интересно, что у нее может быть с собой, когда она войдет в море, вот и все”.


“Она может нести почти все, что угодно. Она забрала все, от павлиновых и львиных шкур до черепа грифона” - сердце Соклеоса все еще болело, когда он думал о том, что череп грифона достался пиратам прошлым летом, когда он ехал похвастаться им в Афинах, - ”до чего-то столь же обычного, как мешки с пшеницей”.


Шезлонг укоризненно кудахтал. Он попробовал снова: “Что будет в ней, когда она выйдет в море?”


“То-то и то-то”, - сказал Соклей мягким голосом. Лежак бросил на него раздраженный взгляд. Его ответная улыбка сказала так же мало, как и он сам. Торговая фирма его отца и дяди была далеко не единственной в городе Родос. Некоторые из их конкурентов, возможно, заплатили бы драхму-другую, чтобы узнать, чем они займутся в этот парусный сезон. Мужчины, которые ошивались в гавани, могли зарабатывать свои деньги, не натирая мозолей на руках. Они могли - с небольшой помощью от других. Соклей не собирался оказывать такого рода помощь.


Этот парень, по крайней мере, был настойчив. “Вы знаете, куда вы поплывете?” он спросил,


“О, да”, - сказал Соклей. Шезлонг ждал. Соклей больше ничего не сказал. Другому мужчине потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы понять, что он больше ничего не собирается говорить. Бормоча себе под нос неприятные слова, он отвернулся.


Мне следовало ответить ему на арамейском, подумал Соклей. Я бы быстрее от него избавился. Затем он пожал плечами. Он сделал то, что нужно было сделать.


Другой человек окликнул его: “Привет, Соклей! Как поживаешь?”


“Приветствую тебя, Хремес”. Соклей знал плотника много лет, и он ему нравился. Ему не пришлось бы играть с ним в игры, как это было с шезлонгом. “Я в порядке, спасибо. Как ты?”


“Лучше и быть не может”, - сказал ему Хремес. “Твой кузен, он довольно умный парень, не так ли?”


“Менедем? Я уверен, что он был бы первым, кто согласился бы с тобой”, - сказал Соклей немного более резко, чем намеревался.


Будучи добродушной душой, Хремес не уловил резкости в голосе Соклеоса. Он также был охвачен энтузиазмом: “То представление, которое у него было о военной галере, сделало его особенным, чтобы стать охотником на пиратов - это было замечательно”, - бормотал он. “Трихемиолия" - корабль, который может сражаться как обычная трирема и не отставать от "гемиолии" пиратской команды. Потрясающе! Почему никто не подумал об этом много лет назад?”


Соклей ненавидел пиратов с явным, холодным отвращением еще до того, как они напали на "Афродиту" и украли череп грифона. Теперь ... теперь он хотел видеть каждого морского разбойника, когда-либо рожденного, пригвожденным к кресту и умирающим медленно и ужасно. Если бы кто-то похвалил Менедема за то, что он придумал тип корабля, который усложнил бы жизнь этим сукиным детям, он бы не жаловался.


Он сказал: “Когда что-то важно для моего кузена, он стремится к этому”. Как правило, изобретательность Менедема была направлена на чужих жен. Но он действительно ненавидел пиратов так сильно, как говорил Соклей. Соклей никогда не слышал о честном моряке, который не ненавидел бы их.


“Хорошо для него”, - сказал Хремес, которому не нужно было беспокоиться о результатах некоторых выходок Менедема.


“Ну, да”, - сказал Соклей, который так и сделал. Он продолжил: “Мы действительно собираемся начать строить трихемиоли, не так ли?”


Плотник опустил голову. “Мы, конечно. Адмиралы всю зиму говорили об этом”, - он разжал и сомкнул большой палец на четырех согнутых пальцах, имитируя бормочущий рот, - ”и теперь это действительно произойдет. Для начала их будет три, и даже больше, если они окажутся такими хорошими, как все надеются ”.


“Да будет так”, - сказал Соклей. Думать о Менедеме как о человеке, который сделал что-то важное для Родоса, было нелегко. Более чем немного ошеломленный Соклей продолжил: “По правде говоря, я был бы не прочь выйти в море на одном из этих новых трихемиолей вместо нашего "акатоса" здесь. В этом году мы направляемся на восток, так что нам придется плыть мимо ликийского побережья, а ликийцы - пираты на море и бандиты на суше ”.


“Разве это не правда? Жалкие варвары”. Хремес сделал паузу. “Как ты думаешь, ты мог бы использовать трихемиолию в качестве торговой галеры?”


“Нет”, - Соклей ответил без колебаний и вскинул голову, чтобы подчеркнуть это слово. “Как бы сильно я ни хотел, нет ни малейшего шанса, что это сработает”.


“Почему бы и нет?” - сказал плотник. “Ты был бы самым быстрым торговцем на море”.


“Да, а также самое дорогое”, - отметил Соклей. “Афродита" выходит в море с сорока гребцами, плюс достаточно дополнительных людей, чтобы управлять парусом при заполненных скамьях для гребли. Все они зарабатывают по меньшей мере драхму в день; большинство из них зарабатывают полторы драхмы. Это примерно два минаи серебра за каждые три дня. Но на трихемиолии было бы в три раза больше людей, чтобы тянуть весла. Это было бы - дайте мне подумать - Зевс, это было бы примерно по два минея каждый божий день. Нам не пришлось бы брать с собой ничего, кроме золота и рубинов, чтобы иметь хоть какой-то шанс окупиться с такими расходами ”.


“А”. Хремес опустил голову. “Без сомнения, ты прав, наилучший. Я не думал о расходах, только о корабле”.


Соклей был тойхархосом на борту "Афродиты    , все, что имело отношение к грузу, легло на его плечи. Он думал о расходах в первую очередь, в последнюю очередь и всегда. Но, поскольку ему нравился Хремес, он легко подвел его: “Ну, мой дорогой друг, я не знаю, с чего начать, когда дело доходит до сборки корабля”.


“Ты начинаешь с самого начала - с чего же еще?” - сказал плотник. “Вы делаете свой панцирь из досок и скрепляете их все вместе с помощью пазов и шипов, чтобы панцирь был хорошим и прочным, а затем прибиваете несколько ребер изнутри для придания дополнительной жесткости”.


“Ну, это всем известно”, - согласился Соклей. “Но знать, как это сделать, - вот твоя тайна”.


“В этом нет никакой тайны”, - настаивал Хремес. “Любой, кто работает в районе гавани, мог бы сделать это должным образом”.


Соклей не хотел с ним спорить. Насколько мог видеть плотник, гавань была целым миром. Хремес никогда не думал о кожевенниках, гончарах и фермерах, для которых ремесло корабельщика было совершенно незнакомым - и чьи профессии были такими же странными для него. Его друзьями были другие плотники или мужчины, работавшие в смежных профессиях. Все это помогло ему стать лучше в том, что он делал, но не сделало ничего, чтобы доказать, что его суждения в вопросах, не связанных с кораблестроением, были особенно проницательными. Конечно, он может не согласиться.


“Когда вы все-таки отплывете в Финикию, я ожидаю, что вы выбьете у этих варваров сандалии”, - сказал Хремес.


“Я надеюсь на это”, - сказал Соклей, и его мнение о суждениях плотника заметно улучшилось.


Менедем был в ярости и предпринял лишь малейшую попытку скрыть это. “Оливковое масло?” Он вскинул руки в воздух. “Клянусь египетским псом, зачем мы везем оливковое масло в Финикию? Там тоже выращивают оливки, не так ли?”


“Да”. Соклей казался смущенным, что случалось не очень часто. “Мы берем оливковое масло, потому что...”


“Не говори мне”, - вмешался Менедем. “Дай угадаю. Мы берем "к", потому что это то, что готовит семья твоего нового шурина. Прав я или ошибаюсь?”


“Ты прав”, - с несчастным видом сказал его кузен. “Дамонакс использовал приданое Эринны, чтобы забрать часть урожая с Хока, и...”


“И теперь он ожидает, что мы продадим нефть и принесем ему хорошую прибыль”, - снова перебил Менедем. “Мы могли бы даже сделать это, если бы собирались в Александрию, поскольку там не выращивают оливки. Но это не то место, куда мы направляемся. Ты ему об этом рассказала?”


“Конечно, я знал”, - сказал Соклей. “Однако он не понимает, как эти вещи работают - по крайней мере, не совсем. Он не торговец. И ... разрази меня чума, он мой новый шурин, так что я не могу просто сказать ему: "К черту тебя", как я бы сказал кому-то, кто не является членом семьи. Поэтому мы должны сделать все, что в наших силах, вот и все ”.


“Я бы хотел сделать все возможное, чтобы столкнуть его прямо в гавань”, - прорычал Менедем, но затем неохотно сдался. “Семейные узы”. Он закатил глаза. “Моему отцу тоже противно, но он тоже не сказал Дамонаксу "нет". У него больше проблем с тем, чтобы сказать "нет" твоему шурину, чем он когда-либо делал мне, я тебе это скажу.” Проблема, с которой столкнулся его отец, сказав Дамонаксу "нет", раздражала, как и многое из того, что делал его отец.


“Поверь мне, могло быть хуже”, - сказал Соклей. “Когда Дамонакс впервые придумал эту схему, он хотел загрузить "Афродиту" нефтью по самые борта, не оставляя ни на йоту места для любого другого груза. У него была нефть, так почему бы нам не унести ее?”


“Почему?” Менедем воскликнул: “Я скажу тебе...”


Теперь Соклей прервал его: “Мы с отцом провели последние десять дней, уговаривая его отказаться. В любом случае, мы не утонем в нефти. Даже если у нас возникнут проблемы с разгрузкой, мы возьмем с собой другие вещи, которые, как мы знаем, сможем продать. С хорошими родосскими духами не ошибешься ”.


“Ну, нет”, - сказал Менедем. “И у нас все еще есть немного шелка с Коса, который мы получили прошлым летом. С востока приходят всевозможные странные вещи, но я думаю, финикийцам будет трудно соответствовать этому ”.


“Я должен так сказать”. Соклей опустил голову. “И кто знает, что мы подхватим по пути?" В прошлом году мы не ожидали черепа грифона, или львиных шкур, или шкуры тигра”.


“И мы получили реальные деньги за шкуры”, - сказал Менедем. “Череп...” Он писал Соклею о нем с тех пор, как увидел его на рыночной площади в Кауносе. “Держу пари, пират, укравший ее с "Афродиты”, еще не разделался со своими дружками".


“Очень жаль”, - проворчал его кузен. “Я все еще говорю, что мы могли бы купить что-нибудь за это в Афинах. В конце концов, Дамонакс пытался купить это за шесть миней прямо здесь, на Родосе”.


“И если это не докажет, что он понятия не имеет, что делать со своими деньгами, только боги знают, что будет”, - сказал Менедем.


“О, иди вой”. Соклей посмотрел на Менедема: “Тебе так же не терпится отправиться в плавание, как и год назад? Тогда ты не мог дождаться, когда уберешься с Родоса”.


“Я тоже не буду сожалеть, если увижу, как она скроется за горизонтом в этот парусный сезон”, - допустил Менедем. Прошлой зимой он пытался сделать это менее очевидным. Очевидно, ему это удалось.


Его кузен нахмурился и почесал в затылке. “Я никогда не понимал почему. Здесь за тобой не вынюхивают разгневанные мужья, по крайней мере, я о них не знаю”. Он изучал Менедема так, как будто Менедем был таким же интересным экземпляром, как череп грифона. Соклею не терпелось узнать, и он не успокоится, пока не поцарапает ее.


Все, что сказал Менедем, было: “Нет, здесь нет оскорбленных мужей”.


“Тогда что это?” Соклей ковырялся в том, что озадачивало его, как в коросте.


“Боже, не слишком ли мы любопытны сегодня?” - Пробормотал Менедем, и его кузен покраснел. Менедем вернул разговор к грузу, который должна была нести Афродита. Для Соклея это тоже было важно, поэтому он направил большую часть своего внушительного интеллекта на этот вопрос. Большинство, но не все - Менедем видел, как он раздумывает, не начать ли снова зондирование.


Ну, моя дорогая, я не собираюсь дарить тебе ее, подумал Менедем. Поговорим о оскорбленных мужьях -что бы произошло, если бы я оскорбил своего собственного отца своей мачехой? Я не хочу выяснять, и поэтому я не узнаю. Но, клянусь богами, я боюсь, что она тоже может захотеть лечь со мной в постель.


Что сделал бы Филодем? Нет, Менедем не хотел этого выяснять. Его отец никогда не переставал насмехаться над ним, преследовать его за его любовные похождения. Если пожилой мужчина обнаружит, что стал задницей одного из них… Конечно же, словами дело может не ограничиться. Менедем опасался, что этого не произойдет. Слишком вероятно, что все закончится кровью.


И поэтому я не буду спать с Баукис, как бы сильно я этого ни хотел - и как бы сильно она этого ни хотела. И, о мой двоюродный брат, меня тоже не волнует, насколько ты любопытен. Некоторые секреты останутся тайной, вот и все.


“Можем ли мы раздобыть еще папируса перед отплытием?” Спросил Соклей.


“Папирус?” Менедем повторил с некоторым удивлением. “Я уверен, что мы сможем - египетские корабли с зерном, которые заходят сюда, часто перевозят это добро. Но зачем нам беспокоиться? Финикия намного ближе к Египту, чем мы ”.


Его кузен не сказал: Ты тупоголовый! или что-нибудь в этом роде. Но взгляд, который он получил, заставил его пожалеть, что Соклей не вышел прямо и не назвал его идиотом. Не то чтобы Соклей так уж часто бывал прав, хотя так оно и было. Фактически, это делало его очень полезным. Но когда он смотрел на тебя с жалостью в глазах, потому что ты был слишком глуп, чтобы увидеть то, что было очевидно для него… Я    еще не свернул ему шею, подумал Менедем. Я не знаю, почему я этого не сделал, но я этого не сделал.


“Птолемей и Антигон снова воюют”, - сказал Соклей. “Корабли из Египта в наши дни не будут заходить в финикийские порты, не тогда, когда Антигон удерживает эти порты. Если мы сможем доставить туда папирус, за него должны выручить хорошую цену”.


И он снова был прав. Менедем не смог бы этого отрицать, даже если бы попытался. “Хорошо. Прекрасно”, - сказал он. “Тогда мы раздобудем немного папируса. С таким же успехом можно было бы взять с собой немного чернил. Мы и раньше неплохо справлялись с чернилами ”.


“Я позабочусь об этом”, - сказал Соклей. “Хотя я не уверен, каким будет рынок сбыта. Это не похоже на папирус; финикийцы знают, как делать свои собственные чернила. Они разбираются в таких вещах ”.


“Они копируют все, что делают их соседи”, - сказал Менедем с большим, чем просто презрением. “Они ничего не делают сами”.


“Химилкону не понравилось бы, если бы ты говорил такие вещи”, - заметил Соклей.


“Ну и что?” Спросил Менедем. “Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь?”


Соклей вскинул голову. “Нет. Из того, что я видел, я бы сказал, что ты прав. Но это не значит, что Химилкон был бы прав”.


Менедем рассмеялся. “Любой, кто услышит тебя, догадается, что ты учился у философов. Никто из тех, кто не учился, не смог бы так тонко расщепить волосы”.


“Большое тебе спасибо, мой дорогой”, - сказал Соклей, и Менедем снова рассмеялся. Его двоюродный брат продолжил: “Когда ты планируешь отплыть?”


“Если бы это зависело от меня - и если бы у нас был весь наш груз на борту - мы могли бы отплыть завтра”, - ответил Менедем. “Однако я не думаю, что мой отец позволит мне взять ”Афродиту" так рано". Он фыркнул: “Он вышел в море в самом начале парусного сезона, когда был капитаном - я слышал, как он говорил об этом. Но он не думает, что я могу сделать то же самое”.


“Наш дедушка, вероятно, жаловался, что он был безрассудным мальчишкой”, - сказал Соклей.


“Полагаю, да”. Менедем ухмыльнулся; ему нравилась мысль о том, что его отцу в молодости приходилось выполнять приказы, вместо того чтобы высокомерно их отдавать.


“Я полагаю, так было с начала времен”, - сказал Соклей. “Мы тоже станем настоящими тиранами, когда наши бороды поседеют”.


“У меня не будет седой бороды”. Менедем потер свой выбритый подбородок.


“И ты обвинил меня в расщеплении волос - ты делаешь это буквально”, - сказал Соклей. Менедем застонал. Соклей продолжил более серьезно: “Интересно, как ты узнал о чем-то подобном”.


“Что? Если бы старики всегда были одинаковыми?” Сказал Менедем. “Я могу сказать тебе как - посмотри на Нестора в Илиаде. ” Он сделал паузу на мгновение, затем процитировал из эпоса:


“Он, хорошо думая о них, заговорил и обратился к ним:


“Приди сейчас - великий траур достиг земли Ахайян.


Приам и сыновья Приамоса и другие троянцы


Был бы в восторге и ликовал бы духом


Если бы они узнали обо всех этих ссорах-


С которой ты, лучший из данаоев в совете, сражался.


Но послушайте - вы оба моложе меня,


Ибо я водил компанию с людьми получше тебя.


И никогда они не думали обо мне плохо.


Я не вижу таких людей, каких видел тогда:


Такие, как Перитус и Дриас, пастыри народа


И Кайнеус, и Эксадиос, и богоподобный Полифем


И Тесей, сын Эгея, как и бессмертные”.‘ “


Его двоюродный брат рассмеялся и поднял руку. “Хорошо, хорошо - ты убедил меня. Старики есть старики, и они всегда такими были”.


“Хорошо, что ты остановил меня”, - сказал Менедем. “Нестор продолжает болтать гораздо дольше. Он милый парень… если он не вызывает у тебя желания ударить его. Большую часть времени со мной он так и делает ”.


“И почему это?” Спросил Соклей. Менедем не ответил, но они оба знали почему: отец Менедема напомнил ему о Несторе. Соклей сказал: “Если бы вы с дядей Филодемосом лучше ладили, Нестор нравился бы вам больше”.


“Может быть”. Менедем не хотел признавать больше, чем должен был, поэтому он попробовал сделать свой собственный выпад: “Если бы вы с дядей Лисистратом не ладили, Нестор нравился бы тебе меньше”.


“О, я думаю, Нестор тоже болтает чепуху - не поймите меня неправильно”. Соклей начал говорить что-то еще, вероятно, что-то, имеющее отношение к Илиаде, но затем остановился и щелкнул пальцами. “Клянусь богами, я знаю, что еще мы можем взять с собой в Финикию: книги!”


“Книги?” Эхом отозвался Менедем, и Соклей опустил голову.


Менедем вскинул свой. “Ты что, внезапно остолбенел? Большинство финикийцев даже не говорят по-гречески, не говоря уже о том, чтобы читать на нем”.


“Я не думал о финикийцах”, - ответил его двоюродный брат. “Я думал о гарнизонах эллинов в тех городах. Они должны быть приличных размеров; Антигон строит большую часть своего флота вдоль тамошнего побережья. И они не смогут купить книги ни у одного из местных писцов, потому что вы правы - эти писцы не пишут по-гречески. Те, кто умеет читать, вероятно, хорошо заплатили бы за несколько новых свитков, чтобы скоротать время ”.


Менедем потер подбородок, размышляя. “Знаешь, в конце концов, это может быть неплохой идеей”, - сказал он наконец. Затем он бросил на Соклеоса подозрительный взгляд. “Ты же не собирался брать с собой философию и историю, не так ли?”


“Нет, нет, нет”. Теперь Соклей тряхнул головой: “Мне нравятся такие вещи, но скольким солдатам это, вероятно, понравится? Нет, я думал о некоторых более захватывающих книгах из Илиады и Одиссеи. Любой, у кого есть его альфа-бета, может прочитать их, так что у нас будет больше желающих купить ”.


“Это хорошая идея. Это умная идея, клянусь Зевсом”. Менедем отдал должное там, где это было необходимо. “А книги легкие, и они не занимают много места, и мы можем получить за них хорошую цену”. Он опустил голову - фактически, он почти поклонился Соклеосу. “Мы сделаем это. Пойди поговори с писцами. Купи то, что у них написано, и посмотри, сколько они смогут скопировать до нашего отплытия”.


“Я позабочусь об этом”, - сказал Соклей.


Менедем рассмеялся. “Держу пари, что так и будет. Если бы в моем голосе звучало такое нетерпение, я бы отправился навестить модную гетеру, а не какого-то близорукого парня с чернильными пятнами на пальцах”.


Его двоюродный брат даже не пикнул, что доказывало его точку зрения. “Я всегда рад предлогу навестить писцов”, - сказал Соклей. “Никогда нельзя сказать, когда на Родосе появится что-то новое и интересное”.


“Счастливой охоты”, - сказал Менедем. Ему было интересно, слышал ли его Соклей; глаза его кузена были устремлены куда-то вдаль, как будто он думал о своей возлюбленной.


Даже такой большой и процветающий полис, как Родос, мог похвастаться не более чем горсткой людей, которые зарабатывали на жизнь переписыванием книг. Соклей знал их всех. Лучшим, без сомнения, был Глаукиас, сын Каллиме-дона. Он был быстрым, точным и разборчивым, и все это одновременно. Никто из остальных и близко не подходил к этому. Естественно, Соклей посетил его первым.


Каким бы хорошим ни был Главкиас, он не был богат. Его магазин занимал пару комнат на первом этаже в маленьком доме на улице недалеко от Большой гавани; он и его семья жили над ними. Магазин действительно выходил окнами на юг, что давало Глаукиасу лучшее освещение для копирования.


Тощий, сердитого вида мужчина диктовал ему письмо, когда Соклей подошел к магазину. Парень бросил на него такой подозрительный взгляд, что он поспешно ретировался за пределы слышимости. Только после того, как мужчина заплатил Главкиасу и пошел своей дорогой, Соклей подошел снова.


“Приветствую тебя, лучший”, - сказал Главкиас. Ему было около сорока, с большими ушами, торчащими зубами и, конечно же, близоруким взглядом и чернильными пальцами. “Спасибо, что отступили туда”, - продолжил он. “Теоклес, парень, который был здесь, уверен, что самийский торговец обманывает его, и что самиец нанял людей здесь, на Родосе, чтобы присматривать за ним и убедиться, что он не получит то, что принадлежит ему по праву”.


“Клянусь египетским псом!” Воскликнул Соклей. “Это правда?”


Главкиас закатил глаза. “В прошлом году он попал в подобную переделку с торговцем из Эфеса, а за год до этого с кем-то из Галикарнасоса… Я думаю, это был Галикарнас. Он ссорится с людьми так, как некоторые мужчины идут на петушиный бой. Если бы у него были его письма, он не имел бы со мной ничего общего - в половине случаев он думает, что я участвую в этих схемах, направленных на то, чтобы обмануть его ”.


“По-моему, он сумасшедший. Почему ты продолжаешь писать ему письма?”


“Почему?” Главкиас улыбнулся милой, грустной улыбкой. “Я скажу тебе почему: он платит мне, и мне нужно серебро. Кстати говоря, что я могу для вас сделать?”


Соклей объяснил свою идею, закончив: “Поэтому я с радостью куплю любые копии, которые вы сделали, о ссоре Ахиллеуса и Агамемнона, или о битве Ахиллеуса с сияющим Гектором, или о приключении Одиссея с циклопом, или о его возвращении и мести поклонникам - в таком роде”.


“Я понимаю”, - сказал Главкиас. “Ты хочешь все высокие моменты из эпосов”.


“Это верно”, - сказал Соклей. “Людям не обязательно покупать книги - я хочу те части, которые заставили бы их потратить свои деньги на Гомера, когда вместо этого они могли бы купить хианское вино или провести ночь с куртизанкой”.


“Людям не обязательно покупать книги”, - печально повторил писец. “Что ж, боги знают, что я убедился в истине этого. Но ты прав. Когда они покупают, это обычно то, чего они добиваются. И поэтому, когда у меня перед глазами нет чьего-либо заказа, я переписываю подобные книги из эпоса. Давай посмотрим, что у меня есть. Он исчез в задней комнате, вернувшись немного позже с десятью или двенадцатью свитками папируса.


“О, очень хорошо!” Воскликнул Соклей. “Это больше, чем я надеялся”.


“Я действительно постоянно занят”, - сказал Главкиас. “Мне лучше оставаться занятым. Если я не занят, я умираю с голоду. Лично я хотел бы, чтобы у меня было не так много булочек, чтобы продавать их вам. Это означало бы, что их купили другие люди ”.


“Что вообще у нас здесь есть?” Спросил Соклей.


“Возвышенности, как ты и сказал”, - ответил писец. “Большинство из тех, о которых вы говорили, но я также сделал пару копий предпоследней книги Илиады: ну, вы знаете, "погребальные игры Патрокла”.


“О, да. Это тоже хорошая книга”. Соклей развернул одну из книг и с восхищением оглядел написанное. “Хотел бы я быть таким же аккуратным с ручкой. Ваш почерк выглядит так, как будто его следовало бы высечь на мраморе, а не записывать на папирусе ”.


“Поверь мне, это только потому, что у меня так много практики”. Но Глаукиас не мог не казаться довольным.


“Я куплю их все”, - сказал Соклей. Лицо писца расплылось в довольной улыбке. Соклей продолжал: “Я куплю их все, если, конечно, ваша цена будет хоть сколько-нибудь разумной”.


“Что ж, наилучший, ты знаешь, чего стоят эти вещи”, - ответил Главкиас. “Если бы вы просто зашли с улицы, чтобы купить одну книгу, я бы попытался вытянуть из вас восемь или десять драхманов. Людям это нравится, большую часть времени они не имеют ни малейшего представления о том, что к чему, и вы хотите немного подзаработать. Но я продам вам их по пять драхм за штуку - шесть за два экземпляра "погребальных игр ", потому что это особенно длинная книга, и на нее уходит больше времени и больше папируса ”.


“Ты заключил выгодную сделку, мой друг”. Соклей действительно знал, сколько должны были стоить книги. Он рассмеялся. “Я не помню, когда в последний раз заключал сделку без торгов”.


“Для меня тоже прошло много времени”. Голос Главкиаса звучал почти легкомысленно. Того, что Соклей заплатил ему, хватило бы на пропитание ему и его семье в течение пары месяцев. Соклей задумался, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то в последний раз покупал у него книгу, и в какое отчаяние он впал. Когда Главкиас снова ушел в заднюю комнату, вернувшись с парой кубков вина, чтобы отпраздновать, Соклей заподозрил, что он не впадает в отчаяние, а попал туда совсем недавно.


Вино было на грани непригодного для питья. Самое дешевое, что он мог купить, подумал Соклей. вслух он сказал: “Я всегда рад предложить тебе бизнес, Главкиас. Кем бы мы были без людей, которые делают крючки? Никем иным, как дикарями, вот кем”.


“Большое тебе спасибо”. Голос писца был хриплым от непролитых слез. Что-то бормоча, он провел тыльной стороной ладони по глазам. “Это очевидный факт, ты знаешь. Но кто-нибудь думает об этом? Вряд ли! Нет, я получаю только: ‘У тебя хватает наглости так много просить, чтобы написать что-то’. Если я буду голодать, если такие люди, как я, будут голодать, откуда возьмутся книги? Ты же знаешь, они не растут на деревьях ”.


“Конечно, нет”, - сказал Соклей. Главкиас говорил прямо сквозь него. Может быть, это из-за вина; может быть, замечание Соклей задело за живое. В любом случае, Соклей был рад сбежать из своего магазина.


Но это не означало, что он покончил с писцами. У Никандроса, сына Никона, был бизнес всего в нескольких кварталах от дома Главкиаса. Соклею не нравилась его работа так же, как другим писцам. Он писал быстро; он мог переписать книгу быстрее, чем Главкиас. С его скоростью, однако, получился небрежный почерк и больше ошибок, чем сделал бы Глаукиас.


Соклей не любил самого Никандроса так же, как ему нравился и Главкиас. У Никандроса было лицо хорька, скулящий голос и преувеличенное чувство собственной значимости. “Я бы не смог расстаться с книгой меньше чем за девять драхмай”, - сказал он.


“Прощай”. Соклей повернулся, чтобы уйти. “Если ты придешь в себя до того, как мы отплывем, отправь гонца на ”Афродиту    .


Он задавался вопросом, позовет ли его Никандрос обратно. Он почти решил, что писец не позовет, когда Никандрос все-таки сказал: “Подожди”.


После недолгого торга - Никандрос не предложил ему вина - он получил книги по той же цене, что заплатил Главкиасу. “Это не должно было занять так много времени”, - проворчал он. “Мы оба знаем, чего это стоит”.


“Что я знаю, так это то, что ты сдираешь с меня кожу”. Никандрос, однако, был не слишком серьезно ранен, чтобы собрать серебряные монеты и положить их в свой денежный ящик.


“Я плачу тебе ничуть не меньше, чем платил Главкиасу, - сказал Соклей, - но к черту меня, если я понимаю, почему я должен платить тебе больше”.


“О, Главкиас”. Никандрос фыркнул. “Я понимаю. Я плачу цену, потому что он не умеет лучше торговаться. Это справедливо. Это, безусловно, так ”.


“Твоя обычная книга - ”Пять драхм в Афинах", - сказал Соклей. “Ты знаешь это так же хорошо, как и я, о дивный. Почему здесь, на Родосе, должно быть по-другому?”


“А афинские писцы такие же тощие и голодные, как Главкиас”, - сказал Никандрос. “Я хочу для себя чего-нибудь получше. Я заслуживаю большего количества клиентов”.


“Я хочу всевозможных вещей. То, что я этого хочу, не означает, что я собираюсь это получить или даже что я должен это иметь”, - сказал Соклей.


Никандрос снова фыркнул. “Добрый день”, - холодно сказал он. Теперь, когда сделка была заключена, ему было трудно даже оставаться вежливым. Как вы получите тех клиентов, которых, по вашему мнению, заслуживаете, когда делаете все возможное, чтобы оттолкнуть людей?


Поликл, сын Аполлония, также зарабатывал на жизнь переписыванием книг, но когда Соклей зашел в его лавку, он обнаружил, что она закрыта. Плотник по соседству поднял глаза от табурета, к которому он пристраивал ножку. “Если он тебе нужен, ” сказал он Соклеосу, “ ты найдешь его в таверне дальше по улице”.


“О”, - сказал Соклей. Слово, казалось, повисло в воздухе: “Будет ли он чего-нибудь стоить, когда я его найду?”


“Никогда не могу сказать”, - ответил плотник и взял небольшой напильник.


В таверне пахло прокисшим вином и горячим жиром, в котором хозяин жарил закуски, купленные клиентами в другом месте. Кружка перед Поликлесом была почти такой же глубокой, как море. Писец - бледный мужчина с иссохшей левой рукой, которая, вероятно, делала его непригодным для более напряженного ремесла, - поднял такой затуманенный взгляд, что Соклей был уверен, что он тоже уже несколько раз опорожнил его.


“Приветствую”, - сказал Соклей.


“Приветствую и тебя”. Голос Поликла был хриплым и нечетким. Соклей с трудом понимал его. Писец моргнул, пытаясь сосредоточиться. “Я чистил тебе обувь где-то раньше, не так ли?” Он отхлебнул из той огромной кружки.


“Да”, - сказал Соклей без особой надежды. Он назвал свое имя.


Поликл опустил голову и чуть не упал. Когда он выпрямился, он сказал: “О, да. Я знаю тебя. Ты тот парень-торговец - один из тех парней-торговцев, чего ты хочешь?”


“Книги”, - ответил Соклей. “Захватывающие книги из Илиады и Одиссеи. У тебя есть какие-нибудь скопированные? Я куплю их, если ты это сделаешь”.


“Книжный магазин?” Поликл, возможно, никогда раньше не слышал этого слова. Затем он снова медленно опустил голову. На этот раз ему удалось устоять на ногах. “О, да”, - сказал он еще раз, - “я член тоше”.


“Хорошо. Поздравляю”. Он был так одурманен, что Соклей был поражен, что он что-то вспомнил. “У тебя что-нибудь есть?”


“Есть ли у меня что-нибудь?”


“Тебе лучше задать ему вопросы, когда он протрезвеет, приятель”, - сказал трактирщик.


“Он когда-нибудь протрезвеет?” Спросил Соклей. Мужчина только пожал плечами. Соклей снова обратил свое внимание на Поликлеса. “Давай. Давай вернемся к тебе домой. Если у тебя есть книги, которые мне нужны, я дам тебе за них денег ”.


“Деньги?” Эта идея, казалось, тоже застала писца врасплох.


“Деньги”, - повторил Соклей, а затем, словно разговаривая с идиотом, пьяным ребенком, объяснил: “Ты можешь использовать их, чтобы купить еще вина”. Мгновение спустя он познал стыд; разве он не поощрял Поликлеса к саморазрушению?


Что бы он ни делал, это сработало. Писец осушил кружку и, пошатываясь, направился к нему. “Пойдем. Возвращайся в дом. Не… вполне ... знаю, что у меня там есть. Мы можем ши”.


Он попытался пройти сквозь стену вместо дверного проема. Соклей поймал его и развернул в нужном направлении как раз перед тем, как он разбил нос о глинобитный кирпич. “Давай, друг. Мы можем доставить вас туда”, - сказал Соклей, задаваясь вопросом, сказал ли он правду.


Вести Поликла по улице было все равно что вести парусник по неспокойному морю с переменчивыми встречными ветрами. Писец дернулся, пошатнулся и чуть не опрокинулся в фонтане. Может быть, мне стоит дать ему хорошенько вымокнуть, подумал Соклей, снова хватая его. Это могло бы немного отрезвить его. Он тряхнул головой. Если он войдет в фонтан, он может утонуть.


Плотник, живший по соседству с Поликлесом, поднял взгляд со своего табурета. “Эугей”, сказал он Соклею. “Я никогда не думал, что ты вытащишь его из винной лавки”.


“На самом деле, я тоже”. Соклей не гордился тем, как он это сделал. “Теперь давайте посмотрим, стоило ли это делать”.


Как только они вошли внутрь, Поликлес порылся в свитках папируса. “Вот один”. Он сунул его Соклею. “Это то, что ты хочешь?”


Соклей развязал ленту, удерживающую свиток закрытым. Когда он развернул свиток, чтобы прочесть, что на нем, он испустил долгий вздох печали и боли. Он повернул свиток так, чтобы писец мог его видеть. Он был пуст.


“О, апештиленш”, - сказал Поликл. “Я прикончу тебя еще раз… Здесь!”


Без особой надежды Соклей взял новый свиток. Он открыл его. Это тоже был не Гомер. Это была своего рода поэма, написанная писателем, о котором Соклей никогда не слышал. Кроме того, как показали первые несколько строк, это была одна из самых поразительно непристойных вещей, которые он когда-либо читал. Аристофан покраснел бы.


Он начал возвращать ее Поликлесу. Затем заколебался. Если бы я был скучающим эллинским солдатом в Финикии, захотел бы я это прочитать? спросил он себя. Он опустил голову. Это казалось правдой без сомнения. На самом деле, он сам прочитал еще несколько строк. Просто чтобы убедиться, что все это одного сорта, подумал он. И так оно и было.


“Я возьму эту”, - сказал он писцу. “Что еще у тебя есть?”


“Я не знаю”, - сказал Поликлес, как будто у него не было ни малейшего представления о том, чем он занимался в последнее время, И, как бы он ни был пьян, возможно, он этого не делал. Он передал Соклею еще один свиток. “Вот. Этот новый”.


Соклей начал читать книгу. Это была часть трактата Ксенофонта о верховой езде, что-то еще, что солдат мог счесть интересным или, по крайней мере, полезным. Начиналось все очень хорошо, рукой такой же аккуратной, как у Главкиаса. Но Соклеосу не пришлось далеко ходить, прежде чем он обнаружил, что качество падает. Поликл, должно быть, работал, когда был пьян, печально подумал он. Почерк становился корявым. Строчки расходились то в одну сторону, то в другую. Появлялись ошибки в грамматике, ошибки, которые заслужили бы замену для мальчика, только что выучившего альфа-бета. Слова были вычеркнуты. Другие чернильные кляксы, казалось, были всего лишь кляксами. И, чуть более чем на середине свитка, слова исчезли совсем.


“Я хотел бы оставить себе эту, но она не годится”, - сказал он.


“Почему нет, во имя богов?” Потребовал ответа Поликл. Соклей показал ему дефекты в свитке. Писец отмахнулся от них. “Кто узнает? Кого это будет волновать?”


“Человек, который покупает ее у меня?” Сухо предположил Соклей.


“Шо за что?” Сказал Поликл. “К тому времени, как он найдет эту дрянь, тебя уже давно не будет. Давно исчезнувшая”, - повторил он и сделал хлопающие движения, как будто он был улетающей птицей. Это показалось ему забавным. Он хрипло рассмеялся.


“Прости, но нет. Я не вор”, - сказал Соклей.


“Ты волнуешься из-за каждой мелочи”, - сказал ему Поликл.


Продал ли писец пару книг, подобных Ксенофонту? Если бы он продал, и особенно если бы он продал их родосцам, у него не было бы большого бизнеса после этого. Если бы у него было не так много дел, он бы больше беспокоился. Если бы он больше беспокоился, он бы больше пил. Если бы он больше пил, он бы выпустил больше книг, таких как Ксенофонт… если у него вообще что-нибудь получится.


Соклей с большим сожалением поднял непристойное стихотворение и сказал: “Я дам тебе пять драхмай за это”, - во всяком случае, это было щедро, поскольку свиток был не очень длинным. Поликлес просто уставился на него. “Пять драхмай. Ты меня слышишь?”


“Да, ” сказал писец, “ Пять драхмай. Я шорри, бешт один. Хотел бы я, чтобы их было больше. Но...” Возможно, он пытался объяснить. Если бы он и сказал, у него не было слов. Но, с другой стороны, ему они тоже были не нужны.


Соклей положил пять серебряных монет так, чтобы Поликл не мог их не заметить. “Прощай”, - сказал он и вышел - почти выбежал - из офиса писца. Помогут ли эти пять драхмай Поликлесу хорошо жить? Помогут ли они ему вообще хорошо жить? Или он, что было гораздо более вероятно, просто использует их, чтобы купить еще вина, чтобы влить его в горло?


Он бы подумал, что все идет хорошо. Но Соклей покачал головой. Насколько то, что Поликлес по пьяни считал благополучным, походило на то, что на самом деле было бы хорошо для него? Соклей опасался, что не очень. И он помог писцу продолжить свой пьяный путь.


Он вздохнул и поспешил прочь от Поликла, поспешил обратно к комфортной жизни, которую тот вел. Он тоже поспешил прочь от того, что только что сделал. Хотя Поликл и не последовал за ним - на самом деле, вероятно, был настолько благодарен ему, насколько позволяло его промокшее состояние, - его собственная совесть последовала за ним.


“Прощай! “ - сказал отец Менедема, стоя на набережной


“Прощай!” Эхом отозвался дядя Лисистратос, добавив: “Безопасного путешествия туда, безопасного путешествия домой”.


“Спасибо тебе, отец. Спасибо тебе, дядя”, - крикнул Менедем с кормовой палубы "    ". Судно было готово к отплытию. Только пара веревок все еще привязывала его к Родосу. Ее груз был на борту, ее команда тоже. Скоро она отправится на разведку через море цвета черного вина, чтобы выяснить, какая выгода, если таковая вообще есть, лежит на востоке.


“Прощай!” Позвал финикиец Химилькон. Яркое весеннее солнце сверкало на тяжелых золотых кольцах, которые он носил в ушах. Двое гребцов "    ", хотя и были эллинами, носили свои богатства таким же образом. У другого была оторвана сморщенная мочка уха, что говорило о том, что когда-то давным-давно у него насильно отобрали часть его портативных ценностей.


Химилкон добавил что-то еще, не по-гречески, а на языке, полном шипящих и гортанных звуков. Соклей, стоявший всего в паре локтей от Менедема, запинаясь, ответил на том же языке. “Что он сказал?” Спросил Менедем. “Что ты сказал?”


“Он сказал почти то же самое, что и отец”, - ответил его двоюродный брат. “Он пожелал нам удачи в путешествии. Я поблагодарил его”.


“Ах”. Менедем опустил голову. “Ты действительно выучил кое-что из этого варварского лепета, не так ли?”


“Немного”, - сказал Соклей. “Я умею считать. Я умею торговаться. Я могу достать еду или попросить комнату в гостинице. Я могу быть вежливым”.


“Этого должно быть достаточно”. Менедем указал на основание причала. “А вот и твой шурин”.


“Прощай”, - крикнул Дамонакс, слегка задыхаясь. “Боги даруют тебе хорошую погоду и много прибыли. Ты знаешь, что у тебя там есть великолепное масло на продажу”.


“Да, моя дорогая”, - сказал Соклей, доказывая, что может быть вежливым как на греческом, так и на арамейском. Менедем коротко склонил голову. Он все еще жалел, что они везут оливковое масло в Финикию.


Он отвернулся от Дамонакса и повернулся к Диоклесу. “Мы готовы идти?” он спросил келевстеса.


“Как только мы отчалим, так и есть, шкипер”, - ответил Диокл. Гребному мастеру было около сорока пяти, в его короткой бороде пробивалась седина. Он был лучшим моряком, которого Менедем когда-либо знал. То, чего он не мог добиться от команды и корабля, было там не для того, чтобы получить.


Двое мужчин на пирсе позаботились о последней детали, забросив в "Афродиту" канаты, которыми она была пришвартована к носу и корме. Матросы свернули канаты и закрепили их. Перед отплытием гребцы сидели на всех двадцати скамьях с каждой стороны торговой галеры. Они выжидательно оглянулись на Диокла, который стоял недалеко от Менедема на приподнятой корме.


“Как только ты будешь готов”, - пробормотал Менедем.


“Правильно”, - сказал Диокл. Он достал бронзовый квадрат, подвешенный на цепочке, и маленький молоток, которым он отбивал удары. Повысив голос, чтобы его услышали на всем пути до носа, он крикнул: “Ладно, вы, ленивые болваны, я знаю, что всю зиму вы не пользовались ничем, кроме своих собственных уколов. Но за нами наблюдают люди, и я не хочу, чтобы мы выглядели как кучка идиотов, а? Так что, даже если ты не знаешь, что делаешь, притворись, что знаешь, хорошо?”


“Он заставит их пожалеть, если они этого не сделают”, - сказал Соклей.


“Конечно, он это сделает”, - ответил Менедем. “Это его работа”.


Диокл поднял молоток. Менедем положил руки на штурвальные весла. Они были не такими гладкими, как ему хотелось бы, не отполированными долгим, интимным контактом с его мозолистой плотью: годом ранее "Афродита " потеряла оба рулевых весла в разных авариях, и замена их все еще оставляла шероховатый на ощупь вид, который ему не нравился. Время все исправит, подумал он.


Лязг! Диокл ударил кулаком по площади. В то же время он крикнул: “Риппапай! ” чтобы помочь гребцам управлять гребком. Лязг! “Риппапай! ” Лязг! “Риппапай!”


Он гордился людьми на веслах. Они гребли так, словно служили на триреме или пятерке в родосском флоте. Действительно, многие из них в то или иное время служили на родосском флоте. Сначала медленно, затем с нарастающей скоростью "Афродита" заскользила прочь от пирса.


“Прощай!” Отец Менедема крикнул в последний раз. Менедем поднял руку с румпеля, чтобы помахать ему, но не оглянулся.


“Удачи!” Сказал дядя Лисистратос.


“Да пребудет с тобой удача!” Добавил Дамонакс. С его оливковым маслом на борту "акатоса" у него были причины беспокоиться о "удаче".


Искусственные молы защищали Большую гавань Родоса от ветра и волн. Вода внутри гавани была гладкой, как тончайшая глазурованная керамика. На башне у основания восточного мола были установлены катапульты, метающие дротики и камни, чтобы сдерживать вражеские военные корабли. Солдат на башне, казавшийся издалека крошечным, как кукла, помахал в сторону Афродиты    . Менедем ответил на приветствие.


Все больше солдат в сверкающих бронзовых доспехах и шлемах маршировали вдоль мола к вершине. Раннее утреннее солнце отражалось от железных наконечников их копий. Тонко над водой донесся голос младшего офицера, командовавшего ими: “Прибавьте ходу, вы, извините, сонные ублюдки! Вы можете спать, когда будете мертвы”.


“Он говорит как Диокл”, - тихо сказал Соклей.


“Так оно и есть”, - согласился Менедем. “Его работа не сильно отличается, не так ли?”


Маленькие рыбацкие лодки тоже выходили из гавани. Они и близко не могли двигаться так быстро, как "Афродита", и поспешили убраться с ее пути. Никто из их капитанов не хотел, чтобы бронзовый таран цвета морской волны акатоса с хрустом врезался в борт или корму его лодки. Рыбаки и Менедем махали друг другу, когда торговая галера скользила к узкому выходу из Большой гавани.


К выходу направлялся также большой круглый корабль с балками, под завязку нагруженный пшеницей, вином или каким-то другим сыпучим товаром. Как и любой круглый корабль, этот был создан для плавания под парусом. Горстка членов экипажа напряглась на веслах, но толстый корабль только ковылял вперед. Ожидать, что он отойдет в сторону ради "Афродиты", было бы абсурдно. Менедем взялся за одно рулевое весло и оттолкнул от себя другое. Грациозная, как танцор, торговая галера повернула влево. Когда она проходила мимо круглого корабля, Менедем окликнул другого капитана: “Как называется твоя барахтающаяся шлюпка, Морская улитка?”


“Я бы предпочел оказаться на ее борту, чем на Многоножке Посейдона”, - парировал другой парень. Они обменивались дружескими оскорблениями, пока увеличившаяся    "Афродиты" не вывела ее из зоны досягаемости.


Другой круглый корабль, на этот раз с огромным квадратным парусом, спущенным с реи и наполненным северным бризом, как раз входил в гавань, когда "Афродита" отчаливала. И снова, поскольку его корабль был гораздо маневреннее другого, Менедем обошел его как можно дальше, хотя вход в гавань был всего в пару плетр шириной.


Как только "акатос" вышел в открытое море, его движение изменилось. Этот бриз гнал перед собой волны; торговая галера начала крениться. Менедем сохранил равновесие, не задумываясь. Соклей ухватился за перила, чтобы не упасть. Он вцепился в нее так, что побелели костяшки пальцев, на самом деле, потому что ему требовалось некоторое время в начале каждого торгового рейса, чтобы восстановить свои морские ноги - и свой морской желудок.


Некоторые гребцы тоже выглядели слегка позеленевшими. Возможно, это означало, что они слишком много выпили накануне вечером. Но, возможно, у них также были проблемы с движением корабля. Большинство из них, подобно Соклею, скоро овладеют ею. Что касается тех, кто не смог, то какое им было дело до выхода в море?


Менедем сказал: “Я думаю, теперь мы можем снять большинство людей с весел”.


“Ты прав, шкипер”, - ответил Диокл. Он крикнул: “О'Пи!” Гребцы налегли на весла. Менедем удерживал нос торговой галеры направленным на волну рулевыми веслами. Диокл спросил его: “Восемь человек на борту тебя устраивают?”


“Это должно быть прекрасно”. Менедем опустил голову. “Мы не хотим их изматывать”, "акатос" использовал полный комплект гребцов для шика, например, когда отправлялся в путь в начале каждого нового торгового рейса, и для максимальной скорости, например, когда убегал от пиратов или разворачивался, чтобы сразиться с ними. В остальном члены экипажа по очереди садились за весла.


Пока сменившиеся матросы заносили весла на борт и укладывали их, Менедем посмотрел на север, в сторону карианского побережья. Мы снова в пути, подумал он, и знакомое возбуждение от того, что он предоставлен самому себе, охватило его. И я вдали от Родоса, и от своего отца, и от Баукиса. Это было не совсем волнующе, но сойдет.


2


Прибыв в Каунос, на побережье Кариана, Соклей ощутил определенный прилив надежды. Так мог бы мужчина, возвращающийся в полис, где он жил двадцать лет назад, надеяться, что гетера, с которой он тогда водил компанию, все еще красива и все так же рада его видеть, как когда-то давным-давно. Он был на Кауносе всего год назад, но все равно…


“Ты полагаешь?..” - обратился он к Менедему.


Трех слов было достаточно, чтобы его кузен понял, о чем он говорит. “Нет, моя дорогая, боюсь, я не думаю”, - ответил Менедем. “Каковы шансы?”


Соклей гордился тем, что был рациональным человеком. Он знал, каковы были шансы - на самом деле, знал слишком хорошо. И все же, как человек, надеющийся, что давно умершая любовь может чудесным образом возродиться, он изо всех сил старался смотреть в сторону от них, а не в их направлении. “Мы нашли череп одного грифона здесь, на рыночной площади”, - сказал он. “Почему не другой?”


“Тебе лучше спросить, почему мы нашли его, не так ли, если в этих краях раньше ничего подобного не видели?” Сказал Менедем.


“Я полагаю, что я бы так и сделал”. Соклей испустил мелодраматический вздох. “После всех бед надежда появилась из Ящика Пандоры, и я буду цепляться за нее так долго, как смогу”.


“Конечно, как тебе угодно”, - ответил его кузен, направляя "Афродиту" вдоль причала с придирчивой точностью и мельчайшими регулировками рулевых весел. Наконец, удовлетворенный, Менедем опустил голову. “Этого должно хватить”.


“Назад весла!” Диоклес крикнул гребцам. После того, как они использовали пару гребков, чтобы остановить движение торговой галеры вперед, гребец поднял руку и сказал, “О'Пи!”


Гребцы отдыхали. Некоторые из них втирали в ладони оливковое масло. Их руки размякли за зиму, и в первые пару дней на борту корабля они болели и покрылись волдырями. И они плыли на веслах всю дорогу от Родоса. У них не было другого выбора, не тогда, когда ветер дул им в лицо всю дорогу на север.


Пара солдат зашагала по пирсу к "Афродите    ". “Это похоже на то, что было в прошлом году”, - сказал Соклей.


“Ты пытаешься сделать из этого предзнаменование?” Спросил Менедем. Внезапно смутившись, Соклей опустил голову. Менедем рассмеялся. “Знамения часто находятся там, где ты их находишь, я признаю, но не забывай, что в прошлом году люди, которые допрашивали нас, служили Антигону. Гоплиты Старого Одноглазого исчезли. Люди Птолемея вышвырнули их вон ”.


“Я вряд ли забуду это”, - едко сказал Соклей. “Солдаты Антигона чуть не поймали нас здесь, в гавани”.


“Тише”, - сказал ему Менедем. “Ты не хочешь говорить такие вещи там, где эти мальчики могут тебя услышать”.


Это, без сомнения, был хороший совет. “С какого вы корабля?” - окликнул солдат с более причудливым плюмажем на шлеме. “Откуда вы?" Каков ваш груз?“


“Мы Афродита    , лучшая из родосских”, - ответил Соклей. Родос старался поддерживать хорошие отношения со всеми склочными македонскими маршалами, но особенно дружелюбно относился к египетскому Птолемею, который перевозил через его гавань огромное количество пшеницы. “У нас есть духи, прекрасное масло, шелк Коана, книги ...”


“Дай мне посмотреть книгу”, - сказал солдат.


“Чего бы ты хотел? У нас есть несколько лучших отрывков из Илиады и Одиссеи , или поэмы, такой же, ах, пикантной, как все, что вы когда-либо читали ”.


Солдат Птолемея вскинул голову. “Я вообще никогда ничего не читал, потому что у меня нет писем”. Казалось, он тоже гордился своей неграмотностью. “Но если у вас действительно есть книги, я знаю, что вы торговцы, а не какие-то ненавистные богам шпионы”.


Может быть, в этом была логика. Может быть, это была просто глупость. Соклей никак не мог решить, что именно. Будут ли шпионы достаточно умны, чтобы захватить с собой книги на случай, если какой-нибудь назойливый младший офицер решит, что он хочет на них взглянуть? Кто мог догадаться? Соклей наклонился под скамьей гребца, открыл промасленный кожаный мешок и достал свиток папируса. Он повертел деревянные веретена, чтобы показать солдату, что на свитке действительно были написаны слова.


“Хорошо. Хорошо. Я верю тебе”. Парень жестом велел ему остановиться. “Убери эту глупую штуку. Клянусь Зевсом, ты тот, за кого себя выдаешь”. Он развернулся на каблуках и зашагал обратно по пирсу. Другой солдат, который не сказал ни слова, последовал за ним.


“Это было проще, чем я видел во многих местах”, - заметил Менедем.


“Я знаю”. Соклей посмотрел на форты на вершинах холмов к западу от Кауноса. Солдаты Антигона какое-то время продержались в одном из них, даже после того, как город пал под натиском людей Птолемея. “Интересно, возвращался ли сюда когда-нибудь родосский проксенос”.


“Если тебе действительно не все равно, мы можем спросить”, - сказал Менедем, пожимая плечами. За год до этого "Афродита " доставила каунианца, который защищал интересы Родоса в его городе, на сам Родос; он опасался ареста со стороны людей Антигона, когда пришло известие, что солдаты Птолемея продвигаются на запад вдоль южного побережья Анатолии. У него тоже были причины бояться; солдаты, которые пришли арестовать его, добрались до его дома слишком поздно, и они пришли в гавань слишком поздно, чтобы удержать "Афродиту" от отплытия.


Соклей вернулся за рулевые весла, поднял сходни и протянул их с палубы юта на причал. Обычно это была работа для обычного моряка, а не для тойхаркоса с торговой галеры. Соклеосу было все равно. Он был слишком нетерпелив, чтобы беспокоиться. Он приглашающе помахал Менедему рукой. “Пойдем, мой дорогой. Давай посмотрим, что здесь есть на что посмотреть”.


“Ты не найдешь еще один череп грифона”, - сказал ему его двоюродный брат.


“Если я не ищу ее, то уж точно не буду”, - с достоинством ответил Соклей. “Ты идешь?”


“О, да”, - сказал Менедем. “Если ты думаешь, что я упущу шанс увидеть, как ты ведешь себя глупо, можешь подумать еще раз”.


“Я не понимаю, насколько глупо искать то, что я хочу”, - сказал Соклей, более достойный, чем когда-либо. “Когда ты ищешь то, чего ты хочешь, оно обычно надевает прозрачный хитон и благоухает”.


“Что ж, я предпочел бы иметь живую девушку, чем мертвого грифона. Если это делает меня дураком, я откликаюсь на это имя”.


Каунос был старым городом. Его улицы петляли во все стороны, вместо того чтобы придерживаться аккуратной прямоугольной сетки, как на Родосе. Во всех надписях использовались греческие буквы, но не все были на греческом: несколько были на карианском языке, поскольку Каунос был карийским городом до того, как там поселились эллины, и он оставался местом, где жили люди обеих кровей. Указывая на надпись, которую он не мог прочитать, Соклей сказал: “Интересно, что это значит”.


“Какая-нибудь варварская болтовня”, - равнодушно сказал Менедем. “Если бы это было что-то важное, они бы написали это по-гречески”.


“Ты говоришь это по пути в Финикию?” Спросил Соклей. “Там вряд ли кто-нибудь знает греческий. Если бы больше людей знали, стал бы я всю зиму ломать голову над арамейским?”


“Если ты хочешь бороться, иди в палестру”, - ответил Менедем, намеренно неправильно поняв его. “Что касается финикийцев, что ж, до недавнего времени в их городах было не так уж много эллинов. Каунианцам нет оправдания”.


“Всегда готов посмотреть на вещи в свою пользу, не так ли?” Соклей сказал.


“Кому лучше?” вернулся его двоюродный брат.


Несмотря на извилистые дороги города, Соклей привел их обоих к агоре. “Вот мы и пришли!” - сказал он, когда улица вывела на рыночную площадь.


“Да, мы здесь”. Менедем почесал в затылке. “И как ты привел нас сюда?" Что касается меня, то мне пришлось бы вынуть изо рта оболос и отдать его кому-нибудь, чтобы заставить его указать нам дорогу ”.


“Почему?” Соклей удивленно спросил. “Мы были здесь в прошлом году. Разве ты не помнишь дорогу?”


“Если бы я знал, разве я сказал бы, что не знал?” Ответил Менедем. “Моя дорогая, бывают моменты, когда ты забываешь, что у обычных смертных нет твоей памяти, я не уверен, что у всемогущего Зевса есть твоя память”.


“Конечно, нет - у него есть своя”, - сказал Соклей. Похвала Менедема нисколько его не огорчила. Указав на агору, он продолжил: “У парня, который продал нам череп грифона, там был свой прилавок”.


“Ну, так он и сделал”. Менедем направился через площадь, пробираясь между фермером, продававшим сушеный инжир, и парнем, который собрал большую корзину грибов на лугах и в лесах за Кауносом. “Давайте покончим с этим”. Он немного просветлел. “В любом случае, может быть, у него найдется больше шкур, чтобы продать нам”.


Сердце Соклея колотилось от волнения, когда он спешил за своим двоюродным братом. На мгновение надежда возобладала над разумом. Там был прилавок, там был парень, который продал им череп грифона, там была выставлена львиная шкура… Черепа грифона не было. Соклей вздохнул. Он сделал все возможное, чтобы напомнить себе, что ему действительно не следовало ожидать увидеть еще одну, не тогда, когда первая пришла издалека, с востока, из-за края известного мира.


Его стараний было недостаточно, чтобы скрыть разочарование.


“Да это же родосцы!” - воскликнул местный житель. “Приветствую вас, о лучшие! Можем ли мы снова заняться бизнесом? Я надеюсь, что сможем”.


“Конечно, он знает”, - пробормотал Менедем, прикрываясь рукой. “Однажды он выставил нас дураками, сбросив на нас этот череп”.


“О, иди вой”, - сказал ему Соклей. Он спросил каунианца: “Ты случайно не видел череп другого грифона?”


“Прости, мой друг, но нет”. Парень тряхнул головой, разрушая надежды Соклея раз и навсегда. Менедем не сказал: "Я    же тебе говорил", что было к лучшему. Соклей подумал, что он мог бы взять камень и размозжить голову своему кузену за такую трещину прямо тогда.


Затем Менедем спросил каунианца: “Ты видел шкуру другого тигра?”


Местный житель снова вскинул голову. “Нет, тоже не из этих. Вам, ребята, нужны все эти странные вещи, не так ли? У меня здесь есть прекрасная львиная шкура, вы видите”. Он указал на нее.


“О, да”, - сказал Менедем, хотя его голос звучал совсем не впечатленно. “Я полагаю, мы купим это у вас, но мы заработали бы больше денег на более странных вещах”.


“Особенно в Финикии”, - добавил Соклей. “В этом году мы плывем на восток, и там у них есть свои львы. Насколько сильно их будет волновать еще одно укрытие, скажем, в Библе?”


“Я не знаю об этом, но если вы собираетесь в Финикию, то поедете через Кипр”, - сказал местный торговец. “Может быть, в Финикии и водятся львы, но на острове их нет. Вы могли бы получить хорошую цену, продавая их там”.


Он был прав. Ни Соклей, ни Менедем не собирались признавать это; это только подняло бы цену еще выше. Неохотно Менедем сказал: “Полагаю, я мог бы дать тебе за эту шкуру столько же, сколько заплатил за те, что были в прошлом году”.


“Не делай мне никаких одолжений, во имя богов!” - воскликнул каунианин. “Эта шкура больше любой из тех, что я тебе тогда продал. И посмотри на эту гриву! Геракл не сражался в Немее с более свирепым зверем.”


“Это львиная шкура”, - сказал Менедем пренебрежительным тоном. “Я не смогу больше брать за это плату, и ты сошел с ума, если думаешь, что я собираюсь платить за это еще больше”.


“Мы зря потратили время, приехав сюда”, - сказал Соклей. “Давай вернемся на корабль”.


Подобные слова были частью каждого торга. Чаще всего они были неискренними. Чаще всего обе стороны тоже это знали. Здесь Соклей имел в виду то, что сказал. Когда он увидел, что у торговца нет черепа грифона, он перестал заботиться о том, что у парня было. Чем скорее он уберется подальше от Кауноса и от воспоминаний о том, что было у местных, тем счастливее - или, по крайней мере, менее несчастен - он будет.


И каунианин услышал это в его голосе. “Не поднимайте шума, лучшие из лучших”, - сказал он. “Не делайте ничего поспешного, о чем бы вы потом пожалели. Вы заключили выгодную сделку в прошлом году, и она все еще будет выгодной по той же цене в этом году, не так ли?”


“Это может быть приемлемо по той же цене”, - сказал Соклей. “Возможно, имей в виду. Но минуту назад ты говорил о том, что хочешь за эту шкуру больше, чем за те. ‘Посмотри на эту гриву!“ - Он злобно передразнил каунианца.


“Хорошо!” Парень вскинул руки в воздух: “Ты торгуешься по-своему, я торгуюсь по-своему. Когда ты это делаешь, ты великолепен. Когда я это делаю, это преступление. Во всяком случае, так ты заставляешь это казаться ”.


Менедем ухмыльнулся ему. “Это наша работа, мой друг, такая же, как твоя работа - глумиться над каждым нашим предложением. Но у нас здесь действительно выгодная сделка, не так ли?”


“Да”. В голосе каунианина не было восторга, но он опустил голову и протянул руку. Соклей и Менедем по очереди пожали ее.


Менедем вернулся на корабль, чтобы забрать деньги - и прихватить с собой пару матросов, чтобы убедиться, что у него их не отняли, прежде чем вернуться на агору. Соклей бродил по рыночной площади, пока не вернулся его двоюродный брат. Он не подумал, что, возможно, у кого-то будет череп грифона. Он знал, насколько это маловероятно. Всякий раз, когда эта мысль пыталась подняться на вершину его сознания, он подавлял ее. Но он не мог не надеяться, совсем немного.


На что бы он ни надеялся, он был разочарован. На агоре было меньше сколько-нибудь примечательных вещей, чем годом ранее. Он потратил один оболос на пригоршню сушеного инжира и ел его, прогуливаясь. Если бы они были особенно хороши, он мог бы подумать о том, чтобы разместить больше на борту "Афродиты    . Но они были обычными - Родос вырос намного лучше. Он закончил те, что купил, и не вернулся к человеку, который их продавал.


После того, как Менедем вручил каунианцу в львиной шкуре мешок серебряных монет, Соклей был рад вернуться с ним в акатос. “Эта шкура лучше обработана, чем прошлогодняя”, - заметил он. “Вы не почувствуете ее запаха через половину комнаты”.


“Я знаю. Я тоже это заметил. Это одна из причин, по которой я хотел ее забрать”. Менедем склонил голову набок. “Мне жаль, что ты не разнюхала череп грифона, моя дорогая”.


Соклей вздохнул: “Я тоже, но я ничего не могу с этим поделать. Полагаю, я продолжу поиски. Может быть, в один прекрасный день мне снова повезет”. Может быть, подумал он. Но, может быть, и мне не повезет.


“Риппапай! ”Диокл, названный Афродитой, отплыл на восток и юг от Кауноса. “Риппапай! ”Весла торговой галеры поднимались и опускались, поднимались и опускались. Вскоре келевстес перестал назначать удар и удовлетворился тем, что выбил его своим молотком и бронзовым угольником. Это позволило ему спросить Менедема: “Шкипер, ты собираешься раздавать оружие людям?”


“Я должен на это надеяться!” - воскликнул Менедем. “Мы выглядели бы дураками, не так ли, отправляясь в ликийские воды без оружия в руках?”


Ликийское побережье укрывало пиратов, как грязный человек укрывает вшей. Она была скалистой и изрезанной, изобиловала мысами и маленькими бухточками, в которых мог спрятаться пентеконтер или гемиолия, и откуда пиратский корабль мог напасть на проходящее торговое судно. И сами ликийцы, казалось, придерживались позиции, что любой человек не их крови был честной добычей.


Не то чтобы ликийцы были единственными, кто обслуживал эти пиратские корабли, подумал Менедем. Некоторые из морских разбойников в этих краях происходили из других народов Анатолии: лидийцев, карийцев, памфилийцев, каппадокийцев и им подобных. И некоторые - слишком многие - были эллинами. Как и Каунос, города на ликийском побережье были наполовину, может быть, больше половины, эллинизированы. Но греческие пираты приходили в эти края не реже, чем честные поселенцы.


Моряки раздавали мечи, топоры, пики и бронзовые шлемы. Менедем позвал: “Аристидас!”


“Да, шкипер?” - ответил молодой человек на одном из весел.


“Пусть кто-нибудь займет твое место там и поднимется на носовую палубу”, - сказал ему Менедем. “У тебя лучшее зрение, чем у кого-либо на этом корабле, я хочу, чтобы ты видел, куда мы направляемся, а не где мы были”.


“Хорошо”, - согласился Аристидас. “Давай, Мосхион, потянешь за меня?”


Многие моряки разозлились бы, если бы их пригласили к тяжелой работе. Мосхион только опустил голову и сел на скамью гребцов, когда Аристидас поднялся. “Почему бы и нет?” он ответил. “Я бы предпочел заниматься этим в любой день, чем нырять за губками”.


Наверху, на носовой палубе, Аристидас ухватился одной рукой за форштевень, а другой прикрыл глаза, вглядываясь сначала прямо вперед, затем по левому, а затем по правому борту. Соклей усмехнулся. “Его глаза не только лучше наших, он показывает нам, насколько они лучше. Ему следовало бы быть наблюдателем в пьесе - скажем, в ”Агамемноне" Айсхилоса.


“Меня не волнует, насколько он эффектен”, - сказал Менедем. “Пока он замечает неприятности достаточно быстро, чтобы мы могли что-то с этим сделать, это то, что имеет значение”.


“О, конечно”, - сказал его двоюродный брат. “Я не жаловался на работу, которую он выполняет, только сказал, что у него более причудливый способ делать это, чем пару лет назад”.


“В этом нет ничего плохого”, - снова сказал Менедем,


Соклей посмотрел на него. “Мы оба говорим по-гречески?”


“Итак, что это должно означать?” Спросил Менедем. Соклей не ответил, раздражая его еще больше. Он знал, что его кузен не считал его таким умным, каким мог бы быть. Чаще всего это забавляло его, поскольку он думал, что Соклей получает от жизни меньше удовольствия, чем мог бы. Однако время от времени высокомерие Соклеоса задевало за живое, и это был один из тех случаев: “Что это должно означать?” Менедем повторил более резко, чем раньше.


“Если ты не можешь понять это сам, я не вижу особого смысла объяснять это”, - парировал Соклей.


Менедем кипел от злости. Обычному моряку, который разговаривал с ним так дерзко, могли заплатить и отпустить на следующей остановке. Он не мог так поступить со своим кузеном, каким бы заманчивым это ни было.


Прежде чем он успел рявкнуть на Соклея, Аристидас крикнул: “Эй, парус! Эй, парус по правому борту!”


Как и у всех остальных, глаза Менедема метнулись вправо. Ему понадобилось мгновение, чтобы рассмотреть маленький бледный прямоугольник; у Аристидаса действительно было зрение острее, чем у обычных людей. Заметив его, Менедем попытался разглядеть корпус, к которому он был прикреплен. Принадлежал ли он плывущему круглому кораблю или морскому волку, выслеживающему добычу?


Соклей сказал: “Я не думаю, что это пират”.


“О? Как ты можешь быть так уверен?” Огрызнулся Менедем. “Твои глаза даже не так хороши, как мои”.


“Я знаю это, но я также обращаю внимание на то, что вижу”, - ответил его двоюродный брат. “Большинство пиратов красят свои паруса и корпуса в цвета неба и моря, чтобы их было как можно труднее заметить. На этом корабле парус из простого, некрашеного полотна, и поэтому он, вероятно, не пиратский.”


Он говорил, словно с полоумным ребенком. Что действительно задело, так это то, что он был прав. Менедем об этом не подумал, и это было правдой. Однако, фурии забери меня, если я признаю это, подумал он.


Пару минут спустя Аристидас сказал: “Похоже, она отворачивается - может быть, она думает, что мы пираты, и не хочет иметь с нами ничего общего”.


“Мы видим это каждый год”, - сказал Менедем.


“Мы видим это каждый год, хотя все еще находимся недалеко от Родоса”, - сказал Соклей. “Вот что меня действительно огорчает, потому что наш флот делает все возможное, чтобы покончить с пиратами”.


“Капитаны Птолемея, похоже, тоже довольно усердно преследуют их”, - сказал Менедем. “Это одна из причин любить его больше, чем Антигона: говорят, старый Одноглазый нанимает пиратов, чтобы содержать свои собственные военные корабли. К воронам с этим, насколько я могу судить ”.


Соклей склонил голову. Тут два кузена полностью согласились. “Антигону все равно”, - сказал Соклей. “Для него пиратские флоты на море - то же самое, что полки наемников на суше”.


Менедем содрогнулся. Любой торговец сделал бы то же самое. “Полки наемников могут превратиться в бандитов - все знают, что это так. Но пираты с самого начала были бандитами. Они живут грабежом, разбоем и похищением людей с целью получения выкупа ”.


“Грабеж. Разграбление”. Соклей произнес эти слова так, как будто они были еще более мерзкими, чем было на самом деле. Мгновение спустя он объяснил почему: “Череп грифона”.


“Да, череп грифона”, - нетерпеливо сказал Менедем. “Но ты, кажется, забываешь: если бы эти ненавистные богам, оскверненные ублюдки добились своего, они бы не просто забрали твой драгоценный череп. Они бы ушли со всем, что было на "Афродите", и они убили бы нас или удерживали ради выкупа, который разорил бы семью, или же продали нас в рабство.”


“Это правда”, - задумчиво произнес Соклей. “Ты прав - обычно я помню это не так хорошо, как следовало бы”. Легче, чем кто-либо другой, кого знал Менедем, его кузен был готов признать, что он был неправ. Он продолжал: “Тем больше причин распять каждого пирата, когда-либо родившегося, я бы сам пригвоздил их к кресту”. Для него это имело больший вес, чем для другого человека, поскольку обычно он не испытывал пристрастия к крови.


Диокл сказал: “Прошу прощения, юный сэр, но я должен попросить вас подождать своей очереди там. Я ходил в море дольше, чем вы, и поэтому у меня есть первая заявка”.


Соклей поклонился. “Как ты и сказал, благороднейший. Я уступаю тебе, как герои Илиады уступали древнему Нестору”.


“Теперь подожди немного!” Воскликнул Диокл. “Я не настолько стар”.


“Ты уверен?” Лукаво спросил Менедем. Келевстес, который начал седеть - но не более чем седеть - бросил на него кислый взгляд. Гребцы, находившиеся достаточно близко к корме, чтобы слышать болтовню, ухмыльнулись в ответ Диоклу.


“Ты направляешься в Патару?” Спросил Соклей, когда "Афродита" направилась на юго-восток.


“Это верно”, - сказал Менедем. “Я не хочу останавливаться нигде на этом побережье, кроме как в городе. Это означало бы напрашиваться на неприятности. Я бы предпочел провести ночь в море. Мы говорили о бандитах некоторое время назад. Эта горная местность кишит ими, и там могут быть банды, достаточно большие, чтобы побить всю нашу команду. Зачем рисковать кораблем?”


“Вообще без причины”, - сказал его двоюродный брат. “Если бы ты был так же осторожен со своей собственной жизнью, как со здешними акатос ...”


Менедем нахмурился. “Ты знаешь, мы уже проходили через это раньше. Это становится утомительным”.


“Очень хорошо, наилучший; я больше не скажу ни слова”, - ответил Соклей. Затем, конечно, он сказал еще несколько слов: “Помощь в том, чтобы уберечь тебя от беды после того, как ты развратил жену другого мужчины, тоже становится утомительной”.


“Не для меня”, - возразил Менедем. “И обычно мне не нужна помощь”.


На этот раз Соклей ничего не сказал. Его молчание смутило Менедема больше, чем могла бы смутить речь, поскольку его собственный комментарий был не совсем правдив. Иногда ему сходили с рук его измены так же гладко, как Одиссею удавалось сбежать от Кирке в "Одиссее". Однако пару лет назад в Тарасе ему понадобилась помощь, а за год до этого - в Галикарнасе…


Он не хотел думать о Галикарнасе. Он все еще не мог ступить туда из-за страха за свою жизнь, и ему повезло, что он спасся этой жизнью. У некоторых мужей вообще отсутствовало чувство юмора.


Над головой кружили чайки и крачки. Крачка с черной шапочкой погрузилась в море всего в нескольких локтях от корпуса    "Афродиты". Она появилась с прекрасной жирной рыбой в клюве. Но недолго наслаждалась этим лакомством. Чайка начала гоняться за ней, бить крыльями и клевать. В конце концов крачке пришлось бросить рыбу и убежать. Чайка поймала еду до того, как она упала обратно в воду. Глоток - и она исчезла.


Соклей наблюдал за крачкой и чайкой. “Как с людьми, так и с птицами”, - сказал он. “Незваный гость получает лакомый кусочек”.


“Забавно”, - сказал Менедем, ухмыляясь.


Но его двоюродный брат покачал головой. “Я так не думаю, и крачка тоже”.


“Ты когда-нибудь напивался на одной симпозиуме, а потом переходил к другой?” Спросил Менедем. “Говорить по-своему - иногда кричать по-своему - это половина удовольствия. Другая половина - посмотреть, какое вино и угощения есть у другого парня, как только ты попадешь внутрь ”.


“Если ты так говоришь. Я редко делаю такие вещи”, - чопорно ответил Соклей.


Вспоминая об этом, Менедем понял, что его кузен говорил правду. Соклей всегда был немного педантом. Менедем сказал: “Знаешь, ты упускаешь много интересного в жизни”.


“Ты можешь называть это и так”, - сказал Соклей. “А как насчет парня, на чью попойку ты вторгся?”


“Зачем ему вообще устраивать симпозиумы, если он не хотел повеселиться?” Сказал Менедем. “Кроме того, я бывал на некоторых, где было веселее из-за людей, которые приходили с улицы, уже увешанные гирляндами”.


Он подозревал, что это звучит как Плохая Логика в облаках Аристофана, и он ждал, что Соклей скажет то же самое. Менедему похабные глупости Аристофана нравились гораздо больше, чем его кузену, но Соклей знал - и не одобрял - "Облака ", потому что они высмеивали Сократа. Однако, к его удивлению, Соклей заговорил об афинянине по-другому: “Возможно, ты прав. Вы знакомы с Симптомом Платона, не так ли, или знаете о нем? Это та, где Алкивиад приходит с улицы, как ты говоришь, и рассказывает о тех временах, когда он пытался соблазнить Сократа.”


“Разве Сократ не должен был быть уродливым сатиром?” Спросил Менедем. “А разве Алкивиад не был самым красивым парнем в Афинах, когда бы это ни было?”


“Около ста лет назад”, - сказал Соклей. “Да, Сократ был уродлив, и да, Алкивиад был совсем не таким”.


“Тогда почему Алкивиад пытался соблазнить его?” Спросил Менедем. “Если бы он был так красив, он мог бы заполучить любого, кого выбрал. Вот как все устроено”.


“Я знаю”, - сказал Соклей с некоторой резкостью в голосе. Менедем испугался, что попал впросак. Он был исключительно красивым юношей и наслаждался роскошью придираться к своим поклонникам. Никто не ухаживал за Соклеем, который был - и остается - высоким, неуклюжим и невзрачным. Через мгновение Соклей продолжил: “Если Алкивиад мог выбрать любого, кого хотел, но намеревался соблазнить Сократа, о чем это тебе говорит?”


“Что он был очень близорук?” Предположил Менедем.


“О, идите выть!” Воскликнул Соклей. Диокл громко рассмеялся. Теперь он не терял хода; при хорошем бризе с севера "Афродита" отправилась в Патару на одном паруснике. Соклей заметно собрался с духом. “Он знал, что Сократ уродлив. Все знали, что Сократ уродлив. Так что же он увидел в нем, если не красоту его души?”


“Но это была не его душа, за которой охотился Алкивиад”, - указал Менедем. “Это была его...”


“Иди и вый”, - снова сказал его кузен. “В этом суть симптома: как любовь к прекрасному телу ведет к любви к прекрасной душе, и как любовь к душе - это нечто более высокое, лучшее, чем любовь к телу”.


Менедем убрал руку с рулевого весла, чтобы почесать затылок. “Любовь к прекрасному телу, да. Но ты только что закончил признавать, что тело Сократа не было красивым или что-то близкое к этому.”


“Ты намеренно усложняешь ситуацию, не так ли?” Сказал Соклей.


“Не в этот раз”. Менедем вскинул голову.


“Правдоподобная история”, - мрачно сказал Соклей. “Ну, посмотри на это так: душа Сократа была настолько прекрасна, что Алкивиад хотел затащить его в постель, несмотря на то, что его тело было уродливым. Это уже кое-что, тебе не кажется?”


“Полагаю, что да”, - сказал Менедем. Соклей выглядел так, словно размозжил бы ему голову амфорой оливкового масла, если бы тот сказал что-нибудь еще. Конечно, он выглядит именно так, подумал Менедем. Если кто-то красивый мог влюбиться в уродливого Сократа ради его прекрасной души, почему кто-то не мог сделать то же самое с некрасивым Соклатом ради его души? Неудивительно, что он принимает эту историю близко к сердцу.


Он не привык к таким озарениям. Это было так, как если бы на мгновение бог позволил ему взглянуть из глаз Соклея, а не в них самих. Он также понял, что не может ничего сказать своему двоюродному брату о том, что он видел, или думал, что видел.


Солнце село. Моряки ели ячменный хлеб с оливками, луком и сыром. Менедем запил свой скромный ужин крепким красным родосским вином: достаточно хорошим, чтобы пить, но не продаваемым где-либо за пределами острова. Он подошел к поручням и помочился в море. Некоторые матросы устроились на скамьях для гребцов и сразу уснули. Менедем не мог. Он сел на доски палубы юта - он стоял весь день - и наблюдал, как появляются звезды.


Луна, растущий полумесяц, низко висела на западе. Она была недостаточно велика, чтобы проливать много света, хотя ее отражение танцевало на море позади Афродиты    . Блуждающая звезда Ареса, красная, как кровь, но не такая яркая, какой она иногда становилась, стояла высоко на юго-востоке.


Соклей указал на восток. “Там блуждающая звезда Зевса, она как раз поднимается над горизонтом”.


“Да, я вижу это”, - сказал Менедем. “Самая яркая звезда на небе, Арес угасает, а Афродита слишком близко к солнцу, чтобы какое-то время наблюдать”.


“Интересно, почему несколько звезд блуждают, как луна, но большинство из них навсегда остаются на одном месте в небе”, - сказал Соклей.


“Как ты можешь надеяться узнать это?” Сказал Менедем. “Они делают то, что они делают, вот и все, и этому конец”.


“О, я могу надеяться узнать почему”, - ответил его кузен. “Я не ожидаю этого, заметьте, но я могу надеяться. Знать, почему что-то происходит, даже важнее, чем знать, что происходит. Если вы знаете, почему, вы действительно понимаете. Сократ, Геродот и Фукидид - все они говорят там одно и то же”.


“И это должно сделать ее такой”. Менедем придал своему голосу тонкую сардоническую нотку.


Но Соклей отказался клюнуть на наживку. Все, что он сказал, было: “Знаешь, Гомер тоже говорит то же самое”.


“Что?” Менедем сел прямее, так резко, что что-то хрустнуло у него в спине. В отличие от своего двоюродного брата, он не испытывал особого интереса к философам и историкам. Они дышали слишком разреженной атмосферой для него. Гомер - другое дело. Как и большинство эллинов, он сначала обращался к Илиаде и Одиссее , а ко всему остальному лишь потом. “Что ты имеешь в виду?” - требовательно спросил он.


“Подумайте о том, как начинается Илиада ”, - сказал Соклей. "Афродита" подпрыгивала вверх-вниз в легком рывке, этого движения было достаточно, чтобы напомнить мужчинам, что они больше не на суше. Соклей продолжал: “О чем там говорит поэт? Почему, гнев Ахиллеуса. Это то, что доставляет ахайои столько неприятностей. Гомер говорит не просто об осаде Трои, разве вы не понимаете? Он говорит о том, почему все получилось так, как получилось ”.


Менедем действительно думал об этом знаменитом открытии. Через мгновение он опустил голову. “Что ж, моя дорогая, когда ты права, ты права, и на этот раз ты права. Постарайся не позволять этому забивать себе голову”.


“Почему бы тебе не отправиться к воронам?” Сказал Соклей, но он смеялся.


“У меня есть идея получше: я иду спать”. Менедем поднялся на ноги, снял через голову хитон, скомкал тунику и положил ее на доски вместо подушки. Затем он завернулся в свой гиматий. Как и большинство моряков, он почти в любую погоду обходился одним хитоном. Но толстая шерстяная мантия, хотя он и не надевал ее поверх туники, служила прекрасным одеялом. “Спокойной ночи”.


Соклей улегся рядом с ним, тоже уютно устроившись в своем гиматии. “Увидимся утром”, - сказал он, сдерживая зевок.


“Да”. Голос Менедема тоже был нечетким. Он потянулся, поерзал… уснул.


Патара находилась недалеко от устья реки Ксантос. Холмы над городом напоминают Соклею холмы над Кауносом, которые только что покинула Афродита. На тех холмах росли красные и желтые сосны, кедр и сторакс. “Там много хорошей древесины”, - заметил Соклей.


“Ура”, - кисло сказал Менедем. “Еще больше для того, чтобы оскверненные ликийцы превратились в пиратские корабли”.


Пара пятерок патрулировала гавань Патары. На больших военных галерах на берегах транита и зевгита на каждом весле сидело по два гребца; только нижние, или таламитовые, весла тянулись одним человеком. Все эти гребцы придавали кораблям скорость, несмотря на их тяжелый настил и доски из ящика для весел, которые защищали гребцов от летящих стрел. Один из них, с изображением орла Птолемея на гроте и малом фоке, сделан для "Афродиты    ".


“Я не возражаю против того, чтобы Птолемей вывозил древесину из этой страны”, - сказал Соклей.


“Лучше он, чем ликийцы, это уж точно”, - согласился Менедем. “А деревья, которые он превращает в триремы, четверки и пятерки, они не могут использовать для гемиолиай и пентеконтерс”.


“Эй!” Над водой разнесся клич с военной галеры Птолемея: “Какой ты корабль?”


В смешке Менедема слышались колкости. “Иногда забавно, когда круглые корабли и рыбацкие лодки думают, что мы пираты. Не так уж и смешно, когда это делает пятерка: этот ублюдок может потопить нас по ошибке ”.


“Давай убедимся, что она этого не сделает, а?” Соклей сложил ладони рупором у рта и прокричал в ответ: “Мы Афродита    , с Родоса”.


“Вы родиец, не так ли?” - спросил офицер с боевой галеры. “Для меня вы не похожи на родианца”.


Соклей выругался себе под нос. Он вырос, растягивая слова на том же дорическом наречии, что и все остальные жители Родоса. Но он развил аттический акцент еще со времен учебы в Ликейоне. Чаще всего это выдавало в нем образованного искушенного человека. Однако время от времени это доставляло неприятности. “Ну, я родиец, клянусь Атаной”, - сказал он, намеренно произнося имя богини в дорическом стиле, - “а это родосская торговая галера”.


“Какой у вас груз?” спросил офицер. Его корабль подошел к "Афродите    ". Он хмуро посмотрел вниз на Соклея; у "пятерки" был вдвое больший надводный борт, чем у "акатоса", и его палуба должна была возвышаться над водой на шесть или семь локтей.


“У нас есть отличное оливковое масло, лучшие родосские духи, шелк с Коса, книги и львиная шкура, которую мы только что купили в Кауносе”, - ответил Соклей.


“Книги, не так ли?” Офицер Птолемея спросил: “Ты можешь их прочесть?”


“Я должен на это надеяться”. Соклей выпрямился, являя собой воплощение оскорбленного достоинства. “Мне начинать?”


Человек на военной галере рассмеялся и вскинул голову. Малиновый плюмаж из конского волоса на его бронзовом шлеме закивал над ним. “Неважно. Отправляйся в Патару. Ни один пират не разозлился бы так сильно, если бы я задал ему подобный вопрос ”. Пятерка вернулась к своему патрулированию, большие весла плавно поднимались и опускались, пока судно скользило прочь.


“Ссученный?” Соклей сказал возмущенно. Он повернулся к Менедему и развел руками. “Я не раздраженный, не так ли?” Как только слова слетели с его губ, он понял, что спросил не того человека.


Менедем улыбнулся своей самой сладкой улыбкой. “Конечно, нет, о дивный, не после того, как ты совсем недавно стоял у перил”. Он мог поступить и хуже. Ожидая, что он поступит хуже, Соклей принял это, почти не поморщившись.


В Патаре было две гавани, внешняя и внутренняя. Менедем завел "Афродиту" во внутреннюю гавань, но огорченно крякнул, увидев, насколько мелка вода. Он приказал матросу на носу отдать команду, чтобы убедиться, что торговая галера не села на мель по пути к причалу.


“Вот мы и на месте”, - сказал он со вздохом облегчения, когда матросы бросали веревки грузчикам, стоявшим на причале. Некоторые из портовых грузчиков были эллинами, другие ликийцами, которые носили шляпы с торчащими из них яркими перьями и накидки из козьей шкуры на плечах. Большинство эллинов были чисто выбриты; ликийцы носили бороды.


“Это хорошая гавань - сейчас”, - сказал Соклей, оглядывая лагуну. “Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем она станет слишком заиленной, чтобы ею можно было пользоваться”.


“Ну, это произойдет не раньше, чем мы уплывем отсюда”, - ответил Менедем. “Сейчас все остальное не имеет значения”.


“У тебя нет любопытства”, - укоризненно сказал Соклей.


“Интересно, почему бы и нет”, - с любопытством сказал Менедем. Соклей начал отвечать, затем бросил на своего кузена острый взгляд. Менедем одарил его еще одной из тех милых улыбок, которых он предпочел бы не иметь.


Один из офицеров Птолемея подошел к причалу, чтобы задать вопросы вновь прибывшему. Терпение иссякло, Соклей сказал: “Я только что сказал офицеру на борту одной из ваших пятерок все, о чем вы сейчас спрашиваете”.


Солдат пожал плечами: “Может быть, ты лжешь. Может быть, он не потрудится изложить то, что ты сказал, в любом своем отчете. Может быть, он не вернется сюда в течение дня или двух, или, может быть, его корабль отзовут. Никогда нельзя сказать наверняка, а? И поэтому...” Он продолжил с теми же старыми вопросами. Соклей вздохнул и дал те же старые ответы. Когда допрос закончился, офицер опустил голову. “Хорошо, я бы сказал, что вы тот, за кого себя выдаете. Это то, что мне нужно было знать. Я надеюсь, что торговля идет тебе на пользу.” Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел обратно по причалу.


“Что мы можем здесь получить?” - Спросил Менедем, когда они с Соклеем направлялись в Патару.


“Ликийская ветчина считается очень вкусной”, - сказал Соклей.


“Да, я тоже это слышал”, - ответил его двоюродный брат. “Может быть, мы сможем свозить нескольких в Финикию”.


“Почему бы и нет?” Соклей согласился. Мгновение спустя он щелкнул пальцами.


“Что это?” Спросил Менедем.


“Да, мы можем доставить окорока в Финикию, - ответил Соклей, - но не вглубь страны, в страну лудайоев. Химилкон сказал мне, что их религия не разрешает им есть свинину. Хорошо, что я вспомнил ”.


“Так оно и есть”, - сказал Менедем. “Почему они не могут это есть?”


“Я не знаю - Химилкон не объяснял этого”. Соклей погрозил пальцем своей кузине. “Видишь, моя дорогая? Почему? это всегда интересный вопрос ”.


“Возможно”, - сказал Менедем, а затем: “Возможно, это по той же причине, по которой пифагорейцы не могут есть бобы”.


“Я никогда не слышал, что ветчина делает тебя ветреным”, - сказал Соклей.


“Мне кажется, ты уже ветреный”, - сказал Менедем. “Ты тоже готов придираться почти ко всему, но это не новость”.


“К черту ворон с тобой”, - сказал Соклей, но они с кузеном оба рассмеялись. И он знал, что Менедем тоже не ошибся. Я, готовый придираться ко всему? Так вот, почему он это сказал?


Ликийские дома внешне мало отличались от своих аналогов в Элладе. Они выходили на улицу пустыми фасадами. Некоторые были побелены, некоторые из необработанного сырцового кирпича, некоторые из камня. У всех у них были крыши из красной черепицы. Вся красота и ценности, которые они хранили, лежали внутри, за крошечными окнами и прочными дверями. Они не давали грабителям никаких подсказок о том, у кого были деньги, а у кого нет.


Улицы Патары также казались очень похожими на улицы более древнего полиса в Элладе. То есть они были узкими и вонючими и разбредались во все стороны, чаще всего наугад. Собаки и свиньи отгоняли грачей и галок от куч мусора. Вонь была невыносимой.


“Ты забываешь, как плохо пахнет в городе, пока не выйдешь ненадолго в море”, - сказал Соклей.


“Ты прав”. Менедем выглядел более зеленым, чем когда-либо в океане.


Здесь, в городе, Соклей не всегда мог сказать, были ли люди, идущие по улицам, эллинами или ликийцами. Значительное число ликийцев придерживались эллинского стиля, носили хитоны и гиматии, брили лица и даже говорили по-гречески. Однако их языки выдавали их с большей готовностью, чем их внешний вид. Они не могли избавиться от акцента своего родного языка - а ликийский, на слух Соклеоса, звучал как серия чиханий, соединенных в единый язык.


Менедем заметил кое-что еще. “Посмотри, сколько женщин на свободе - и не только рабынь и бедняков, которые тоже не могут не выйти. У той дамы, которая только что прошла мимо нас, были золотые серьги и золотое ожерелье, которые, должно быть, стоили немало, но она даже не потрудилась надеть вуаль. Она тоже была хорошенькой ”.


“Да, она была такой”. Соклей также не был слеп к красивой женщине. Он продолжал: “Я не удивлен, что ликийцы дают своим женщинам больше возможностей для прогулок, чем мы”.


“Почему? Потому что они варвары, которые не знают ничего лучшего, ты имеешь в виду?


“Нет. Потому что они считают свое происхождение по женской линии. Если вы спросите эллина, кто он, он назовет вам свое имя, имя своего отца, имя отца своего отца и так далее. Но если ты спросишь ликийца, он скажет тебе свое имя, имя своей матери, имя ее матери...”


“Почему они это делают?” Спросил Менедем.


“Я не знаю”, - ответил Соклей. Он ткнул своего кузена локтем в ребра. “Видишь? Еще один вопрос "Почему ”.


“Хорошо. Еще один вопрос почему . Я хотел бы знать”.


“Я бы тоже”, - сказал Соклей. “Просто как предположение: мужчина всегда уверен, кто его мать. Есть место для сомнений относительно его отца”.


“А, понятно. Ты говоришь, ликийцы так думают, потому что знают, что их женщины - шлюхи”.


“Я не думаю , что это то, что я сказал”, - ответил Соклей. “И я точно не знаю, являются ли ликийские женщины шлюхами или нет. Я никогда не имел с ними ничего общего”.


Судя по блеску в глазах Менедема, он собирался сообщить гораздо больше информации по этой теме, чем Соклей хотел услышать. Но он замолчал, когда пара отрядов солдат прошла мимо по поперечной улице, перекрыв движение на пути к рыночной площади. Некоторые из мужчин были эллинами, с пиками в руках и короткими мечами на бедре. Остальные были ликийцами, многие в шляпах с перьями и плащах из козьей шкуры. Вместо копий у некоторых были железные разрывные крюки; другие были лучниками с луками больше, чем обычно использовали эллины, и с длинными незаряженными стрелами в колчанах.


Как только солдаты завернули за угол, Соклей заметил: “Что ж, лучший, ты, вероятно, поступил мудро, не говоря об их женщинах там, где они могли тебя услышать”. Его двоюродный брат бросил на него укоризненный взгляд, но промолчал.


Улица, которая, как надеялся Соклей, должна была привести к агоре, внезапно оборвалась глухой стеной. Они с Менедемом вернулись к ближайшему перекрестку. Как только он нашел кого-то, кто говорил по-гречески, он снял оболос с его щеки и отдал маленькую серебряную монету в обмен на указания, которые сработают. Ликиец, как оказалось, почти не говорил по-гречески, и Соклей заставил его повторить несколько раз, прежде чем отпустить.


Даже тогда он не был уверен, что идет правильным путем, пока не вышел на рыночную площадь. Довольное бормотание Менедема тоже застало его врасплох. “Я понял только примерно одно слово из трех, сказанных этим варваром”, - сказал он,


“Тогда у меня было преимущество перед тобой”, - сказал Соклей, изо всех сил стараясь не показать, какое облегчение он испытал. “Я уверен, что понял одно слово из двух. Теперь давайте посмотрим, был ли этот оболос серебром, потраченным не зря ”. Серебра было немного, но он ненавидел тратить деньги впустую.


Менедем указал. “Вон парень с окороками на продажу. Может, пойдем и посмотрим, чего он хочет к ним?”


“Почему нет?” Снова спросил Соклей. Они с двоюродным братом прокладывали себе путь через переполненную рыночную площадь. Он слышал и греческий, и ликийский, иногда в одном предложении от одного и того же человека. Какой-то парень подтолкнул к нему поднос с ощипанными певчими птицами, убеждая купить. “Нет, спасибо”, - сказал он. “Я не умею их правильно готовить”. Продавец ответил потоком непонятного ликийского. Соклей тряхнул головой и продолжил. Парень понял это.


Один из солдат Птолемея торговался с человеком, который продавал окорока.


“Давай”, - сказал Менедем уголком рта. “Давай посмотрим на что-нибудь еще некоторое время”.


“Ты прав”, - согласился Соклей. Если бы они тоже начали торговаться за ветчину, бородатый ликиец мог бы использовать их с солдатом друг против друга и поднять цену.


“Здесь”. Менедем взял шляпу в ликийском стиле и водрузил ее себе на голову. “Как я выгляжу?”


“Как идиот”, - сказал ему Соклей.


Его двоюродный брат поклонился: “Большое тебе спасибо, моя дорогая. Ликийцы, которые носят нашу одежду, не выглядят идиотами”.


“Это потому, что мы не носим такие забавно выглядящие вещи”, - сказал Соклей.


“Я надеюсь, что нет”. Менедем вернул шляпу на место. “И все эти плащи из козьей шкуры выглядят так, будто у них чесотка”.


“Конечно, знают”. Но затем, вместо того чтобы продолжать и еще больше издеваться над ликийцами, Соклей сдержался, чувствуя себя глупо. “Это всего лишь обычай, из-за которого наша одежда кажется нам подходящей, а их - странной. Но обычай - король всего”.


“Последнее звучит как поэзия”, - сказал Менедем. “Кто сказал это первым?”


“Что, ты думаешь, я не смог бы?” Сказал Соклей. Его двоюродный брат нетерпеливо тряхнул головой. Соклей рассмеялся. “Что ж, ты прав. Это из Пиндара, процитированное Геродотом в его ”Истории".


“Я мог бы догадаться, что ты найдешь это в истории - и я действительно знал, что это слишком хорошо для тебя”. Менедем оглядел агору. “Ты видишь здесь что-нибудь еще, что тебе нужно?”


“Одна из женщин, которая покупала сушеный инжир, но я не думаю, что она продается”, - ответил Соклей.


Менедем фыркнул. “Это то, что я должен сказать, а ты должен закатить глаза и смотреть на меня так, как будто я комический актер, который только что обосрался на сцене. Мой единственный вопрос в том, откуда вы знаете, что она не продается, если не попытаетесь это выяснить?”


“Я не собираюсь беспокоиться об этом”, - сказал Соклей. “В отличие от некоторых людей, которых я мог бы назвать, я знаю, что в мире есть и другие вещи”.


“О, это я тоже знаю”, - ответил Менедем. “Но ни с кем другим и вполовину не так весело”, - он одернул себя. “Ну, я полагаю, с мальчиками и вполовину так весело. С ними было бы так же весело, если бы они наслаждались этим так, как это делают женщины ”.


“Я не буду с тобой ссориться”, - сказал Соклей. “Хотя многим мужчинам все равно, нравится это мальчикам или нет”.


“Они такие же мужчины, которым тоже все равно, получают ли удовольствие их женщины”. Губы Менедема презрительно скривились. “И когда такой мужчина ложится в постель с женщиной, она не получает удовольствия. Ты удивляешься, почему они вообще беспокоятся”.


“Тот солдат ушел”, - сказал Соклей. “Пойдем узнаем, чего ликиец хочет к своим окорокам”.


Цена торговца за один окорок не показалась ему слишком высокой. Менедем спросил его: “Сколько у тебя?”


“Двадцать восемь. Нет, двадцать семь. Я только что продал один”.


Тихим голосом Менедем спросил: “Сколько в двадцать раз больше его цены, моя дорогая?” Соклей стоял, сосредоточенно шевеля губами. Часть его возмущалась тем, что его использовали в качестве одушевленных счетов. Однако гораздо большей его части нравилось выпендриваться. Он дал Менедему ответ. Менедем вернул ее ликийцу, сказав: “Мы дадим тебе это за них всех вместе”.


“Все?” Парень вытаращил глаза.


“Да, все. Мы отведем их на восток. За это. Ни на волос больше. Да? Нет?”


“Все”, - ошеломленно сказал ликиец. Он не привык вести дела такого масштаба. Он произвел собственные мысленные подсчеты, задаваясь вопросом, стоит ли низкая цена за один окорок того, чтобы получить большой мешок серебра за всю их партию и не беспокоиться о том, когда они будут проданы и будут ли вообще. Внезапно он протянул руку. “Все!”


Менедем сжал ее в объятиях. Соклей сказал: “Давай вернемся на корабль. Посмотрим, насколько мы заблудимся”.


Он и не ожидал этого; он прошел путь от Афродиты до агоры и, с его хорошей ориентировкой, думал, что сможет вернуться по своим следам без особых проблем. Но он не учел улиц Патары, которые повторяли друг друга с еще большим энтузиазмом, чем улицы эллинского полиса, построенного до того, как Гипподам популяризировал идею прямоугольной сетки.


Он наткнулся на резную каменную колонну с надписью по-ликийски, установленную перед гончарной мастерской. “Дай гончару оболос”, - сказал Менедем. “Он скажет нам, как выбраться из этого лабиринта”.


“Подожди”, - сказал Соклей. Он нашел знакомое слово в колонке. “Я думаю, это написал Митрадата”.


“Кто такой Митрадата?” Спросил Менедем.


“Он был здешним сатрапом примерно в то время, когда родился наш дед”, - ответил Соклей. “Он был одним из самых первых людей, которые использовали свой собственный портрет на своих монетах”.


“В наши дни все так делают”, - сказал Менедем. “Во всяком случае, все македонские маршалы так делают”.


“Нет, не все”, - сказал Соклей, как обычно, четко. “На серебре Антигона все еще красуется голова Александра”.


“Прекрасно”. Голос Менедема звучал раздраженно. “Значит, старый Одноглазый наклеивает на свои деньги чей-то портрет. Это все еще портрет”.


“Интересно, насколько портреты на монетах и статуях действительно похожи на Александра”. Соклей оставался неумолимо любопытным. “В конце концов, он пятнадцать лет как мертв. Это больше не его изображения: это копии копий его изображений ”.


“Ты мог бы спросить об этом у Птолемея, когда мы были на Косе в прошлом году”, - сказал его двоюродный брат. “Вы могли бы спросить любого македонского ветерана, на самом деле, или любого эллина, который отправился на восток с македонцами”.


“Ты прав. Я мог бы. Спасибо, лучший. В следующий раз, когда я подумаю об этом, я так и сделаю”. Соклей просиял. “Приятно наткнуться на вопрос, на который есть ответ”.


“Ах, но у этого есть один ответ или много?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Ну, если вы спросите одного ветерана, он даст вам ответ. Но если вы спросите десять ветеранов, все ли они дадут вам один и тот же ответ? Или некоторые скажут, что монеты похожи на Александра, в то время как другие скажут вам, что это не так?”


“Я не знаю”. Соклей пощипал себя за бороду. “Хотя выяснить это было бы интересно”.


Миновав гончарню, они завернули за угол и увидели впереди голубую воду. “Вот и проклятая богами гавань”, - сказал Менедем. Он широко развел руками. “Таласса! Таласса!” позвал он и расхохотался.


Соклей тоже рассмеялся. “Ты не прошел через всю Азию, чтобы найти море, как это сделали люди Ксенофонта”.


“Нет, но я прошел через всю Патару - через некоторые из них тоже два или три раза - и это кажется еще дальше”, - возразил Менедем. “И я скажу тебе еще кое-что: после того, как я вернусь с несколькими людьми за окороками и расплачусь с тем ликийцем, я буду почти так же рад снова выйти в море, как были рады люди Ксенофонта. Вы когда-нибудь находили место, в котором передвигаться было бы сложнее, чем в этом?”


“В последнее время нет”, - сказал Соклей. “Я надеюсь, что в некоторых других ликийских городах будет лучше”.


“Вряд ли они могли быть хуже”, - сказал Менедем.


“УП!” - крикнул Диокл, и гребцы " " налегли на весла. Келевстес продолжал: “Ведите их на борт, ребята. Мы прекрасно плывем по ветру”.


Гребцы погрузили весла и убрали их. Как и сказал гребец, свежий ветер с севера наполнил паруса торговой галеры. Афродита устремилась на юг, прыгая по волнам проворно, как дельфин.


“Нет плавания лучше, чем это”, - сказал Менедем. Вскоре он повернет "акатос" на восток, чтобы следовать вдоль ликийского побережья. Однако сейчас он просто стоял у рулевого весла и позволял ей плыть.


Даже Соклей опустил голову. В этом году он освоился в море быстрее, чем в последних двух торговых рейсах корабля; казалось, качка его совсем не беспокоила. Он сказал: “Пиратскому кораблю было бы трудно поймать нас сегодня”.


“Не рассчитывай на это”, - сказал Менедем. “Они плавают по крайней мере так же быстро, как и мы, и когда они бегут, когда все их гребцы выкладываются на полную, ни один флот не может за ними угнаться”.


Ветер продолжал усиливаться. Он гудел в снастях торговой галеры. За ней тянулся кремово-белый кильватерный след "акатоса". Менедем обернулся, чтобы посмотреть через плечо, пытаясь оценить, насколько быстро они едут.


“Шкипер, я думаю, может быть, вам следует...” - начал Диоклес.


“Взять немного парусины?” Менедем закончил, и гребец склонил голову. Менедем повысил голос, обращаясь к матросам: “Давайте, ребята, увеличьте это на пару квадратов. Мы не хотим, чтобы что-нибудь оторвалось”.


Укрепляющие линии пересекали парус по горизонтали. Браилы шли вертикально, придавая ему узор из квадратов. Поднимая браели, моряки могли, если бы захотели, укоротить часть паруса, а остальную часть оставить полностью спущенной с реи, чтобы наилучшим образом использовать ветер. Теперь, когда ветер дул с севера им в спину, они равномерно укоротили весь парус.


“Так-то лучше”, - сказал Менедем, но это все равно его не устраивало. Он приказал опустить рей на мачте. И снова это помогло. И снова этого показалось недостаточно.


Тихо сказал Диоклес: “Не хотел беспокоить тебя, шкипер, но...” Он указал на север.


Менедем снова оглянулся через плечо. “О, чума”, - сказал он также тихо. “Ну, от этого аромат попадает в суп, не так ли?” Линия темных, сердитых облаков не появилась над горизонтом, когда он смотрел в последний раз. Они быстро разрастались. Независимо от того, насколько быстро двигалась Афродита, они с легкостью обгоняли ее.


“Шквал”, - сказал Соклей.


Менедем начал плевать за пазуху своей туники, чтобы отвратить предзнаменование, но не потрудился завершить жест. Соклей на самом деле не делал предсказания. Он просто констатировал факт.


“Поднимайте парус до конца пути”, - приказал Менедем, и люди повиновались. Ему пришлось звать громче, чем всего несколько минут назад: ветер быстро усиливался и начинал завывать. “Гребцы, на весла”, - добавил он и повернул один румпель внутрь, а другой от себя. “Я собираюсь развернуть судно по ветру. Шторм, подобный этому, обычно стихает так же быстро, как и разгорается. Мы можем пройти через него быстрее, направляясь в Него, чем убегая ”.


Весла врезались в море. Устойчивая качка    "Афродиты" сменилась креном, когда она развернулась и подставила свой борт волнам. Соклей сглотнул и позеленел, как лук-порей; ему это не очень понравилось. Гребцы справились с этим с невозмутимым апломбом. На том или ином корабле они уже проделывали подобные вещи раньше.


Диокл начал выкрикивать удары, а также использовать свой бронзовый угольник и маленький молоток. “Риппапай! ” - прогремел он. “ Риппапай! Стойкие мальчики. Вы можете это сделать. “Риппапай!”


Подталкиваемые ветром, дующим по линии шквала в сторону корабля, волны становились все больше. Они врезались в таран "    ", поднимая столбы брызг. Когда "акатос" развернулся против ветра, его снова начало кренить, но сильнее; Менедем чувствовал себя так, словно находился на борту наполовину сломанной лошади, которая изо всех сил старалась сбросить его.


Корабль застонал, когда его подняло на одной из этих волн. То, что он был длинным и стройным, помогало ему быстро скользить по морю. Но в такой шторм, как этот, это делало его уязвимым. При сильных волнах часть ее тела долгие удары сердца поддерживала только воздухом, пока она не скатилась в следующую впадину. Если бы она сломала хребет, все на борту утонули бы в мгновение ока.


Одна из этих волн плеснула водой в нос судна. Все, кто был на борту, могли утонуть, даже если бы оно держалось вместе.


“А вот и шквал!” Соклей закричал, как будто Менедем сам не мог этого слишком хорошо видеть.


Черные клубящиеся тучи закрыли голубое небо над головой. Солнце скрылось. Дождь лил как из ведра. Зевс метнул молнию неподалеку. Шум, даже сквозь шум дождя и пронзительный, яростный вой ветра, казался концом света. Если бы одна из этих молний поразила Афродиту, это унесло бы и ее на дно водного царства Посейдона, а всех мужчин на борту - в дом Аида.


Завывая, как кровожадный дикий зверь, ветер обрушился на Менедем. Он изо всех сил вцепился в рулевое весло, чтобы его не подняло и не сбросило в Эгейское море. Рулевые весла бились в его руках, свирепое море давало им собственную жизнь.


Опора разошлась со звоном, похожим на звук огромной струны лиры. Мачта провисла. Если бы оборвалась еще одна опора, мачта, скорее всего, оборвалась бы вместе с ней. При падении она могла опрокинуть торговую галеру. “Закрепите трос!” Менедем закричал. Он не думал, что матросы могут его услышать. Он едва слышал себя. Но они знали, что нужно делать, без того, чтобы им сказали. Они бросились схватить хлопающий упор, привязать его к другой веревке и закрепить на страховочном штыре. Еще больше людей стояло рядом с топорами, готовые попытаться срубить мачту и освободить рей, если они все-таки упадут.


И затем, так же внезапно, как линия шквала поглотила Афродиту    , это было позади. Ветер ослаб. Дождь ослаб, затем прекратился. Море оставалось высоким, но волны стали менее яростными без того шторма, который гнал их, Несколько минут спустя, когда облака с ревом унеслись на юг, снова выглянуло солнце.


Вода капала с бороды Соклея. Она капала и с кончика носа Менедема, и с кончика его подбородка. Теперь он вытер лицо предплечьем; раньше он не видел смысла беспокоиться.


“Просто еще один день”, - заметил Соклей, как будто это было правдой.


Менедем попытался изобразить улыбку. Это было приятно. Быть живым было приятно. Знать, что он, вероятно, останется в живых еще какое-то время, было приятнее всего. Он опустил голову, восхищаясь хладнокровием своего кузена и делая все возможное, чтобы соответствовать ему. “Да”, - сказал он. “Просто еще один день”.


Матрос за веслом на корме тоже ухмыльнулся. Он убрал руку с весла, чтобы помахать Менедему. “Одна вещь о таком шторме, как этот”, - сказал он. “Если ты обмочишься, кто узнает?”


“Ни души”. Менедем громко рассмеялся. Измученные маленькие человечки, которые заполняли комедии Аристофана, могли бы сказать что-то подобное.


“Прошел довольно успешно”, - сказал Диокл.


“Все здоровы?” Спросил Соклей.


Один из мужчин на веслах стонал и хватался за левое плечо. “Ты сломал его, Наукрат?” Позвал Менедем.


“Я не знаю, шкипер”, - ответил мужчина сквозь стиснутые зубы. “Когда море там начало сходить с ума, это дало моему веслу такой рывок, которого я не ожидал, и меня довольно сильно дернуло”.


“Я взгляну на это, если хочешь”. В голосе Соклея звучало нетерпение. Он не был врачом, но что-то читал об искусстве врачевания. Иногда это делало его полезным. Иногда, что касалось Менедема, это делало его угрозой. Но с другой стороны, иногда врачи тоже были угрозой.


Наукрат опустил голову. “Конечно, давай. Если ты вообще можешь что-нибудь сделать, я не пожалею”.


Ты надеешься, что не пожалеешь, подумал Менедем, когда его двоюродный брат двинулся вперед. Соклей пощупал плечо гребца. “Она не сломана”, - сказал он. “Она вышла из гнезда. Думаю, я могу вставить ее обратно, но это будет больно”.


“Продолжай”, - сказал ему Наукрат. “Сейчас больно”.


Прежде чем начать, у Соклея хватило ума нанять еще пару человек, чтобы удержать Наукрата. Затем он схватил раненого за руку и вывернул ее под таким углом, что Менедему стало тошно при виде этого. Наукрат завыл по-волчьи. Менедем начал спрашивать своего двоюродного брата, уверен ли он, что знает, что делает; это больше походило на пытку, чем на терапию. Но затем соединение вернулось на место со щелчком, который Менедем слышал всю обратную дорогу на юте.


Наукрат испустил вздох облегчения. “Большое тебе спасибо, юный господин. Теперь легче”.


“Хорошо”. В голосе Соклея тоже звучало облегчение. Насколько сильно он был уверен в том, что делает плохо ? Менедем подозревал, что меньше, чем показывал. “Вот, оставь это так”, - сказал его двоюродный брат Наукратту, положив левую руку ему на правое плечо. “Я собираюсь положить его на некоторое время в перевязь, чтобы убедиться, что он остается там, где ему положено, и заживает”.


Он ножом оторвал кусок парусины и перевязал руку гребца. Как и все остальное на борту "Афродиты    , ткань была насквозь мокрой. Наукрату, казалось, было все равно. “Так лучше”, - сказал он. “Все еще больно, но теперь я могу это вынести”.


“У меня есть немного сока египетского мака, смешанного с вином”, - сказал Соклей. “Я дам тебе глоток. Это принесет тебе немного пользы - я не знаю, насколько”.


“Я попробую”, - без колебаний сказал Наукрат. Теперь, когда Соклей однажды помог ему, он, казалось, думал, что двоюродный брат Менедема не мог поступить неправильно. У Менедема было другое мнение, но он держал его при себе. Когда Навкрат выпил маковый сок, он скорчил ужасную гримасу. “Клянусь богами, это гадость!” - воскликнул он. Однако вскоре на его лице появилась мечтательная улыбка. Он пробормотал: “Это действительно помогает”.


“Хорошо”. Соклей начал хлопать его по спине, затем явно передумал. Он вернулся на палубу юта.


“Отличная работа”, - сказал Менедем.


“Спасибо”. Соклей выглядел довольным собой. “Впервые в жизни я действительно попробовал это”.


“Хорошо, не говори Наукрату. Он думает, что это было умение, а не удача”.


“Знаешь, тут требовалось некоторое умение”.


“О, не будь чванливой со мной, моя дорогая”, - сказал Менедем. “Тут тоже была замешана удача, и ты это знаешь”. Он с вызовом посмотрел на своего кузена. “Или ты собираешься попытаться убедить меня в обратном?”


Он был готов назвать Соклея лжецом, если бы его кузен попытался сделать что-нибудь подобное. Но Соклея лишь одарил его застенчивой улыбкой. “Ни в коем случае, о наилучший. И я полагаю, ты прав - я не скажу Наукрату.”


“Не хочешь сказать мне что?” У Наукрата был острый слух.


Но его голос звучал так нечетко, как будто он выпил слишком много вина. “Неважно”, - хором сказали Менедем и Соклей. Обычно это вызвало бы у моряка желание копать дальше, как и у любого другого. Однако сейчас Наукрат просто опустил голову и улыбнулся своей одурманенной улыбкой. “Сколько макового сока ты дал ему?” - спросил Менедем.


“Надеюсь, этого достаточно, чтобы унять его боль”, - ответил Соклей. “Я не удивлюсь, если через некоторое время он уснет”.


“Я не удивлюсь, если он проспит следующие десять дней”. Менедем остановился, чтобы снять через голову промокший хитон и постоять обнаженным под вернувшимся солнцем. Через мгновение Соклей последовал его примеру. Большинство обычных моряков все время ходили в море голыми. Те немногие, кто обычно носил набедренные повязки, уже сбросили их.


“Это напомнило мне - когда мы доберемся до Финикии, мы расстроим людей, если будем снимать одежду всякий раз, когда нам захочется”, - сказал Соклейос.


“Потакание глупым предрассудкам варваров идет вразрез с моими предпочтениями”, - сказал Менедем.


“Идет ли получение прибыли вразрез с вашими предпочтениями?” Спросил Соклей. “Если мы оскорбим наших клиентов, захотят ли они торговать с нами?”


Менедем хмыкнул. В этом было больше смысла, чем он хотел признать. Химилкон всегда носил длинные ниспадающие одежды, независимо от того, насколько жаркой становилась погода. То же самое относилось и к другим финикийским купцам, которых он видел в эллинских полисах. “Очень хорошо, ” сказал он, “ пока мне не нужно надевать обувь”.


“Химилкон ничего не говорил о босых ногах”, - сказал ему Соклей. “Я тоже не хочу носить обувь”. Моряки всегда ходили босиком на борту корабля, и они сохранили эту привычку и на суше.


Посмотрев на юг, Менедем прищелкнул языком между зубами. “Эта линия шквалов уже скрылась из виду. Для нас могло быть намного хуже. Корабль, который не быстр или не удачлив, может пойти ко дну ”.


“Будем надеяться, что это сделала пара пиратов”, - сказал Соклей.


“Да!” Менедем склонил голову: “Если флоты не заботятся о том, чтобы сдерживать пиратов, может быть, боги позаботятся об этом за нас”.


“Может быть”. Но Соклей не казался убежденным. “Я хотел бы, чтобы боги до сих пор работали лучше”.


“О, иди вой”, - сказал Менедем. “У тебя всегда есть причины ни во что не верить”.


“Это неправда, и это тоже несправедливо”, - ответил его двоюродный брат. “Я пытаюсь найти правду и жить в соответствии с ней. Если вы хотите следовать первой истории, которую случайно услышите, продолжайте. Я не могу вас остановить ”.


Они уставились друг на друга. Их собственный шквал казался таким же сильным, как тот, что обрушился на море. В течение следующих двух часов они не сказали друг другу ни слова. Соклей наблюдал за птицами, летающими рыбами и прыгающими дельфинами. Менедем направил "Афродиту" в сторону Миры, куда он направлялся до того, как разразился шторм.


Было много других мест, где можно было бросить якорь, если он не доберется до Майры до наступления темноты. На ликийском побережье, возможно, было меньше длинных выступающих пальцев суши, чем в Карии, но там было полно маленьких бухточек, гаваней и прибрежных деревень. Единственная проблема с ними заключалась в том, что Менедем не хотел иметь с ними ничего общего. В каждой другой деревне имелось по одному-два пиратских корабля, готовых совершить вылазку против любой добычи, которая выглядела привлекательной. Менедем обычно грустил и сожалел, когда рыбацкие лодки убегали с акатоса. В этих водах он был так же доволен тем, что Афродита сама так сильно напоминала пиратский корабль.


Когда показалась Мира, Диокл вздохнул с облегчением. “Это место достаточно велико для размещения гарнизона людей Птолемея, таким же гарнизоном была Патара”, - сказал он. “Они не стали бы возиться со всеми этими маленькими деревушками между Патарой и здесь. Ликийцы в них, должно быть, такие же дикие, какими они были во времена Сарпедона”.


“Сарпедон был сыном Зевса, по крайней мере, так говорится в Илиаде ”, - ответил Менедем. “Если ты спросишь меня, ликийцы в наши дни в основном сыновья шлюх”.


Гребец рассмеялся. “Если ты думаешь, что я собираюсь с тобой ссориться, шкипер, тебе лучше подумать еще раз”.


Сама Мира находилась примерно в двадцати стадиях от берега -достаточно далеко, с беспокойством подумал Менедем, чтобы затруднить атаку с моря, чем это было бы, если бы место находилось прямо там, на берегу. Пара боевых галер с орлом Птолемея и несколько круглых кораблей стояли на якоре в бухте перед городом. Все они приветствовали "Афродиту", когда она вошла в гавань. Ее изящные линии снова вызвали некоторую тревогу, но Менедему все же удалось убедить офицеров на борту трирем, что он родосец, а не пират, у которого нервов больше, чем ему положено.


Он ел ячменные булочки для сайтоса с невдохновляющим блюдом из соленой рыбы, когда с материка донесся кашляющий рев. Несмотря на то, что его корабль качнулся в паре плетр от берега, его рука замерла на полпути ко рту. Волосы на затылке попытались встать дыбом. “Что это?” - спросил он высоким и пронзительным голосом. Он почувствовал себя глупо, как только заговорил; он прекрасно знал, что это такое.


“Лев”, - ответил Соклей. “Это внушающий благоговейный трепет звук, не так ли?”


“Я должен так сказать!” Только тогда Менедем вспомнил, что поссорился со своим двоюродным братом. Он пожал плечами. Как могла простая ссора выжить перед лицом ... этого?


Соклей, возможно, думал вместе с ним. “Ну, моя дорогая, ” сказал он, “ нас еще не съели львы или морские шакалы”.


“Нет, пока нет”, - согласился Менедем. “Как ты думаешь, у Майры есть что-нибудь стоящее, или нам поторопиться?”


“Я бы пошел дальше”, - сказал Соклей. “Сколько львиных шкур мы можем унести?”


Менедем обдумал это, затем опустил голову.


3


Мира не показалась Соклею чем-то необычным. С другой стороны, Фазелис - последний ликийский город на востоке - произвел на него гораздо большее впечатление. Она была достаточно велика, чтобы похвастаться тремя гаванями. Местные жители ловили рыбу не только в море, но и в близлежащем озере. Население представляло собой смесь ликийцев и эллинов.


Когда "Афродита" пришвартовалась к причалу, Менедем сказал: “Хотел бы я, чтобы у нас было письмо или знак дружбы от того Эвксенида, которого мы везли в прошлом году. Он был едва ли не лучшим плотником, которого я когда-либо видел, и если у него все еще есть родственники здесь, в Фазелисе, они, вероятно, устроили бы нам праздник за то, что мы вывели его из опасности.”


“Ну, они могли бы”, - ответил Соклей. “Но даже если бы они это сделали, хотели бы мы, чтобы они этого? Не забывай, Эвксенид был одним из офицеров Антигона, а Птолемей - лорд Фазелиса - по крайней мере, на данный момент.”


Его кузен хмыкнул. “Я об этом не подумал, но ты прав, без сомнения. Если родственники Эвксенида все за старого Одноглазого, люди Птолемея будут не очень довольны ими… или нами за то, что мы имеем с ними дело ”.


“Это то, что я имел в виду”, - сказал Соклей. “Весь этот бизнес с торговлей достаточно сложен и без того, чтобы солдаты злились на тебя. И, говоря о торговле, что они здесь продают? Шкуры, я полагаю, и древесина, в которой нам нет реальной пользы.”


Улыбка Менедема была почти плотоядной. Она говорила: Я знаю кое-что, чего ты не знаешь. Соклей ненавидел получать подобную улыбку. Он ненавидел, когда другие люди знали то, чего не знал он сам. Менедем, который знал его так же хорошо, как и все остальные, несомненно, тоже знал это. “Ты так усердно изучал финикийский и арамейский языки, что забыл обратить внимание на то, как мы туда доберемся”.


Соклей сказал что-то по-арамейски. Это было не только великолепно вульгарно само по себе, но и звучало так, словно человек разрывает толстый кусок ткани пополам. Лучше всего то, что Менедем не понял ни слова из этого. Возвращаясь к греческому, Соклей сказал: “Тогда что у них здесь есть?”


“Ну, копченая рыба”, - ответил Менедем. Устрашающие звуки, которые только что издал Соклей, удержали его от того, чтобы втирать ее. “Считается, что в этом месте готовят одну из лучших копченых рыб в мире”.


“Papai!” Соклей сказал.


“В чем дело?” спросил его двоюродный брат.


“Я действительно знал это, но это начисто вылетело у меня из головы”.


“Я не удивлен, моя дорогая. У тебя там так много бесполезных фактов, которые толкаются и вытесняют друг друга, неудивительно, что некоторые из них время от времени выпадают”.


“Но они не должны”. Соклей ненавидел забывать о вещах. Человек, который гордился своим умом, естественно, беспокоился о любой неудаче. Он сменил тему, как ради себя, так и ради Менедема. “Если она достаточно хороша, мы можем возить копченую рыбу в Финикию”.


“Лучше, чем сушеная и соленая дрянь, которая обычно путешествует”. Ужасное лицо Менедема показало его мнение об этом, хотя на "Афродите" было немного, чтобы накормить свою команду. “Мы должны быть в состоянии взимать достаточную плату, чтобы сделать ее прибыльной. Это, конечно, ваша работа”.


“Конечно”, - согласился Соклей. Дело было не в том, что его кузен ошибался - Менедем был прав. Но если они не смогут получить прибыль от копченой рыбы, виноват будет не Менедем, а Соклей. Вот что означало быть тойхархосом. С легким вздохом Соклей сказал: “Давай съездим в город и посмотрим, что у них есть”.


Единственное, что было у Фазелиса - как было у Патары, да и у Майры тоже, - это множество солдат. Некоторые из них были эллинами и чванливыми македонянами: гарнизонные войска Птолемея. Другие были ликийцами, которые чихали всякий раз, когда открывали рот.


“Похоже, Птолемей думает, что его люди останутся на этом побережье надолго”, - заметил Соклей. “Он обучает множество местных варваров, чтобы помочь им”.


“Если он это сделает, он, вероятно, оптимист”, - ответил Менедем. “Антигону будет что сказать о том, кто правит Ликией”.


“Я знаю. Я не говорю, что вы неправы. Я просто рассказываю вам, как это выглядит для меня”, - сказал Соклей.


Они прошли мимо статуи, у основания которой была надпись греческими буквами, состоящая из бессмысленных слов. “Должно быть, ликийская, как та стела в Патаре”, - сказал Менедем.


“Без сомнения, хотя это может быть что угодно по тому смыслу, который это имеет для меня”, - сказал Соклей. “Кариан и Ликиан оба, даже если бы я вычислил имя на стеле”.


“Если они хотят, чтобы кого-то волновало то, что они говорят, им лучше использовать греческий”, - сказал Менедем.


“Ну, да, конечно”, - согласился Соклей.


Фазелис стоял на длинной полосе земли, выступающей в море. Рыночная площадь находилась в центре города, недалеко от театра. Указывая на чашу, вырезанную из серого местного камня, Менедем сказал: ‘Это выглядит достаточно по-эллински”.


“Так оно и есть”, - сказал Соклей. “Здесь есть эллины. Они были здесь сотни лет. Лакиос из Аргоса заплатил Килабрасу пастуху дань копченой рыбой в обмен на землю, на которой можно было построить город, и это было в те времена, о которых мы знаем только из мифов и легенд ”.


“Кажется, я когда-то это слышал, но забыл”, - сказал Менедем. В отличие от Соклея, он, казалось, не беспокоился о том, чтобы что-то забыть. Он продолжил свою мысль: “Значит, здесь тоже долгое время коптили рыбу”.


“Я слышал, они все еще предлагают ее Килабрасу”, - сказал Соклей. “Они считают его героем”.


“Если бы я был героем, я бы хотел жирного быка или, может быть, кабана”, - сказал Менедем. “Рыба - для простых смертных и их потомства”.


“Обычай”, - сказал Соклей, как и незадолго до этого.


“Копченый тунец!” - крикнул какой-то парень на агоре. Другой подхватил: “Копченые угри! Кто хочет отличных копченых угрей, аппетитных и жирных?”


“Копченый тунец? Копченые угри?” Уши Менедема, казалось, навострились, как у лисы. “Я думал, они будут курить любую старую вещь. Но это одна из лучших рыб, которые там есть. Интересно, какова она на вкус в копченом виде ”.


“Пойдем узнаем?” Сказал Соклей. “Если они не дадут нам образцы, у нас нет причин покупать, не так ли?”


“Ни капельки”, - сказал Менедем. “Ни капельки, клянусь Гераклом - и он бы тоже попробовал, будь он здесь”. Соклей опустил голову. Если бы поблизости была еда, еда любого рода, Геракл бы ее съел.


Парень, плачущий своими угрями, был лысым эллином с веснушчатым скальпом и поразительными зелеными глазами. “Приветствую вас, друзья мои”, - сказал он, когда подошли Соклей и Менедем. “Ты новичок в Фазелисе, не так ли?”


“Это верно”, - ответил Соклей. “Мы с "Афродиты    , акатоса с Родоса. Копченые угри, да?” Он назвал свое имя и своих кузенов.


“Рад познакомиться с вами обоими. Я Эпианакс, сын Клейтомена. Да, копченые угри. Мы отдаем их богам, и вы не можете сказать это о рыбе очень часто ”.


“Мы слышали истории об этом”, - сказал Соклей. “Вашего героя зовут Килабрас, не так ли?”


Эпианакс опустил голову. “Это верно, я бы не ожидал, что человек из такой дали, как Родос, знает об этом, но это в самый раз. И то, что достаточно хорошо для Килабраса, более чем достаточно хорошо для смертных мужчин ”.


Менедем ухмыльнулся ему: “Я надеюсь, ты собираешься дать нам шанс проверить твои слова, о наилучший”.


“Даю тебе шанс отведать моего...” Эпианакс нахмурился, затем рассмеялся, когда получил это. “Послушай, ты умный парень, не так ли? Это аккуратный способ изложения вещей, к черту меня, если это не так. Я воспользуюсь им сам, если ты не возражаешь ”.


“Будь моим гостем”, - сказал ему Менедем. “В конце концов, мы услышим это только один раз”. Это снова заставило продавца угря рассмеяться. Соклей и Менедем переглянулись. Люди на агоре Фазелиса, вероятно, услышали бы ту же реплику лет через тридцать, если бы Эпианакс прожил так долго. Менедем продолжал: “Ты позволишь нам попробовать образец, не так ли?”


“О, да”. У Эпианакса на бедре висел внушительный нож: еще несколько пальцев, и это мог бы быть короткий меч гоплита. Он отрезал им пару кусков копченого угря, затем вручил по одному каждому родосцу. “Вот вам, благороднейшие. Попробуйте, а потом поговорим”.


Соклей отправил в рот кусочек угря большим и указательным пальцами правой руки: это был не сайтос, который он съел бы левой, и это была не свежая рыба, для приготовления которой он использовал бы два пальца, а не только один. Он жевал, наслаждаясь дымом и жирной начинкой угря. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не показать, каким вкусным он его считает.


“Неплохо”, - сказал Менедем, проглотив. Некоторое напряжение в выражении его лица говорило о том, что у него та же проблема, что и у Соклея. Может быть, Эпианакс, который его не знал, не заметил бы. Его голос звучал достаточно буднично: “Что ты хочешь за это? Если цена приличная, мы могли бы взять немного с собой - мы направляемся на восток, и там это могло бы принести пользу ”.


“Ты говоришь о наличных, или ты хочешь обменять их?” Спросил Эпианакс. “Что у тебя с собой?”


“У нас есть первоклассное оливковое масло, изысканные родосские духи, шелк Коан, ветчина из Патары, папирус и чернила, а также несколько книг”, - сказал Соклей.


“Не ожидал, что у вас будет масло”, - заметил Эпианакс. “Большинство мест могут сделать это сами”.


На этот раз Соклей не встретился взглядом с Менедемом. Его двоюродный брат пробормотал что-то, чего он не смог разобрать, что, вероятно, было и к лучшему. Дамонакс, недобро подумал он. Он и представить себе не мог, что приобретение шурина повредит его бизнесу, но так оно и было. Так преданно, как только мог, он сказал: “Это превосходное масло, с самого первого урожая”.


“Должно быть”, - сказал Эпианакс и оставил все как есть. Хихиканье Менедема было не очень громким, но это, несомненно, было хихиканье. Соклей пожелал, чтобы стервятник’ который разорвал печень Прометея, устроил Титану праздник и некоторое время мучил Менедема. Но затем Эпианакс удивил его, спросив: “Какого рода книги у тебя есть?”


“Ты знаешь свои буквы?” Сказал Соклей, моргая,


“Не было бы особого смысла в вопросе, если бы я этого не сделал, не так ли?” ответил продавец угря. “Да, я их знаю. У меня не так уж много причин использовать их, но я могу пробиться, скажем, через Гомера ”.


“У нас с собой некоторые из самых захватывающих книг Илиады и Одиссеи ”, - сказал Менедем. Взгляд, который он бросил на Соклеоса, добавил, что только благодаря ему у них были эти книги, что совсем не соответствовало действительности. Соклей чувствовал себя стесненным; он не хотел начинать спор в присутствии незнакомца.


Чтобы напомнить своему кузену, что именно он на самом деле купил книги у переписчиков, которые их переписывали, он сказал: “И у нас также есть, э-э, пикантное стихотворение от современного писателя, парня по имени Периандрос из Книдоса”.


“Пикантно, да?” Глаза Эпианакса загорелись. Он знал, что это значит, или надеялся, что знал. “О чем это?”


“Ты знаешь статую Афродиты, которую Пракситель установил в Книде, ту, на которой богиня изображена обнаженной?” Сказал Соклей.


“Я должен надеяться, что знаю”, - ответил Эпианакс. “Все знают об этой статуе”.


Он был прав, конечно. Изображение Афродиты вызвало огромный интерес и волнение, когда оно было перенесено в ее святилище поколение назад. Возбуждение и волнение тоже были буквальной правдой. Эллада была страной, где респектабельные женщины надевали вуали в тех редких случаях, когда появлялись на публике. Вскоре после того, как удивительная, шокирующая статуя была воздвигнута, мужчина эякулировал на ее мраморную промежность. Для него Афродита оказалась поистине богиней любви.


Соклей сказал: “Это об этом парне - вы, наверное, слышали историю о нем”, - Менедем рассказал бы подробности. Соклей этого не сделал, и в этом не было необходимости; продавец угря опустил голову. Соклей продолжил: “Речь идет о том, что произошло бы, если бы статуя превратилась в плоть и кровь именно тогда”.


“И?” Хрипло спросил Эпианакс.


“И тебе придется купить стихотворение, чтобы узнать, что Периандр говорит по этому поводу”, - сказал ему Соклей.


“Ну, и что ты хочешь за это?” - Спросил Эпианакс.


Как часто кто-нибудь продает книги в Фазелисе? Соклей задумался. Не очень, если я не ошибаюсь в своих предположениях. В таком случае… “Обычно я бы попросил двадцать драхмай, но для тебя я назначу восемнадцать”, - сказал он и подождал, пройдет ли продавец угря прямо через матерчатую крышу своего прилавка.


Когда Эпианакс этого не сделал, Соклей знал, что получит хорошую прибыль. “Ты имеешь в виду, что мои угри стоят восемнадцать драхмай, верно?” Спросил Эпианакс.


“Да, конечно”, - сказал Соклей. “Я полагаю, вы продаете их по драхме за штуку, так же, как на Родосе?” Никто на Родосе не продавал таких копченых угрей, но Эпианаксу и не нужно было этого знать.


Теперь он опустил голову. “Я бы попросил немного больше, если бы ты не знал, что делаешь, но драхма - это справедливо. И все же, я думаю, восемнадцать драхмай - это немного чересчур для книги. Что ты скажешь о четырнадцати?”


Они остановились на шестнадцати после короткого торга, который оставил Соклея довольным своей прибылью и в то же время слегка виноватым. Они с Менедемом выбрали себе угрей; Эпианакс бросил туда потрепанный кожаный мешок, в котором они могли отнести копченую рыбу обратно на "Афродиту". Соклей взял с корабля книгу стихов и отдал ее продавцу угря.


“Спасибо, лучший”. Эпианакс выглядел так, как будто он едва мог удержаться от того, чтобы не развернуть свиток и не погрузиться прямо в него. “Я прочту это сам и прочту своим приятелям в тавернах и тому подобном - книга всегда лучше в компании”.


Соклей так не думал, но знал, что придерживается мнения меньшинства. Всего несколько поколений назад вряд ли у кого-то были его собственные книги, и они всегда читались публично. Пожав плечами, родиец сказал: “Как вам угодно, конечно”.


“Я окажу тебе услугу, если смогу”, - сказал Эпианакс. “Ты знаешь место под названием ‘Динос’?”


“Водоворот’? Эхом повторил Соклей. “Нет. Где это? Для моряка водоворот - хорошая вещь, от которой лучше держаться подальше. Вы ловите угрей так же, как коптите их? Так вот откуда вы знаете об этом месте?”


“Нет, нет, вовсе нет”, - сказал продавец угря. “Вы неправильно поняли. Это оракул - священная роща Аполлона у моря, в нескольких стадиях к северу отсюда. Есть один особенный бассейн, который всегда полон водоворотов. Человек, который хочет познать замысел бога, берет два шампура, на каждом из которых по десять кусочков жареного мяса. Некоторые говорят, что можно использовать и вареную, но я думаю, что они ошибаются ”.


“Оракул”, - пробормотал Соклей. Он гордился своей рациональностью, но как ты мог отрицать, что существуют способы узнать будущее? Невольно заинтригованный, он спросил: “Как священник угадывает волю бога?”


“Он сидит на краю рощи, в то время как человек, приносящий жертву, смотрит в пруд и рассказывает ему, какие виды рыб приплывают и едят разные куски мяса”, - ответил Эпианакс.


“Это было бы прекрасным предсказанием для рыбаков”, - сказал Соклей. “Но предположим, что фермер, который каждый день ест сыр и оливки на завтрак, приходит в священную рощу. Откуда ему знать, что сказать священнику, если он не может понять, какая рыба макрель, а какая акула?”


Продавец угря почесал в затылке. “Хороший вопрос, мой друг. Я не знаю ответа, но я полагаю, что священник знает, и я уверен, что бог знает. Оракул вряд ли был бы оракулом, если бы кто-нибудь мог видеть, как это работает, не так ли?”


В каком-то смысле это имело смысл. С другой стороны, это раздражало Соклеоса. У него был неугомонный зуд узнать, найти объяснение, Эпианакс был прав: божественные вещи сами по себе объяснению не поддавались. Но разве вещи, которые сами по себе не поддаются объяснению, не могли быть нереальными? Часть Соклеоса испытывала искушение думать так. Остальные сопротивлялись импульсу.


“Если вы идете в ту сторону, вы можете увидеть сами”, - сказал Эпианакс.


Они должны были идти вверх по ликийскому побережью в сторону Памфилии, затем на восток к Киликии и кратчайшим путем добраться до Кипра. Соклей уклонялся от ответа: “Я не знаю, остановимся мы или нет. Мой двоюродный брат - шкипер. Это будет зависеть от того, насколько он спешит добраться до Финикии”.


“Ты туда направляешься?” Продавец угря начал хихикать.


“Что тут смешного?” Спросил Соклей.


“Только то, что вам, возможно, будет труднее продать этих копченых угрей, чем вы думаете”, - ответил Эпианакс. “Многие сирийцы и им подобные не едят рыбу. Их боги им не позволят, или что-то в этом роде.”


“Оймой!” Соклей хлопнул себя ладонью по лбу. “Я знал, что иудеи не едят свинину, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из этих людей не ел рыбу. Что они делают для опсона?”


“Не моя забота”, - сказал Эпианакс.


“Нет, она моя”, - согласился Соклей. Почему Химилкон не сказал мне? Неужели он думал, что я уже знал? Или он прожил среди эллинов достаточно долго, чтобы преодолеть свое глупое суеверие? Невозможно сказать, не приплыв обратно на Родос и не спросив финикийца. Через мгновение Соклей просветлел. “Ну, в прибрежных городах будет много эллинов. Если варвары не будут ловить рыбу, люди, которые служат Антигону, будут еще более рады видеть нас ”.


“Мм, это так”. Эпианакс опустил взгляд на свиток папируса в своих руках. “Я все еще думаю, что выиграл от сделки. Когда эти угри исчезнут, они исчезнут навсегда, но я буду читать эту книгу через двадцать лет, если смогу уберечь ее от мышей ”.


“Лучший вид сделки - это та, при которой обе стороны уходят счастливыми”, - дипломатично сказал Соклей. “Сейчас я возвращаюсь в гавань. Прощайте и наслаждайтесь стихотворением”.


“Если там будет Афродита без одежды, я думаю, мне это очень понравится”. Эпианакс звучал очень уверенно в себе.


Когда Соклей поднялся на борт торговой галеры, он рассказал Менедему о том, что узнал от Эпианакса. Его двоюродный брат пожал плечами. “Я думал, мы все равно продадим угрей эллинам из армии Антигона”, - сказал он. “Я знаю, что все мы становимся опсофагами, когда у нас появляется такая возможность. Кто бы не предпочел наесться тюрбо, тунцом, каракатицей или омаром, чем ячменными лепешками или пшеничным хлебом?”


“Сократ, например, не стал бы. Опсон - это прекрасно, говорил он, но дело в вкусе - это то, что вы едите с основным продуктом, с сайто. Если вы сделаете это наоборот, то ваш хлеб превратится в пикант, не так ли?”


“Ну и что?” Весело сказал Менедем и причмокнул губами. “Если бы у меня было на это серебро, я бы ел рыбу, пока у меня не выросли плавники”.


“Хвала Богам, тогда ты этого не делаешь”, - сказал Соклей. Но как ты можешь спорить с кем-то, кто не только признал, что он опсофагос, но и, похоже, гордился этим? Не видя выхода, Соклей и не пытался. Вместо этого он передал то, что Эпианакс сказал об оракуле на Диносе.


“Это интересно”, - сказал Менедем. “Но что он тебе сказал? Это всего в нескольких стадиях к северу от Фазелиса?" Я не вижу особого смысла останавливаться ”.


“Ты удивляешь меня”, - сказал Соклей. “Разве ты не хочешь узнать, что бог скажет о нашем путешествии?”


Менедем вскинул голову. “Не я, моя дорогая. Через несколько месяцев я узнаю, каким образом. Почему? Тебе так любопытно?” Он сам ответил на свой вопрос: “Конечно, ты такой. Ты всегда такой. Тебя действительно волнует то, что говорит бог, или тебе интересно наблюдать, как работает этот конкретный оракул?”


Уши Соклея запылали. “Ты слишком хорошо меня знаешь”, - пробормотал он.


“Только твои мать и отец знали тебя дольше”, - сказал Менедем. “И они должны любить тебя, потому что они родили тебя. Я, я вижу тебя такой, какая ты есть - и, так или иначе, я все равно терплю тебя ”.


“Большое тебе спасибо”, - сказал ему Соклей.


Его кузен проигнорировал сарказм. “С удовольствием - во всяком случае, большую часть времени. Но послушай - у меня есть новости. Пока ты разговаривал с продавцом угря, я разговорился кое с кем из моряков здесь, в порту. События, конечно же, бурлят.”


“Какого рода вещи?” Теперь в голосе Соклея звучал интерес. Если что-то и могло отвлечь его от собственного уныния, так это новости из внешнего мира.


“Ну, ты знаешь Клеопатру, дочь Филиппа Македонского и сестру Александра?”


“Лично?” Переспросил Соклей. “Нет”.


Менедем одарил его раздраженным взглядом, на который он надеялся. “Нет, не лично, ты, тупоголовый. Ты знаешь о ней?“


“А кто не знает?” Ответил Соклей. “Когда она вышла замуж за Александра Эпейросского, Филипп был убит на их свадебном пиру. Это возвело на трон Александра Македонского. На самом деле это сделало его Великим, потому что кто знает, кем бы он стал, если бы Филипп правил еще двадцать пять лет, как он мог бы? После смерти Александроса она вышла замуж за маршала Александра Пердиккаса, а после того, как он умер, за какого-то другого офицера - я забыл, за кого.


В эти дни она в одном из анатолийских городов Антигона, не так ли?”


“Да, в Сардисе - на данный момент”, - зловеще сказал Менедем.


“А?” Спросил Соклей. “На данный момент’, не так ли? Расскажи мне больше.”


“Ну, один из моих болтливых друзей сказал мне, что она больше не хочет оставаться в Сардисе или под мускулистым каблуком старого Одноглазого”, - ответил Менедем. “История в том, что она хочет перейти на сторону Птолемея”.


“У него есть база вон там, на Косе, прямо напротив анатолийского материка”, - сказал Соклей, и Менедем опустил голову. Соклей быстро подумал. Вывод, к которому он пришел, не потребовал особых сложных вычислений. “Клеопатре никогда не добраться до своих людей живой”.


“Ты говоришь так уверенно”, - сказал Менедем.


“Я поставлю на это мину серебра, если ты в настроении”, - сказал ему Соклей.


“Сто драхманов? Клянусь египетским псом, ты уверен, не так ли?”


“Ты примешь пари?”


Теперь Менедем обдумал это. Ему тоже не понадобилось много времени. “Нет, спасибо. Антигон не может позволить ей добраться до Птолемея; он слишком сильно потеряет лицо. И он достаточно безжалостен, чтобы убить ее, если она попытается. Другими словами, вы, скорее всего, правы ”.


“Так это или не так, но мы оба рассуждаем одинаково”, - сказал Соклей. “Хорошо, тогда мы не будем заключать пари. И у оракула мы тоже не остановимся?” Он изо всех сил постарался, чтобы его голос звучал прискорбно разочарованным.


“Нет, если это так близко к Фазелису”, - ответил Менедем. “Разве ты не хочешь попасть в Финикию и Иудею и попрактиковаться в своем арамейском?”


Вопрос был достаточно хорош, чтобы удержать Соклея от жалоб, когда гребцы Афродиты выводили ее из гавани Фазелиса. Он задавался вопросом, бежала ли Клеопатра уже из Сард. Бедная женщина, подумал он. Если она пыталась это сделать, то, вероятно, уже мертва. Тогда кто остался из династии Филиппа? Никто. Совсем никто.


Когда "Афродита " скользила мимо священной рощи Диноса, Менедем разглядывал сосны и дубы. Для него роща выглядела как любой другой неосвященный анатолийский лес. Однако, как сказал Соклеосу Эпианакс, торговец угрем, она действительно спускалась прямо к морю. Ее святость позволила ей выжить в низинах, где большая часть древесины была вырублена, чтобы освободить место для ферм. Единственными деревьями поблизости были возделанные оливковые и миндальные рощи. Но холмы круто поднимались от моря. Человеку не пришлось бы проходить много стадий вглубь страны, чтобы снова оказаться в лесу.


“Риппапай!” Позвал Диокл. “Риппапай! ” Ветер был порывистым. Когда дул ветер, он дул в основном с севера. Если акатос собирался куда-нибудь добраться, ему приходилось передвигаться на веслах.


Дельфины прыгали и резвились рядом с кораблем. “Они - хорошее предзнаменование”, - заметил Менедем своему двоюродному брату.


Соклей опустил голову. “Так говорит та часть меня, которая выходит в море каждый парусный сезон. У той части меня, которая отправилась в Ликейон в Афинах, есть свои сомнения”.


“Зачем рисковать?” Спросил Менедем. “Если вы принимаете предзнаменования, но они нереальны, вы не причиняете себе вреда, но если вы игнорируете их, а они реальны, вы можете попасть во всевозможные неприятности”.


“Ты можешь попасть в беду, следуя нереальным предзнаменованиям, - сказал Соклей. “ Предположим, ты веришь какому-нибудь лживому дураку-прорицателю и делаешь то, что он тебе говорит, и это оказывается худшим, что ты мог сделать? Или как насчет пророчества , которое Пифия в Дельфах дала лидийскому царю Круазосу;


Если Круазос над рекой Галис пойдет


Он свергнет могущественное королевство’?


Как насчет этого?”


“О, нет, моя дорогая”. Менедем покачал головой. “Этим ты меня не достанешь. Это не вина оракула. Это вина Кройзоса, за то, что он не спросил, свергнет ли он персидское царство - или свое собственное.”


Соклей одарил его дерзкой ухмылкой: “Я не могу придраться к твоей логике. Я сомневаюсь, что сам Сократ мог придраться к твоей логике. Но логика, помни, лежит в основе философии. А ты человек, который насмехается над философией. Так где же, о изумительный, в этом логика?”


“В твоем проктосе”, - предположил Менедем.


“Аристофан и его шутки смешны на своем месте. Когда они выходят из своего положения ...” Соклей фыркнул.


Менедем начал указывать на то, что Аристофану было что сказать о философии и особенно о философах. В последний момент он придержал язык. Он знал, что произойдет, если он поплывет по этому каналу. Он и Соклей ссорились из-за того, какую большую роль Аристофан и Облака сыграли в смерти Сократа. Сколько раз у них был этот спор? Слишком много, чтобы Менедем захотел пройти через это снова. К этому времени шаги были почти такими же формальными, как танец.


“Эй, парус!” - Крикнул Аристид, пока Менедем обдумывал, что бы сказать еще. “Эй, парус с правого борта по носу!”


Парус был важнее любого спора. Менедем вгляделся в море. Через мгновение он тоже заметил парус. “Похоже на круглый корабль. И... разве это не еще один парус за ней?”


“Да, шкипер, это - на самом деле, больше, чем одна”, - ответил впередсмотрящий.


“Клянусь богами, ты прав”, - сказал Менедем после очередного взгляда. “Три, четыре, пять, шесть"… Всего я отправляю в плавание к восьми. Это верно?”


Аристидас прикрыл глаза рукой. “Я вижу ... думаю, десять, шкипер. Пара из них далеко в море. И смотрите! К черту ворон со мной, если на парусе головного корабля нет орла Птолемея.”


“Должно быть, это корабли с зерном, снабжающие его гарнизоны в Ликии”, - сказал Соклей.


“У него хватает наглости посылать корабли вдоль этого побережья без сопровождения военных галер”, - сказал Менедем. “Два или три пирата могли бы расплатиться со всем этим флотом”.


“У Птолемея гарнизоны во всех здешних крупных городах”, - напомнил ему Соклей. “Это должно что-то изменить”.


“Некоторая разница”, - допустил Менедем. “Насколько, я не знаю. Большинство пиратских кораблей не выходят из этих городов. Они прячутся за мысами или в устьях небольших ручьев, а затем набрасываются на все, что проходит мимо ”.


“Ты говоришь о них, как о хорьках или других маленьких злобных животных”, - сказал Соклей.


“Именно так я к ним отношусь”, - ответил Менедем. “А ты нет?”


“Я так отношусь к пиратам, а не к пиратским кораблям”, - сказал Соклей. “Корабли - это просто корабли. Проблемы создают сукины дети внутри них”.


“Ты слишком утонченна для меня. Если я вижу пентеконтер или гемиолию, я хочу потопить их прямо здесь, на месте”, - сказал Менедем. “Мне все равно, кто там. Кто бы ни был на таком корабле, он обязательно замышляет недоброе, потому что на таком корабле нельзя творить добро. Если бы не пираты, не было бы таких кораблей ”.


“Вот почему они собираются построить ту трихемиолию, о которой вы говорили прошлой осенью”, - сказал Соклей. “Это будет корабль мечты охотника за пиратами, если он будет плавать так, как все думают”.


“И именно поэтому вы строите новый корабль: я имею в виду, чтобы посмотреть, будет ли он плавать так, как все думают”, - ответил Менедем. “Хотя я был бы не прочь стать ее шкипером - вот что я тебе скажу”.


“Если кто и заслужил это право, так это ты”, - сказал его двоюродный брат. “Если бы не ты, не было бы трихемиолии”.


Менедем пожал плечами. “Это правда. Но я скажу тебе кое-что еще, ничуть не менее правдивое, моя дорогая: я здесь, на Внутреннем море, направляюсь в Финикию, чтобы зарабатывать на жизнь своей семье, и на Родосе полно капитанов, которые хотят командовать ”трихемиолией" ничуть не меньше, чем Ида "


“Это несправедливо”, - сказал Соклей.


“Мир несправедлив”, - ответил Менедем, снова пожимая плечами. “Любой, кто хоть немного побывает в нем, скажет тебе то же самое. Рано или поздно, я думаю, у меня появится шанс. И когда я это сделаю, я покажу людям, какой я офицер.” Этого, казалось, было достаточно. Он указал на приближающиеся торговые суда Птолемея. “Это большие корабли, не так ли?”


“Я думаю, они больше, чем те, что доставляли зерно в Сиракузы для позапрошлого сезона плавания Агафокла”. Соклей подергал себя за бороду. “В этом есть смысл, я полагаю, Агафоклу пришлось взять то, что он мог получить. Птолемей может выбирать”.


“И у Птолемея больше денег, чем Агафоклу когда-либо снилось”, - добавил Менедем.


“Я недавно говорил кое-что о Кройсосе. У Птолемея больше денег, чем Кройсосу когда-либо снилось”, - сказал Соклей. “У Птолемея больше денег, чем кому-либо когда-либо снилось, за исключением, может быть, великих персидских царей - а они тоже владели Египтом”.


“Египет - самая богатая страна в мире. Она настолько богата, что это едва ли кажется справедливым”, - сказал Менедем. Эта земля была не только богата золотом (и изумрудами, как он имел основания знать), но и разливы Нила каждый год обновляли почву. Они позволили крестьянам выращивать огромные урожаи (небольшая часть которых лежала в трюмах приближающихся круглых кораблей), и позволили тому, кто правил Египтом, собирать еще более огромные суммы налогов.


“Эй!” Над морем донесся тонкий крик матроса с носа ведущего торгового судна. “Эй, галера! Ты с какого корабля?”


Ты пират? Если ты пират, признаешь ли ты это? Вот что имел в виду этот парень. Менедем крикнул в ответ: “Мы Афродита, с Родоса”.


“С Родоса, да?” Моряк с круглого корабля казался подозрительным. У него были на то причины; поскольку Родос является ведущим торговым партнером Египта, пирату не мешало бы замаскироваться под выходца с этого острова. “Из какого вы торгового дома?”


“Филодемоса и Лисистрата”, - ответил Менедем. “Филодемос - мой отец; Лисистратос - отец моего тойхаркоса”. Возможно, человек Птолемея немного знал о Родосе, или, может быть, он просто проверял, не запнутся ли пираты, пытаясь изобрести что-нибудь правдоподобное. В любом случае, Менедем был не из тех людей, которые позволяют себе безнаказанно дерзить. Он выкрикнул свой собственный вопрос: “Вы на каком корабле?”


И он получил ответ. “Это Исидора, из Александрии”, - ответил матрос с круглого корабля. Затем парень понял, что ему не нужно ничего говорить Менедему. Он погрозил кулаком Афродите. “Не твое дело, кто мы такие и что делаем”.


“Нет, а? Но это твое дело, кто мы такие и чем занимаемся?” Вернулся Менедем. “Ну, можешь идти выть, приятель! Мы такие же свободные эллины, как и вы, и у нас такое же право задавать вам вопросы, как и у вас нам”.


“Euge!” - Хором сказали Соклей и Диокл, пара матросов захлопала в ладоши. Менедем ухмыльнулся похвале. Высокомерие солдат и матросов, служивших под началом македонских маршалов, могло превзойти все ожидания.


Человек на Исидоре тоже испытал это в полной мере. Он запрокинул голову и рассмеялся, когда два корабля прошли ближе всего друг к другу. “Давай, лай, маленькая собачка”, - сказал он. “Когда большая собака решит, что ей нужен твой дом, ты убежишь, визжа, поджав хвост”.


Ярость охватила Менедема. “Я должен утопить этого сына шлюхи. Кем он себя возомнил, чтобы так со мной разговаривать?”


И снова Соклей и Диокл заговорили вместе. На этот раз они оба сказали: “Нет!” Менедем знал, что они правы, но от него все равно шел пар, как от закрытого горшка, забытого на огне. Ему казалось, что он может взорваться и разбросать осколки повсюду.


Один за другим корабли с зерном проплывали мимо Афродиты, люди на борту, без сомнения, считали их величественными. Для Menedemos, валяться , казалось, лучшего слова. Они плавали достаточно хорошо, с ветерком прямо позади них, как это было сейчас. Однако, пытаясь лавировать против нее, они действовали так медленно, что были почти беспомощны.


Моряк с "Афродиты “ крикнул: "Надеюсь, настоящие пираты доберутся до вас, вы, фигососы!”


Это зашло слишком далеко. “Клянусь собакой, Телеутас, молчи!” Прошипел Менедем. “Они не наши враги”.


“Нет, но они ведут себя как кучка маленьких придурков с широкими задницами”, - ответил Телеутас. Менедем раздраженно фыркнул. Телеуты были у него на борту уже три сезона плавания подряд, и он продолжал задаваться вопросом, почему. Этот человек делал так мало, как мог, чтобы выжить. Он не был особенно храбрым. Он даже не был любителем развлечений, чтобы компенсировать другие свои недостатки. Если он будет продолжать в том же духе, мне лучше оставить его в следующем году, подумал Менедем. Пусть он сведет с ума какого-нибудь другого капитана-


Он определенно задел за живое на борту транспортов Птолемея. Упоминание о пиратах задело честных моряков. Матросы, которые слышали его, выкрикивали оскорбления в адрес Афродиты. Они делали непристойные жесты. Они потрясали кулаками. Один из них даже бросил что-то в торговую галеру. Что бы это ни было, оно шлепнулось во Внутреннее море, не долетев до цели. Телеуты издевательски рассмеялись, что только еще больше распалило мужчин из Александрии.


“Они знают, кто мы такие”, - с несчастным видом сказал Соклей. “Они не забудут. Они будут очернять наше имя в каждом порту, который держит Птолемейос - а у него их много.”


“Я знаю”, - сказал Менедем. “Что я могу с этим поделать сейчас, кроме, может быть, того, чтобы выбросить Телеутаса за борт?”


“Ничего”. Его двоюродный брат прошаркал босой ногой по доскам палубы юта. “Я тот, кто взял его с собой пару лет назад, прямо перед нашим отплытием. С тех пор я сожалел по меньшей мере полдюжины раз ”.


“У меня была та же мысль”, - ответил Менедем. “На самом деле он не справляется со своим весом, и он действительно попадает в беду - и втягивает в беду нас. Но он никогда не злил меня на него настолько, чтобы я уплыл без него ... И я рявкнул на александрийцев раньше, чем он, будь оно проклято. Думаю, я, скорее всего, не первый капитан, которого он раздражает, вот и все ”.


“Что ж, вот и последний корабль с зерном”, - сказал Соклей. “Многие прощаются с ними, но я бы никому не пожелал пиратов”.


“Нет, я бы тоже”, - сказал Менедем, а затем: “Ну, вряд ли кто-нибудь”.


Он не мог сказать по береговой линии, где заканчивалась Ликия и начиналась Памфилия - разница заключалась в людях, а не в пейзаже. Но Ольвия, мощная крепость на дальнем берегу реки Катарактес, несомненно, принадлежала Памфилии. Катаракты оправдывали свое название, устремляясь с гор на задворках Ольвии к морю и с грохотом разбиваясь о скалы по мере приближения.


Менедем, привыкший к маленьким родосским ручьям, которые пересыхали летом, смотрел на реку с немалым удивлением. Соклей улыбнулся ему и спросил: “Если ты думаешь, что это такое чудо, что ты скажешь о Ниле, если мы однажды отправимся в Александрию?“


“Я не имею ни малейшего представления, моя дорогая”, - ответил Менедем. “Но я уверен, что Нил не производит такого шума, когда впадает во Внутреннее море”.


“Нет, действительно. В этом ты прав”, - согласился его двоюродный брат. “Водопады Нила находятся на тысячи стадиев выше по течению. Геродот говорит о них”.


“Геродот говорит обо всем, не так ли?”


“Ему было любопытно. Он объехал весь известный мир, чтобы выяснить, что на самом деле произошло, и как это произошло, и, что самое важное, почему это произошло. Если бы не он, сегодня не было бы такого понятия, как история ”.


“И было бы нам еще хуже, если бы ее не было?” Пробормотал Менедем. Это ужаснуло Соклея не меньше, чем Телеута ужаснуло матросов Птолемея. Менедем надеялся, что так и будет.


Но затем Соклей кисло улыбнулся ему. “Ты снова пытаешься меня подколоть. Прости, лучший, но мне не хочется, чтобы меня подначивали”.


“Нет, а?” Менедем ткнул пальцем своего двоюродного брата в ребра. Соклей взвизгнул. Затем он щелкнул по пальцу, как будто тот был собакой. Менедем поспешно отдернул его. Они оба рассмеялись. Менедем сказал: “Если ты думаешь, что я аппетитно выгляжу, то ты недостаточно употреблял опсона со своими сайто. Тебе нужно лучше питаться”.


“Если бы я хотел все время хорошо питаться, я бы не ходил в море”, - ответил Соклей. “Черствый хлеб, сыр, оливки, сушеная рыба… Не твое угощение для опсофагов. И то, что вы можете заказать в припортовой таверне, ненамного лучше. Вы не сможете наловить достаточно рыбы из акатоса, чтобы приготовить много вкусного опсона, и, даже если бы вы могли, вы не смогли бы приготовить ее каким-либо особенно интересным способом ”.


“Нет ничего плохого в том, чтобы поджарить рыбу на жаровне”, - сказал Менедем. “Эти модные повара, которые хотят обвалять все в сыре, и вполовину не так умны, как они думают”.


“Не позволяй своему Сикону услышать это”, - предупредил его Соклей. “Он вышвырнет тебя со своей кухни за уши”.


“О, нет”. Менедем покачал головой. “Сикон хороший повар, но это не значит, что он всегда изыскан. Он говорит, что иногда повара используют эти сложные, острые соусы, потому что не хотят, чтобы вы знали, что они испортили приготовление самой рыбы ”.


“Я бы не хотел с ним спорить”.


“Я бы тоже, клянусь Зевсом!” Сказал Менедем. “Никто в здравом уме не захотел бы затевать ссору с Сиконом. Он один из тех рабов, которые были там всегда и думают, что это место действительно принадлежит им. И это часть проблем, которые у него возникли с Баукисом ”.


“Она думает, что он должен следить за каждым оболом?”


“Отчасти это. И отчасти она вторая жена моего отца, поэтому она не думает, что получает уважение, которого заслуживает ”. Менедем рассмеялся. Он мог говорить о Баукисе, даже думать о нем, пока делал это безлично. Он продолжал: “И, конечно, Сикон никому не оказывает большего уважения, чем должен, и не так сильно, как следовало бы. Вот почему они все время ссорятся”.


“Что говорит твой отец?”


“Как можно меньше. Он не хочет злить Баукиса, но и Сикона тоже не хочет злить”. Менедем закатил глаза. “Если бы он был так же мягок со мной, как с ними, мы бы ладили намного лучше”.


“Если он ничего не сделает, чтобы положить конец пререканиям, разве прекращение пререканий не твое дело?” Спросил Соклей.


“Ну, это могло бы быть, если бы я полгода не был в море. И я тоже не хочу застрять в эпицентре ссоры. Сикон - драгоценный камень. Я не хочу, чтобы он злился на меня. И я не хочу, чтобы моя мачеха, - он усмехнулся над этим; идея все еще казалась ему абсурдной, - тоже расстраивалась. Из-за этого моему отцу может стать еще тяжелее, чем он уже делает ”.


То, что он хотел сделать с Баукисом, для Баукиса, заставило бы его отца устроить ему нечто худшее, чем просто трудные времена. До сих пор здесь, как и в немногих других местах, его воля управляла его желаниями. Это было то, что должен был делать мужчина. Иметь желания - это одно, а действовать в соответствии с ними, когда они были глупыми, - совсем другое. В Илиаде и Агамемнон, и Ахиллеус поставили свои личные желания выше того, что было хорошо для ахайоев с сильными гривами, и оба пострадали из-за этого.


“В твоих словах действительно есть смысл”, - сказал Соклей. “На самом деле, в твоих словах больше смысла, чем обычно”. Он протянул руку и положил ее на лоб Менедема. “Ты хорошо себя чувствуешь, моя дорогая?”


“Я был , пока ты не начал беспокоить меня”. Менедем стряхнул руку.


Его двоюродный брат рассмеялся. “Это больше похоже на тебя. Ты достаточно похож на себя, чтобы ответить на вопрос?”


“Зависит от того, что это такое”, - ответил Менедем. Соклей не раз спрашивал, почему он кажется более тихим и мрачным, чем обычно. Он давал либо уклончивые ответы, либо вообще ничего. Он не собирался говорить Соклею или кому-либо еще, что он думает о второй жене своего отца, что он хотел бы с ней сделать.


Но Соклей имел в виду нечто другое: “Откуда вдоль побережья вы хотите отплыть на Кипр?”


“А”, - Менедем лучезарно улыбнулся своему кузену. Это был совершенно законный вопрос, и он сам думал об этом. “Я хотел бы пройти намного дальше на восток, прежде чем направить корабль на юг через Внутреннее море. Кратчайший путь между материком и островом, я думаю, составляет около четырехсот стадиев”.


“Да, я полагаю, что это примерно так”, - согласился Соклей. “Моя единственная оговорка заключается в том, что все это южное побережье Анатолии - Ликия, Памфилия, Киликия - кишит пиратами. Я просто хотел спросить, взвесили ли вы риск более длительного путешествия по открытому морю против риска нападения, когда мы будем продвигаться на восток.”


“Это нелегко сделать”, - медленно произнес Менедем. “Когда пересекаешь открытое море, всегда есть риск. Ты не можешь его избежать. Вот почему вы всегда остаетесь в пределах видимости суши, когда можете - если только вы не направляетесь куда-нибудь, так сказать, под гору, как это происходит в Александрии с Кипра, где вы действительно можете рассчитывать на попутный ветер во время парусного сезона. Пираты, так вот, пираты - это другое дело. Они могут вообще не беспокоить нас, и нет никакого риска плыть на восток, если они этого не сделают ”.


“Конечно, есть риск”, - сказал Соклей. “Они могут напасть. Вот что создает . риск. Если бы мы знали, что они нападут , это больше не было бы риском. Это была бы уверенность ”.


“Тогда будь по-твоему. Я думаю, мы говорим одно и то же разными словами. Но я не знаю, как соотнести один риск с другим. Поскольку легче оценить риск плавания через открытое море, это тот, который я хочу исключить, насколько смогу ”.


“Хорошо”, - сказал Соклей. “Я не уверен, что согласен с тобой, но и не уверен, что не согласен. Ты капитан”.


“к. Сделает ли тебя счастливее, если я поговорю с Диоклом, прежде чем окончательно приму решение?” Спросил Менедем.


Соклей опустил голову. “Я всегда рад, когда ты разговариваешь с Диоклом. Он забыл о мореходстве больше, чем большинство людей когда-либо узнают”.


“Меня не интересует, что он забыл, меня интересует то, что он помнит”.


Но гребец оказался менее полезным, чем надеялся Менедем. Он почесал подбородок, обдумывая это. Наконец, он сказал: “На самом деле, я видел, как шкиперы делают и то, и другое. Шесть оболоев до драхмы в любом случае.”


“Что ж, в таком случае я собираюсь продолжить плавание вдоль здешнего побережья, как и планировал”, - сказал Менедем. “Даже если пират действительно осмотрит нас, нам вряд ли придется сражаться с ним. Большинство из них хотят легкой добычи - круглого корабля с несколькими матросами на борту, который слишком медлителен, чтобы убежать, и слишком слаб, чтобы дать отпор. Они могут видеть, что мы дадим им хороший бой, даже если им удастся нас поймать ”.


“Большинство из них могут”, - согласился Диокл. “Конечно, всегда есть странный ублюдок, на которого нельзя положиться, как на того парня в проливе между Андросом и Эвбеей в прошлом сезоне”.


Менедем передал Соклею большую часть мнения Диокла. Он не упомянул пирата, который напал на них в предыдущем сезоне плавания. Он знал, что сделал бы его кузен, услышав об этом пирате и его команде: он начал бы проклинать их за кражу черепа грифона. Менедем слышал эти проклятия слишком много раз, чтобы захотеть слушать их снова.


Соклей сказал: “Это твой выбор, я надеюсь, что все закончится хорошо”.


“Ты же не собираешься отпускать подобные печальные комментарии, пока мы не прибудем на Кипр?” Спросил Менедем. “Ты же знаешь, они не очень радуют команду”.


“О, да. Я буду держать рот на замке. Я действительно знаю разницу между тем, что я могу сказать тебе, и тем, что я могу сказать, когда моряки слушают, поверь мне”.


“Я надеюсь на это”. Но Менедем не стал настаивать. Его двоюродный брат всегда умел держать свое мнение при себе, когда оно могло повредить моральному духу. Чтобы сменить тему, Менедем спросил: “Найдем ли мы здесь рыночную площадь? Никогда нельзя сказать, что у них может быть”.


“Да, мы могли бы также, потому что вы никогда не сможете”. По выражению Соклеоса, он надеялся на череп другого грифона. Но он также вспомнил о практической стороне, необходимой торговцу, потому что продолжил: “И я привезу с собой немного духов. Никогда нельзя сказать, что мы могли бы продать”.


“Конечно, нет”, - сказал Менедем. “Если мы продали книгу в Фазелисе, клянусь богами, мы можем продать что угодно где угодно”.


Но агора Ольвии, расположенная недалеко от гавани, оказалась разочарованием. Дело было не в том, что на рыночной площади ничего не было на продажу, просто там не было ничего, что могло бы согреть сердце капитана акатоса. Ольбийцы покупали и продавали зерно, оливки, местное вино, сушеную и свежую рыбу, простые горшочки - все это было полезно, но ничто из этого не стоило усилий Менедема. Рядом с главной агорой также был отдельный рынок лесоматериалов, но это его тоже не заинтересовало.


“Круглые корабли могли бы прекрасно вести здесь дела”, - сказал он. “Что касается нас...” Он прикрыл рот рукой, как бы пряча зевок.


“Я знаю”. Соклей тоже звучал мрачно: “Ты не смог бы представить более обычного места, даже если бы пытался целый год”, - тем не менее он повысил голос: “Духи! Прекрасный аромат родосских роз!”


Люди проходили мимо, даже не взглянув. “Интересно, есть ли у них здесь носы”, - проворчал Менедем. “Судя по тому, как некоторые из них пахнут, я сомневаюсь в этом”.


“Прекрасные родосские духи!” Соклей позвал снова, прежде чем продолжить, понизив голос: “Никогда не скажешь. Та гетера в Милете прошлым летом ...”


“О, ты счастливчик!” Сказал Менедем. “То, что она хотела шелк, это одно. То, что она тоже хотела тебя ...” Такие вещи случались с ним время от времени. Он не ожидал, что это случится с его степенным кузеном.


Думая вместе с ним, Соклей ответил: “Знаешь, тебе не может все время сопутствовать удача. Часть ее должна достаться и другим людям”.


“О? Почему?” Спросил Менедем.


“Это аргумент для другого раза, моя дорогая”, - сказал Соклей, протягивая прохожему баночку с духами. “С Родоса. Самые лучшие...”


Прохожий продолжал идти. Плечи Соклея поникли. “Для меня это самая трудная часть бизнеса: я имею в виду, говорить незнакомцам, что они должны что-то у меня купить”.


“Ну и как они узнают, если ты им не скажешь?” Разумно спросил Менедем.


“Я продолжаю говорить себе то же самое”, - сказал Соклей. “Это помогает, но не настолько. Затем я вспоминаю, как меня раздражает, когда я прохожу по агоре на Родосе, когда какой-нибудь крикливый, быстро говорящий парень из другого полиса сует что-то мне под нос и говорит, что я не могу надеяться прожить без этого ни дня, что бы это ни было ”.


“Но ты покупаешь время от времени, не так ли?” Сказал Менедем. “Я знаю, что покупаю”.


“Да, но после этого я всегда чувствую себя дураком”, - сказал Соклей.


“Дело не в этом”, - сказал Менедем. “Дело в том, что время от времени кто-нибудь будет расставаться со своим серебром. И кого волнует, что он чувствует потом?”


Как бы в доказательство этого, они действительно совершили несколько продаж. Первая была адресована эллину на несколько лет старше их, который сказал: “Я женился всего пару месяцев назад. Я думаю, моей жене это понравилось бы, а тебе?”


“Ты ожидал бы, что мы скажем ”нет"?" Спросил Соклей.


“Не обращай на него внимания, лучший”, - сказал Менедем потенциальному покупателю. “Он слишком честен для его же блага”. Он рассмеялся.


То же самое сделал новобрачный эллин. Спустя мгновение, без особого энтузиазма, то же самое сделал Соклей. От самого местного жителя сильно пахло рыбой. На его руках, ногах и хитоне блестела рыбья чешуя. Вероятно, при торговле вяленой рыбой, рассудил Менедем. Каким бы ремеслом он ни занимался, он зарабатывал на этом хорошие деньги, поскольку платил родосцам цену, почти не торгуясь.


Менедем не сомневался в мастерстве следующего парня, который остановился перед ними. Меч на его поясе и шрамы на лице и правой руке выдавали в нем солдата. Как и его македонский акцент, который был настолько сильным, что был почти неразборчив. Мало-помалу Менедем понял, что ему нужны духи для гетеры по имени Гнатай.


“Ах, она называет себя в честь своей челюсти, да?” Менедему пришлось постучать себя по челюсти - gnatbos по-гречески - чтобы македонянин понял, что он имел в виду.


“Да, так она и делает”, - наконец сказал солдат.


“Ну, друг, она хороша со своей челюстью?” Спросил Менедем, подмигнув. Македонец совсем не понял этого. Тем не менее, он купил духи, и это было то, что действительно имело значение.


Они совершили самую крупную распродажу за день, когда солнце село в направлении Ликии. Парень, купивший несколько банок, был пухлым и преуспевающим, самым гладко выбритым мужчиной, которого Менедем когда-либо видел. Он не мог решить, был ли местный житель эллином или памфилийцем; большинство местных жителей говорили по-гречески с тем же слегка гнусавым акцентом. Кем бы он ни был, ольбиец уже благоухал.


Он также торговался с большим энтузиазмом и настойчивостью, и получил за свои духи лучшую цену, чем новобрачный или македонец. После того, как он заключил сделку, он сказал: “Мои девочки будут счастливы намазать это вещество”.


“Твои девушки?” В голове Менедема зажглась лампа. “Ты содержишь бордель?”


“Это верно”, - ответил лощеный парень. “Я тоже сделаю много дополнительных дел из-за этого. Мужчины хотят, чтобы их девушки хорошо пахли, а не были потными и противными”. Он колебался. Мгновение спустя, когда он спросил: “Вы и ваш друг здесь чувствуете себя единым целым в заведении?” Менедем понимал почему: щедрость боролась с обычной скупостью содержателя борделя. Как ни странно, щедрость победила.


“Что ты думаешь?” Спросил Менедем, ожидая, что его двоюродный брат покачает головой.


Но Соклей сказал: “Почему бы и нет? Давненько я немного не развлекался”. Он повернулся к содержателю борделя. “Солнце, вероятно, сядет к тому времени, когда нам придется возвращаться в гавань. Вы дадите нам факелоносца, чтобы освещать путь?”


“Конечно, лучший”, - сказал мужчина. “Ты будешь платежеспособным клиентом, если придешь завтра еще раз попробовать, или я, возможно, захочу купить у тебя что-нибудь еще. В любом случае, я не могу позволить, чтобы тебя стукнули по голове ”.


Его голос звучал совершенно серьезно, как будто ему было бы все равно, что случилось с родосцами, если бы не тот маловероятный шанс, что однажды он снова сможет вести с ними дела. И он, вероятно, не стал бы. Путешествуя по всему Внутреннему морю, Менедем познакомился с изрядным количеством содержателей публичных домов. Их ремесло делало их жесткими и безжалостно практичными.


“Ну, давай”, - сказал теперь парень. В его голосе звучала покорность; возможно, он сожалеет о своем порыве мгновением раньше, но у него нет никакого хорошего способа вернуться к нему.


“Нет смысла брать с собой больше драхмы или около того”, - многозначительно сказал Менедем. Соклей понял намек и опустил голову. Они оба сняли с поясов кожаные мешочки и положили их на Афродиту. Владелец борделя внимательно наблюдал. Менедем хотел, чтобы он этого сделал; таким образом, он не решил бы, что грабеж приносит пользу бизнесу.


Бордель находился всего в нескольких кварталах от гавани и агоры. Менедем думал, что смог бы найти дорогу обратно самостоятельно. Тем не менее, факелоносец, который знал Ольвию, был бы желанным гостем. Ориентироваться в незнакомом городе при свете луны и звезд было не тем, что Менедем хотел пробовать без крайней необходимости, и это был бы весь оставшийся свет, если бы он и Соклей вернулись сами. Никто не тратил факелы или ламповое масло, чтобы осветить улицы после захода солнца.


Внутри борделя несколько из дюжины или около того женщин пряли шерсть в нитки, что приносило содержательнице борделя деньги, даже когда они не спали с мужчинами. Трое или четверо других играли в кости за халкоя или оболоя. Пара других ели хлеб с оливковым маслом и пили разбавленное водой вино. Они не были голыми - они не ожидали дела. Но ни одна из них не закрывала лицо вуалью, как сделала бы респектабельная женщина или даже (возможно, или особенно) гетера высокого класса. Что касается Менедема, то это было достаточно захватывающе само по себе.


“Выбирайте сами, друзья”, - сказал владелец борделя родосцам. Он протянул женщинам баночки с духами. “Я достал для вас эту эссенцию из роз у этих парней. Я хочу, чтобы, кого бы из вас они ни выбрали, вы доставили им удовольствие ”.


Менедем указал на одну из женщин, игравших в кости. “Давай, милая. Да, ты”.


“Хорошо. Я иду”, - покорно ответила она по-гречески с акцентом. Она была примерно его возраста, смуглая, с выдающимся носом и волосами, такими черными, что казались почти синими. Она не была красавицей - с тем же успехом можно надеяться найти рубин размером с большой палец мужчины, что и у красивой девушки в борделе на берегу гавани, - но и уродиной она не была. Когда она поднялась на ноги, Соклей тоже выбрал женщину: одну из тех, кто занимался прядением. Менедем не удостоил ее второго взгляда, и сейчас его мысли были заняты другим.


Выбранная им шлюха отвела его в маленькую комнату, в которой стояли кровать, табурет и больше ничего. Когда Менедем закрыл за ними дверь, он спросил: “Как мне тебя называть?”


Она удивленно посмотрела на него. “Большинство мужчин не утруждают себя расспросами. Ты можешь называть меня Армени. Это не мое имя, но эллины не могут произносить мое имя”.


“Это означает, что вы из Армении, не так ли?” - сказал он. У него было смутное представление, где это место: где-то в восточной Анатолии или на Кавказе. Он не думал, что когда-либо встречал кого-либо из этой земли раньше.


Армен кивнула, что само по себе доказывало, что она не эллинка. “Да. В моей долине не было дождя два года подряд. Мой отец продал меня работорговцу, чтобы сохранить мне жизнь и позволить ему и моей матери покупать еду, чтобы они тоже могли жить. Работорговец продал меня здешнему Критиасу, и поэтому...” Она пожала плечами один раз, а затем, снова пожав плечами, сняла свой длинный хитон через голову.


Ее тело было коренастым, но все еще изогнутым, груди большими и тяжелыми, с темными сосками на концах. Хотя она была варваркой, она переняла эллинский обычай опалять волосы между ног. Менедем тоже снял тунику и сел на край кровати.


“Я - подарок для тебя, да?” Сказала Армене. “Тогда скажи мне, чего ты хочешь”. Она не смогла скрыть некоторую тревогу в своем голосе. Он слышал это в других борделях. У женщин не было выбора, и они слишком хорошо это знали.


Менедем растянулся на кровати. “Иди сюда. Ляг рядом со мной”. Она легла. Кровать была узкой для двоих бок о бок. Ее груди коснулись его груди; ее ноги коснулись его.


Она бросила на него обеспокоенный взгляд. “Мне жаль”.


“Все в порядке”, - Он сжал ее груди, затем опустил к ним голову. Удивительно часто даже рабыня в борделе получала удовольствие, если мужчина немного потрудился, чтобы доставить ей это. Менедем ласкал ее. Он погладил ее между ног, как давным-давно научила его делать родосская гетера.


Однако через некоторое время Армен положила свою руку на его. “Ты добрый человек, ” сказала она, “ но я не разжигаю. Я делаю это, но мне это не нравится”.


“Хорошо. Я подумал, что попробую”, - сказал он, и она снова кивнула. Он перекатился на спину. “Почему бы тебе не прокатиться на мне, как на скаковой лошади?” Если бы содержатель борделя - Критиас, как звал его Армен, - собирался преподнести ему подарок, он бы взял самый дорогой, который мог достать. Если бы он платил за это, то заставить девушку взобраться на вершину стоило бы ему дороже, чем наклонять ее вперед или назад.


Она кивнула, нависая над ним. “Я думала, ты спросишь об этом”.


“Почему?”


“Потому что я выполняю работу”, - ответила она. Она взяла его за руку и направила в себя, затем медленно начала двигаться. Ее груди нависали прямо над его лицом, как сладкие, спелые фрукты. Он немного наклонился и подразнил ее соски языком. Она продолжала методично двигаться вверх и вниз, вверх и вниз.


Вскоре Менедем тоже начал двигаться, с каждым ударом вонзая свое копье в цель. Его руки сжимали ее мясистые ягодицы. Кровать заскрипела под ними обоими. Когда его наслаждение достигло пика, он вошел в нее так глубоко, как только мог, прижимая ее к себе, пока спазм удовольствия не прошел.


Затем, смеясь, он сказал: “Видишь? Ты не выполнил всю работу”.


“Нет, не все”, - согласилась Армене, соскальзывая с него. Часть его семени скатилась на его тазовую кость. “Хорошо”, - сказала она. “Чем больше снаружи, тем меньше внутри, чтобы сделать ребенка”. Это не волновало Менедема. Он стер эту гадость с себя и размазал по чехлу матраса, пока Армен сидела на корточках над ночным горшком, который она вытащила из-под кровати. Он видел немало женщин, шлюх и скучающих жен, принимающих такую позу после занятий любовью. Он слышал, как многие из них говорили то же самое.


Они с Арменом оба оделись. С заговорщической ухмылкой он дал ей пару оболоев, прошептав: “Не говори Критиасу”, - Она отправила маленькие серебряные монетки в рот. Она и Менедем вышли в зал ожидания.


Соклей и женщина, которую он выбрал, вышли из ее покоев несколько минут спустя, Менедем все еще считал ее некрасивой. Однако то, как она улыбнулась сейчас, говорило о том, что Соклей заставил ее насладиться их совместным времяпрепровождением. Менедем рассмеялся про себя. Он пытался доставить удовольствие женщинам, потому что, когда они получали удовольствие, это добавлялось к его собственному, Соклей, как он подозревал, делал это ради удовольствия самого себя. Он не спрашивал об этом своего кузена, но Соклей тоже выглядел теперь довольно довольным.


Шлюхи зажгли лампы в зале ожидания. “Мальчик!” Крикнул владелец борделя Критиас. Никто не появился. Критиас что-то пробормотал себе под нос. “Мальчик!” - снова крикнул он. “Тащи сюда свою ленивую, никчемную тушу, пока я не продал тебя знакомому добытчику серебра!”


Это привело к тому, что раб - тощий юноша лет четырнадцати - пустился в бега. Возможно, Критий шутил. Мальчик не хотел рисковать. Рабы, отправленные в шахты, редко протягивали долго. “Что вам нужно, босс?” спросил он.


“Зажги факел и отведи этих парней обратно в гавань. Затем поспеши сюда. Я знаю, сколько времени тебе нужно, чтобы добраться туда и обратно. Если ты не поторопишься, я заставлю тебя пожалеть”.


“Я потороплюсь. Я потороплюсь”. Раб добавил что-то невнятное по-гречески. Факел зашипел, щелкнул и затрещал, когда загорелся от лампы. Мальчик кивнул Менедему и Соклеосу. “Пошли”.


“Хорошо провели время?” Спросил Диокл, когда они вернулись на Афродиту.


“Трудно плохо провести время с женщиной, ты не находишь?” Ответил Соклей. Он протянул рабу оболос. Юноша сунул монету за щеку и вернулся в Ольвию. Соклей продолжил: “Она сказала, что ее мать продала ее в рабство, чтобы они оба не умерли с голоду”.


“Неужели?” Спросил Менедем. “Девушка, с которой я был, сказала, что ее отец продал ее по той же причине”. Он пожал плечами. “Возможно, они оба говорили правду”.


“Да, но они оба, возможно, лгали, чтобы заставить нас пожалеть их и дать им хоть что-то”, - сказал Соклей. “Надо быть глупцом, чтобы верить многому из того, что слышишь от шлюхи в борделе, я полагаю, но с этого момента я буду верить еще меньше”.


Менедем снял свой хитон, скомкал его в комок и положил на палубу юта. Он завернулся в свою мантию и улегся на ночь. Соклей подражал ему. Доски были твердыми, но Менедем не возражал. Он достаточно часто спал на борту торговой галеры во время сезона плавания, чтобы привыкнуть к их ощущениям. Он зевнул, повернулся пару раз, сказал “Спокойной ночи” своему двоюродному брату и заснул.


Афродита поползла на восток вдоль южного побережья Анатолии из Памфилии в Киликию. Время от времени, когда судно отходило дальше от берега, чем обычно, "Соклей" мельком видел Кипр, лежащий низко на южном горизонте. Он никогда не заходил так далеко на восток, но остров не волновал его так, как это было бы, если бы он был пунктом назначения торговой галеры. Как бы то ни было, он с нетерпением ждал возможности посетить ее ненадолго, а затем отправиться в Финикию.


“Ты знаешь, что некоторые города на Кипре финикийские”, - напомнил ему Менедем. “Они основали там колонии в то же время, что и мы, эллины”.


“Да, да, конечно”, - нетерпеливо сказал Соклей - все это знали. “Но мы, вероятно, не остановимся ни на одном из них, прежде чем отправимся дальше на восток, не так ли?”


Менедем вскинул голову. “Я не планировал этого, нет. Я собирался обогнуть восточный полуостров острова, а затем доплыть до Саламина, а это эллинский город. Из Саламина вы отправляетесь прямо через Внутреннее море в Финикию.”


“Хорошо”. Соклей вздохнул. “Хотя мне хотелось бы попрактиковаться в моем арамейском, прежде чем мы туда доберемся”.


“Ну, когда ты выбирал девушку в том борделе в Ольвии, тебе следовало спросить, может ли кто-нибудь из них издавать эти забавные звуки”, - сказал Менедем.


Соклей в изумлении уставился на своего кузена. “Клянусь египетским псом, ты прав. Я должен был. Рабы приезжают отовсюду. Один из них, вероятно, действительно говорил на этом. Я бы никогда об этом не подумал ”.


“Честно говоря, моя дорогая, ты пришла туда не для того, чтобы разговаривать”, - сказал Менедем.


Диокл рассмеялся. Он послал Менедему укоризненный взгляд. “Черт возьми, шкипер, из-за тебя я испортил гребок”.


“Очень жаль”, - сказал Менедем с усмешкой.


“Но почему это не пришло мне в голову?” Соклей спросил себя, игнорируя их обоих. “Мы могли бы трахнуться и поговорить”.


“И говорили, и говорили”, - сказал Менедем. “Если бы ты нашел женщину, говорящую по-арамейски, ты, вероятно, не стал бы утруждать себя снятием с нее одежды”.


“Вряд ли!” Соклей сказал то, что должен был сказать, хотя Менедем, возможно, был прав. Был бы он слишком заинтересован в разговоре с женщиной, чтобы утруждать себя тем, чтобы лечь с ней в постель? В этом не было уверенности, но он знал, что это также не было невозможно.


Пока Соклей размышлял над этим, его двоюродный брат подтащил к себе одно из рулевых весел "Афродиты " и оттолкнул другое. "акатос" повернул на юг, прочь от побережья Киликии и в сторону острова впереди. Рея проходила от левого борта к корме по правому борту, чтобы наилучшим образом использовать северный бриз, когда "Афродита " плыла на восток. Теперь, когда корабль шел по ветру, матросы поспешили выровнять реи еще до того, как Менедем отдал приказ.


У нас хорошая команда, подумал Соклей. Они знают свое дело.


Он оглянулся назад, за корму "акатоса". Полоса моря между кораблем и материком становилась все шире и шире. В большинстве обстоятельств это наполнило бы его дурными предчувствиями. Не здесь, не тогда, когда каждый стадион дальше от Киликии означал стадион ближе к Кипру.


Солнце ярко светило с голубого неба, усеянного лишь горсткой пухлых белых облаков. Шторм казался невообразимым. Соклей решительно отказался представлять ее и постарался не вспоминать шквал у ликийского побережья. Вместо этого он повернулся к Менедему и сказал: “Мы должны добраться до острова завтра к вечеру”.


“Да, кажется, это примерно так”, - сказал его двоюродный брат. “Если бы я повернул на юг сегодня раньше, я бы поплыл дальше после наступления темноты сегодня вечером, ориентируясь по звездам. Но в любом случае мы будем в море всю ночь, так что я не вижу в этом особого смысла ”.


“Одна ночь в море не должна быть плохой”. Соклей указал вниз на синюю-синюю воду. “Смотри! Разве это не черепаха?”


“Я этого не видел”, - ответил Менедем. “Но я слышал, что они откладывают яйца на том восточном мысе. Впрочем, там почти никто не живет, так что я не знаю наверняка. Вот, возьми на минутку мотоблок, ладно? Мне нужно отлить ”.


Когда Соклей действительно завладел земледельцами, он почувствовал себя Гераклом, взвалившим на себя тяжесть мира, чтобы Атлас мог отправиться за золотыми яблоками Гесперид. Менедем каждый день с рассвета до заката управлялся с рулевыми веслами. Единственная разница заключалась в том, что Атлас намеревался уйти с этой работы навсегда. Менедем через мгновение возьмет ее обратно.


Соклей чувствовал движение Афродиты гораздо более отчетливо, чем он ощущал подошвами своих ног. Малейший взмах рулевого весла заставлял корабль менять направление; они были достаточно сильны, чтобы контролировать курс "акатоса", несмотря на все усилия гребцов. Она могла бы прекрасно поладить только с одним, хотя со вторым с ней было легче справиться.


“Сегодня дождя не будет”, - сказал Соклей в спину Менедема, когда его двоюродный брат перевалился через борт. “И никаких круглых кораблей, ненавистных богам, выходящих из-под дождя”.


“Лучше бы ее не было”, - сказал Менедем со смехом.


“Это была не моя вина!” Соклей воскликнул. Год назад он был рулевым, когда торговое судно вынырнуло из-под дождя и нанесло "Афродите " скользящий удар, унося одно рулевое весло и пробивая несколько досок по левому борту. Ей пришлось прихрамывать обратно на Кос и ждать ремонта, который занял гораздо больше времени, чем кто-либо ожидал.


Менедем отряхнулся и позволил своему хитону упасть. “Ну, значит, этого не было”, - сказал он. Если бы он попытался сказать что-нибудь еще, Соклей привел бы ему столько аргументов, сколько хотел, а затем и еще немного сверх того.


Как бы то ни было, Соклей просто сказал: “Могу я еще немного порулить?” Он оглядел море. “Мне не на что наткнуться - прямо сейчас я даже не вижу никаких дельфинов”.


“Хорошо, продолжайте”. Менедем сделал вид, что кланяется. “Я буду стоять здесь, будучи бесполезным”.


“Если ты хочешь сказать, что это то, чем я занимаюсь, когда не рулю, то мне тоже есть что тебе сказать”, - ответил Соклей. Менедем только рассмеялся.


Крачка вылетела со стороны материка и уселась во дворе. Птица в черной шапочке наклоняла голову то в одну сторону, то в другую, всматриваясь в море. Все еще смеясь, Менедем сказал: “Хорошо, о лучший из тойхархоев - какую плату мы берем за то, что доставим его на Кипр?”


“Если он заплатит нам кильку, мы будем впереди игры”, - ответил Соклей. “Если он нагадит моряку в волосы, мы отстали, и мы говорим ему, что больше никуда его не возьмем”.


Примерно через четверть часа крачка взлетела и нырнула головой вперед в воду Внутреннего моря. Мгновение спустя она вынырнула с рыбой размером чуть больше кильки в клюве. Вместо того, чтобы вернуться во двор, он пролетел над Афродитой и улетел прочь. Должно быть, он придавил все еще шевелящуюся рыбу, потому что хвост длиной в пару последних пальцев упал к ногам Соклея.


“Вот, видишь?” он рассказал Менедему. “Я бы хотел, чтобы кто-нибудь из людей, с которыми мы имеем дело, платил нам так же быстро”.


“Что ж, это правда, и я не могу сказать тебе иначе”, - сказал его двоюродный брат.


Менедем позволил ему порулить около часа, затем забрал назад землепашцев. Когда Соклей отошел от них, он действительно почувствовал себя бесполезным. Большую часть того, что ты делаешь в торговом рейсе, ты делаешь на берегу, напомнил он себе. Он знал, что это правда, но в данный момент это не заставляло его чувствовать себя более полезным. Он снова оглянулся за корму, на корабельную шлюпку, которая следовала за "Афродитой" почти так же, как Большой Пес и Маленькая Собачка следовали за Орионом по ночному зимнему небу.


Вскоре после того, как Менедем принял землепашцев, Аристидас заметил парус по правому борту. Соклей сам посмотрел на восток. Возможно, он увидел бледный парус прямо на краю горизонта, или ему это померещилось. Он не мог сказать. Действительно ли он видел это, или ему показалось, что он видел это, потому что зоркий Аристидас сказал, что это было там? Множество людей верили во что-то только потому, что кто-то, кого они уважали - справедливо или нет, - сказал, что это так. Я один из стада? Может быть, так и есть.


Затем впередсмотрящий с глазами рыси сказал: “Теперь они скрылись за горизонтом. Должно быть, увидели нас и не захотели выяснять, кто мы такие”.


“Если бы мы были пиратами, они бы так легко от нас не отделались”, - сказал Менедем. “Мы бы гнались за ними, как гончая за зайцем. И мы бы их тоже поймали. На море негде спрятаться - они не могли нырнуть в нору или под колючий куст, как это может сделать заяц ”.


Кипр был заметно ближе, чем материковая часть Анатолии, когда с заходом солнца якоря "    " шлепнулись во Внутреннее море. Соклей запивал ячменные рулеты, сыр, лук и соленые оливки разбавленным вином. “Мне следовало оставить рыбий хвост, который уронила крачка”, - сказал он. “Это был бы самый причудливый опсон, который у меня есть”.


“Опсофаг, который отправляется в море за рыбой, большую часть времени будет разочарован”, - ответил Менедем. “Да, он прямо выше всех этих красот, но как часто он их видит?”


“Кто-то поймал прекрасную кефаль в прошлом году - помнишь?” Сказал Соклей.


“Да - одна кефаль на одного матроса из всей команды”, - сказал Менедем. “Ты же знаешь, это не очень хорошие шансы”.


“Тоже верно”, - согласился Соклей. “Но мне действительно интересно, какую интересную рыбу они ловят у берегов Кипра и Финикии”.


“Мы выяснили, что некоторые люди в округе вообще не едят рыбу - а вы говорите, что ваш Иудей не ест свинину, не так ли?” Сказал Менедем. Соклей опустил голову. Его двоюродный брат рассмеялся. “Кто может догадаться, почему у варваров такие странные обычаи? Если бы у них их не было, они были бы эллинами”.


Соклей еще раз процитировал Геродота, цитирующего Пиндара: “Обычай - царь всего", я уверен, это верно везде, куда бы вы ни пошли, как с эллинами, так и с варварами”.


К следующему полудню он мог ясно видеть покрытые лесом холмы восточного выступа Кипра. Над лесом кружили ястребы. Время от времени кто-то пикировал за добычей, которую мог видеть, а Соклей - нет. Чайка, которая с довольным видом отдыхала на верхушке мачты, внезапно взлетела с резким испуганным криком и безумным хлопаньем крыльев. Пролетавший мимо сокол не обратил на это внимания, а продолжил свой путь, прямой и быстрый, как стрела.


“Великолепная птица”, - пробормотал Соклей.


“Чайка так не думала”, - сказал Менедем.


“Да, чайка вылетела оттуда”, - ответил Соклей, и его кузен скривился от каламбура в адрес лароса и лагоса. Соклей улыбнулся. Что касается его, то этот каламбур приветствовал его на Кипре.


4


Менедем посмотрел вперед, на приближающийся порт по правую руку от него. Благодаря попутному ветру они достигли его на второй день после прибытия на Кипр. Он указал на узкий вход в гавань. “Есть место со знаменитым названием”.


“Саламин?” Ответил Соклей. “Да, моя дорогая, я должен надеяться на это. Это имя означает свободу для всех эллинов, имя, которое означает Ксеркса, персидского царя, наблюдающего с берега, как терпят поражение его корабли ”. Он рассмеялся. “Единственная проблема в том, что для этого нужен неподходящий Саламин”.


“Да, я знаю”, - сказал Менедем, задаваясь вопросом, считает ли его кузен его настолько невежественным, чтобы не знать. “Интересно, как город на Кипре получил то же название, что и остров у побережья Аттики”. Затем он щелкнул пальцами. “Нет, я не удивляюсь. Я знаю”.


“Скажи мне”, - попросил Соклей.


“Тевкрос основал этот Саламин, не так ли?” Сказал Менедем.


“Так они говорят”, - ответил Соклей.


“Ну, тогда Тевкрос был незаконнорожденным сыном Теламона, верно?” Менедем подождал, пока его двоюродный брат опустит голову, затем продолжил: “И кто законный сын Теламона?”


“Ты тот, кто знает Илиаду вдоль и поперек”, - сказал Соклей.


“О, да ладно!” Сказал Менедем. “Этого все знают. Сын Теламона...”


“Aias.” Соклей дал правильный ответ. Менедем хлопнул в ладоши. Соклей продолжил: “Я понимаю. Теперь у меня это есть. Поскольку в Илиаде есть два эллинских героя по имени Айас, должно быть два места под названием Саламин у моря ”.


“Нет, нет, нет!” Воскликнул Менедем. Только тогда он заметил злобный блеск в глазах своего кузена. “Ты... ты какодемон!” - вырвалось у него. Соклей громко рассмеялся, Менедем уставился на него. “Сейчас ты услышишь правильный ответ, будь он проклят, ты, насмешник, ты”. Соклей поклонился, словно в ответ на комплимент. Менедем упрямо шел напролом: “Тевкрос основал этот Саламин - и, увы, его сводный брат был правителем Саламина в Аттике”. Он процитировал Илиаду:


“И Айас из Саламина привел десять двух кораблей


И, приведя их, разместил их там, где стояли формирования афинян.’


Как видишь, этот Саламин назван в честь другого - несмотря на твои ужасные шутки.”


“Некоторые люди говорят, что афиняне сами внесли эти две линии в Каталог кораблей, чтобы оправдать свои притязания на остров Саламин”, - сказал Соклей. Это потрясло Менедема. Для него поэмы Гомера были совершенны и неизменны, поскольку передавались из поколения в поколение. Добавление строк по политическим соображениям казалось таким же мерзким, как фальсификация ячменя ради наживы. Но если люди сделали последнее - а они сделали - почему бы не сделать и первое? Его двоюродный брат добавил: “Хотя не могу придраться к твоим аргументам. Если Айас был владыкой Саламина и если Тевкрос основал этот Саламин, то этот назван в честь другого. Ты можешь мыслить логически, когда захочешь. Если бы только ты хотел делать это чаще ”.


Менедем едва ли заметил насмешку. Он думал об остальной части Илиады. Айас не ассоциировался с Менестеем Афинским нигде, кроме как в Каталоге кораблей, насколько он мог вспомнить. Иногда упоминалось, что его корабли стояли рядом с теми, которые Протесилаос - первым высадившийся в Трое и первым погибший там - привез из Филаки, в Фессалии. Иногда он сражался в компании другого, меньшего по размеру, Аиа. За исключением этого единственного отрывка, он не имел никакого отношения к афинянам.


“Грязно”, - пробормотал Менедем.


“Что это?” Спросил Соклей.


“Извращение Илиады ради политики”.


Улыбка Соклея выглядела какой угодно, только не приятной. “Я действительно должен вызывать у тебя отвращение?”


“Как?” Спросил Менедем. “Хочу ли я знать?”


“Я не знаю. А ты знаешь?” Соклей вернулся. “Вот как: есть пара строк вместо тех, что вы процитировали, строк, которые связывают Саламин с Мегарой, которая также претендовала на него в старые времена. Но в этих строках не сказано, сколько кораблей Айас привел в Трою, как это делается в Каталоге кораблей для всех других мест и героев, так что они , вероятно, тоже не подлинные ”.


“Ну, тогда что же на самом деле сказал Гомер?” Спросил Менедем. “Он не мог совсем исключить Айаса из картины - Айас слишком великий воин. Он единственный среди ахайоев в сильных доспехах, кто продолжает сопротивляться, когда Гектор приходит в ярость. Поэт не стал бы - не мог бы - просто забыть его в Каталоге Кораблей.”


Его кузен пожал плечами. “Я согласен с тобой. Это кажется маловероятным, и как афинские линии, так и линии из Мегары вызывают подозрение. Я не думаю, что сейчас есть какой-либо способ узнать, что Гомер впервые спел ”.


Это тоже беспокоило Менедема. Ему хотелось думать, что слова Гомера передавались в неприкосновенности из поколения в поколение. Многое из того, что значило быть эллином, содержалось в Илиаде и Одиссее. Конечно, быть эллином означало внимательно изучать мир, в котором ты жил. Поэмы Гомера были частью мира, в котором жили все эллины, и поэтому… Менедем все еще желал, чтобы люди держали свои руки и умы подальше от них.


Размышляя таким образом, он чуть не провел "Афродиту" прямо мимо входа в гавань Саламина. Она была еще уже, чем та, что вела в Большую гавань на Родосе, и вмещала не более десяти-двенадцати кораблей в ряд. Если бы он еще немного помечтал наяву, ему пришлось бы вернуться, чтобы войти. В акатосе это вызвало бы насмешки со стороны Соклатоса и молчаливое презрение - которое могло бы ранить сильнее - со стороны Диокла. На круглом корабле, которому приходилось пятиться против ветра, это было бы хуже, чем просто неловко.


Когда "Афродита" вошла в гавань, она была полна кораблей: большие военные галеры с изображением орла Птолемея, несколько на спущенных парусах, все со знаменами на корме и носу; маленькие рыбацкие лодки, некоторые из них рассчитаны всего на одного гребца; и все, что между ними. “Такая же неразбериха, какую мы видели на Косе в прошлом году”, - заметил Диокл.


“Я полагаю, что даже хуже”, - сказал Соклей. “Примерно каждое третье торговое судно похоже на финикийца. Я никогда не видел столько кораблей иностранного вида в одном месте”.


“Я думаю, ты прав”, - сказал Менедем. Отличить финикийские корабли от тех, на которых плавали эллины, обычно не было вопросом линий; оба народа строили свои суда почти одинаково. Но тысячи вещей, от выбора красок до формы глаз, которые корабли носили на носу, от того, как были натянуты канаты, до того факта, что финикийские моряки оставались полностью одетыми даже в теплую погоду, кричали о том, что эти суда принадлежали варварам.


“Интересно, кажемся ли мы им такими же странными, как они нам”, - сказал Соклей.


“Если мы это сделаем, то очень плохо, клянусь богами”, - сказал Менедем. “Они сражались за Великого Царя против Александра и проиграли, и им лучше привыкнуть к этому”.


Диокл указал. “Там есть место для швартовки, шкипер”.


Менедем хотел бы, чтобы финикийский корабль тоже направлялся туда. Он мог добраться туда первым и одержать собственную победу над варварами. При таких обстоятельствах у него не было конкурентов. Афродита скользнула в пространство. Гребцы сделали несколько взмахов веслами, чтобы остановить судно в воде, затем налегли на весла и погрузили их на борт.


Моряки бросили веревки портовым грузчикам, которые пришвартовали торговую галеру к причалу. Один из саламинцев спросил: “Что за корабль у нас здесь? Откуда вы пришли?”


Слегка улыбнувшись старомодному кипрскому диалекту, Менедем ответил: “Мы Афродита    , с Родоса”. Он назвал себя и Соклатоса.


“Боги даруют вам доброго дня, о лучшие”, - сказал местный житель. “И какой груз доставил вас сюда?”


Соклей заговорил: “У нас есть чернила и папирус, шелк Коан, родосские духи, лучшее оливковое масло с нашей родины, книги, чтобы скоротать время, ликийская ветчина и копченые угри из Фазелиса - они тают во рту”.


“И расплавлю серебро из тебя тоже, я не сомневаюсь”, - сказал саламинианин с тоскливым вздохом. Он посмотрел вниз, на основание причала. “А теперь, месимс, вы должны снова ответить на те же вопросы, и не только”.


И действительно, солдат важно зашагал к Афродите    . Почти в каждом порту за последние пару лет, кисло подумал Менедем, у солдат возникали вопросы к нему и Соклеосу. Иногда они принадлежали Антигону; иногда, как сейчас, Птолемею. Кто им платил, не имело значения (с таким количеством наемников это часто не имело значения даже для них). Их отношение всегда было одинаковым: что простой шкипер торгового судна должен пойти в ближайший храм и принести жертву в благодарность за то, что они не забрали все, что у него было.


Это был исключительно крупный мужчина, со светлой кожей цвета выветрившейся бронзы и пронзительными серыми глазами. Когда он рявкнул: “Кто ты?” - у него оказался свой акцент, сильно отличающийся от акцента портового грузчика. Если он не был македонянином, Менедем никогда его не слышал.


“Мы Афродита    , с Родоса”, - ответил Менедем, как и раньше. Затем, поскольку он не мог удержаться, он добавил: “А кто ты?”


“Я Клеоб...” Македонец, вероятно Клеобулос, спохватился. “Вопросы задаю я!” - взревел он. “Ты понял это? Это не ваше ненавистное богам дело, кто я такой. Ты понял это}”


Соклей укоризненно хмыкнул, в чем Менедем был уверен. Он тоже был прав. Умничать с македонцами было не самым мудрым поступком, который мог бы сделать Менедем.


“Это у вас есть?” офицер снова крикнул.


“Да, о дивный”, - сказал Менедем.


Соклей снова кудахтнул. Но македонянин, как и надеялся Менедем, принял иронию за испуганную вежливость. “Так-то лучше”, - прорычал он. “Теперь назови мне свой груз, и больше никаких пререканий”. Менедем позволил Соклею сделать это. После того, как его двоюродный брат прошелся по списку, офицер провел рукой по своим каштановым волосам с проседью. “Книги? Кто будет покупать книги?”


“Люди, которые любят читать?” Предложил Соклей.


Македонец вскинул голову. Очевидно, эта идея была ему чужда. Он пожал плечами и нашел другой вопрос: “Куда ты направляешься?”


“Финикия”, - неохотно ответил Менедем. “Мы собираемся обменять алую краску, бальзам и все остальное, что сможем найти”.


“Это ты?” Эти серые глаза стали жесткими и хищными. “Или ты здесь шпионишь для Антигона Циклопа?”


“Клянусь богами!” Воскликнул Менедем. “В прошлом году мы оказали услугу Птолемею, а теперь его слуга называет нас шпионами. Мне это нравится!”


“Услуга? Какого рода услуга? Его белье? Вы принесли ему пару чистых хитонов?” - издевался офицер. “Или вы наклонились и оказали ему услугу другого рода?" Ты достаточно хорошенькая; ему бы это понравилось. И тебе тоже могло бы понравиться.”


Обвинение свободного взрослого мужчины-эллина в том, что он играет мальчика для другого мужчины, было одним из самых отвратительных оскорблений, которые кто-либо мог нанести. Менедем кипел от злости. Его руки сжались в кулаки, “Спокойно”, - пробормотал Соклей.


“Легко? Я скажу ему, чтобы...” Но Менедем взял себя в руки. На Родосе он мог сказать македонянину все, что ему заблагорассудится. Не здесь. Кипрский Саламин был городом Птолемея. Один из офицеров повелителя Египта имел гораздо больший вес, чем шкипер торгового судна из далекого полиса. Овладеть собой было нелегко, но Менедем сделал это. “Нет, господин”, - сказал он македонянину самым ледяным тоном, на который был способен. “В прошлом году он привез Полемея, сына Полемея, из Халкиса на острове Эвбея к Птолемею, который тогда жил в городе Кос на одноименном острове”.


Офицер разинул рот. Какого бы ответа он ни ожидал, это был не тот. Он попытался собраться с духом: “Правдоподобная история. Сколько он вам за это заплатил?”


“Один талант серебра, по его собственному весу”, - ответил Соклей. “У меня это указано в здешних счетах. Не могли бы вы ознакомиться с ними?”


“Нет”, - прорычал македонец. Он развернулся на каблуках и заковылял обратно по пирсу, алый плащ развевался вокруг него.


“Euge!” Сказал Менедем. “Но скажи мне, какого черта ты притащил с собой прошлогодние отчеты?” Его кузен был безумен из-за того, что следил за каждой мелочью, но это казалось чрезмерным даже для него.


Соклей ухмыльнулся. “О, у меня нет. Но по тому, как он рассмеялся при мысли, что кто-то может захотеть купить книгу, я предположил, что у него, вероятно, не было его писем. И это оказалось правильным”.


“Это хитро, юный господин”, - восхищенно сказал Диокл. “Это очень хитро”.


“Это казалось разумным”, - ответил Соклей, пожимая плечами. “Но я хочу сказать euge моему кузену. Когда этот македонский болван оскорбил его, он не потерял самообладания. Он оставался спокойным, и македонянин закончил тем, что свалял дурака ”.


Менедем не привык - решительно не привык - к похвалам со стороны Соклея. Его кузен был более склонен называть его чем-то вроде тупоголового болвана, который думает своим членом. Он привык к этому. Хотя это… “Большое тебе спасибо, моя дорогая”, - сказал он. “Ты уверена, что с тобой все в порядке?”


“Совершенно уверен, спасибо”, - ответил Соклей. “И я думаю - хотя не могу быть так уверен - что ты, возможно, наконец-то начинаешь взрослеть”.


“Я?” Менедем вскинул голову. “Это маловероятно, позволь мне сказать тебе”.


“Я не знаю”, - сказал Соклей. “Я думаю, пару лет назад ты бы назвала его какой-нибудь непристойностью, которую позаимствовала у Аристофана, и это пролило бы аромат в суп”.


Менедем обдумал это. Как бы ему ни хотелось, он не мог этого отрицать. Теперь он пожал плечами. “Я этого не делал, и это все, что нужно. Теперь, может быть, эти щупальца за сиськи в цистернах оставят нас в покое и позволят нам заняться каким-нибудь делом ”.


“Э-э... да”, - сказал Соклей. “Еще Аристофана?”


“Конечно, моя дорогая”, - ответил Менедем. “Только самое лучшее”.


Когда на следующее утро Соклей и Менедем вышли на рыночную площадь Саламина, Соклей остановился, восхищенно уставился на них и указал пальцем. “Смотрите!” - воскликнул он. “Финикийцы! Много финикийцев!” Конечно же, многие мужчины на агоре были смуглыми, с крючковатыми носами и носили длинные одежды, несмотря на то, что день обещал быть теплым. Грубые гортанные звуки их языка смешивались с ритмичными взлетами и падениями греческого.


Двоюродный брат Соклея посмеялся над ним. “Ну, конечно, здесь много финикийцев, мой дорогой”, - сказал Менедем. “Мы находимся недалеко от финикийского побережья, на Кипре есть финикийские города, и все эти финикийские корабли в гавани не добрались сюда без моряков и торговцев на них”.


“Нет, конечно, нет”, - сказал Соклей. “Но теперь я узнаю, понимают ли они мой арамейский - и я понимаю их. Я думал, что мы встретим больше таких в Ликии, Памфилии и Киликии, но, - он пожал плечами, - мы не столкнулись.


“Это война”, - сказал Менедем. “Финикией правит Антигон, но Птолемей только что отобрал у него южное побережье Анатолии. Финикийцы, вероятно, нервничают из-за поездки туда ”.


“Возможно, но, возможно, и нет”, - сказал Соклей. “Птолемей также владеет Кипром, так почему финикийцы не держатся подальше от Саламина?”


“Во-первых, как я уже сказал, Китион и некоторые другие финикийские города находятся здесь, на Кипре, и Птолемей тоже владеет ими”, - ответил Менедем. “Во-вторых, он дольше удерживал Кипр, так что здесь все успокоилось. И, в-третьих, если финикийцы не придут сюда, они вообще никуда не придут “.


Поскольку он был явно прав, Соклей не стал с ним спорить. Вместо этого он подошел к ближайшему финикийскому торговцу, парню, который установил прилавок с банками малиновой краски. “Добрый день, мой господин”, - сказал Соклей по-арамейски, его сердце нервно забилось. “Не могли бы вы сказать своему слуге, из какого вы города?” Говоря по-гречески, он не хотел бы показаться таким покорным даже македонскому маршалу. Но арамейский, как он обнаружил, к своему частому разочарованию, говорил по-другому.


Финикиец моргнул, затем показал белые-пребелые зубы в широкой ухмылке. “Иониец, говорящий на моем языке!” - сказал он; на арамейском все эллины были ионийцами. “И могу ли я пройти сквозь огонь, если ты не научился этому у человека из Библоса. Прав ли я, мой учитель, или ошибаюсь?”


“От человека из Библоса, да”. Соклей изо всех сил сдерживался, чтобы не заплясать от восторга. Этот парень говорил на своем арамейском и понял ответ.


Эта ухмылка стала еще шире. “Твой слуга из Сидона”, - сказал финикиец, кланяясь. “Меня зовут Абибаал, сын Эшмунхиллека. А как называет себя мой учитель?”


Соклей назвал свое собственное имя и имя своего отца. Он также представил Менедема, добавив: “Он не говорит по-арамейски”.


“Это всего лишь мелочь”, - ответил Абибааль. Он поклонился Менедему, как должен был поклонился Соклею, и сказал: “Приветствую, мой господин”, на хорошем греческом.


“Привет”, - ответил Менедем. Он усмехнулся и ткнул Соклея локтем в ребра. “Видишь? Он знает греческий”.


“Да, он знает”, - терпеливо сказал Соклей. “Но вскоре мы доберемся до мест, где люди этого не знают”.


“Ты бы предпочел продолжить на греческом?” Абибааль спросил на этом языке.


“Нет”, - сказал Соклей по-арамейски и вскинул голову. “Я хочу использовать вашу речь, пожалуйста”.


Абибааль отвесил ему еще один поклон. “Конечно, все будет так, как ты пожелаешь, во всех отношениях. Обрадуется ли твое сердце, если подумать о многих прекрасных качествах алой краски, которая у меня здесь есть?" “ Он похлопал по одному из кувшинов на своей маленькой витрине.


“Я не знаю”, - ответил Соклей: полезная фраза. Он сделал паузу, чтобы подумать, затем продолжил: “Насколько здесь с вас берут больше, чем в Сидоне?”


Это заставило Абибааля моргнуть, а затем рассмеяться. “Эшмун, покарай меня, если мой хозяин сам не купец”.


“Да”. Соклей опустил голову. Затем он вспомнил, что вместо этого нужно кивнуть. Это казалось совершенно неестественным. “Пожалуйста, ответьте на вопрос вашего слуги, если вы будете так великодушны”.


“Конечно, сэр, вы знаете, что человек должен получать прибыль, чтобы жить, и...”


“Да, да”, - нетерпеливо сказал Соклей. “Вы должны получать прибыль, но я тоже должен получать прибыль”. Он указал сначала на сидонянина, затем на себя, чтобы убедиться, что его поняли.


Терпение Абибаала начало понемногу истощаться. “Здесь, в Саламине, я беру всего на двенадцатую часть больше, чем в моем родном городе”.


Соклей вернулся на греческий, чтобы обратиться к Менедему: “Давай. Пошли”.


“В чем дело?” спросил его двоюродный брат. “У тебя был такой голос, как будто у тебя что-то застряло в горле и ты не мог это вытащить”.


Когда двое родосцев отправились в путь, Абибаал крикнул им вслед по-гречески: “В чем проблема, лучшие? Что бы это ни было, я могу все исправить”.


“Нет. Ты солгал мне”, - сказал ему Соклей, теперь уже сам придерживаясь греческого. “Ни один человек не взял бы такую маленькую наценку после доставки своего товара через море. Как я могу доверять тебе, когда ты не говоришь мне правды?”


“Нигде в Финикии вы не найдете более изысканной краски”, - сказал Абибааль.


“Может быть, так, а может и нет. Поскольку ты лгал мне раньше, сейчас мне все труднее тебе верить”, - ответил Соклей. “Но так это или нет, я уверен, что смогу найти там краску подешевле, и я намерен это сделать”.


“Ты сказал ему”, - сказал Менедем, когда торговец краской из Сидона уставился им вслед.


“Мне не нравится, когда меня держат за дурака”. На самом деле, Соклей не мог придумать ничего, что нравилось бы ему меньше. Мрачно пробормотав что-то себе под нос, он продолжил: “На самом деле, моя дорогая, это ты будешь покупать краску и тому подобное в прибрежных городах. Я собираюсь отправиться в это местечко в Энгеди и купить бальзам прямо из источника ”.


“Я знаю, что ты намереваешься сделать”. Голос Менедема звучал недовольно. “Один эллин, странствующий по стране, полной варваров, где он едва говорит на их языке...”


“Я достаточно хорошо справился с Абибаалем”.


“И, может быть, ты бы сделал это снова. Но, может быть, ты тоже не стал бы”, - сказал его двоюродный брат. “Кроме того, одинокий путешественник напрашивается на то, чтобы его ограбили и убили. Я хотел бы увидеть тебя снова”.


“А ты бы хотел? Я не знал, что тебя это волнует”. Соклей захлопал ресницами. Менедем рассмеялся. Но Соклей не собирался отступать от своей цели. “Мы говорили об этом с конца прошлого лета. Ты знал, что я собираюсь это сделать”.


“Да, но чем больше я думаю о том, что это значит, тем меньше мне это нравится”, - ответил Менедем. Соклей начал злиться. Однако, прежде чем он успел что-либо сказать, Менедем продолжил: “Почему бы тебе не взять с собой четырех или пять моряков? Бандиты дважды подумали бы, прежде чем беспокоить банду вооруженных людей”.


“Я не хочу...” Соклей осекся. Это была не самая худшая идея, которую он когда-либо слышал. Однако он все еще испытывал трудности с этим. “Они говорят только по-гречески. Мне пришлось бы все время переводить для них. И, поскольку моряки - это те, кем они являются на берегу, они хотели бы проводить свое время, разливая вино и укладывая женщин в постель, а не путешествуя и торгуясь ”.


“О, я думаю, что, если бы один из них нашел хорошенькую девушку, он захотел бы поторговаться”, - невинно сказал Менедем. Соклей скорчил ужасную гримасу. Ухмыльнувшись, его кузен продолжил: “Я бы предпочел увидеть, что ты вернешься целым и невредимым, даже если бы тебе пришлось присматривать за своей охраной, пока тебя не было”.


“Нам также нужно было бы выплатить им премию, чтобы отвлечь их от таверн и борделей в любых городах, через которые мы проходим”, - сказал Соклей.


“Может быть, мы могли бы сделать так, чтобы это выплачивалось впоследствии, за хорошее поведение”, - сказал Менедем.


“Возможно”. Соклей не был убежден. “И, возможно, никто из них не захотел бы поехать ради премии, которую он, возможно, не заработает. Кроме того, кто сказал, что я хочу играть роль няньки при команде мужчин, которые не хотят быть со мной? И как я могу узнать что-нибудь о сельской местности и ее истории, если я играю роль няньки?”


Менедем обвиняюще ткнул в него пальцем. “Вот твоя настоящая причина!” - воскликнул он. “Ты совершаешь эту прогулку не только ради бальзама. Ты хочешь понаблюдать за этими иудаями и посмотреть, что ты сможешь узнать об их забавных обычаях ”.


“Ну, а что, если я пойду?” Сказал Соклей. Геродоту удавалось путешествовать ради путешествий, или так казалось из его истории. Соклей хотел бы сделать то же самое, но не тут-то было. “Пока я приношу бальзам, как ты можешь жаловаться на то, что я еще делаю?”


“Как? Проще простого. Ты никогда не упускаешь случая пожаловаться, когда я нахожу какую-нибудь скучающую хорошенькую жену, чей муж не дает ей достаточно того, чего она жаждет”.


Несправедливость этого чуть не задушила Соклея. “Ложь с женами других мужчин - особенно с женами наших клиентов - вредна для бизнеса, и это может привести к твоей гибели. Вспомни Галикарнас. Вспомни Тараса”.


“Быть ограбленным и убитым из-за того, что ты достаточно глуп, чтобы путешествовать в одиночку, тоже плохо для бизнеса”, - парировал Менедем. “И это также может привести к твоей смерти. И это далеко не так весело, как трахаться. Либо ты берешь эскорт, либо не едешь в Энгеди ”.


Соклей сверкнул глазами. “Я заключу с тобой сделку. Я возьму с собой эскорт, если ты поклянешься не прелюбодействовать в этот парусный сезон. Если твое копье станет слишком жестким, чтобы нести его, иди в бордель и купи себе облегчение ”.


“В борделе все по-другому, и ты это знаешь”, - сказал Менедем. “Девушки там должны дать тебе то, о чем ты просишь, хотят они этого или нет - и в большинстве случаев они этого не делают. Но нет ничего похотливее, чем жена, без которой слишком долго обходились, и ты знаешь, что веселее, когда женщина тоже получает удовольствие ”.


“Мне было бы веселее отправиться в Энгеди одному”, - ответил Соклей.


“Пока первая стрела не попала тебе в ребра, ты бы так и делал”.


“Ты тоже пользуешься этим шансом в своих играх. Ты просишь меня от чего-то отказаться, но сам не сделаешь того же. Где в этом справедливость?”


“Клянусь Зевсом, я капитан”, - сказал Менедем.


“Но ты сам не Зевс, даже если ты клянешься им, и ты также не тиран”, - ответил Соклей. “Мы заключили сделку, или нет? Может быть, я сам просто останусь на побережье и порадую ворон тем, что получу лучшую цену на бальзам в Энгеди ”.


“Что? Это мятеж!” Менедем пронзительно закричал. “Мы отправились на восток, чтобы купить бальзам. Ты выучил этот ужасный язык, на котором они говорят, чтобы мы могли купить бальзам. И теперь ты говоришь, что не пойдешь туда, где он есть?”


“Только не с отрядом неуклюжих, галдящих матросов, если только ты не дашь мне что-нибудь взамен”, - сказал Соклей. “Это не мятеж, моя дорогая - это торг. Ты хочешь сказать, что не можешь держаться подальше от чужих жен, пока я не вернусь из Энгеди? Что же ты за слабак, если это так?”


“О, хорошо!” Менедем пнул землю, отчего камешек закружился. “Хорошо. Ты пойдешь со стражниками, а я буду бороться с прелюбодеянием, пока ты не вернешься. Какую клятву ты хочешь, чтобы я принес?” Он поднял руку. “Подожди! Я знаю! Но сначала нам нужно немного вина”. На оживленной агоре Саламина купить что-нибудь было делом одного момента. “Хорошо. Вот: ‘Исполняя все это, позволь мне испить из этого источника’. Он отпил вина и передал его Соклеосу, который сделал то же самое. Менедем закончил: “Но если я разобью ее, пусть чаша будет полна воды", - Теперь ты повторяешь это за мной”.


Соклей дал. Затем он сказал: “Это хорошая клятва. Но почему ты использовал там причастие женского рода?- Я имею в виду ’исполнение этих желаний’”.


Его кузен ухмыльнулся. “Это конец клятвы, которую дали Лисистрат и другие женщины в комедии Аристофана, - клятвы не позволять своим мужьям овладевать ими, пока они не закончат Пелопоннесскую войну. Это подходит сюда, не так ли?”


Смеясь, Соклей склонил голову. “Лучше и быть не могло, моя дорогая. Не допить ли нам сейчас вино?” Они сделали это и вернули кубок маленькому тощему эллину, который продал им вино.


К тому времени, как они прошли через рыночную площадь, Соклей уже много практиковался говорить: “Нет, спасибо, не сегодня” и другие подобные фразы на арамейском. Финикийцы - и эллины - на агоре были раболепно готовы продать ее родосцам. Соклей легко мог бы потратить каждый оболос, который у него был. Мог ли он продать то, что купил, за сумму, достаточную для получения прибыли, - это был другой вопрос, хотя ему было нелегко убедить в этом торговцев в Саламине.


Он также обнаружил, что транспортировать оливковое масло Дамонакса будет еще труднее, чем он опасался. Всякий раз, когда он упоминал об этом торговцу, будь то эллин или финикиец, парень закатывал глаза и говорил что-то вроде: “Мы много зарабатываем дома”.


Соклей устало протестовал: “Но это самое лучшее масло, самого первого сбора, самого первого отжима. Боги не могли бы создать лучшего масла, чем это”.


“Пусть будет так, как ты говоришь, мой господин”, - сказал ему финикиец. “Пусть все будет так, как ты говоришь. Я, конечно, заплачу премию за хорошее масло. Но я не буду платить большую премию, потому что разница между лучшим маслом и обычным маслом намного меньше, чем разница между лучшим вином и обычным вином. Она есть. Ты найдешь нескольких людей, которые ищут ее. Но ты найдешь лишь немногих. Мое сердце полно горя от того, что мне приходится говорить тебе это, мой учитель, но это так ”.


Соклей был бы более разгневан, если бы не слышал вариаций на эту тему от торговцев с южного побережья Анатолии. Он продолжил свой путь, задаваясь вопросом, было ли убеждение его отца позволить Дамонаксу жениться на члене семьи, в конце концов, такой уж хорошей идеей.


“Что мы собираемся делать с этим маслом?” - Угрюмо спросил Менедем после того, как перевел.


“Сожги это в лампах, мне все равно”, - ответил Соклей. “Натри этим все вокруг себя. Если бы мой шурин был здесь, я бы поставил ему клизму с этим, столько, сколько он мог вместить ”.


Менедем испуганно рассмеялся: “А я думал, что это мне нравится Аристофан”.


“Я ничего не скажу об Аристофане, так или иначе”, - сказал ему Соклей. “Что я скажу, так это то, что мне сейчас не очень нравится мой шурин”.


“Мы могли бы взять с собой немало вещей, которые нам было бы легче продать”, - согласился Менедем. “Мы, вероятно, тоже заработали бы на них больше денег”.


“Я знаю. Я знаю ”. Соклей думал об этом еще до того, как рабы Дамонакса погрузили амфору за амфорой оливкового масла на борт "Афродиты    ". “По крайней мере, у нас есть немного места для другого груза. Он хотел, чтобы мы заполнили судно до краев, помните. Мне удалось отговорить моего отца от того, чтобы позволить ему выйти сухим из воды ”.


“Это тоже хорошо”, - сказал Менедем. “Иначе мы вернулись бы домой из нашего торгового рейса, ничего не продав. Это было бы впервые. И я скажу тебе еще кое-что: так или иначе, моему отцу удалось бы обвинить меня во всем, что пошло не так ”.


Он часто жаловался на своего отца. У Соклея никогда не было особых проблем с дядей Филодемосом, но он и не был сыном Филодемоса. И, судя по всему, что он видел, у Менедема тоже были причины для жалоб. “В любом случае, что это между вами двумя?” Спросил Соклей. “Что бы это ни было, ты не можешь найти какой-нибудь способ вылечить это?”


“Я не знаю. Я сомневаюсь в этом”. Голос Менедема звучал на удивление мрачно. Он также звучал так, как будто лгал или, по крайней мере, говорил не всю правду.


Соклей подумал о том, чтобы позвать его туда. Менедем уже пару раз замирал, когда Соклей задавал ему подобные вопросы. Как будто он знал ответ, но не хотел сообщать его никому, возможно, даже - возможно, особенно - самому себе. Что бы это могло быть? Вечно живое любопытство Соклея принюхивалось к этому, как молосская гончая к запаху зайца, но ничего не обнаружило.


Раз так, то смена темы показалась хорошей идеей. Соклей сказал: “Царь Саламина и все эти маленькие кипрские короли сегодня должны платить дань Птолемею. Интересно, как им это нравится ”.


“Не так уж много, если только я не ошибаюсь в своих предположениях, а я не думаю, что ошибаюсь”, - ответил Менедем. Соклей склонил голову в знак согласия. Его кузен задумчиво продолжал: “Интересно, почему в городах, полных эллинов, здесь, на Кипре, есть короли, тогда как большинство полисов в самой Элладе и во всей Великой Элладе являются демократиями, или олигархиями, или что там у вас есть”.


“Вот Спарта”, - сказал Соклей.


“Я сказал "большинство полисов". Я не сказал "все полисы". И Македония - это не опрос населения, но у нее тоже есть царь”.


“На данный момент у нее нет короля, вот почему все маршалы бьют друг друга по голове всем, что попадается им под руку”, - отметил Соклей. Он ненадолго задумался. “Знаешь, это интересный вопрос”.


“Тогда дай мне интересный ответ”, - сказал Менедем.


“Хм. Что общего у Кипра и Македонии, так это то, что они находятся на самом краю эллинского мира. В таких местах, как это, сохранились старомодные вещи. Послушайте диалект, на котором говорят киприоты. А македонский еще хуже ”.


“Я бы сказал так”, - согласился Менедем. “Я даже не уверен, что это вообще правильно по-гречески. Но тогда скажи мне, о наилучший: короли старомодны? А как насчет Александра?”


“Конечно, нет”, - сказал Соклей, как будто он отвечал на вопрос Сократа в платоновском диалоге. Однако в этих диалогах Сократу достались все лучшие реплики. Здесь у Соклея была некоторая надежда заполучить ее самому. Он продолжал. “Но даже если Александр был чем-то особенным, царствование - нет. Она архаична в большей части Эллады. По опросам общественного мнения, Спарта самая консервативная в округе. Добавьте это к царям, живущим в таких захолустных местах, как это и Македония, и к другим свидетельствам...


“Какие еще доказательства?” Вмешался Менедем.


“Посмотрите, к примеру, на Афины”, - сказал Соклей. “У Афин не было короля со времен мифов и легенд, с тех пор, как король Кодрос отправился сражаться, зная, что его убьют, но сделав это, он принес бы своему городу победу”.


“Тогда зачем говорить об Афинах?”


“Если ты позволишь мне поговорить, моя дорогая, я расскажу тебе. У Афин нет короля - его не было целую вечность. Но там все еще есть архонт, называемый королем, который занимает место короля, которого там раньше имели в некоторых религиозных церемониях. Итак, Афины - это место, где когда-то был король, что показывает, что у него когда-то был король, сохраняя чиновника с именем, но без власти, но он нужен им не больше, чем птице нужна скорлупа яйца, из которого она вылупилась. Ты видишь? Доказательства”.


“Ну, если бы ты предстал с этим перед судом, я не знаю, убедил бы ли ты достаточное количество присяжных, чтобы добиться обвинительного приговора, но ты убедил меня; я скажу это”. Менедем хлопнул в ладоши. Соклей ухмыльнулся. Он не каждый день выигрывал спор с Менедемом - или, скорее, Менедем не признавал, что выиграл хоть один -. Но его двоюродный брат добавил: “Каким бы старомодным ни было правление, у македонских маршалов есть вся работа, кроме названия, и, похоже, им это очень нравится”.


“Конечно, хотят”, - сказал Соклей. “Они все богаты, как вам заблагорассудится, особенно Птолемей, и никто не смеет сказать им "нет". Как это может вам не нравиться? Но нравится ли это людям в их королевствах? Это, вероятно, будет другой вопрос ”.


“За исключением самой Македонии, большинство этих людей - просто варвары. Они не знают, что такое свобода - они жили при Великих царях Персии до прихода македонцев”, - ответил Менедем. “И, судя по всему, что я когда-либо слышал, египтянам не нравится ничего иностранного”.


“Да, я слышал то же самое”, - согласился Соклей. “Из того, что говорит Химилкон, звучит так, как будто иудаиои тоже не любят иностранцев”.


“Тогда у тебя тем больше причин взять с собой несколько охранников”, - сказал Менедем. “Если люди, с которыми ты собираешься вести дела, хотят убить тебя, потому что ты иностранец ...”


“Никто не говорил, что хочет убить меня”, - вмешался Соклей. “И я согласился взять с собой несколько моряков, помнишь? Тебе лучше помнить - и тебе тоже лучше помнить, на что ты согласился. Правда?”


“Да, о наилучший”, - мрачно ответил Менедем,


Менедем был в угрюмом настроении, когда они с Соклеем возвращались в гавань с рыночной площади Саламина. Никаких прелюбодеяний, никаких шансов на прелюбодеяние до конца парусного сезона? Он был близок к тому, чтобы пожалеть, что позволил своему глупому кузену уйти одному и дать себя убить. Это послужило бы ему на пользу, не так ли?


Поразмыслив над этим, Менедем неохотно - очень неохотно - вскинул голову. Ему действительно нравился Соклей, почти по-отечески, и они могли бы заработать много денег на бальзаме Энгеди, если бы смогли доставить его обратно в Элладу, не платя финикийским посредникам.


Все равно,.. “Жертвы, которые я приношу”, - пробормотал он.


“Что это?” Спросил Соклей.


“Не бери в голову”, - сказал ему Менедем. “Мне пришлось бы объяснить моему отцу - и твоему, - как случилось, что я потерял тебя из-за бандитов, а это доставит больше хлопот, чем того стоит. Тогда хорошо, что ты отправляешься с охраной ”. И если мне случится заплатить за это определенную цену, я заплачу за это определенную цену, вот и все.


Затем Соклей указал на странное строение слева и спросил: “Что это?” совершенно другим тоном.


“Почему ты спрашиваешь меня?” Менедем, в свою очередь, спросил: “Я не знаю. Хотя выглядит это, конечно, забавно, чем бы это ни должно было быть, не так ли?” Чем больше он смотрел на нее, тем более странной она тоже казалась. “Что-то вроде святилища?”


“Уму непостижимо”. Соклей тоже уставился на нее. Основание сооружения было из сырцового кирпича, а над ним возвышалась насыпь из чего-то похожего на древесный уголь. Статуи мужчины, женщины и троих детей окружали странное сооружение. Соклей обычно был застенчивым человеком, но любопытство могло сделать его смелым. Он встал перед проходящим саламинцем и спросил: “Прошу прощения, но не могли бы вы сказать мне, что это за здание?”


“Вы не знаете?” - удивленно спросил местный житель. Но когда Менедем и Соклей оба вскинули головы, он сказал: “Ну, конечно же, это кенотаф короля Никокреона”.


“О, чума!” Менедем щелкнул пальцами, злясь на себя. “Я должен был подумать об этом. Птолемей заставил его покончить с собой, когда тот захватил Кипр, не так ли? Итак, никакого царя Саламина больше нет, Соклей, Два или три года назад это было бы так. Я услышал об этом на Родосе ”.


“Да, ты этого не сделал”, - сказал саламинианин. “Не только Никокреон был создан для того, чтобы убить себя, но также жену и отпрысков. Памятник, который вы видите здесь, воздвигнут в память о них всех. Прощайте”. Он пошел дальше.


“Птолемею не нравится убивать людей, ” заметил Менедем, “ возможно, по его мнению, нет никакой вины за кровь, если он заставляет их убивать себя. Полемайос в прошлом году на Косе, и Никнкркон здесь тоже. Осмелюсь сказать, что Полемайос сам напросился на это, хотя, в любом случае, я бы никогда не доверил ему прикрывать мою спину ”.


“Клянусь египетским псом, Никокреон тоже этого добился”, - сказал Соклей, его голос внезапно стал диким. “Я забыл, что заставил его сделать Птолемей, но это было и вполовину не то, чего он заслуживал”.


“Почему?” Спросил Менедем. “Я никогда даже не слышал о нем, пока на Родос не пришел слух, что он покончил с собой. Жизнь слишком коротка, чтобы следить за каждым маленьким кипрским корольком, который появляется на свет”.


“Жизнь никогда не бывает слишком короткой, чтобы за чем-то уследить”, - сказал Соклей.


Менедем мог бы поспорить, что его кузен сказал бы что-нибудь в этом роде. Он возразил: “Ты тот, кто забыл, что Никокреон мертв, там, сегодня утром”.


Соклей покраснел. “Ну, мне не следовало этого делать. То, что он сделал, заслуживает того, чтобы его запомнили, независимо от того, отслеживаешь ты обычно такие вещи или нет”.


“Теперь ты разбудила мое любопытство”, - сказал Менедем. “Что он сделал, моя дорогая?”


“Он брошенный негодяй, который замучил Анаксархоса из Абдеры до смерти”, - ответил Соклей. Менедем, должно быть, выглядел озадаченным, потому что Соклей продолжил: “Анаксархос был философом из школы Демокрита”.


“О, я слышал о нем”, - ответил Менедем с некоторым облегчением. “Парень, который говорит, что все состоит из крошечных частиц, слишком маленьких, чтобы их можно было еще больше разрезать - атомов, верно?” К его облегчению, Соклей опустил голову. Менедем сказал: “Хорошо, Анаксархос последовал за ним. Что потом?”


“Анаксархос был человеком, который говорил то, что думал. Однажды, когда Александр был ранен, Анаксархос указал на рану и сказал: ‘Это кровь человека, а не бога’. Но Александру он понравился, и он не обиделся. Никокреон был другим”.


“Ты дразнилка, ты знаешь это? Если бы ты была гетерой, у тебя было бы больше клиентов, чем ты знала бы, что с ними делать, учитывая то, как ты обещаешь, но на самом деле мало что даешь”. Менедем ткнул своего двоюродного брата в ребра.


“Если бы я был гетерой, все мужчины с воплями разбежались бы, и я не имею в виду из-за моей бороды”, - ответил Соклей. “Я знаю, как я выгляжу”.


За Менедемом много ухаживали до того, как у него выросла борода. Никто не обращал ни малейшего внимания на его высокого, неуклюжего кузена с лошадиным лицом. В то время и с тех пор Соклей разыгрывал хорошую игру, изображая безразличие. Но в глубине души это, должно быть, раздражало. Здесь, десять лет спустя, Менедем увидел, как это выходит наружу. Он сделал вид, что открыто этого не замечает. “Никокреон был другим, вы говорите? Как? Что этот - Анаксагор? -сделал?”


“Анаксархос”, - поправил Соклей. “Анаксагор тоже был философом, но давным-давно, во времена Перикла”.


“Хорошо, Анаксархос”, - любезно сказал Менедем, довольный, что отвлек своего кузена от мыслей о себе. “Что он сделал, чтобы дорогой Никокреон разозлился на него?”


“Этого я не знаю, не совсем, но, должно быть, это было что-то особенное, потому что Никокреон придумал для него особую смерть”, - ответил Соклей. “Он бросил его в большую каменную ступу и забил до смерти железными молотами”.


“Фе!” сказал Менедем. “Это скверный способ уйти. Хорошо ли умер философ?”


“Анаксархос? Я должен так сказать”, - сказал Соклей. “Он сказал саламинийцу: ‘Иди вперед и поколоти мое тело, ибо ты не можешь поколотить мою душу’. Это привело Никокреона в такую ярость, что он приказал вырвать язык Анаксархоса, но Анаксархос откусил его прежде, чем палач смог добраться до него, и выплюнул его в лицо Никокреону. И так ты видишь, моя дорогая, Никокреон, возможно, отделался лучше, чем заслуживал, когда Птолемей приказал ему покончить с собой. Если бы я был тем, кто отдавал приказы...”


“Ты говоришь так же кровожадно, как любой из македонцев”, - сказал Менедем, глядя на Соклея с непривычной настороженностью. “Чаще всего ты такой же нежный, как любой мужчина, которого я когда-либо знал. Хотя время от времени...” Он вскинул голову.


“Тот, кто пытается убить знание, убить мудрость, заслуживает того, что с ним случится”, - сказал Соклей. “Тот грязный пират-сукин сын, который украл череп грифона, например. Если бы он попал ко мне в руки, я бы послал за палачом из Персии и еще одним из Карфагена, и пусть они посмотрят, кто мог бы поступить с ним хуже. Я бы заплатил им обоим, и с радостью ”.


Менедем начал смеяться, но остановился прежде, чем звук вырвался наружу. Когда он посмотрел на Соклея, выражение лица его двоюродного брата говорило о том, что он не шутил. Этому пирату повезло, что ему удалось сбежать с Афродиты    . И ему бы повезло, если бы он никогда не жаловался в таверне на старые кости, которые он взял вместо другой, более ценной добычи. Если слухи о подобном ворчании когда-нибудь дойдут до Соклея, этому пирату придется позаботиться о своей жизни.


Когда они вернулись на торговую галеру, оказалось, что Диокл провел собственную разведку. Гребец сказал: “У них здесь в одной из гостиниц играет прекрасный кифарист из Коринфа. Говорят, он первый кифарист, игравший на Саламине с тех пор, как Никокреон сбросил в море того, кого звали Стратоник. Теперь, когда король мертв, они осмеливаются снова показаться здесь ”.


“О, клянусь Зевсом!” Воскликнул Менедем. “Еще один, кого Никокреон казнил?”


“Еще одна?” Спросил Диокл.


“Но ты также должен помнить, Сократа убил не царь”.


“Демократия тоже не идеальна - боги знают, что это так”, - сказал Соклей. “Если бы мы не жили в условиях демократии, нам не пришлось бы слушать, как Ксантос болтает без умолку, например, на заседаниях Ассамблеи”.


“Ты прав”, - сказал Менедем. “Еще одна причина радоваться, что мы можем покидать Родос полгода в торговых рейсах”.


“Жаль, что мы не можем услышать Стратоника”, - сказал Соклей. “Кто этот кифарист, который сейчас в городе, Диокл?”


“Его зовут Арейос”, - ответил келевстес.


Менедем подтолкнул Соклея локтем. “Что старый Стратоник сказал о нем, а, лучший?”


“Однажды он сказал ему отправиться к воронам”, - ответил Соклей. “Это все, что я знаю”.


“Звучит так, будто Стратоникос сказал всем отправляться к воронам”, - сказал Менедем. “Это не делает этого Ареоса кем-то особенным. Интересно, стоит ли нам беспокоиться о встрече с ним ”.


“Что еще можно сделать в ночном Саламине?” Спросил Соклей.


“Напейся. Потрахайся”. Менедем назвал два очевидных варианта в любом портовом городе. Когда он думал об этом, они были двумя очевидными вариантами в городах, которые тоже не лежали на побережье.


“Мы можем пить и слушать Ареоса одновременно”, - сказал его двоюродный брат. “И если ты решишь, что хочешь женщину или мальчика, ты, вероятно, сможешь найти их неподалеку”.


“Он прав, шкипер”, - сказал Диокл.


“Что ж, так оно и есть”, - согласился Менедем. “В большинстве случаев он прав”. Он ткнул Соклея локтем в ребра. “Если ты такой умный, почему ты не богат?”


“Потому что я плыву с тобой?” Невинно спросил Соклей. Прежде чем Менедем успел разозлиться, его двоюродный брат продолжил: “Пару сотен лет назад люди задавали Фалесу из Милета тот же самый вопрос, пока ему не надоело это слышать. Однажды он захватил рынок оливкового масла в тех краях, и после этого он разбогател ”.


“Молодец для него. Я не думаю, что существует какой-либо закон, запрещающий философам пользоваться серебром так же, как и всем остальным”, - сказал Менедем. “И я не думаю, что он разбогател, пытаясь продать свою нефть всем соседним полисам, у которых уже было много своей собственной”.


Соклей скривился. “Нет, я тоже так не думаю. Мы просто должны сделать с этим все, что в наших силах, вот и все”.


Вместе Менедем и Соклей рассказали ему об Анаксархосе. Затем Менедем спросил: “Что случилось со Стратоником?”


“Ну, он говорил о семье Никокреона свободнее, чем следовало”, - ответил келевстес. “Вот почему король утопил его”.


“В этом есть что-то знакомое, не так ли?” Сказал Соклей, и Менедем опустил голову. Соклей продолжил: “Я тоже верю в это насчет Стратоника. Я видел его в Афинах, много лет назад. Замечательный кифарист, но он говорил первое, что приходило ему в голову, и ему было все равно, где он был и кому это говорил ”.


“Расскажи мне больше”, - настаивал Менедем,


“Он был тем парнем, который назвал Византию подмышкой Эллады”, - сказал Соклей, и Менедем расхохотался. Его двоюродный брат добавил: “Когда он выходил из Ираклеи, он внимательно оглядывался по сторонам, то в одну, то в другую сторону. Кто-то спросил его почему. ‘Мне стыдно, что меня видят", - ответил он. ‘Это как выйти из борделя“.


“О, дорогой, ” сказал Менедем, “ Нет, я не думаю, что он бы хорошо поладил с Никокреоном”.


“Он ни с кем не ладил”, - сказал Соклей. “Когда он играл в Коринфе, пожилая женщина все смотрела и смотрела на него. Наконец, он спросил ее, почему. Она сказала: ‘Удивительно, что твоя мать вынашивала тебя десять месяцев, когда мы не можем выносить тебя и дня’, Но, клянусь Аполлоном, Менедем, он играл на кифаре так, как никто со времен Орфея”.


“Должно быть, так и было, иначе кто-нибудь утопил бы его раньше”. Менедем повернулся к Диоклу. “Как он поссорился с царем Саламина?”


“Я знаю, что он оскорбил двух сыновей Никокреона, но я не знаю как”, - ответил гребец. “Но однажды, когда жена короля - ее звали Аксиотея - пришла ужинать, она случайно пукнула. А потом, позже, она наступила на миндаль, когда на ней была туфелька из Сикиона, и Стратоникос пропел: ‘Это не тот звук!”


“Оймойл” воскликнул Менедем. “Если бы он сказал это кому-нибудь из моей семьи, я бы, наверное, сам разделал его на отбивные”.


“Ах, но ты бы убил его?” Соклей спросил: “Вот что не так в том, что сделал Никокреон - никто не смог бы остановить его, если бы он вознамерился кого-то убить или замучить. Вот что не так с королями вообще, если вы спросите меня ”.


“Я такой же хороший демократ, как и ты, моя дорогая”, - ответил Менедем.


Ответ был достаточно мягким, чтобы удержать Менедема от дальнейших жалоб. И он знал, что Соклей также не хотел, чтобы масло находилось на борту "Афродиты    , даже если бы оно было добыто в рощах его шурин. Со вздохом он повернулся к Диоклу. “Где играет этот Арейос?”


“Это недалеко”, - ответил гребец. “Я собирался сам съездить туда, немного послушать и посмотреть, насколько дорого вино. Вы, джентльмены, идете?“


“Почему бы и нет?” Сказал Менедем, и Соклей тоже опустил голову.


Диокл привел их в таверну, где выступал кифарист. Когда Менедем увидел, где это было, он начал смеяться. То же самое сделал Соклей, который сказал: “Назови это местью Стратоника”. Кенотаф Никокреона находился всего в пятнадцати или двадцати локтях от него, а статуя покойного короля Саламина смотрела в сторону таверны.


“Играй громче, Арейос”, - сказал Менедем. “Будем надеяться, тень Никокреона слушает”.


Место было переполнено, когда Менедем, его двоюродный брат и келевстес вошли внутрь. Он услышал архаичный кипрский диалект, македонский, несколько менее необычных разновидностей греческого и разнообразные гортанные звуки, вызывающие рвоту, за столом, полным финикийцев.


“Клянусь египетским псом!” - воскликнул Менедем. “Разве это не Птолемей?” Он указал на мужчину средних лет с резкими чертами лица, сидящего за лучшим столиком в заведении.


“Этого не может быть”, - ответил Соклей. “Прошлой осенью он вернулся в Александрию с Коса со своим новорожденным ребенком”. Он щелкнул пальцами. “Это, должно быть, Менелай, его брат. Он командует здесь, на Кипре”.


“Мм, я полагаю, ты прав”, - сказал Менедем после второго взгляда. “Хотя, конечно, похож на него, не так ли?”


Возможно, почувствовав на себе их взгляды, Менелай посмотрел в их сторону. Он улыбнулся и помахал рукой. Менедем обнаружил, что машет в ответ. Брат Птолемея казался более дружелюбным, чем владыка Египта. “На его плечах меньше, чем у Птолемея”, - сказал Соклей, когда Менедем заметил об этом.


Менедем обдумал это, затем опустил голову: “Я бы не удивился, если бы ты был прав”.


Там, где Менелаю и его офицерам достались лучшие места в зале, шкиперу родосского торгового судна и паре его офицеров пришлось брать все, что им удавалось достать. Соклей, из всех людей, был единственным, кто заметил столик в задней части таверны. Все трое родосцев бросились требовать его. Они добрались туда чуть раньше того, кто, судя по золотым кольцам на его пальцах и гиматию с малиновой каймой, возможно, покупал и продавал их. Парень бросил на них кислый взгляд, прежде чем поискать, куда бы еще присесть.


Как только его собственное основание оказалось на табурете, Менедем обнаружил, что едва может видеть возвышение, на котором должен был выступать Арейос. “Он не девушка-флейтистка на симпозиуме”, - сказал Соклей, когда тот пожаловался. “Мы пришли послушать его, а не смотреть, как он танцует или раздевается”.


“Я знаю, но я хотел бы иметь некоторое представление о том, как он выглядит”, - ответил Менедем.


Прежде чем он смог продолжить ворчание, подошла служанка и спросила: “Что бы вы хотели выпить, джентльмены?”


Менедем спрятал улыбку. Ему нравилось слушать разговоры киприотов; это было почти то же самое, что слушать ожившего Гомера и его современников. “Что у тебя есть?” он спросил.


“У нас есть вино с Хиоса, Коса, Лесбоса, Тасоса, Наксоса и ...” Женщина назвала почти каждый остров в Эгейском море и каждую часть материка, прилегающую к нему. Она закончила: “И, конечно, у нас есть местное, а также финиковое вино, которым финикийцы очень наслаждаются”.


“Чашечка местного вина меня вполне устроит”, - сказал Менедем.


“То же самое касается и меня”, - сказал Диокл.


Служанка за глаза назвала их обоих скрягами. Менедему было все равно. Такое место, как это, могло увеличить свою прибыль, заявляя, что дешевое вино на самом деле нечто большее, и взимая за него в три раза больше, чем было бы правильным. С местным, по крайней мере, он знал, что получает.


“А как насчет тебя, благороднейший?” - спросила женщина, когда Соклей ответил не сразу.


“Позвольте мне выпить чашу финикового вина, если не возражаете”, - сказал Соклей. Пожав плечами, служанка ушла.


“Почему ты хочешь выпить эту ужасную гадость, юный сэр?” Сказал Диокл.


“Мы отправляемся в Финикию. Я мог бы также узнать, что нравится финикийцам, ты так не думаешь?” Сказал Соклей. “Если это противно, я больше не буду это пить”.


Спустя больше времени, чем следовало, служанка принесла им напитки. Менедем попробовал местное и скорчил гримасу. Он не ожидал многого, и он тоже этого не получил. Диокл выпил, не сказав ни слова жалобы. Менедем сделал еще глоток. Он пожал плечами. Это было не то намного хуже, чем вино, которое "Афродита" несла для команды.


“А как насчет твоей, Соклей?” спросил он.


Его двоюродный брат протянул дешевую глиняную чашку. “Попробуй сам, если хочешь”.


“Почему нет?” Спросил Менедем, хотя это был вопрос с очевидным ответом. Он осторожно отхлебнул, затем вернул чашу Соклеосу. “На мой вкус, слишком сладкая и густая, как клей. Насколько я понимаю, финикийцам здесь рады”.


“Я бы тоже не стал пить это каждый день, ” сказал Соклей, - но я не думаю, что это так противно, как описал Диокл. Лучше, чем питьевая вода, это точно ”.


“Я должен надеяться на это”, - сказал Менедем. “В конце концов, что не так?”


“Есть такая кислинка, которую египтяне, фракийцы и кельты варят из ячменя”, - сказал Соклей. “По общему мнению, пиво довольно плохое. Во всяком случае, на вкус это так похоже на вино.” Он отпил еще немного, затем задумчиво причмокнул губами. “Да, могло быть и хуже”.


“Фракийцы используют сливочное масло вместо оливкового, поэтому ясно, что у них нет вкуса”, - сказал Менедем. Соклей и Диокл оба опустили головы; для верности, гребец также скорчил гримасу отвращения.


Толстый мужчина, украшенный драгоценностями - Менедем догадался, что это владелец таверны, - поднялся на платформу и произнес на гортанном греческом с финикийским акцентом: “Приветствую вас, лучшие! Приветствую также прекрасных дам, которые сегодня вечером с нами ”.


Это заставило Менедема оглянуться. Это также заставило Соклея резко кашлянуть. “Прекрати это”, - сказал ему Менедем. “Гетеры - это не жены”. Соклей развел руками, признавая это. Менедем заметил пару женщин; они носили вуали, как будто были респектабельны, но они не пришли бы в таверну, если бы это было так. Один сидел с крупным македонцем через пару столиков от Менелая и его товарищей. Другой сопровождал мужчину с холеной внешностью богатого землевладельца.


Менедем пропустил кое-что из того, что хотел сказать хозяин таверны. “... Здесь прямо из выступлений в Афинах, Коринфе и Александрии, ” продолжал мужчина, “ Друзья мои, я даю вам известное… Areios!”


Он хлопнул в ладоши, подняв их над головой, чтобы дать сигнал всем остальным тоже поаплодировать. Менедем несколько раз хлопнул в ладоши. Диоклес тоже. Соклей, как заметил Менедем, сидел тихо, ожидая, стоит ли слушать кифариста. Иногда Соклей был слишком благоразумен для его же блага.


“Большое вам спасибо!” Выйдя на платформу, Арейос помахал толпе рукой. Худощавый и худощавый, он говорил на изысканном аттическом греческом. Вероятно, он был поразительным юношей. Даже сейчас, хотя седина в его волосах говорила о том, что ему должно быть около пятидесяти, он побрил лицо, чтобы выглядеть моложе. При свете ламп и факелов иллюзия работала на удивление хорошо. “Я очень рад быть здесь”, - продолжил он с усмешкой. “Клянусь богами, я очень рад быть в любом месте, где меня не могут уволить в течение следующего часа”.


Он рассмеялся. Менелай крикнул: “На Кипре этого не случится. Кипр принадлежит моему брату, и он сохранит его!”


“Пока он хранит ее до тех пор, пока я не уплыву, меня это устраивает”, - ответил Арейос и вызвал более громкий смех.


“Еще один кифарист, который думает, что может высмеивать могущественных людей”, - сказал Менедем. “Разве он не помнит, что здесь случилось со Стратоником?” Он сделал паузу. “Менелай действительно кажется более жизнерадостным человеком, чем был Никокреон - я это скажу”.


“Интересно, что он чувствует по поводу того, что является вторым по значимости человеком во владениях Птолемея”, - сказал Соклей. “Задумывался ли он когда-нибудь, как все было бы, если бы он родился раньше своего брата?”


“Зачем спрашивать меня?” Сказал Менедем. “Почему бы не пойти туда и не спросить его?”


В какой-то неподходящий момент он подумал, что Соклей встанет и сделает именно это. Но его кузен всего лишь поерзал на табурете. Соклей указал на кифару Ареоса, которую он держал в руках. “Ты когда-нибудь видел более прекрасный инструмент?”


Менедему пришлось вытянуть шею, чтобы хоть что-то увидеть, но он ответил: “Я не верю, что видел”.


Большая и тяжелая кифара была любимым инструментом профессиональных музыкантов. У нее было семь струн и огромный звуковой ящик, который усиливал звуки, извлекаемые из них кифаристом. Кифара Арея была из светлого дуба и блестела так, словно натерта пчелиным воском. У него были вставки из слоновой кости и какого-то темного дерева, возможно, орехового, возможно, чего-то более экзотического - и более дорогого. Руки Ареоса, на которых он играл, были мускулистыми, как у панкратииста.


Но затем Арейос пробежал пальцами по струнам, и Менедем перестал замечать что-либо, кроме музыки. Его кифара была не только одной из самых красивых, которые Менедем когда-либо видел, но и одной из самых идеально настроенных, которые он когда-либо слышал. Настроить кифару - или ее родственников, лиру, барбитос и форминкс - было совсем не просто. Как и любой, кто ходил в школу, Менедем научился играть на лире ... в некотором роде.


Струны - четыре в лире, больше в других инструментах - были прикреплены к звуковому ящику внизу с помощью струнной перекладины и мостика. На другом конце все было сложнее. Веревки были намотаны на крестовину и удерживались на месте куском шкуры, срезанной с шеи коровы или козы, и натерты липким жиром, чтобы они прилипли к ней. Менедем помнил бесконечные переборы, бесконечные корректировки - и палку школьного учителя, опускавшуюся ему на спину, когда он не мог добиться правильного тона, несмотря ни на что. И даже когда ему удавалось убедить струны выдавать ноты, близкие к тем, какими они должны были быть, небольшая игра снова выводила их из себя. Этого было достаточно - более чем достаточно - чтобы свести с ума кого угодно.


Здесь, однако, тона были далеки от того, какими они должны были быть. Они были совершенно правильными и’ казалось, проникали в самую душу Менедема. “Чистая, как вода из горного источника”, - прошептал Соклей. Менедем опустил голову, а затем жестом велел своему кузену замолчать. Он не хотел слышать ничего, кроме музыки.


Арейос сыграл всего понемногу, от лирической поэзии поколений, последовавших за Гомером, до последних песен о любви из Александрии. Во всем, что он играл, чувствовался легкий сардонический оттенок. Он выбрал старое стихотворение Архилохоса о том, как он выбросил свой щит и оставил его на поиски какому-то фракийцу. А александрийская песня была о женщине, пытающейся околдовать своего возлюбленного и увести его от своего соперника - мальчика.


Наконец, кифарист взял еще один совершенный аккорд, очень низко поклонился, сказал: “Я благодарю вас, благороднейшие”, и покинул сцену.


Менедем хлопал так, что у него заболели ладони. Он был не единственным; оглушительный гром аплодисментов заполнил таверну, достаточный, чтобы у него зазвенело в голове. Крики “Эйге!” раздавались со всех сторон.


“Как он там рядом со Стратоником?” Спросил Менедем, когда они вышли из здания.


“Я давно не слышал Стратоника”, - ответил Соклей, рассудительный, как обычно. “Я думаю, что Ареос, по крайней мере, так же хорош с самой кифарой - и я никогда не слышал, чтобы кто-то был настроен лучше-


“Да, я сам подумал то же самое”, - сказал Менедем.


Диокл опустил голову. “Я тоже”.


“Но у Стратоника, если я правильно помню, голос был лучше”, - закончил Соклей.


“Я рад, что мы поехали”, - сказал Менедем. Он похлопал келевста по спине. “Хорошо, что ты услышал, что он играет, Диоклес - и я надеюсь, что тень Никокреона получила сегодня нагоняй”.


Соклей не огорчился, увидев, как Кипр отступает за гусиноголовую корму "    Афродиты" и лодку, которую "Акатос" буксировал в кильватере. Он также не горел желанием встречаться лицом к лицу с Финикией или землей иудаистов. Кем он был, так это холодной яростью на своего шурин. “Когда мы вернемся на Родос, ” сказал он, “ я собираюсь полить Дамонакса расплавленным сыром и чесноком и поджарить его на его собственном оливковом масле. У нас останется еще много для работы, а еще немного останется для ячменных рулетов, которые мы подадим с его оскверненной тушей ”.


“Ты, должно быть, злишься, если распланировал все меню”, - сказал Менедем.


“Геродот помещает андрофагов далеко к северу от скифских равнин, за великой пустыней”, - ответил Соклей. “Интересно, что бы он подумал, если бы услышал, что родосец хочет стать людоедом“.


“Он, вероятно, задался бы вопросом, какое вино лучше всего подходит к шурину”, - сказал Менедем. “Я бы сказал, что-нибудь сладкое и густое”.


“Да благословят тебя боги, моя дорогая”, - сказал Соклей, - “ибо ты лучший человек, которого я когда-либо знал, когда дело доходит до того, чтобы помочь кому-то справиться с его настроением, каким бы оно ни было. Я не удивлен, что мужчины часто выбирают тебя симпозиархом, когда устраивают вечеринку с выпивкой - именно ты ведешь их туда, куда они хотят пойти ”.


“Что ж, благодарю тебя, () наилучший”, - ответил Менедем, поднимая правую руку с рулевого весла, чтобы отдать честь Соклею. “Я не знаю, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил обо мне что-нибудь более доброе”.


“Теперь, когда я думаю об этом, ” продолжал Соклей задумчивым тоном, “ это, вероятно, тот же самый навык, который привлекает к тебе так много девушек, не так ли?”


“Я действительно не думал об этом”, - сказал Менедем.


“Papai!” Воскликнул Соклей, теперь уже встревоженный. Он уставился на своего кузена, едва веря в то, что услышал. “Почему нет? Разве ты не знаешь, что сказал Сократ?- ’Неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить’. Он прав ”.


“Я не знаю об этом”, - сказал Менедем. “Обычно я слишком занят, проживая свою жизнь, чтобы отступить назад и взглянуть на это”.


“Тогда откуда ты знаешь, хорошо ты живешь или нет?”


Менедем нахмурился. “Если мы пойдем по этому пути, я совсем запутаюсь. Я уже предвижу, к чему это приведет”. Он погрозил пальцем Соклеосу. “Я вижу, ты тоже этого ждешь с нетерпением”.


“Кто, я?” Соклей сказал не совсем невинно: “Ответь на мой вопрос, если можешь”.


“Откуда мне знать, хорошо ли я живу?” Эхом отозвался Менедем. Соклей опустил голову. Его двоюродный брат задумчиво нахмурился. “По тому, счастлив я или нет, я полагаю”.


“Удивительно, о изумительный!” Сказал Соклей. Менедем бросил на него злобный взгляд. Соклей продолжал: “Если бы собака или коза могли говорить, они дали бы тот же ответ. Для собаки или козы этого тоже было бы достаточно. Но для человека? Нет. Артаксеркс Охос, Великий царь Персии, был счастливее всего, когда убивал людей, и он убил их много. Значит ли это, что он жил хорошо?”


“Нет, но убийство людей не делает меня счастливым”. Менедем смерил Соклеоса мягким и задумчивым взглядом. “Для некоторых людей я мог бы сделать исключение”.


“Ты все еще обходишь этот вопрос”, - сказал Соклей. “Просто подумай также: если бы ты знал, почему ты такой обаятельный, у тебя могло бы быть еще больше женщин”.


Это заставило Менедема пристально посмотреть на него. Соклей думал, что это возможно. “Ты так думаешь?” спросил его двоюродный брат.


“Я не понимаю, почему бы и нет”, - ответил Соклей. “У лучника, который знает, что он делает, больше шансов попасть в цель, чем у того, кто просто поднимает лук и пускает его в ход, не так ли?”


“Ну, да, я полагаю, что так”. Но в голосе Менедема прозвучало подозрение. Мгновение спустя он объяснил почему: “Я все еще думаю, что ты пытаешься превратить меня в философа за моей спиной”.


“Стал бы я делать такие вещи?” И снова Соклей говорил так невинно, как только мог.


На самом деле его голос звучал так невинно, что и Менедем, и Диокл расхохотались. “О нет, моя дорогая, только не ты”, - сказал Менедем. “Нет, в самом деле. Никогда ты. Такая мысль не пришла бы тебе в голову ”. Он рассмеялся еще немного, громче, чем когда-либо,


“Что я хотел бы знать, ” сказал Соклей с большим жаром, - так это что такого ужасного в идее, что один человек должен хотеть убедить другого любить мудрость и искать ее, вместо того, чтобы просто спотыкаться о нее, когда ему выпадает шанс, или вообще поворачиваться к ней спиной. Ты можешь мне это сказать?”


“Философия слишком похожа на работу”, - сказал Менедем. “У меня есть настоящая работа, и у меня нет времени беспокоиться о становлении, сущностях или любой другой философской чепухе, от которой у меня болит голова”.


“У тебя есть время подумать о том, правильно ли ты поступаешь и почему?” Спросил Соклей. “Есть что-нибудь более важное, чем это?”


“Доставить "Афродиту" в Финикию и не затонуть по дороге”, - предположил его кузен.


“Ты нарочно причиняешь беспокойство”, - сказал Соклей. Менедем ухмыльнулся ему. Соклей продолжил: “Да, ты хочешь выжить. Любое живое существо хочет выжить. Но когда ты доберешься до Финикии, будешь ли ты творить добро или зло?”


“Добро моим друзьям, зло моим врагам”, - сразу же ответил Менедем.


Любой эллин, который ответил не подумав, скорее всего, сказал бы что-то очень похожее. Соклей вскинул голову. “Прости, моя дорогая, но того, что было достаточно хорошо для героев Гомера, больше нет”.


“А почему бы и нет?” Потребовал ответа Менедем. “Если кто-нибудь плохо со мной обойдется, я дам ему коленом по яйцам при первой же возможности”.


“Что происходит потом? Он вернет тебе одну из них, или это сделают его друзья”.


“И тогда я верну себе свое, или я попрошу друга помочь мне против его друга”, - сказал Менедем.


“И борьба вашей фракции будет продолжаться годами, может быть, поколениями”, - сказал Соклей. “Сколько полисов было разрушено подобной враждой? Сколько войн между полисами началось из-за подобной вражды? Клянусь богами, если бы элладские полисы не тратили свое время на сражения между собой, смогли бы македоняне победить их?”


Он думал, что это неопровержимый аргумент. Но Менедем сказал: “Ха! Теперь у меня есть ты!”


“Ты этого не сделаешь!”


“Я так и делаю”. Его двоюродный брат хитро посмотрел на него. “Во-первых, македонцы тоже воюют между собой, даже хуже, чем обычные эллины, давай - скажи мне, что я неправ. Я вызываю тебя.” Он ждал. Соклей стоял молча. Он не мог не согласиться. “Ха!” - снова сказал Менедем. “И, во-вторых, если бы Филипп Македонский не заставил эллинов подчиняться, и если бы Александр не появился сразу после этого, кто бы сейчас управлял Финикией? Великий царь Персии, вот кто. Поэтому я говорю ”ура междоусобицам", да ".


Соклей уставился на него, затем начал смеяться, “Огромный!” воскликнул он. “Это лучший плохой аргумент, который, я думаю, я когда-либо слышал. Некоторые люди учатся спорить у Платона и того, что он говорит о Сократе. Вы взяли свою модель из ”Облаков" Аристофана.


“Ты имеешь в виду, здесь плохая логика?” Спросил Менедем, и Соклей опустил голову. Ничуть не смутившись, Менедем сделал вид, что кланяется. “Плохая логика победила, помни. Хорошая Логика сдалась и перешла на другую сторону. И, похоже, я переспорил тебя”.


Он подождал, не оспорит ли это Соклей. Соклей этого не сделал, но ответил таким же поклоном, какой получил. “Время от времени я удивляю тебя, когда мы боремся в гимнастическом зале”. Он возвышался над своим двоюродным братом, но Менедем был быстрее, сильнее и проворнее. “Время от времени, я полагаю, ты можешь удивлять меня, когда мы бросаем друг другу крылатые слова”.


“Крылатые слова?” Эхом повторил Менедем. “Ты знал Аристофана, а теперь цитируешь Гомера. Клянусь собакой, кто из нас кто?”


“О, нет, ты этого не сделаешь. Тебе это с рук не сойдет, негодяй. Если ты говоришь, что ты - это я, а я - это ты, ты нарушаешь клятву, которую дал мне в Саламине ”.


Они оба рассмеялись. Менедем сказал: “Ну, тебе было бы нетрудно сохранить ее. В любом случае, ты не ищешь возможности переспать с чужими женами”.


“Я должен надеяться, что нет”, - ответил Соклей. “Но ты не можешь быть мной, потому что ты не потратил все это время зимой на изучение арамейского”.


“Я тоже рад, что не сделал этого. Ты говоришь так, словно задыхаешься каждый раз, когда произносишь это ”. Менедем изобразил ужасный финикийский акцент: “Дис из ват джу зунд лигэ”.


“Надеюсь, что нет”, - сказал Соклей.


“Иди вперед и надейся. Ты все еще надеешься”.


Они продолжали подтрунивать друг над другом, пока Менедем вел "Афродиту" на юго-восток. Движение прямо на восток от Саламина сократило бы их путешествие через Внутреннее море, но тогда им пришлось бы ползти на юг вдоль финикийского побережья, чтобы добраться до Сидона, города, из которого Соклей хотел отправиться в путь и исследовать внутренние районы. В это время года, когда солнце было жарким и ярким, а море спокойным, казалось, что рискнуть стоило.


Соклей оглянулся на Саламин. Побережье Кипра уже было не более чем низкой линией на горизонте. Акатос будет вне поля зрения суши на три дня, может быть, на четыре, по пути в Финикию. За исключением путешествия на юг от Эллады и островов Эгейского моря до Александрии, это было самое долгое путешествие по открытому морю, которое, вероятно, приходилось совершать кораблю.


“Я бы не хотел делать это на круглом корабле”, - сказал Соклей. “Предположим, вы прошли половину пути и ветер стих? Сидеть там, болтаясь посреди пустоты, надеясь, что у тебя не кончатся вода и вино...” Он покачал головой. “Нет, спасибо”.


“Это было бы не очень весело”, - согласился Менедем. “Мне тоже не нравится идея пережидать шторм вне поля зрения суши. Когда это случилось по пути на запад из Эллады в Италию пару лет назад, нам повезло, что мы так же удачно приземлились ”.


“Должен быть лучший способ ориентироваться в открытом море”, - сказал Соклей. “Солнца и звезд, ветра и волн просто недостаточно. Корабли, отправляющиеся в Александрию, могут оказаться практически в любом месте вдоль египетского побережья, в Дельте или в пустыне на западе, а затем им придется пробиваться обратно ”.


“Я не скажу, что ты неправ, потому что ты прав”, - ответил Менедем. “Но как бы ты это сделал? Что еще есть на свете, кроме солнца и звезд, ветра и волн?”


“Я не знаю”, - раздраженно сказал Соклей. Он боялся, что Менедем спросит его об этом, потому что ему нечего было ответить. “Хотя, может быть, в этом что-то и есть. В конце концов, я не думаю, что самые первые моряки знали достаточно, чтобы забросить леску на морское дно так, чтобы полая нижняя часть лески, заполненная жиром, поднимала песок или мергель, которые помогали им определить, где они находятся ”.


“Это ... вероятно, правда”, - сказал Менедем. - “Я не помню, чтобы Гомер говорил о звучащих отрывках в Илиаде или Одиссее, и находчивый Одиссей наверняка использовал бы один из них, если бы знал об этом”.


“Геродот упоминает о них, значит, они известны более ста лет”, - сказал Соклей. “Где-то между Троянской войной и Персидскими войнами какой-то умный парень догадался об этом. Интересно, кто. Интересно, когда. Хотел бы я знать. Это человек, чье имя заслуживает того, чтобы жить. Интересно, был ли он эллином, финикийцем или ненавистным богам ликийским пиратом. Я не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь узнает наверняка.”


Его двоюродный брат бросил на него странный взгляд: “Мне даже в голову не приходило, что парень, который взял на себя главную роль, мог быть кем угодно, только не эллином”.


“Мы заимствовали всевозможные вещи”, - сказал Соклей. “Финикийцы дали нам альфа-бета. Их земля старше нашей, и вы бы слышали, как Химилкон снова и снова твердит о том, как они довольны тем, что она такая, какая она есть. Лидийцы были первыми, кто начал чеканить настоящие монеты, по крайней мере, так говорит Геродот - до этого всем приходилось взвешивать золотой и серебряный лом. И даже Дионис, как предполагается, пришел с далекого востока, так что, возможно, мы тоже научились делать вино у варваров ”.


“Где бы мы этому ни научились, это хорошо, что мы сделали”, - сказал Менедем. “Я бы не хотел провести всю свою жизнь, выпивая воду. Или это могло быть еще хуже, чем это. Мы могли бы пить молоко так, как это делают фракийцы и скифы.” Он скорчил возмущенную гримасу, высунув язык, как Горгона, нарисованная на лицевой стороне щита гоплита.


“Это было бы ужасно”. Соклей тоже скорчил мерзкую гримасу. “Сыр - это все очень хорошо - сыр, по правде говоря, лучше, чем все очень хорошо, - но молоко?” Он покачал головой. “Нет, спасибо”.


“Мы выяснили, что сирийцы не любят морепродукты, помните”, - сказал Менедем. “Так вот, это невежество, ничего другого, кроме”


“Конечно, это так”, - сказал Соклей. “И этот странный бог, которому поклоняются Иудеи, не разрешает им есть свинину”. Он послал своему кузену предупреждающий взгляд. “Ты собираешься снова начать говорить о пифагорейцах, бобах и пердежах, не так ли? Не надо”.


“Я не собирался делать ничего подобного”, - настаивал Менедем. Соклей ни на мгновение ему не поверил. Но затем его двоюродный брат продолжил: “Что я собирался сделать, так это рассказать тебе, что между Лесбосом и материковой Анатолией есть маленький островок, который называется Пордоселена”.


“Что? Фартмун?” Воскликнул Соклей. “Я в это не верю”,


“Да поразит меня Аполлон, если я лгу”, - торжественно произнес Менедем. “Там даже есть опросы с таким же названием. И есть другой остров, еще меньше, также называемый Пордоселене, напротив полиса, и на этом острове есть храм Аполлона ”.


“Фартмун”, - снова сказал Соклей и недоуменно пожал плечами. ‘Мы еще даже не скрылись из виду земли, но мы уже становимся… странными. К тому времени, когда мы увидим финикийское побережье, я думаю, мы все будем сходить с ума ”. Его голос звучал так, как будто он с нетерпением ждал этого.


5


“Эй, корабль!” Крикнул Аристид с маленькой передней палубы "    ". Он указал. “Корабль с правого борта по носу!”


Менедем вгляделся в том направлении. “Я не вижу паруса”, - сказал он, но все равно повернул торговую галеру немного к югу. За последние пару лет он привык полагаться на зрение Аристидаса.


“Парусов нет, шкипер”, - сказал впередсмотрящий. “Вон корпус - видишь его? Полагаю, рыбацкая лодка”.


“Ах”. Менедем искал не то, что нужно. Как только Аристидас сказал ему, что он должен увидеть, он заметил это. “Мы подойдем к нему, и он сможет точно сказать нам, где мы находимся”.


Береговая линия Финикии появилась в поле зрения незадолго до этого: низкое, темное пятно суши, поднимающееся из бесконечной синей равнины вод Внутреннего моря. Если бы Менедем увидел землю в Элладе, ему не нужно было бы выяснять, где он находится. Но ни он, ни кто-либо другой на борту "акатоса" никогда раньше не заходили так далеко на восток; силуэты холмов на фоне неба не подсказывали ему, где находится корабль, как это было бы в странах, которые он уже посетил.


“Он поднимает паруса, шкипер”, - крикнул Аристидас, и Менедем опустил голову - он тоже увидел бледный квадратик полотна, спускающийся с реи. Впередсмотрящий добавил: “Он, должно быть, думает, что у нас пиратский корабль. Многие из этих маленьких лодок так и думают”.


“Что ж, мы все равно будем преследовать его”, - сказал Менедем. “Мы были бы довольно жалким подобием пирата, если бы не могли догнать такую толстую шаланду, не так ли?” Он повысил голос: “Соклей!”


Его двоюродный брат, насколько он мог судить, мог вообще не заметить лодку - он наблюдал за дельфинами, прыгающими и скачущими по левому борту. Он вздрогнул при звуке своего имени и дико огляделся по сторонам, как будто гадая, что происходило, пока его мысли были где-то далеко. “Что это?” с опаской спросил он.


“Видишь ту рыбацкую лодку?” - Спросил Менедем. По выражению Соклея, он, возможно, никогда не слышал о рыбацких лодках, не говоря уже о том, чтобы видеть их раньше; когда он думал о других вещах, он думал усердно. Менедем терпеливо указал на это. Он почувствовал облегчение, увидев, как на лице его кузена появился огонек разума, и продолжил: “Как ты смотришь на то, чтобы попрактиковаться в арамейском с кем бы то ни было на борту?”


“Полагаю, я могу это сделать”, - сказал Соклей. “Что ты хочешь, чтобы я сказал?”


Возможно, в конце концов, это был не свет разума. Менедем побарабанил пальцами по рулю рулевого весла. “Ты знаешь, где мы находимся, моя дорогая?” - ласково спросил он. “У тебя есть какие-нибудь идеи, к какому финикийскому городу мы ближе всего?”


“Конечно, нет”. Соклей казался оскорбленным. “Откуда я мог это знать?”


“Ну, один хороший способ мог бы заключаться в том, чтобы спросить людей там, на лодке, ты так не думаешь?”


“О”, - сказал Соклей. На этот раз это действительно был свет разума, или что-то похожее на него, во всяком случае. Все еще слегка раздраженный, Соклей спросил: “Почему ты не сказал мне сделать это раньше?”


Менедем снова забарабанил пальцами по рулю. “Неважно”, - сказал он; ему не хотелось спорить со своим кузеном. “Просто позаботься об этом, когда мы их догоним, хорошо?”


“Конечно, о наилучший”, - ответил Соклей со всем достоинством, на какое был способен. “И это показывает, что некоторые люди в этих краях действительно ловят рыбу, не так ли?” Менедем предположил, что это так. Он об этом не подумал.


Рыбаки в той лодке были хорошими моряками. Они убрали парус с похвальной поспешностью и выжали из своего маленького суденышка все, что могли, скорости. Это заставило Афродиту задержаться дольше, чтобы догнать их, но не дало им ни малейшего шанса убежать от нее. Они были слишком далеко в море, чтобы добраться до берега до того, как она поравняется с ними. Даже тогда они были готовы к бою. Двое из них размахивали чем-то вроде потрошительных ножей или коротких мечей. Третий выпустил стрелу, которая шлепнулась в море в пятнадцати или двадцати локтях от торговой галеры.


“Скажи им, что мы настроены дружелюбно. Скажи им, что мы не хотим убивать их или продавать в рабство”, - сказал Менедем. Рыбак с луком снова выпустил стрелу. Эта стрела приблизилась. Менедем нахмурился. “Хотя с каждой минутой я испытываю все большее искушение”.


Его двоюродный брат крикнул что-то по-арамейски. Рыбаки закричали в ответ. Менедем вопросительно поднял бровь. Соклей кашлянул. Затем он сказал: “Они советуют мне сделать с моей матерью то, о чем Софокл никогда не думал в ” Чудном    Тиранносе .


“Варвары проклинают таким образом, не так ли?” Сказал Менедем.


“Они не делают мне комплиментов, моя дорогая”, - ответил Соклей.


“Хех”, - сказал Менедем. “Хорошо. Выясни, что нам нужно знать. И скажи им, что, если они не научатся хорошим манерам, мы, будь они прокляты, протараним их и потопим, просто чтобы научить уважать тех, кто лучше ”.


“Я не думаю, что смогу сказать все это по-арамейски”, - предупредил Соклей.


“Попробуй”.


Соклей опустил голову. Он издал то, что Менедему показалось ужасными удушающими звуками. Финикийцы в рыбацкой лодке закричали в ответ. На этот раз они казались менее страстными. То же самое сделал Соклей, когда ответил им. Через некоторое время он повернулся к Менедему и сказал: “Эугей, мой дорогой. Сидон находится в паре часов плавания на юг. Очень приятное место для навигации ”.


“Эуге прав, шкипер”, - согласился Диокл. “Столько воды, чтобы пересечь, а затем добраться до побережья почти прямо там, где мы хотели быть ...” Он повысил голос, обращаясь к матросам: “Подбодрите капитана, ребята! Он поставил нас именно туда, куда хотел”.


“Euge!” мужчины звали. Менедем ухмыльнулся и помахал рукой. Кто-то добавил: “Шкипер всегда ставит все именно так, как он хочет”. Менедем рассмеялся над этим. Однако через мгновение ему захотелось снова нахмуриться. Из-за сделки со своим кузеном у него, возможно, не будет шанса разместить ее там, где он хотел.


“Должен ли я отправить их восвояси?” Спросил Соклей.


“Да, продолжайте”, - ответил Менедем. “Мы выяснили то, что нам нужно было знать. Если они говорят правду, то да”.


“Нет особого смысла лгать о чем-то подобном”, - сказал Соклей. “Мы бы достаточно скоро узнали правду, и их ложь не причинила бы нам никакого вреда, как бы сильно они этого ни желали”. Он крикнул еще раз на непонятном арамейском. Однако рыбаки понимали это достаточно хорошо, независимо от того, понимал Менедем или нет. Они держались подальше от Афродиты    и, без сомнения, были в восторге, когда "акатос", который казался карликом на их маленькой лодке, не соответствовал их курсу.


Как только торговая галера достигла Сидона, оказалось, что он расположен на небольшом мысу за линией островков, идущих параллельно побережью. “Это не очень большое место, не так ли?” Не слишком радостно сказал Менедем - ему нужен был хороший рынок сбыта для товаров Афродиты    .


“Но посмотри на здания”, - сказал Соклей. “Я слышал, что финикийцы строят высокие здания, и теперь я вижу, что это правда. Они поднимаются все выше и выше”.


Он был прав. Немногие здания в полисе, полном эллинов, возвышались над улицей более чем на два этажа, так что храмы и другие общественные сооружения выделялись. Сидон был другим. Все остальные здания, казалось, возвышались на четыре или пять этажей. Менедем сказал: “У сидонцев, должно быть, крепкие ноги, раз они так часто поднимаются и спускаются по всем этим лестницам”.


“Я не удивлюсь, если ты прав”, - ответил его двоюродный брат. “Я полагаю, им нужно где-то заниматься спортом. Похоже, в городе определенно нет места для гимнастического зала”. Он сделал паузу, затем рассмеялся. “На самом деле, сама идея гимнастического зала в таком месте, как Сидон, абсурдна”.


“Почему? “ - спросил Менедем. “Они могли бы втиснуть туда одного, если бы захотели достаточно сильно”.


Соклей бросил на него взгляд, который он ненавидел, взгляд, который говорил, что он был настолько вопиюще глуп, что ему должно было быть стыдно за себя. Менедем почесал затылок. Он не мог понять почему, что только ухудшало ситуацию. Держась за терпение обеими руками - и делая это обязательным - Соклей сказал: “Что такое гимнастический зал? Буквально, то есть - что означает это слово?”


“Место, куда можно пойти нак...” Менедем остановился. “О. Финикийцы не ходят голыми, не так ли?”


Он мог видеть, что они этого не сделали для себя. День был теплым, теплее, чем, вероятно, было на Родосе в это время года. Было более чем достаточно тепло, чтобы многие мужчины-эллины, не задумываясь, сняли свои хитоны и прошли по улицам голыми. Они спокойно относились к наготе и принимали ее как должное.


Но почти все люди, которых он мог видеть в Сидоне, были закутаны в одежду до пят. Единственными исключениями были мужчины - вероятно, рабы, - несшие тяжелую ношу, и даже они носили набедренные повязки. Во всяком случае, это были единственные исключения, которые заметил Менедем. Соклей указал на группу людей на набережной и сказал: “Смотрите. Они эллины или, может быть, македонцы ”.


Он был прав. Обычно так и было. Некоторые из замеченных им мужчин были одеты в короткие туники, похожие на те, что были на нем и Менедеме. Пара других была в льняных корсетах и бронзовых шлемах с высокими гребнями из конского волоса. Менедем не мог представить, почему они хотели показать, что они солдаты в городе, который вряд ли подвергнется нападению. Все, что это сделало бы, это заставило бы их попотеть больше, чем нужно. Но это была их забота, не его.


Соклей показал еще немного, на этот раз на несколько кораблей и, что более важно, на большие корабельные ангары у кромки воды. “Посмотри на все военные галеры, которые здесь есть у Антигона”, - сказал он. “Ты думаешь, Менелай знает об этом там, в Саламине?”


Менедем рассмеялся. Неважно, как много Соклей знал, он мог быть наивен, как ребенок. “Моя дорогая, подумай о том, сколько кораблей курсирует туда и обратно между этим местом и Саламином”, - сказал Менедем. “Если бы я был Менелаем, я бы не просто знал, сколько кораблей здесь у старого Одноглазого. Я бы знал имя каждого гребца на каждом из них, и я бы тоже знал имя отца каждого гребца. И ты можешь поспорить на свой последний оболос, что Менелай знает ”.


Теперь настала очередь его кузена сказать: “О”, - приятно тихим голосом. “Да, это разумно, не так ли?”


Менедем направил "Афродиту" к месту швартовки в конце причала. Портовые грузчики, которые натягивали канаты, чтобы закрепить корабль, уставились на скудно одетых эллинов на борту. Они выкрикивали вопросы на своем резком языке. Соклей давал сбивчивые ответы. Менедем уловил название торговой галеры, имена его отца и дяди, а также имя Родоса. Если бы не горстка имен, он не понял ни слова из того, что говорил его кузен.


Большой круглый корабль был пришвартован рядом с "акатосом". Другие грузчики снимали с него мешки с зерном, спускались по причалу и направлялись в город. Работая, они скандировали: “Хилни хия холла -уахиллок холя. ”


“Что это значит?” Менедем спросил Соклея.


“Что значит "что”?" ответил его двоюродный брат. Менедем указал на людей, разгружавших круглый корабль. Соклей склонил голову набок. Менедему пришло в голову, что он даже не заметил песнопения, пока ему на это не указали. Через некоторое время Соклей пожал плечами. “Я не знаю. Я не думаю, что это вообще что-то значит, хотя я бы не стал в этом клясться. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что это что-то ритмичное, что они поют, чтобы скоротать время за работой ”.


“Может быть”, - сказал Менедем. “У нас есть подобные песнопения. Я просто подумал, есть ли в этом какой-нибудь смысл”.


“Не для меня”. Соклей указал в дальний конец причала. “А вот и офицер, который задает нам вопросы”.


“О, ура”, - сказал Менедем, имея в виду что угодно, но не “Ненавистных богам высокомерных шпионов, большинство из них. Мне все равно, работают ли они на Антигона, или Птолемея, или на кого-то еще из македонских маршалов. К черту их всех.”


Мужчина Антигона был довольно высоким - на несколько пальцев выше Соклея и почти вдвое шире в плечах. У него были голубые глаза, светлые волосы и некогда огненная борода, теперь тронутая сединой. Менедем на мгновение задумался, не кельтский ли он наемник, но он оказался македонянином. “Кто вы и откуда?” - спросил он, не потрудившись усилить свой невнятный акцент. “Здесь не так уж много странных эллинов, и это факт”.


“Это Афродита    , с Родоса”, - сказал ему Менедем.


“Родос, да?” Македонец, казалось, не знал, что с этим делать. “На вашем маленьком острове построили несколько кораблей для Антигона, но вы также ведете много дел с Птолемеем”.


“Да, мы нейтральны”, - сказал Менедем, задаваясь вопросом, было ли в мире что-то подобное в те дни. “Мы ни с кем не ссоримся”.


“Ах, но что происходит, когда кто-то с тобой ссорится}” спросил македонец. Затем он пожал плечами. “Что у тебя с собой?”


“У нас есть папирус и чернила, шелк Коан, изысканные родосские духи, лучшее оливковое масло, которое вы когда-либо видели, ликийская ветчина, копченые угри из Фазелиса и хороший запас книг, чтобы скоротать время”.


Офицер Антигона не смеялся над оливковым маслом. Судя по тому, как развивались события, Менедем воспринял это как хорошую новость. Македонец сказал: “Книги, да? Зачем тебе понадобилось приносить книги?”


“Разве сам Александр не путешествовал с ними?” Ответил Менедем. “Если они были достаточно хороши для него, почему не для тебя?”


“Из-за того, что у него были его письма, а у меня нет”. Выражение лица македонца стало резким. “Приехав с запада, ты бы остановился в Саламине, не так ли?”


“Это верно”, - сказал Менедем.


“Ну, и что ты там увидел?” требовательно спросил офицер. “Сколько военных галер в гавани? Строят ли они еще?" Менелай в городе или он где-то еще на Кипре? Что он задумал?”


Прежде чем ответить, Менедем послал Соклеосу многозначительный взгляд. Если люди Антигона были так заинтересованы в том, чтобы узнать, что происходит на Кипре, как мог его двоюродный брат сомневаться в том, что силы Птолемея на острове также тщательно допрашивали моряков, прибывающих из Финикии? “Не обратил особого внимания на гавань”, - сказал Менедем.


“О, да, вероятно, расскажет”. Офицер Антигона скривил губы в том, что он, без сомнения, считал аристократической усмешкой.


“Клянусь богами, это правда”, - сказал Менедем. “Меня не волнуют военные галеры; они не имеют ко мне никакого отношения. Если бы в гавани была пара других акатоев, можете поспорить, я бы их заметил. Хотя мы видели Менелая. Он там.”


“А, это уже что-то”. Македонянин нетерпеливо схватил кость, которую ему бросил Менедем. “Где ты его видел? Что он делал?”


“Он был в таверне, недалеко от гавани”, - ответил Менедем.


“Что он делал? Он напивался?” Да, офицер был нетерпелив, все в порядке. “Вы не знаете, часто ли он напивается?” Учитывая репутацию македонцев, разливающих чашу за чашей чистое вино, вопросы были не такими уж неожиданными. Если бы командующий Кипра был все время пьян, людям Антигона было бы легче атаковать это место.


Но Менедем и Соклей оба покачали головами. Соклей сказал: “Он совсем не казался пьяным. Он пришел туда по той же причине, что и мы: послушать, как играет и поет кифарист Арейос ”.


Это тоже заинтересовало македонца, но не так, как ожидал Менедем. “Правда?” спросил он. “Как он?" Я слышал о нем, но никогда не видел его выступления. Я видел Стратоника несколько раз, когда вернулся в Элладу. Он лучший, кого я знаю - но что за язык у этого человека! Если бы он был у гадюки, ей не нужно было бы тебя кусать - она бы просто высунула язык, и ты бы упал замертво ”.


“Это правда!” Сказал Соклей, и они с македонянином провели следующие четверть часа, болтая - иногда споря - о достоинствах различных кифаристов и обмениваясь историями о Стратонике. Несмотря на весь свой грубый акцент, офицер явно знал, о чем говорил. Менедем слушал с растущим изумлением. Он не больше ожидал, что этому парню будет небезразлична кифара, чем он мог бы подумать, что финикиец может стать философом. Никогда нельзя сказать наверняка, подумал он.


Наконец, с явной неохотой, офицер Антигона оторвался.


Соклею удалось очаровать его; он сказал: “Мне понравилась твоя беседа, о наилучший. Боги даруют тебе прибыль здесь, в Сидоне”. Он вернулся в город, насвистывая мелодию к одной из александрийских любовных песен Арея, которой его научил Соклей.


“В конце концов, он не был ослом”, - сказал Менедем.


“Нет, но он орал, как один из них. Македонцы!” Ответил Соклей. “Когда он там разволновался, я пропустил примерно одно слово из четырех”.


“Это не имеет значения”, - сказал Менедем. “Важно то, что ты ему понравилась, и поэтому он даст нам хорошую репутацию. Молодец, моя дорогая”.


“Спасибо”, - сказал Соклей. “А завтра посмотрим, что мы сможем найти здесь, в Сидоне”.


“Да”. Обычно Менедем искал бы в новом городе скучающую жену торговца или офицера. Из-за своей клятвы он не должен был этого делать. Блудницы все лето, подумал он и вздохнул. Затем пожал плечами. Соклей не то чтобы просил его вообще держаться подальше от женщин. Его двоюродный брат знал его лучше, чем это.


Прогуливаясь по узким улочкам Сидона, Соклей все время вытягивал шею все выше и выше. Ему не особенно хотелось этого делать, но он ничего не мог с собой поделать. Когда он взглянул на Менедема, то с облегчением обнаружил, что его двоюродный брат делает то же самое. Менедем бросил на него застенчивый взгляд. “Я знаю, что здания на нас не рухнут, но я не могу перестать думать, что они могут”, - сказал он.


“Да, я знаю. Я тоже так себя чувствую”, - сказал Соклей. “Интересно, почему они строят такие высокие здания. И что происходит, когда происходит землетрясение?”


“Все рушится, я полагаю”. Менедем сплюнул за пазуху своей туники, чтобы отвратить дурное предзнаменование. Пройдя еще пару шагов, Соклей последовал его примеру. По логике вещей, он не видел никакой связи между актом плевка и землетрясением, которое могло произойти в следующее мгновение, а могло и не произойти в течение следующих ста или более лет. Как одно могло помешать другому случиться, было выше его понимания.


Он все равно сплюнул. Обучение логике и анализу, которое он получил в Ликейоне в Афинах, боролось с суевериями, которые он подхватил в море. По крайней мере, чаще всего суеверие побеждало. Во-первых, в эти дни он проводил время среди моряков, а не среди философов. Во-вторых, он не понимал, как плевок может навредить, и поэтому…


“Почему бы и нет?” - пробормотал он.


“Что это?” Спросил Менедем.


“Ничего”, - сказал Соклей, смущенный тем, что Менедем услышал его.


Жители Сидона воспринимали свои высокие здания как нечто само собой разумеющееся, так же как Соклей воспринимал более низкие здания Родоса и других эллинских полисов. Они столпились вокруг двух родосцев, иногда ворча на медлительных, глазеющих иностранцев. Все мужчины носили бороды; хотя бритье было популярно среди эллинов, особенно среди молодого поколения, здесь это не прижилось. У некоторых из их одеяний - часто в яркую темно-синюю или ржаво-красную полоску - по подолу была причудливая бахрома; они придерживали ее одной рукой, чтобы она не волочилась по пыли. Они носили высокие цилиндрические шапки или отрезы ткани - опять же, часто ярко раскрашенные - обернутые вокруг волос.


На публике появилось больше женщин, чем в полисе, полном эллинов. Некоторые из них были прикрыты вуалью от взглядов незнакомых мужчин, но многие - нет. Довольно многие с откровенным любопытством смотрели на родосцев. Соклею потребовалось некоторое время, чтобы понять, почему. “Мы здесь в новинку”, - сказал он. “Я имею в виду эллинов”.


“Ну, конечно”, - ответил Менедем. “До сих пор я видел не так уж много финикийских женщин. Они неплохие, не так ли?”


“Нет”, - признал Соклей; он сам заметил яркие глаза, красные губы и белые зубы. “Они наносят больше краски, чем наши женщины - за исключением гетер, конечно”.


“Они больше привыкли к тому, что их видят , чем наши женщины”, - сказал Менедем. “Они стремятся воспользоваться этим”.


“Я думаю, ты прав”. Соклей опустил голову. Затем он сделал паузу и принюхался. “Сидон пахнет не так, как я думал”.


“Здесь пахнет, как в городе - дымом, людьми, животными и дерьмом”, - сказал Менедем. “Может быть, здесь пахнет немного хуже, чем во многих других местах - всеми этими гниющими моллюсками, из которых получают малиновую краску. Но чего ты ожидал?”


“Я не знаю”. Но Соклей знал и, наконец, застенчиво признался в этом: “Я подумал, что это может пахнуть специями и благовониями, потому что многие из них проходят здесь по пути в Элладу: перец, и корица, и мирра, и ладан, и я не знаю, что еще. Но, ” он шмыгнул носом, - ты никогда не узнаешь этого своим носом.


“Нет, ты бы не стал”, - согласился Менедем. “Сидон пахнет, как помойка в жаркий день после того, как Сикон приготовил морепродукты накануне вечером”.


“Ты прав - так и есть”, - сказал Соклей. “На самом деле, это просто так пахнет. В твоей семье там хорошо готовят. Отец купил бы его в мгновение ока, если бы дядя Филодемос когда-нибудь решил его продать.”


“Вряд ли!”


“Я так не думал”, - ответил Соклей. “Я бы даже не упомянул об этом, если бы он не разгуливал по Родосу с лицом, похожим на грозовую тучу. Мы с отцом оба заметили это. Если у Сикона проблемы с твоим отцом ...”


“Нет, нет, нет”. Менедем тряхнул головой. “Это не отец. Отец хочет сохранить его и хочет, чтобы он тоже был счастлив. Как я уже говорил тебе раньше, Баукис - это тот, кто считает, что Сикон тратит слишком много серебра на нашего опсона, и поэтому они сражаются.”


“Да, я понимаю это”, - сказал Соклей. “Я понимаю, что это было бы проблемой, но я все еще думаю, что твой отец должен встать между своей женой и поваром, чтобы они больше не ссорились. Почему он этого не делает?”


“Почему?” Менедем рассмеялся. “Я тоже говорил тебе об этом раньше, моя дорогая. По той же причине никто не встает между Антигоном и Птолемеем, вот почему. Они раздавили бы его между собой, а затем продолжили бы борьбу. Он достаточно умен, чтобы тоже это знать. Иногда он думает, что может просто установить закон” - по тому, как скривился рот Менедема, дядя Филодем часто думал так в его присутствии, - ”но он не пробовал этого там”.


“Он мог бы использовать тебя в качестве посредника”, - заметил Соклей.


Он не был готов к тому, что произошло дальше. Лицо его кузена осунулось, как будто это была дверь, захлопнутая перед лицом незваного гостя. “Нет”, - сказал Менедем голосом, подобным фракийской зиме. “Он не мог этого сделать. Он вообще не мог этого сделать”.


“Почему нет?” Спросил Соклей. “Казалось бы, в этом есть хороший логический смысл, и...”


Все тем же ледяным голосом вмешался Менедем: “Многие вещи, которые кажутся логически обоснованными, оказываются удивительно глупыми, когда вы испытываете их в реальном мире. Ты никогда не догадывался об этом, не так ли? Но поверь мне, это одна из них ”.


“Что ж, извини меня за то, что я существую”, - сказал Соклей, не только оскорбленный, но и сбитый с толку, поскольку он не знал, как ему удалось разозлить своего кузена на этот раз.


“Я подумаю об этом, моя дорогая”, - ответил Менедем. Если бы он оставался холодно сердитым, они бы по-настоящему поссорились. На этот раз, однако, что-то от прежнего сардонического блеска вернулось в его голос и в его глаза. Соклей больше не спрашивал его о семейных подробностях, но и не испытывал желания срываться с места и пинать его.


Они проходили мимо храма. Фасад с колоннадой на первый взгляд навел Соклеоса на мысль о святилище в ничем не примечательном эллинском полисе. Но терракотовые статуэтки, украшающие фронтон, были выполнены в стиле, отличном от любого, который он видел там, где жили эллины. Рельефы на фризе были не только жесткими, квадратными и массивными - явно продукт скульптурной традиции, отличной от его собственной, - но и воспроизводили мифологическую сцену, о которой он ничего не знал.


Менедем заметил кое-что еще в храме. Указав, он спросил: “О чем говорят все эти забавные надписи?”


Соклей попытался расшифровать это, но затем покачал головой. “Дайте мне время, и я, вероятно, смогу разгадать это”, - сказал он. “Но я не могу просто озвучить это и прочитать, как я мог бы, если бы это было по-гречески. Извините”. Когда кто-то спрашивал его о чем-то, он ненавидел невозможность дать точный, развернутый ответ. Это, в конце концов, было одной из вещей, в которых он был лучшим.


Но Менедем сказал: “Ну, не беспокойся об этом, моя дорогая. Я подумал, вот и все ”. Как и в Патаре, он добавил: “Если это не по-гречески, это не может быть очень важно, не так ли?”


Что бы сказал Химилкон, если бы услышал это? Соклей подозревал, что это что-то запоминающееся. Финикийский торговец высмеивал эллинов за их незнание языков, отличных от их собственного. Там, на Родосе, Соклей не воспринимал его всерьез. С чего бы ему это делать в полисе, где, естественно, правили греки? Но здесь, в Сидоне, его окружали мурлыкающие, кашляющие, удушающие ритмы арамейского. Кто здесь говорил по-гречески? Солдаты и чиновники Антигона, а также горстка финикийцев, которые имели дело с эллинами. Плыть по этому морю странных слов было пугающе, почти пугающе.


В стране лудайоев будет еще хуже, мрачно подумал Соклей. Никто там не имеет дела с эллинами, и, судя по всему, что я слышал, Антигон не утруждает себя отправкой большого количества солдат во внутренние районы. Я действительно хочу попробовать это без переводчика?


Хочу, ответил он сам себе, более чем немного удивленный. Зачем я потратил все это время и деньги на Химилкона, если не для того, чтобы сделать это самому? Он улыбнулся.


Правда заключалась в том, что он оставался достаточно молодым, чтобы жаждать приключений. Он был слишком молод, чтобы отправиться на край света с Александром Македонским. Мужчины старшего поколения, те, кто отправился завоевывать, должны были смотреть на него и его современников свысока, должны были считать их домоседами, которые никогда не сравнивали себя с худшим, что мог сделать мир.


Я не могу завоевать Персию или отправиться сражаться вдоль реки Инд, подумал Соклей. Это было сделано. Но я могу немного исследовать ее сам. Я могу и я это сделаю.


“Когда вы отправитесь в Иудею, вы поедете на лошади или осле?” - Спросил Менедем, когда мимо родосцев протиснулся осел с несколькими амфорами, привязанными к спине.


“Осел, я думаю”, - сказал Соклей. “Я не кавалерист и никогда им не буду. Кроме того, бандиты с меньшей вероятностью захотят украсть осла, чем лошадь”.


“Бандиты воруют, и это все, что тебе нужно сказать по этому поводу”, - ответил Менедем. “У тебя было бы больше шансов скрыться верхом”.


“Нет, если только все моряки, которые пойдут со мной, тоже не будут верхом”, - сказал Соклей. “Или ты думаешь, я бы сохранил свою кровь и позволил им погибнуть?”


Менедем пожал плечами. “Такие вещи, как известно, случаются - но оставь это, если эта идея тебя беспокоит. Следующий вопрос - ты наймешь своего зверя или сразу купишь его?”


“Вероятно, и то, и другое”, - сказал Соклей. “Я хочу, чтобы один нес вещи, а другой ездил верхом. Сейчас я подумываю о том, чтобы купить их, а затем снова продать перед отплытием. Если повезет, это будет дешевле, чем нанимать их. Если дилеры попытаются надуть меня, вот тогда я подумаю о том, чтобы поступить по-другому ”.


“Конечно, они попытаются раздавить тебя”, - сказал Менедем. “Вот почему они занимаются бизнесом”.


“О, я знаю. Но есть разница между раздолбайством и раздолбайством, если вы понимаете, что я имею в виду”, - сказал Соклей. “Получение прибыли - это одно; обман иностранца - это совсем другое, и я не намерен с этим мириться”.


Его кузен опустил голову. “В твоих словах есть смысл. Единственное, в чем вы должны быть уверены, это вернуться за несколько дней до нашего отплытия, чтобы вам не пришлось продавать в спешке и принять первое поступившее предложение, каким бы оно ни было ”.


“Если смогу, конечно”, - сказал Соклей. “Я не хочу терять деньги на сделке - во всяком случае, как можно меньше, - но я также не могу обещать, что я буду делать в стране иудаиои”.


“Чем бы вы там ни занимались, не увлекайтесь настолько, чтобы забыть о времени года до наступления зимы”, - сказал Менедем. “Если ты думаешь, что мы будем ждать тебя, а потом рискнем отправиться в плавание в плохую погоду, то ты сумасшедший”.


“Ты глупец, если думаешь, что я сделаю что-то подобное”, - парировал Соклей. Менедем только рассмеялся, и Соклей понял, что его кузен поддразнивал его.


Прежде чем он смог что-либо сказать или даже начать планировать месть, тощий финикиец примерно его возраста заговорил с ним и Менедемом на плохом греческом: “Вы двое, вы эллины, да?”


“Нет, конечно, нет”, - сказал Менедем с невозмутимым лицом. “Мы сакаи с равнин за Персией”.


Финикиец выглядел смущенным. Соклей бросил на Менедема злобный взгляд. “Не обращай внимания на моего кузена”, - сказал он парню. “Да, мы эллины. Что мы можем для вас сделать?”


“Вы торговцы?” спросил финикиец. “Вы хотите торговать?”


“Да, мы торговцы”, - осторожно сказал Соклей. “Я не знаю, хотим ли мы торговать с вами или нет. Что у вас есть и чего вы хотите?”


“У меня есть корица, мастера. Вы знаете корицу? Хотите корицу?”


Соклей и Менедем посмотрели друг на друга. Насколько вероятно, что у этого тощего, явно бедного человека было что-нибудь стоящее? Между ними пронесся безмолвный ответ: не очень. И все же Соклей сказал: “Покажи нам, что у тебя есть”.


“Я делаю”. Парень сунул руку за пазуху и достал сложенную ткань. “Протяни руки. Я показываю”. Соклей сделал. Финикиец высыпал на ладонь несколько сушеных растений, сказав: “Понюхай. Качество номер один, да?”


Конечно же, острый запах корицы защекотал нос Соклея. Но он перешел с греческого на арамейский, чтобы сказать: “Ты собака! Ты собачий сын! Ты вор! Ты продаешь мусор и говоришь ‘качество номер один’? Ты лжец!” Химилкон научил его множеству презрительных выражений. “Это сорняки с толченой корицей для запаха. Вот чего они стоят”. Он бросил их на землю и растоптал своей ногой.


Он действительно не ожидал смутить финикийца, и ему это не удалось.


Молодой человек только ухмыльнулся, ничуть не смутившись. “Ах, мой учитель, ты действительно кое-что знаешь об этом бизнесе”, - сказал он на своем родном языке. “Мы могли бы работать вместе, заработать много денег на глупых ионийцах”.


“Уходи”, - сказал Соклей по-арамейски. Это не передало многого из того, что он хотел донести, поэтому он перешел на греческий: “Иди и вый. Вороны с тобой”.


“Что все это значило?” Спросил Менедем, как только финикиец, все еще не смущаясь, ушел своей дорогой. “Я так понимаю, он пытался обмануть нас, но ты говорил на его языке, так что я не знаю как”.


“Разве ты не видел, что он дал мне? Он пытался выдать какие-то бесполезные листья и стебли за корицу. Он мог бы сделать то же самое, если бы я не знала, как должна выглядеть корица. А потом, когда я показал, что да, он попытался заставить нас начать с ним бизнес и обманывать других эллинов ”.


Менедем рассмеялся. “Ты почти должен восхищаться таким дотошным вором”.


“Может быть, ты и знаешь”, - сказал Соклей. “Я не знаю. Я просто хочу, чтобы он спрыгнул со скалы. Он закончит тем, что обманет какую-нибудь бедную, доверчивую душу на кучу серебра ”.


“Пока это не я”, - сказал Менедем.


Соклей начал опускать голову, затем остановил себя. “Нет”, - сказал он. “Это неправильно. Ты не должен хотеть, чтобы он кого-нибудь обманул”.


“Почему нет?” спросил его двоюродный брат. “Если кто-то другой настолько глуп, чтобы позволить этому финикийцу воспользоваться им, почему я должен беспокоиться? Это дело дурака, а не мое”.


“Мошенникам нельзя позволять вести бизнес”, - сказал Соклей. “На самом деле, им не разрешено вести бизнес. В каждом полисе есть законы против людей, которые продают одно, а говорят, что это другое, точно так же, как в каждом полисе есть законы против людей, которые используют ложные меры веса ”.


“Это все еще не означает, что ты не должен держать ухо востро”, - ответил Менедем. “Если кто-то, с кем ты столкнешься на улице, скажет тебе, что у него есть все сокровища, которые забрал Александр, и он продаст их тебе за две минеи, разве ты не заслуживаешь потерять свои деньги, если ты настолько глуп и жаден, что поверил ему?”


“Конечно, знаешь”, - ответил Соклей. “Ты тоже заслуживаешь быть посмешищем. Но это не значит, что другой парень не должен быть наказан за то, что обманул тебя”.


“Портит удовольствие. Я восхищаюсь умным вором”.


“Насколько бы ты восхищался тем, кто был достаточно умен, чтобы обмануть тебя?”


Менедем не ответил, по крайней мере, словами. Но, судя по тому, как он важничал немного больше, чем делал, он явно предполагал, что такой вор еще не родился. Соклей также держал рот на замке. Слишком громкие сомнения в его кузене только развязали бы драку, а он этого не хотел.


Когда он и Менедем пришли на главную рыночную площадь в Сидоне, они оба остановились на краю и уставились, прежде чем нырнуть внутрь. Все казалось гораздо более тесно заставленным, чем на агоре в эллинском полисе. Прилавки, палатки и киоски были повсюду, через них были только узкие проходы для покупателей - и для лоточников, которые ходили и продавали такие вещи, как финики и дешевые украшения, с лотков, которые они либо несли, либо прикрепляли к поясу кожаными или веревочными ремнями.


Когда Соклей все-таки шагнул в водоворот, он почувствовал себя ошеломленным. Повсюду люди торговались на гортанном арамейском. Они отчаянно жестикулировали, чтобы подкрепить свои доводы.


Он щелкнул пальцами. “Эврика!” воскликнул он.


“Это мило”, - сказал Менедем. “Что ты нашел?”


“Почему это место не похоже ни на одно из наших агораи”.


“И каков ответ?” спросил его двоюродный брат.


“Здесь просто говорят о бизнесе”, - сказал Соклей. “О бизнесе и ни о чем другом. Сколько это стоит, или сколько из этого они могут купить за такое-то количество сиглоев - ’шекелей", - говорят они по-арамейски. И это все ”.


Менедем зевнул. “Это скучно, вот что это такое. Бизнес - это все очень хорошо - не поймите меня неправильно - но в жизни есть и другие вещи”.


“Я должен на это надеяться”, - сказал Соклей. В полисе, полном эллинов, агора была не только местом, где люди покупали и продавали товары. Это было также бьющееся сердце городской жизни. Мужчины собирались там, чтобы поговорить о политике, посплетничать, похвастаться новой одеждой, встретиться с друзьями и заняться всеми другими вещами, которые придавали жизни смысл. Где финикийцы делали все это? Делали ли финикийцы все это? Если и делали, то рыночная площадь не подавала никаких признаков этого.


Оглядевшись, Менедем сказал: “Может, это и не полис, но там наверняка много чего продается, не так ли?”


“О, да, без сомнения. Никто никогда не говорил, что финикийцы не были грозными торговцами. В конце концов, именно поэтому мы здесь”, - сказал Соклей. “Но это место кажется… пуста, если ты эллин”.


“Я думаю, отчасти это связано с тем, что все говорят на иностранном языке”, - сказал Менедем. “Я заметил, что в паре итальянских городов, которые мы посетили, арамейский звучит гораздо меньше по-гречески, чем осканский”.


“Это часть всего, ” признал Соклей, “ но только часть. Итальянцы знали, для чего нужна агора”.


“Ну, да”, - сказал его двоюродный брат. “Несмотря на это, хотя, поскольку мы, вероятно, пробудем здесь все лето, я думаю, мне придется снять комнату в городе. Я не понимаю, как я могу вести свои дела без Афродиты    . ”


“Я не буду с тобой спорить, моя дорогая”, - сказал Соклей. “Делай то, что должен. Что касается меня, то я собираюсь завтра поискать осла”. Он задумчиво оглядел Менедема. “То есть та, на которой я могу ездить верхом”.


“Ха”, - сказал Менедем. “Ha, ha. Ha, ha, ha. Если бы ты был хотя бы наполовину таким забавным, каким ты себя считаешь, ты был бы вдвое забавнее, чем есть на самом деле ”. Соклеосу пришлось хорошенько подумать, прежде чем решить, что его кузен набрал очко.


Когда Менедем торговался с хозяином гостиницы, он пожалел, что не пошел с Соклеем, чтобы немного выучить арамейский у Химилькона. Трактирщик говорил на примитивном греческом: он знал цифры, "да" и "нет", а также поразительную коллекцию непристойностей. Несмотря на это, Менедем был уверен, что парень упустил из виду все тонкости его аргументации.


“Нет”, - теперь сказал финикиец. “Слишком низко. Платите больше или...” Он указал на дверной проем.


У негодяя не было ни стиля, ни утонченности. Менедем потерял терпение. “Привет”, - сказал он и ушел.


Он был почти у порога, когда финикиец сказал: “Подожди”.


“Почему?” Спросил Менедем. Трактирщик выглядел озадаченным. Возможно, никто никогда раньше не задавал ему такого философского вопроса. Менедем попробовал снова: “Почему я должен ждать? За что? Насколько меньше, как ты говоришь, мне пришлось бы заплатить?”


Это, наконец, дошло до парня. Он назвал цену, находящуюся на полпути между тем, что предложил Менедем, и тем, на чем он сам настаивал до сих пор. Менедем вскинул голову. Этот жест ничего не значил для финикийца. Вспомнив, что он находится в стране, полной варваров, Менедем покачал головой, каким бы неестественным ни казалось ему это движение. Для пущей убедительности он снова направился к двери.


“Вор”, - сказал трактирщик. Менедему показалось интересным, что он знает это слово, когда его греческий был таким ограниченным. Родиец поклонился, как будто принял комплимент. Финикиец сказал что-то на своем родном языке. По его тону Менедем усомнился, что это комплимент. Он снова поклонился. Финикиец добавил еще несколько резких гортанных фраз, но затем снова вдвое сократил разницу между своей ценой и ценой Менедема.


“Вот, видишь? Ты можешь быть разумным”, - сказал Менедем. Скорее всего, эти слова прошли мимо трактирщика. Менедем совсем немного поднял свою цену. Финикиец издал обиженный звук и схватился обеими руками за грудь, как будто Менедем выстрелил в него стрелой. Когда этот театральный прием не произвел впечатления на Менедема, варвар резко кивнул и протянул руку. “Договорились”, - сказал он.


Сжимая ее в руках, Менедем задумался, хорошую сделку он заключил или плохую. На Родосе он был бы рад снять комнату за эту цену. Но были ли цены здесь обычно выше или ниже, чем дома? Он не знал. Выяснить это тоже было нелегко. От работы взад-вперед между драхмаем и сиглоем у него разболелась голова; местные серебряные монеты стоили чуть больше двух родосских драхманов каждая. Соклей, казалось, без особых проблем переключался с одного на другое, но Соклей родился со счетной доской между ушами. Математические достижения Менедема были гораздо скромнее.


Сама комната была примерно такой, как он и ожидал. Она была маленькой и тесной, с кроватью, парой шатких табуреток и ночным горшком. Кто был в этой кровати раньше? Какие жуки ждали там следующего прибытия? Одной мысли об этом вопросе было достаточно, чтобы Менедем начал почесываться.


Он знал, что не осмелится оставить что-либо в комнате без охраны. Он вздохнул. Это означало бы заплатить моряку кое-что дополнительно, чтобы тот присматривал за вещами, пока он ходит продавать. Расходы заставили бы Соклей роптать. Любые расходы заставляли Соклей роптать. Но расходы на пропавшие товары для торговли были бы еще хуже.


Когда Менедем вернулся из комнаты в переднюю часть гостиницы, он обнаружил финикийца спорящим со своей женой. Менедему пришлось приложить усилия, чтобы сдержать смех. Здесь была одна женщина, которая не соблазнила бы его на прелюбодеяние. Она была толстой и седовласой, с серповидным носом, доминирующим на ее лице. У нее был резкий голос, который никак не смягчал грубый арамейский язык.


Но когда она увидела Менедема, она прекратила ругать своего мужа и, нелепо хлопая ресницами, посмотрела на родосца. “Хороших дней”, - сказала она по-гречески еще хуже, чем трактирщик. “Как у тебя дела?”


“Что ж, благодарю вас”, - ответил Менедем. Вежливо он добавил: “А вы?”


“Хорошо”. Она улыбнулась ему и, отвернувшись от мужа, провела языком по губам. Затем она снова захлопала ресницами.


О, клянусь богами! В тревоге подумал Менедем. Соклей не хочет, чтобы я кого-либо соблазнял, и я не хочу, чтобы эта ведьма соблазняла меня. Он подумал, не следует ли ему поискать другую гостиницу. Но ему не хотелось тратить время на очередную перебранку из-за очередной непривлекательной комнатушки. Чем меньше я буду здесь, тем меньше мне придется иметь с ней дело, сказал он себе.


Она сказала что-то по-арамейски своему мужу. Что бы это ни было, это снова вызвало спор. Менедем не хотел застрять посередине. Он уже собирался удалиться в свою комнату, когда вошел мужчина с куском свинины. Менедем вспомнил, как Соклей говорил, что Иудей не ел свиного мяса. Финикийцев это явно не устраивало. Новоприбывший дал трактирщику бронзовую монету. Трактирщик взял мясо и бросил его в горячее масло. Масло забурлило и зашипело. Комнату наполнил пряный аромат.


Но это было не так вкусно, как могло бы быть. Мясо не могло пахнуть лучше. Масло могло пахнуть лучше. Оно было не очень свежим и с самого начала было не очень вкусным. Менедем сморщил нос. То же самое сделал парень, который принес свинину. Он сказал что-то по-арамейски. Менедем не знал, что ответил хозяин гостиницы, но его голос звучал оборонительно. То, как он развел руками, также делало это вероятным.


На Менедема снизошло вдохновение. Когда трактирщик переворачивал мясо деревянными щипцами, родосец спросил его: “Не хочешь купить оливкового масла получше?”


“Что ты говоришь?” Греческий у парня был ужасный.


“Оливковое масло. Хорошее оливковое масло. Ты покупаешь?” Менедем говорил так, словно обращался к ребенку-идиоту - не то чтобы ребенок-идиот был заинтересован в покупке оливкового масла, конечно.


Он не был уверен, что трактирщик понимает, как по-гречески оливковое масло, и хотел бы, чтобы Соклей был здесь, чтобы перевести для него. Но он должен был сделать все, что в его силах. Он указал на сковороду и зажал нос. Мужчина, у которого жарилась свинина, сделал то же самое.


“Оливковое масло? Ты? Сколько?” - спросил трактирщик.


“Да. Оливковое масло. Я”. Менедем начал опускать голову, затем вспомнил, что вместо этого нужно кивнуть. Он назвал свою цену.


Сидонянин уставился на него. Он сказал что-то по-арамейски - Менедем догадался, что это была цена, переведенная на его родной язык. Жена трактирщика и посетитель одновременно воскликнули с выражением, которое, безусловно, звучало как ужас. Затем трактирщик произнес одно слово по-гречески: “Нет”.


Это не было приглашением поторговаться. Это был отказ, ясный и незамысловатый. Когда трактирщик снял со сковороды жареную свинину, вытер с нее масло кусочком тряпки и протянул человеку, который ее принес, Менедем спросил его: “Ну, а сколько вы обычно платите за оливковое масло?”


Ему пришлось упростить это, прежде чем трактирщик понял его. Когда парень рассказал ему, он тоскливо вздохнул. Трактирщик купил масло так дешево, как только смог достать. Его бы не заинтересовало прекрасное масло Дамонакса ни по какой цене, которая позволила бы Менедему выйти в ноль, не говоря уже о получении прибыли. Вот и все для вдохновения, подумал он.


Мужчина с жареной свининой вышел, вгрызаясь в нее. Хозяин гостиницы и его жена больше не ссорились, но женщина подмигнула Менедему и бросила на него плотоядный взгляд. Он отступал быстрее, чем персидский царь после каждой битвы с Александром. Финикийская женщина испустила вздох, несомненно, предназначенный для обольщения. Это только заставило Менедема отступать еще быстрее.


Когда он рассказал Соклею об этом на "Афродите    , его двоюродный брат сказал: “Да, а теперь расскажи мне другую историю. Ты пытаешься отступить от своей клятвы, вот что ты делаешь ”.


“Клянусь богами, я не такой!” Менедем сказал с содроганием. “Пойдем со мной в гостиницу, и ты сам увидишь. Говорю тебе, я бы не взял эту женщину на спор, и к черту ворон, если бы мог понять, почему варвар женился на ней.”


“Может быть, она принесла большое приданое”, - предположил Соклей.


“Возможно”, - сказал Менедем. “В этом больше смысла, чем во всем остальном, что я могу придумать, но даже если так...” Он снова вздрогнул, затем попытался сменить тему: “Я пытался продать хозяину гостиницы немного оливкового масла вашего шурина”.


“Правда? Что ж, спасибо”, - сказал Соклей. “Дай угадаю - не повезло?”


“Боюсь, что нет, моя дорогая. Он жарил мясо с помощью какой-то ужасной гадости, и я надеялась, что он захочет чего-нибудь получше, но нет. Он использовал отвратительное масло, потому что оно было дешевым, и он позеленел, когда я сказал ему, что хочу для нашего - такой зеленый, как будто у него морская болезнь или как будто он попробовал свое собственное масло. Тем не менее, я пытался ”.


Соклей вздохнул. “Я уже сказал тебе спасибо. Я скажу это снова. Только боги знают, как мы собираемся выгрузить это барахло. Это хорошее масло, но даже так...” Он прищелкнул языком между зубами. “Я был бы не прочь разбить амфору с ним о голову Дамонакса”.


“Ты уже получил своего осла?” Спросил Менедем. “Я имею в виду, кроме твоего шурина?”


“Хех”, - сказал Соклей, а затем тряхнул головой. “Нет, пока нет. Цены на вьючных животных выше, чем я хочу платить, потому что солдаты Антигона скупили - или, может быть, украли, насколько я знаю, - их так много. Но есть один - на самом деле мул, а не осел, - на которого я положил глаз, если смогу сбить с человека, которому он принадлежит, что-то вроде разумной цены ”.


“Жаль, что тебя не было со мной сегодня, тогда ты мог бы рассказать хозяину гостиницы, каким мерзким было его оливковое масло”, - сказал Менедем. “Может быть, мне все-таки стоило выучить немного арамейский”.


“Я мог бы сказать: ‘Я же тебе говорил’, “ заметил Соклей. Но затем он удивил Менедема, продолжив: “Но я не буду. Я говорил на ней весь день, и у меня такое чувство, что моя голова разбита вдребезги ”.


“Я верю тебе”. Менедем на самом деле не хотел говорить по-арамейски. Он хотел, чтобы все варвары, с которыми он имел дело, говорили по-гречески. Делать все наоборот, по его мнению, было плохим решением.


Большой круглый корабль медленно, величественно входил в гавань Сидона. Его вход должен был быть медленным и величественным. Ветер унес ее на юг мимо мыса, на котором находился финикийский город, но тот же самый ветер подул прямо против нее, когда она попыталась развернуться и войти в море. Потерпев неудачу, команда развернула весла и привела круглое судно в порт. Ее выступление под веслами было для Афродиты    , как для персидского жеребца "осла с копьями".


Когда, наконец, она пришвартовалась к причалу, возможно, к плетрону с "Афродиты    , она начала извергать солдат. Некоторые из них были в своих доспехах и бронзовых шлемах с гребнем; другие носили их. В такую теплую погоду Менедем счел это разумным. Он бы тоже не захотел носить больше, чем было необходимо.


Губы Соклея шевелились. После того, как последний солдат сошел с торгового судна, он сказал: “Я насчитал там двести восемь человек. Следующий интересный вопрос заключается в том, останутся ли они здесь или отправятся куда-нибудь еще - скажем, дальше на юг ”.


“Если они останутся здесь, Антигон или его генерал, вероятно, намеревается использовать их против Кипра”, - сказал Менедем, и его двоюродный брат склонил голову в знак согласия. Менедем продолжал: “Если они двинутся на юг, куда они направятся? Как ты думаешь, против Египта?”


“Это кажется вероятным”, - сказал Соклей. “Следующий вопрос в том, сколько времени потребуется Птолемею или его брату Менелаю, чтобы услышать, что эти люди здесь и они сделали то, что в конечном итоге сделали?”


“Отсюда до Кипра всего несколько дней плавания”, - заметил Менедем. “До Александрии осталось немного - может быть, и не больше, потому что ветер, скорее всего, будет сопровождать вас до самого Нила. Если кто-нибудь не уедет с новостями до завтрашнего захода солнца, я был бы удивлен ”.


“Я бы тоже” Соклей еще раз склонил голову. Он продолжил: “Я не могу дождаться, когда отправлюсь в страну иудаиоев. Интересно, сколько эллинов когда-либо побывало там. Не так уж много, если я не ошибаюсь в своих предположениях ”.


“Ты мог бы написать книгу”, - сказал Менедем.


Ему не понравился блеск, зажегшийся в глазах его кузена. “Ты прав”, - пробормотал Соклей. “Я мог бы, не так ли? Кажется, что каждый эллин, когда-либо ступавший в Индию, записывал то, что он видел и слышал там. Возможно, я мог бы сделать то же самое для этого места ”.


“Это прекрасно”, - сказал ему Менедем. “Или это прекрасно, пока ты помнишь, что приходишь туда первым, чтобы купить бальзам и все остальное, что найдешь. Если ты позаботишься об этом, что бы ты ни делал дальше, это твое личное дело. Однако, если ты этого не сделаешь, тебе придется объяснить мне и своему отцу - и моему, - почему ты этого не сделал ”.


“Да, моя дорогая. Я понимаю это, действительно понимаю”, - терпеливо сказал Соклей.


Менедем сомневался, верить ему или нет.


Купив своего мула, Соклей пожалел, что не может покинуть Сидон без сопровождения. Чем больше он думал о том, чтобы взять с собой нескольких моряков, тем меньше ему это нравилось. Но он заключил сделку с Менедемом, и он испытывал ужас торговца перед нарушенными сделками. Затем, после того, как первые двое мужчин, которых он попросил поехать с ним в страну Иудеев, наотрез отказались, он начал задаваться вопросом, сможет ли он оставить этого.


Что я буду делать, если все они скажут "нет"? нервно подумал он. Полагаю, мне придется нанять охрану здесь, в Сидоне. Его рот скривился. Ему это не понравилось. Доверять себя компании незнакомцев казалось более опасным, чем идти одному. Он задавался вопросом, согласится ли его кузен. Он сомневался в этом.


Он подошел к Аристиду. Остроглазый молодой моряк улыбнулся и сказал: “Привет”.


“Привет”, - ответил Соклей. “Как ты смотришь на то, чтобы отправиться со мной в Энгеди и по пути служить телохранителем?”


“Это зависит”, - ответил Аристидас. “Сколько ты мне доплатишь, если я это сделаю?”


“Драхма в день, сверх полутора драхм, которые ты уже зарабатываешь”, - сказал Соклей. Два других моряка задали тот же вопрос. Дополнительных денег было недостаточно, чтобы заинтересовать их. Они были счастливее, оставаясь в Сидоне и тратя свое серебро на вино и женщин.


Но Аристидас, после минутного колебания, опустил голову. “Я приду”, - сказал он и снова улыбнулся. Как и большинство, хотя и не все мужчины его поколения, он побрил лицо, из-за чего выглядел еще моложе своих лет. Вероятно, он был поразительно молод, хотя это могло остаться незамеченным для человека, выросшего без богатства.


В любом случае, красота юноши сделала для Соклея меньше, чем красота женщины. “О, очень хорошо!” - сказал он. “Я буду рад, что ты будешь рядом”. Он имел в виду именно это и объяснил почему. “Дело не только в том, что у тебя хорошее зрение. У тебя тоже есть здравый смысл”.


“Большое тебе спасибо”, - сказал Аристидас. “Я не совсем уверен, что это правда, но мне нравится слышать, как ты это говоришь”.


Следующим моряком, которого спросил Соклей, был Мосхион. Он не был особенно молод или особенно умен, но он был достаточно умен, чтобы понимать, что, хотя работать веслом было нелегко, это выбивало из колеи его прежнюю карьеру ныряльщика за губкой. И он был достаточно большим и сильным, чтобы стоить больше, чем немного, в случае драки.


“Конечно, я приду”, - сказал он, когда Соклей задал ему этот вопрос. “Почему бы и нет? Если немного повезет, все, что нам нужно будет сделать, это отправиться туда и вернуться, верно?”


“Да, если повезет”, - ответил Соклей. “Но что ты будешь делать, если нам не повезет? Что ты будешь делать, если нам придется сражаться?”


“Я ожидаю, что буду сражаться. Что еще?” Мосхион не казался обеспокоенным.


Соклей предположил, что если вы привыкли выпрыгивать из лодки с трезубцем в одной руке и с камнем, прижатым к груди в другой, чтобы быстрее тонуть, то ничто из того, что может случиться на суше, вряд ли вас обеспокоит. Он сказал: “Я рад, что ты рядом. Ты сам по себе хозяин”.


“Может быть. Может быть, и нет”, - сказал Мосхион. “Но люди так думают, когда смотрят на меня. Время от времени это втягивает меня в драки. Однако чаще всего это удерживает меня от них ”.


“Это то, что я хочу, чтобы здесь было сделано”, - сказал Соклей. “Я не собираюсь ввязываться в драки с варварами”.


“Хорошо”, - сказал Мосхион. “Некоторые люди дерутся ради спорта, но я не один из них”.


“Я бы не хотел, чтобы ты был с нами, если бы был”, - сказал Соклей. Следующие трое мужчин, которых он опросил, все сказали ему "нет". Раздосадованный на них, раздосадованный необходимостью брать с собой охрану, он отправился к Менедему и спросил, хватит ли двоих.


Его двоюродный брат снова вывел его из себя, мотнув головой. “Позови кого-нибудь другого”, - сказал Менедем. “Идея в том, чтобы иметь при себе достаточно людей, чтобы не подкидывать бандитам мерзких идей”.


“Я мог бы забрать всю команду и не справиться с этим”, - запротестовал Соклей.


“Я не прошу тебя брать весь экипаж”, - сказал Менедем. “Я прошу тебя взять еще одного человека”.


Поскольку он был капитаном, Соклей должен был обращать на него внимание. Соклей любил получать приказы не больше, чем любой другой свободный эллин. Действительно, ему это нравилось меньше, чем могло бы понравиться многим другим эллинам. Здесь, однако, ему пришлось повиноваться.


Когда он спускался с кормовой палубы "    Афродиты" с грозовой тучей на лице, один из матросов сказал: “Извините, но если вы ищете кого-нибудь, кто мог бы сопровождать вас, когда вы отправитесь в глубь материка, я сделаю это”.


“Ты, Телеутас?” Соклей сказал с удивлением - и не обязательно с приятным удивлением. “Почему ты хочешь прийти?”


“Ну, я бы солгал, если бы сказал, что не могу использовать лишнее серебро. Драхма в день сверх обычного? Это неплохо. На самом деле, не так уж и плохо. И это должны быть довольно легкие деньги, пока все идет хорошо ”.


“Да, но что, если этого не произойдет?” Спросил Соклей.


Телеутас не торопился, размышляя об этом. Он был, возможно, на десять лет старше Соклея - ему было от середины до конца тридцати. Гребля под палящим летним солнцем сделала его худое лицо темным и обветренным, с морщинами, похожими на овраги, так что на первый взгляд он казался старше своих лет. Его глаза, однако, сохранили то ли детскую невинность, то ли хамелеоноподобный дар скрывать свою истинную природу. Он всегда делал достаточно, чтобы выжить, но только и всего, и имел привычку ворчать даже по этому поводу. Более чем через два года после того, как он впервые поднялся на борт Афродиты    , Соклей продолжал задаваться вопросом, не совершил ли он ошибку.


Наконец моряк сказал: “Что бы ни случилось, я надеюсь, что смогу с этим справиться”.


“Сможешь ли ты?” Соклей имел в виду вопрос. Однажды, в Италии, Телеуты могли бросить его и Менедема в беде. Он быстро вернулся на агору в том городе Великой Эллады вместе с другими матросами с торговой галеры. Возможно, он пошел только за помощью. Возможно.


“Я думаю, что смогу”, - сказал он сейчас. Была ли его усмешка такой открытой и дружелюбной, какой казалась, или это была маска актера, скрывающая трусость? Как Соклей ни старался, он не мог сказать. Телеутас продолжал разумным тоном, как будто оспаривал какую-то точку зрения в Ликейоне: “Я же вряд ли отключусь, не так ли, в сельской местности, полной варваров? Тебе может нравиться издавать эти забавные звуки в глубине своего горла, но мне нет ”.


Разве это не интересно? Соклей задумался. Он знает, что я ему не доверяю, и он дает мне причину, почему я должен на этот раз. Это тоже была веская причина. Конечно же, зачем Телеутасу хотеть делать что-то, кроме того, за что ему платили, если он не говорил по-арамейски? Он не мог легко исчезнуть здесь среди чужаков, как мог бы в полисе, полном эллинов. Соклей пощипал себя за бороду, размышляя.


Телеутас добавил: “Я знаю пару вещей, которые тоже могут пригодиться, таких вещей, которые вы, вероятно, не стали бы делать”.


“О? Например?” Спросил Соклей.


“То-то и то-то”, - ответил моряк. “Никогда нельзя сказать, когда это пригодится, но вполне может пригодиться”. Очевидно, он не хотел вдаваться в подробности. Соклей задумался, что это значит. Был ли он когда-то бандитом? Он говорил как родосец, а немногим родосцам приходилось прибегать к разбою, чтобы выжить. Но если, скажем, он был наемником и видел, как все портится, кто мог догадаться, что ему приходилось делать, чтобы продолжать есть? У него не было солдатских шрамов, но, возможно, ему повезло.


Внезапно приняв решение, Соклей опустил голову. “Хорошо, Телеутас. Я беру тебя на себя. Посмотрим, что из этого получится”.


Телеутас снова одарил его своей очаровательной улыбкой. “Я сердечно благодарю тебя. Ты не пожалеешь”.


“Лучше бы мне не быть таким”, - сказал Соклей. “Если ты заставишь меня пожалеть, я заставлю пожалеть и тебя тоже. Я обещаю тебе это. Ты мне веришь?”


“Да”, - сказал Телеутас. Но что бы он сказал? Немало людей отнеслись к Соклеосу легкомысленно, потому что он использовал свой ум с большей готовностью, чем кулаки. Он заставил некоторых из них пожалеть об этом. Он надеялся, что ему не придется беспокоиться об этом с Телеутами.


Когда он сказал Менедему, что выбрал своего третьего сопровождающего, его кузен выглядел огорченным. “Клянусь египетским псом, я бы хотел, чтобы ты выбрал почти кого-нибудь другого”, - сказал Менедем. “Можете ли вы доверять Телеутам, когда к вам повернулись спиной? Я бы не хотел - вот что я вам скажу”.


“Я бы не хотел этого в Элладе. Я бы солгал, если бы сказал что-нибудь другое”, - ответил Соклей. “Но здесь? Да, я думаю, что могу. Он не собирается заводить дружбу с бандитами, когда не может говорить на их языке и не знает ни слова по-арамейски. Он должен быть в достаточной безопасности ”.


“Я надеюсь на это”. Голос Менедема звучал неубедительно.


Поскольку Соклей тоже не был полностью убежден, он не мог сердиться на своего двоюродного брата. Он сказал: “Я думаю, все будет в порядке”.


“Я надеюсь на это”, - снова сказал Менедем, еще более неуверенно, чем раньше.


“Какой вред он может мне причинить?” Спросил Соклей. “Я спрашивал себя снова и снова, и я ничего не мог увидеть”.


“Я тоже ничего не вижу”, - признал Менедем. “Но это не значит, что их там нет”.


“Теперь мы на суше, моя дорогая”, - с улыбкой сказал Соклей. “Нам не нужно обращать никакого внимания на все наши морские суеверия”.


У Менедема хватило такта рассмеяться. Он, по крайней мере, знал, что был суеверен. Многие моряки с негодованием отрицали бы это, в то же время плюя за пазуху своих хитонов, чтобы отвести неудачу от обвинения. “Хорошо. Хорошо, ” сказал Менедем. “У меня нет реальной причины не доверять Телеутасу. Но я не доверяю. Помни, он был чуть ли не последним, с кем мы сражались пару лет назад, и он все еще первый, кого я оставил бы позади, если бы когда-нибудь пришлось ”.


“Может быть, у тебя будет другое представление, когда мы вернемся из страны Иудеев”, - сказал Соклей.


“Может быть. Я надеюсь, что так и будет”, - ответил Менедем. “Но, возможно, я тоже этого не сделаю. Вот что меня беспокоит”.


Соклей счел, что настало подходящее время сменить тему, по крайней мере, немного: “Когда я покину Сидон, могу я позаимствовать твой лук и стрелы?”


“О, да, конечно”. Менедем склонил голову. “Ты получишь от них больше пользы там, чем я здесь. Я уверен в этом. Просто постарайся вернуть лук целым, если будешь так добр ”.


“Как ты думаешь, что бы я с ней сделал?” Соклей спросил со всем негодованием, на какое был способен.


“Я не знаю. Я не хочу это выяснять. Все, что я знаю, это то, что иногда что-то идет не так, когда ты берешь в руки оружие”.


“Это несправедливо!” - сказал Соклей. “Разве я не стрелял в пиратов? Разве ты не сравнивал меня с Александром в Илиаде, когда я это делал?”


Его кузен еще раз склонил голову. “У тебя есть. У меня есть. Все правда, каждое слово. Но я видел тебя и в гимнасионе на Родосе, и были моменты, когда ты выглядел так, будто не имеешь ни малейшего представления, что делать с луком.”


Это было больно. Это было еще больнее, потому что Соклей знал, что это правда. Из него никогда не получился бы по-настоящему хороший лучник. Он никогда не был бы кем-то, кто требовал бы большого количества грации и силы. Как бы он ни старался, у него не было их в себе, не в большом количестве. У меня есть свой ум, сказал он себе. Иногда это приносило ему немалое утешение, поскольку позволяло смотреть свысока на людей, которые были просто сильными и спортивными. В других случаях, как, например, сегодня… Он старался не думать об этом.


Менедем положил руку ему на плечо, как бы говоря, что он не должен придавать этому слишком большого значения. “Если боги будут добры, тебе не придется беспокоиться ни о чем из этого. Единственный раз, когда ты будешь стрелять из лука, - это ради травки ”.


“Да, если боги будут добры”, - согласился Соклей. Но у Телеутов тоже не было бы никаких забот или какой-либо работы, если бы боги были добры. Взгляд Соклея скользнул к Менедему. В некотором смысле его двоюродный брат напомнил ему Телеутаса (хотя Менедему было бы совсем не приятно услышать это от него). Они оба хотели, чтобы все было легко и удобно. На этом сходство заканчивалось. Если бы что-то было нелегко или удобно, Телеутас, человек без особых устремлений, либо отступил бы, либо преодолел трудности или неудобства, насколько мог. Менедем был гораздо более склонен пытаться изменить все, что происходило вокруг него, так, чтобы это больше ему подходило, - и у него были энергия и обаяние, чтобы получать то, что он хотел большую часть времени.


Менедем со смехом продолжил: “Конечно, если бы мы могли быть уверены, что боги будут добры, тебе не нужно было бы брать с собой охрану - или лук, если уж на то пошло”.


“Тебе бы этого хотелось, не так ли?” Сказал Соклей. “Тогда ты мог бы забыть о своей половине нашей сделки”.


Его кузен погрозил ему пальцем. “У этого ножа два лезвия, и ты это знаешь. Ты не захочешь путешествовать с моряками, потому что они не позволят тебе совать свой нос во все, что находится под солнцем ”.


“Это не твой нос, который ты хочешь совать во все под солнцем”, - парировал Соклей.


Менедем снова рассмеялся, на этот раз раскатистым хохотом, который заставил нескольких моряков повернуть головы, чтобы попытаться выяснить, что же было такого смешного. Он махнул им, чтобы они возвращались к тому, чем занимались, затем сказал: “Ах, мои дорогие, любой бы подумал, что вы меня знаете”.


“Я бы лучше, после всех этих лет жизни бок о бок на Родосе и даже ближе, чем тогда, когда мы выходим в море”, - ответил Соклей. “Но насколько это важно? Я бы сказал, не столько, сколько то, знаете ли вы себя ”.


“Это один из ваших философов”, - обвиняюще сказал Менедем. “Я тоже тебя знаю - ты всегда пытаешься протащить их тайком. Ты думаешь, что должен улучшить меня, хочу я того или нет ”.


Поскольку в этом была немалая доля правды, Соклей не стал тратить время на отрицание. Он сказал: “Это от одного из Семи Мудрецов, конечно же. Но это также надпись в Дельфах. Если она достаточно хороша для тамошнего оракула, разве она не должна быть достаточно хороша и для тебя?”


“Хм. Может быть”, - сказал Менедем. “Я думал, это будет Платон или Сократ - их ты обычно прогоняешь”.


“Почему я не должен?” Соклей знал, что его двоюродный брат хотел заполучить его козла отпущения, а также знал, что Менедему это удалось. Он не смог сдержать раздражения в своем голосе, когда продолжил: “Или ты думаешь, Сократ был неправ, когда сказал, что неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить?”


“Ну вот, мы снова начинаем. Я не знаю об этом”, - сказал Менедем. Соклей обнажил зубы в торжествующей ухмылке; даже у его кузена не хватило бы духу ссориться там. Но Менедем сказал: “Я знаю, что если ты тратишь слишком много времени на изучение своей жизни, у тебя не будет времени прожить ее”.


Соклей открыл рот, затем снова закрыл его. Он надеялся, что никогда не услышит лучшего аргумента против философии. Он сделал лучшее, на что был способен, ответив: “Один из Семи Мудрецов также сказал: ‘Ничего лишнего“.


“Я думаю, мы уже слишком много спорим об этом”, - сказал Менедем. Соклей опустил голову, радуясь, что так легко отделался. Но затем Менедем добавил: “Я также думаю, что у нас слишком много оливкового масла твоего шуринка”.


“Я тоже, ” сказал Соклей, “ но иногда приходится делать скидку на семью”. Он посмотрел Менедему в глаза. “Подумай обо всех поблажках, которые я сделал для тебя”.


“Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь”, - сказал Менедем. “Здесь я думал, что это я делаю тебе скидку. Разве я не позволил тебе побродить по итальянской сельской местности, когда мы стояли в доке Помпеи пару лет назад, хотя я боялся, что кто-нибудь стукнет тебя по голове? Разве не я позволил тебе прошлым летом таскать череп грифона по всему Эгейскому морю, хотя был уверен, что мы не вернем то, что заплатили за это?”


“Я не знаю, почему ты был так уверен в этом, когда Дамонакс предложил мне достаточно серебра, чтобы я мог получить большую прибыль”, - едко сказал Соклей.


“Ты отказал ему, что доказывает, что ты дурак”, - сказал Менедем. “И он предложил это, что доказывает, что он дурак. Если он не дурак, то почему у нас на борту "Афродиты    " так чертовски много оливкового масла? Понимаете, что я имею в виду, говоря о пособиях для семьи?”


“То, что я вижу, это...” Соклей остановился и захлебнулся смехом. Он погрозил Менедему пальцем. “Тебе это не понравится, но я скажу тебе, что я вижу. Я вижу человека, который знает, как использовать логику, но говорит, что философия ему ни к чему. Я вижу человека, который хотел бы любить мудрость, но...


“Вместо этого я бы предпочел красивых девушек и хорошее вино”, - вмешался Менедем.


Соклей вскинул голову. “О, нет, моя дорогая. На этот раз тебе не сойдет с рук шутка. Ты позволишь мне закончить. То, что я вижу, - это человек, который хотел бы полюбить мудрость, но не может заставить себя ни к чему относиться серьезно. И это, если вы спросите меня, позор и пустая трата здравого смысла ”.


В гавани крачка нырнула в воду. Мгновение спустя она вынырнула с извивающейся рыбой в клюве. Она проглотила рыбу, когда та улетала. Менедем указал на нее. “У этой птицы нет философии, но она все равно получает свое мнение”.


“Это не так”, - сказал Соклей.


“Что? Ты что, слепой? Поймала она рыбу или нет?”


“Конечно, так и было. Но чем питается крачка? Рыба, конечно же - рыба является ее основным продуктом. Если бы вы подали ему ячменный рулет, это было бы его изюминкой, его пикантностью, потому что в нем обязательно должна быть рыба, но можно обойтись и без рулета ”.


Менедем задумчиво почесал в затылке. Затем он почесал снова, на этот раз всерьез. “Надеюсь, эта убогая гостиница не оставила меня паршивым. Ладно, ты прав - рыба для крачки - это сайтос, а не опсон. Полагаю, ты скажешь мне, что это тоже философия.”


“Я не скажу тебе ничего подобного. Я просто задам вопрос”. Если Соклей и наслаждался чем-то, так это возможностью сыграть Сократа. “Если забота о том, чтобы использовать правильное слово, не является частью любящей мудрости, то что же это такое?”


“Я не думаю, что ты смирился бы с чем-то настолько обычным, как просто попытка сказать правильные вещи, не так ли?”


“Это все, что делал Гомер - я имею в виду, просто пытался сказать правильные вещи?”


“Гомер всегда говорил правильные вещи”. Голос Менедема звучал очень уверенно. “И он никогда не слышал о философии”.


Соклей хотел возразить на это, но вскоре решил, что не может. “Он вообще не использует слово, обозначающее мудрость, не так ли?”


“ Софи? Дай мне подумать”. Через мгновение Менедем сказал: “Нет, это неправда. Он использует его однажды, в пятнадцатой -я думаю - книге Илиады: ‘И тот, кто, благодаря вдохновению Афины, хорошо владеет каждым навыком’. Но он говорит не о философе - он говорит о плотнике. И софи в Илиаде не означает абстрактного знания, как это происходит с нами. Это значит знать, как делать то, что делает плотник ”.


“Ты все еще можешь использовать это таким образом, ” сказал Соклей, “ но, я признаю, нет, если ты собираешься говорить о философии”.


“Нет”, - сказал Менедем. “Гомер - очень приземленный поэт. Даже его боги на Олимпе приземленные, если вы понимаете, что я имею в виду”.


“Они, конечно, такие - они ведут себя как кучка вспыльчивых македонцев”, - сказал Соклей, чем рассмешил Менедема. Более серьезно Соклей продолжил: “На самом деле, они настолько приземленные, что некоторым людям, любящим мудрость, трудно в них поверить”.


Выражение лица его кузена свернулось, как прокисшее молоко. Соклей не включал себя в эту группу, но и не исключал себя из нее. Он подозревал, что знает, почему Гомер ничего не сказал о философии. Поэт жил давным-давно, еще до того, как эллины начали всерьез задаваться вопросами об окружающем мире и следовать логике, куда бы она их ни привела. Мы были такими же невежественными, как и все варвары, ошеломленно подумал он. И некоторые из нас все еще невежественны и не хотят отличаться.


Менедем сказал: “Некоторые люди говорят, что любят мудрость, когда все, что они на самом деле любят, - это доставлять неудобства своим соседям”. Он бросил на Соклея многозначительный взгляд.


Соклей вернул ее. “Некоторые люди думают, что только потому, что их прадеды верили, что что-то было так, это должно быть так. Если бы у всех нас было такое отношение, мы бы не использовали железо - или даже бронзу, если уж на то пошло, - и мы бы выбросили альфа-бета, как никчемную рыбу, которую никто не ест ”.


Они пристально посмотрели друг на друга. Затем Менедем спросил: “Как ты думаешь, что произошло бы, если бы ты привел этот аргумент финикийцам или иудеям?”


“Ничего красивого. Ничего приятного. Но они варвары, и они не знают ничего лучшего. Мы эллины. Какой смысл быть эллином, если не использовать ум, который боги - какими бы они ни были - дали нам?”


“Ты думаешь, у тебя на все есть ответ, не так ли?”


“Нет. Вовсе нет”. Соклей тряхнул головой. “Я думаю, мы должны использовать наш разум, чтобы попытаться найти ответы, а не полагаться на то, что говорили наши предки. Они могли ошибаться. Большую часть времени они были неправы. Если бы мне удалось доставить череп грифона в Афины, например, это показало бы людям, как они ошибались в отношении зверей ”.


“Да, но насколько важны грифоны?” Спросил Менедем.


“Сами по себе грифоны не важны”, - сказал Соклей. “Но люди Ликейона и Академии посмотрели бы на доказательства и изменили свои взгляды, чтобы соответствовать. Они бы не сказали: ‘Нет, мы не поверим тому, что говорит нам череп, потому что наши прадеды говорили нам кое-что другое’. И это важно, разве ты не понимаешь?” Его голос звучал так, словно он умолял, и он с грустью задавался вопросом, понял ли Менедем вообще.


6


Менедем похлопал Соклеоса по спине, затем сложил ладони рупором и переплел пальцы, чтобы поддержать своего двоюродного брата. С его помощью Соклей вскочил на спину купленного им мула. Соклей огляделся с усмешкой, сказав: “Я не привык быть так далеко от земли”.


“Что ж, о наилучший, тебе лучше привыкнуть к этому”, - ответил Менедем. “Ты какое-то время будешь сидеть на этом муле”.


“Это верно”, - с усмешкой согласился Аристидас. “Ты вернешься в Сидон кривоногим”. Он расхаживал вокруг, широко расставив ноги.


“Иди выть!” Сказал Соклей, смеясь.


“Нет, Аристидас прав, или он должен быть таким. Мне это нравится”, - сказал Менедем, тоже смеясь. “Таким образом, твои ноги будут выглядеть как у омеги”. Он написал письмо -?. - в уличной пыли большим пальцем правой ноги, затем он также изобразил кривоногого человека. “И когда ты вернешься, ты будешь ничуть не выше меня”.


“В твоих мечтах”, - парировал Соклей. В этом было больше правды, чем он мог предположить, поскольку Менедем, особенно когда они оба росли, мечтал сравняться ростом со своим долговязым кузеном. Соклей продолжал: “Ты лопнешь, как раздавленная дыня, если Прокрустес попробует растянуть тебя на своей дыбе, пока ты не станешь моего размера”.


“Ха!” - сказал Менедем. “Прокруст сократил бы тебя до размеров, если бы когда-нибудь заставил тебя спать в его постели, и начал бы с твоего языка”.


Соклей протянул орган, о котором шла речь. Менедем сделал вид, что собирается выхватить из-за пояса нож. Соклей перевел взгляд с него на Аристидаса, Телеутаса и Мосхиона. Бывший ловец губок нес пику такого же роста, как и он сам, в то время как двое других мужчин носили мечи на бедрах. “Несколько телохранителей”, - сказал Соклей. У него самого был меч; в кожаном чехле для лука лежал лук Менедема, несколько запасных тетив и двадцать стрел. Все четверо мужчин носили дешевые бронзовые шлемы в форме колокола, которые не позволили бы дубинке вышибить им мозги. Шлемы не защищали лицо, но были намного легче и прохладнее , чем полностью закрывающие его шлемы, которые использовали гоплиты.


“Я думаю, мы готовы”, - сказал Соклей. Словно соглашаясь с ним, Аристидас взял повод осла, который вез их товары и деньги. Осел протестующе заревел. Мгновение спустя к нему присоединился мул, его голос стал громче и глубже.


“Гермес с крыльями-ногами да хранит тебя”, - сказал Менедем. Он на мгновение положил руку на ногу Соклея. Его двоюродный брат накрыл ее своей рукой. Затем Соклей натянул поводья и сжал бока мула коленями и икрами. Животное снова заревело. На мгновение Менедему показалось, что больше оно ничего не сделает. Но, обиженно подергав ушами, он начал ходить. Аристидасу пришлось дернуть осла за поводок, чтобы заставить его следовать. Четверо эллинов и два животных покинули гавань и исчезли в Сидоне. Вскоре они окажутся в диких землях иудаиои.


“Не спускайте с него глаз, все вы”, - пробормотал Менедем. Он задавался вопросом, обращается ли он к матросам с "Афродиты", которые сопровождали Соклея, или к богам высоко наверху. К тому времени матросы были слишком далеко, чтобы услышать его. Он надеялся, что боги не были.


Вздохнув, он пошел обратно по пирсу к "Афродите    . Диокл сказал: “Надеюсь, у него все сложится хорошо, шкипер”.


“Да. Я тоже”, - ответил Менедем.


“Он умный парень, твой кузен”, - сказал гребец, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал обнадеживающе. “С ним все будет в порядке”.


Менедем оставался неуверенным. “О, да, Соклей очень умен”, - сказал он. “Но есть ли у него хоть капля здравого смысла?" Бывают моменты, когда я не думаю, что у него есть столько, сколько боги дали геккону ”.


“У него есть больше, чем ты думаешь”, - сказал Диокл. “Вы двое, вы родственники, поэтому, конечно, вы не можете видеть друг друга прямо”.


“Возможно, ты прав. Я надеюсь, что ты прав”, - сказал Менедем. “Тем не менее, все равно я хотел бы, чтобы он не бродил среди варваров. Когда он идет и делает что-то странное, эллины знают, как делать скидку: почти каждый видел кого-то, кто больше подходит для того, чтобы быть философом, чем для жизни в реальном мире. Но что эти глупые иудеи знают о философии? Ничего. Ни одной, единственной вещи. Как они могли? Они просто варвары. Они подумают, что он сумасшедший, вот что они подумают ”.


“Твой кузен не занимается подобными вещами постоянно или даже очень часто”, - сказал Диоклес.


“Я надеюсь, что ты прав”, - повторил Менедем. Если бы келевстес был прав, Соклей вернулся бы или, по крайней мере, мог бы вернуться с бальзамом и с прибылью. Если, с другой стороны, он ошибался… Менедем не хотел зацикливаться на этом, но ничего не мог с собой поделать. Он сказал: “Если у Соклея есть столько здравого смысла, почему он взял Телеутаса в качестве одного из своих охранников? Почему не кого-нибудь другого? Лучше бы я ему этого не позволял”.


Диоклес изобразил это как можно лучше: “Никто никогда не мог доказать ничего плохого о Телеутах. Что бы он ни делал, для этого всегда есть веская причина, или, во всяком случае, она всегда могла быть. Иначе вы бы не позволили ему работать с нами в прошлом году, не говоря уже об этом ”.


“Это могло быть”, - признал Менедем. “Да, это могло быть. Но когда он один из сорока с лишним человек на борту "Афродиты    ", это одно. Когда он один из четырех эллинов у черта на куличках, это что-то другое - или, во всяком случае, это может быть что-то другое ”.


Диоклес не стал с ним спорить. Он хотел, чтобы келевстес так и поступил. Он хотел думать, что он ошибался, а не что он был прав. Вот что сказал Диокл: “Что ты будешь делать, пока твой двоюродный брат путешествует?”


“Лучшее, что я могу”, - ответил Менедем. “Только боги знают, как я собираюсь разгрузить оливковое масло, которое мы везем, но это мы еще посмотрим. Я возлагаю надежды на остальную еду, духи, шелк и особенно на книги. Соклей был там умен. Я бы сам до них не додумался, и мы получим от них хорошую прибыль - по крайней мере, я надеюсь, что получим ”.


“Это было бы неплохо”, - согласился гребец. “И все же, как ты предлагаешь их продавать? Ты не можешь просто отнести их на рыночную площадь. Ну, я полагаю, вы могли бы, но много ли пользы это принесло бы вам? Там в основном финикийцы, и им будет наплевать на наши книги ”.


“Я знаю. Я думал об этом”, - сказал Менедем. “То, что я собираюсь сделать, это...” Он объяснил. “Что ты об этом думаешь?”


“Неплохо, шкипер”. Диоклес ухмыльнулся и опустил голову. “На самом деле, не так уж и плохо. Я бы хотел посмотреть на тебя, когда ты добьешься успеха, я бы хотел”.


“Ну, почему бы тебе не пойти со мной?” Сказал Менедем.


“А кто бы присматривал за кораблем, если бы это сделал я?” Спросил Диокл. “Если бы твой кузен был здесь, если бы даже Аристидас был здесь, все было бы по-другому. Но так уж обстоят дела, я думаю, мне лучше остаться здесь, пока тебя не будет ”.


Менедем похлопал его по спине. “Ты лучший келевстес, которого я когда-либо знал. У тебя должен быть собственный корабль. Мне жаль, что все сложилось для тебя не так, как могло бы сложиться ”.


Пожав плечами, Диоклес сказал: “Возможно, в один прекрасный день. У меня была та же мысль. Я хотел бы быть капитаном. Я не скажу ничего другого. Но все могло быть и намного хуже. Если бы мне не повезло, я бы до сих пор где-нибудь греб ”. Он протянул руки ладонями вверх, чтобы показать толстые мозоли гребца, которые все еще были на них.


В некотором смысле Менедем восхищался терпением гребца и его готовностью использовать все возможное. С другой стороны… Он вскинул голову. Когда он был недоволен тем, как с ним обошлась жизнь, все вокруг знали, что он несчастлив. Иногда это только раздражало всех. Однако чаще (во всяком случае, он думал, что это было чаще) ему помогало сообщать людям, чего он хочет, и что он не будет удовлетворен, пока не получит это. Он задумался, должен ли он рассказать Диоклесу об этом. Через мгновение он покачал головой. Он сомневался, что Диоклесу был полезен совет.


Позже в тот же день он положил несколько книг в плетеную корзину с крышкой, которую позаботился надежно закрепить. Затем он направился по узким, шумным улицам Сидона - каньонам, как они казались ему из-за высоких зданий по обе стороны, - ища казармы, в которых размещались македонцы и эллины гарнизона.


Он заблудился. Он знал, что так и будет. Он терялся и раньше, во многих городах. Обычно это его не беспокоило. Здесь это беспокоило. В большинстве мест, если он заблудился, он мог спросить дорогу. Здесь люди смотрели на него так, как будто он говорил на иностранном языке, когда он спросил: “Вы говорите по-гречески?” - и для них он таким и был. Он даже не мог ориентироваться по солнцу. В Сидоне высокие здания в основном мешали ему увидеть это.


Он уже начал сомневаться, удастся ли ему когда-нибудь найти дорогу к казармам или обратно в гавань, когда столкнулся с македонцем. Это было буквально то, что он сделал - парень выходил из оружейной лавки с толстой булавой в руке, когда Менедем толкнул его. “Мне жаль. Пожалуйста, извините меня”, - автоматически сказал Менедем по-гречески.


“Все в порядке. Никто не пострадал”, - ответил парень. Он определенно выделялся среди местных. Его кожа была скорее румяной, чем оливковой, лицо веснушчатое, глаза зеленые, а волосы на полпути между каштановыми и светлыми. Его нос был коротким и тупым - и наклонен вправо, результат давней встречи с чем-то твердым и тупым.


“О, хвала богам! Тот, кого я могу понять!” - сказал Менедем.


Теперь македонянин рассмеялся. “Эллины не всегда так говорят о таких, как я. Когда я начинаю говорить так, как говорил дома, на ферме, я...” Он перешел на македонский диалект, который, конечно же, Менедем не мог понять.


Он отмахнулся от этого. “Не имеет значения, о наилучший. Ты можешь говорить по-гречески, если хочешь, но эти финикийцы и близко не подходят. Не могли бы вы сказать мне, где находятся ваши казармы?”


“Я придумаю кое-что получше этого. Я возвращаюсь и отвезу тебя туда”, - сказал македонянин. “Я Филипп, сын Иолая”. Он подождал, пока Менедем назовет свое имя, имя своего отца и место своего рождения, затем спросил: “Почему ты хочешь найти казармы, родианин?”


Менедем поднял корзину. “Я купец, и у меня здесь есть кое-что на продажу”.


“Вещи? Какого рода вещи?”


“Книги”, - ответил Менедем.


“Книги?” Удивленно переспросил Филиппос. Менедем опустил голову. “Кто захочет купить книгу?” - спросил его македонец.


“Ты умеешь читать и писать?” - Спросил Менедем в ответ.


“Не я”. Филиппос говорил с определенной упрямой гордостью, которую Менедем слышал раньше. “Буквы - это просто набор царапин и закорючек, насколько я понимаю”.


Даже на Родосе гораздо больше мужчин ответили бы так, чем нет. Менедем сказал: “Ну, в таком случае, ты бы не понял, о чем я говорил, даже если бы я объяснил, так что я не собираюсь тратить свое время. С таким же успехом я мог бы попытаться объяснить музыку глухому мужчине. Но многим мужчинам, получившим письма, нравится читать ”.


“Я слышал это, но к черту меня, если я знаю, верить этому или нет”, - сказал Филиппос. “Вот что я тебе скажу, приятель - мы почти у казарм. Ставлю драхму, что ты не продашь ни одной из своих глупых каракулей ”.


“Сделано!” Сказал Менедем и пожал македонянину руку, скрепляя пари.


Они завернули за угол. Как и многие здания в тесном Сидоне, казармы вздымались ввысь на пять этажей. Часовые в эллинских доспехах стояли на страже у входа. Солдаты и торговцы входили и выходили. Менедем услышал сладкие, поднимающиеся и опускающиеся интонации греческого и македонского языков, которые на расстоянии звучали одинаково, но для его уха не обрели смысла, когда он подошел ближе.


Филиппос сказал: “Я собираюсь стоять прямо здесь, рядом с тобой, друг. Клянусь богами, я не буду толкать тебя под локоть. Но если ты можешь продавать книги, ты будешь делать это там, где я смогу тебя видеть ”.


“Это справедливо”, - согласился Менедем. Он встал на пару локтей впереди часовых и завел Илиаду: “Ярость!-Пой, богиня, об Ахиллеусе“..." Он не был рапсодом, одним из странствующих людей, которые выучили наизусть всю поэму (или, иногда, Одиссею) и зарабатывали на жизнь тем, что переезжали из полиса в полис и декламировали на агоре несколько халкоев здесь, оболос там. Но он хорошо знал первую книгу, и он был живее большинства рапсодов; они повторяли эпопеи бесконечное количество раз и выжимали из них все соки. Менедем действительно любил поэта, и это проявлялось в том, что из него лился гекзаметр за гекзаметром.


Солдат, входящий в казарму, остановился послушать. Мгновение спустя то же самое сделал другой. Кто-то высунул голову из окна третьего этажа, чтобы услышать Менедема. Через некоторое время парень снова включил ее. Он спустился вниз, чтобы лучше слышать. К тому времени, как прошло четверть часа, Менедем собрал порядочную толпу. Двое или трое солдат даже бросили монеты к его ногам. Он не потрудился поднять их, а продолжал декламировать.


“Ты не продаешь книги”, - сказал Филиппос. “Ты сам пишешь стихотворение”.


“Заткнись”, - прошипел Менедем. “Ты сказал мне, что не будешь искажать мою подачу”. Македонец затих.


Менедем продолжил Илиаду:


“Так он говорил. Сын Пелея встревожился, его дух


Размышляющий, разделенный в своей косматой груди,


Стоит ли вытаскивать свой острый меч из-за бедра,


Разогнать собравшихся людей и убить сына Атрея,


Или сдержать его гнев и обуздать его дух“.


Он остановился. “Эй, продолжайте!” - воскликнул один из солдат. “Вы только начинаете разбираться в хороших вещах”. Пара других мужчин склонили головы.


Но Менедем бросил свою. “Я не рапсод, не совсем. Я просто человек, который любит своего Гомера, так же, как вы, мужчины, любите своего Гомера. А почему бы и нет? Многие ли из вас научились читать и писать по Илиаде и Одиссее}”


Несколько солдат подняли руки. Филиппос македонянин издал низкий восхищенный свист. “Вороны тебя побери, родосец - я думаю, ты будешь стоить мне денег”.


“Тише”, - сказал ему Менедем и продолжил свою рекламную кампанию: “Разве ты не хочешь, чтобы поэт всегда был с тобой, чтобы ты мог наслаждаться его словами, когда захочешь? Божественный Александр сделал это: он взял с собой полную Илиаду, все двадцать четыре книги, когда отправлялся в поход на восток. Во всяком случае, так говорят люди.”


“Это правда”, - сказал один из солдат, мужчина постарше. “Я видел его "Илиаду " собственными глазами, да. Он хотел быть таким же великим героем, как Ахиллеус. Что касается меня, я бы сказал, что он тоже справился с этой задачей ”.


“Я бы не хотел спорить с тобой, мой друг”, - сказал Менедем. “Конечно, полная Илиада - дорогое удовольствие. Однако то, что у меня здесь есть, - он поднял корзину, - это копии некоторых из лучших книг Илиады , а также Одиссеи , так что ты можешь читать о гневе Ахиллеуса или его битве с Гектором, или об Одиссее и о том, как он обманул циклопа Полифема, так часто, как захочешь. Лучшие писцы на Родосе записали их; вы можете быть уверены, что у вас есть слова точно такими, какими их пел Гомер много лет назад ”.


Он знал, что преувеличивает. Он и сам больше не был уверен в том, что именно пел Гомер. На Родосе было так мало писцов, что, говоря о них во множественном числе, приходилось упоминать почти всех. Но он не собирался упоминать солдатам о безнадежном, несчастном пьянице, с которым имел дело Сос-тратос. Им не нужно было знать такие вещи - и, в конце концов, бедняга Поликл не переписывал ни одной из этих книг. Кроме того, хотя на Родосе было всего несколько писцов, он, несомненно, мог похвастаться большим, чем любой другой город, за исключением Афин и напыщенной столицы Птолемея Александрии.


“Сколько ты хочешь за одну из своих книг?” - спросил солдат, который видел Илиаду Александра.


Менедем улыбнулся своей самой приятной улыбкой. “Двадцать драхмай”, - ответил он.


“Это кровавый грабеж, приятель, вот что это такое”, - завопил другой мужчина. Судя по акценту, он родом из Афин. “Там, откуда я родом, пять драхмай - справедливая цена за книгу”.


“Но ты не там, откуда пришел, не так ли?” Все так же спокойно сказал Менедем. “Мне пришлось переписать эти книги на Родосе, затем всю дорогу оттуда сюда уклоняться от пиратов, чтобы доставить их в Сидон. Если вам нужна книга здесь, я не думаю, что вы пойдете к финикийскому писцу, чтобы тот ее переписал. Буквы финикийцев даже написаны не так, как у нас; они читаются справа налево ”. Если бы его двоюродный брат не жаловался на это, он никогда бы об этом не узнал, но он с радостью использовал это как часть своего аргумента. “Кроме того, - добавил он, “ на что еще ты предпочел бы потратить свое серебро?”


“Вино”, - сказал наемник из Афин. “Киска”.


“Ты пьешь вино, а час спустя мочишься. Ты укладываешь женщину, а день спустя твое копье снова стоит неподвижно”, - сказал Менедем. “Но книга - это другое. Книга - это достояние на все времена ”. Он тоже слышал эту фразу от Соклеоса; он предположил, что Соклеос позаимствовал ее у одного из историков, которые ему так нравились.


Двое мужчин, которые слушали его, выглядели задумчивыми. Афинянин сказал: “Это все равно ужасно много денег”.


Там началась торговля. Даже у афинянина не хватило наглости предложить всего пять драхманов. Солдаты начали с десяти. Менедем вскинул голову - не насмешливо, а с видом человека, который не собирался продавать за такую цену. Один из них поднялся до двенадцати без дополнительных понуканий. Менедему пришлось побороть улыбку на лице. Это не должно было быть так просто. Ему вообще не пришлось спускаться очень далеко: всего за семнадцать драхмай, по три оболоя за каждую книгу.


“Ты продашь за это?” - спросил афинянин, чтобы закрепить это. С видом человека, идущего на великую уступку, Менедем опустил голову. Восемь или девять солдат поспешили в казармы. Еще до того, как они вернулись, Филипп, сын Иолая, вручил Менедему драхму. “Что ж, родианец, ты преподал мне урок”, - сказал он.


“О? Какой это урок?” Спросил Менедем. “Мой двоюродный брат коллекционирует их”.


“Не делай ставки против человека, который знает свое дело. Особенно не настаивай на ставке сам, как ненавидимый богами дурак”.


“А”. Менедем задумался. “Я думаю, Соклей уже знает это. Во всяком случае, я надеюсь, что знает”.


Соклей никогда не хотел быть лидером людей. В поколении, последовавшем за Александром Македонским, когда каждый рыбак мечтал стать адмиралом, а каждый декархос воображал, что с помощью десяти человек, которыми он командовал, завоюет королевство, полное варваров, и водрузит корону на свою голову, это делало родосца чем-то вроде вундеркинда. Конечно, вряд ли кто-то из людей с большими мечтами осуществил бы их. Соклей, не имевший подобных амбиций, оказался в роли, которую не хотел играть.


“Доверься мне, я получу слишком много того, чего не хочу”, - пробормотал он, сидя на своем муле. Животное ему тоже не понравилось.


“Что это?” Спросил Аристидас.


“Ничего”, - сказал Соклей, смущенный тем, что его подслушали. Ему нравился Аристидас, и он прекрасно ладил с ним на борту "Афродиты    ", не в последнюю очередь потому, что там ему почти никогда не приходилось отдавать ему приказы. Однако здесь, на суше, почти все, что он говорил, приобретало характер приказа.


Копыта мула и осла, а также ноги сопровождавших его моряков поднимали дорожную пыль. Солнце палило вовсю, погода была теплее, чем в Элладе в то же время года. Соклей был рад широкополой шляпе путешественника, которую он носил вместо шлема. Он подумал, что без нее его мозги могли бы свариться.


Однако, если не считать жары, сельская местность вполне могла быть заселена эллинами. Хлебные поля лежали спокойно. Их засевали осенью, когда шли дожди, для сбора урожая в начале весны. Оливковые рощи с их серебристо-зелеными листьями и узловатыми, искривленными стволами деревьев выглядели почти так же, как на Родосе или в Аттике. Виноградники тоже. Даже резкие силуэты гор на горизонте могли появиться прямо из земли, где жили эллины.


Но фермеры, ухаживающие за оливковыми деревьями и виноградной лозой, уставились на мужчин с "Афродиты    ". Как и сидоняне, мужчины в глубине страны носили одежды, доходившие до лодыжек. Большинство из них просто накинули ткань на голову, чтобы защитить себя от солнца. Туники эллинов, оставлявшие их руки обнаженными и не доходившие до колен, выдавали в них чужаков. Даже шляпа Соклея казалась неуместной.


Телеуты не хотели возиться со своим хитоном. “Почему я не могу сбросить его и ходить голой?” - сказал он. “Эта погода слишком вонючая для одежды”.


“Эти люди устраивают истерики, если ты бегаешь голышом, и это их страна”, - сказал Соклей. “Так что нет”.


“Теперь это не их страна - это страна Антигона”, - сказал Телеутас. “Ты думаешь, старого Одноглазого хоть капельку волнует, надену я свой хитон или нет?”


Соклей задавался вопросом, почему он позволил Телеутасу уговорить себя отправиться с ним в это путешествие. Они были здесь, всего в дне пути от Сидона, а моряк уже начал ныть и суетиться. Соклей сказал: “Что я думаю, так это то, что Антигон вернулся в Анатолию, присматривая за Птолемеем. Финикийцы, однако, финикийцы здесь. Им не нравится, когда люди ходят голыми. Я не хочу, чтобы они бросали в нас камни или что еще они решат сделать ”.


“Откуда ты знаешь, что они это сделают?” Потребовал ответа Телеутас. “Откуда ты-


“Я не знаю , что они бы так поступили”, - сказал Соклей. “Что я точно знаю, о дивный, так это то, что ты примерно на расстоянии пальца от того, чтобы вернуться в Сидон и объяснить моему кузену, что я все-таки не смог бы использовать тебя здесь. Если ты собираешься отправиться со мной, ты будешь делать то, что я тебе скажу, так же, как ты делаешь то, что говорит тебе Менедем, когда мы в море. Ты понял это?” К тому времени, как он закончил, он тяжело дышал. Ему не нравилось разражаться подобной тирадой. Он надеялся, что ему не придется этого делать. И, может быть, я бы этого не сделал, обиженно подумал он, если бы выбрал кого-нибудь, кроме Телеутаса.


Но он выбрал Телеутаса, и поэтому он застрял с ним. Моряк тоже выглядел обиженным. Он явно не имел ни малейшего представления, почему Соклей обрушился на него с такой жестокостью. Если бы он понимал такие вещи, он бы вообще не раздражал Соклей. Теперь, сверкая глазами, он сказал то, что должен был сказать: “Хорошо. Хорошо. Я не сниму свой хитон. Ты счастлив?”


“Восхищен”, - ответил Соклей. Аристид хихикнул. Даже Мосхион улыбнулся, а он вряд ли был человеком, способным замечать тонкости. Но Телеутас просто продолжал свирепо смотреть. Либо он не мог распознать сарказм, когда слышал его, либо он был более защищен от него, чем кто-либо, кого Соклей когда-либо встречал.


Аристидас указал и спросил: “Что это там впереди?”


Как обычно, он увидел кое-что раньше,чем кто-либо другой. Проехав немного, Соклей сказал: “Я думаю, это маленькое придорожное святилище, вроде гермы на перекрестке в Элладе”.


Стела из песчаника была примерно в половину роста человека. На каждой из ее четырех сторон низким рельефом было вырезано изображение бога, теперь сильно пострадавшего от непогоды. Под изображениями бога были буквы, но они были слишком изношены, чтобы их можно было разобрать, по крайней мере, для человека, столь мало знакомого с финикийской письменностью, как Соклей.


У основания стелы лежали пара пучков сухих цветов и буханка хлеба, теперь наполовину съеденная животными. “Давайте оставим немного нашего собственного хлеба”, - сказал Мосхион. “Мы должны привлечь богов на нашу сторону, если сможем”.


Соклей сомневался, что жертвоприношение принесет что-либо подобное, но он не предполагал, что это может повредить. Если Мосхиону и другим морякам от этого станет лучше, возможно, это даже принесет какую-то пользу. “Вперед”, - сказал он бывшему ловцу губок.


Мосхион достал ячменную лепешку из кожаного мешка на спине вьючного осла. Он положил ее рядом со старой буханкой. “Я не знаю, к каким молитвам ты привык, - сказал он богу, чье изображение украшало стелу, - но я надеюсь, что ты будешь благосклонно смотреть на эллинов, проходящих через твою землю”. Он покачал головой вверх-вниз. “Э-э, спасибо”.


Это была не самая худшая молитва, которую слышал Соклей. “Да будет так”, - добавил он. “Теперь мы продолжим?”


Никто не сказал "нет". Вскоре финикиец, ведущий осла, поднялся по дороге к эллинам. Он уставился на них. Очевидно, он редко видел людей, которые выглядели как они или одевались как они. Но их было четверо против его одного, поэтому он держал при себе все мнения, которые у него могли быть.


“Мир вам”, - сказал Соклей по-арамейски - фраза, наиболее часто используемая в качестве приветствия или прощания на этом языке.


Финикиец моргнул. Должно быть, он не ожидал, что иностранец воспользуется его языком. “И вам тоже мира”, - ответил он. “Что вы за люди?”


“Мы эллины”, - сказал Соклей. Во всяком случае, так это и означало; как всегда на арамейском, буквальное значение было таким: Мы ионийцы. “Кто ты, мой хозяин? Что несет твой зверь? Может быть, мы сможем поменяться”.


“Эллины!” Темные брови финикийца приподнялись. “Я видел солдат, которые называли себя этим именем, но никогда до сих пор не торговали. Я думал, что все эллины были солдатами и грабителями. Моему сердцу приятно узнать, что я неправ ”. Это сказало Соклеосу больше, чем он, возможно, хотел бы услышать о том, как вели себя его соотечественники в здешних краях. Финикиец поклонился и продолжил: “Твой слуга - Бодаштарт, сын Табнита. А ты, господин?”


“Меня зовут Соклей, сын Лисистрата”, - ответил Соклей. “Я родом с острова Родос”. Он указал на запад.


“И вы прибыли сюда с этого острова торговать?” Спросил Бодаштарт. Соклей начал опускать голову, затем вспомнил, что нужно кивнуть, как сделал бы варвар. Бодаштарт указал на вьючного осла. “Что ты там несешь?”


“Среди прочего, прекрасные духи. Родос славится ими”, - сказал ему Соклей. “Название острова - и название города на острове - означает ‘роза’.“


“Ах. Духи”. Финикиец снова кивнул. “Если это не слишком дорого, я мог бы захотеть немного для своей наложницы, а может быть, и для своей жены тоже”.


Мужчина, который мог позволить себе содержать и наложницу, и жену, вероятно, мог позволить себе и духи. Соклей отвесил ему еще один поклон, спросив: “Не мог бы ты купить за серебро, мой господин? Или ты бы поменялся?” Бодаштарт не сказал ему, что везет его осел.


“Мой господин, у меня с собой пчелиный воск и тонкое вышитое полотно с востока”, - сказал теперь мужчина. Ему пришлось сделать паузу и объяснить, что такое пчелиный воск; Соклей не слышал этого слова раньше. Покончив с этим, он продолжил: “Я вез их в Сидон, чтобы продать за то, что они могут принести. Поистине, Шамаш озаряет час нашей встречи”.


Шамаш, вспомнил Соклей, было финикийским именем Аполлона, бога солнца. “Действительно”, - эхом повторил он. “Думаю, я могу использовать пчелиный воск. Вы покупаете духи только для себя? Или хотите немного продать позже?”


“Возможно, я захочу кое-что продать. Действительно, мой господин, я могу”, - ответил Бодаштарт. “Но это зависит от цены и качества, а?”


“А что нет?” Этим Соклей заслужил первую улыбку, которую он получил от финикийца. Он соскользнул со своего мула. Мышцы на внутренней стороне бедер не пожалели о том, что избежали зверя. Стараясь не показывать, как у него болит, он подошел к вьючному ослу.


“Что происходит?” Спросил Аристидас. “Мы не понимаем ни слова из того, что ты говоришь, помни”.


“У него есть пчелиный воск и вышитое полотно”, - ответил Соклей. “Он интересуется парфюмерией. Посмотрим, что мы сможем придумать”.


“О, это прекрасно, сэр. Это очень хорошо”, - сказал остроглазый молодой моряк. “Но помни, что тебе захочется, чтобы у тебя осталось немного духов, когда мы доберемся до того места в Энгеди, чтобы ты могла обменять их на бальзам”.


“Я запомню”, - пообещал Соклей. Он колебался; Аристидас заслуживал лучшего, чем быть отвергнутым подобным образом. “Хорошо, что ты тоже вспомнил”, - сказал Соклей. “Если ты сможешь помнить о таких вещах, возможно, однажды ты сам станешь торговцем”.


“Я?” Аристид выглядел удивленным. Затем он пожал плечами. “Не уверен, что я хотел бы этого. Мне нравится выходить в море так, как я это делаю”.


“Хорошо. Я не говорил, что ты должен стать торговцем. Я сказал, что ты мог бы”. Соклей возился с кусками веревки, которыми была привязана поклажа вьючного осла к его спине. Бодаштарт наблюдал за происходящим с растущим весельем, что только усугубляло неловкость Соклеоса. Он собирался вытащить свой нож и разрешить проблему так, как Александр разрешил гордиев узел, когда Мосхион подошел и помог развязать узлы. “Спасибо”, - пробормотал Соклей, наполовину благодарный, наполовину униженный.


В одном большом кожаном мешке находились баночки с духами, которые лежали, укрытые шерстью и соломой, чтобы они не стукались друг о друга и не разбивались. Соклей вытащил баночку и поднял ее. Бодаштарт нахмурился. “Она не очень большая, не так ли?”


“Мой господин, аромат... сильный”. Соклей хотел сказать "сосредоточенный", но понятия не имел, как это сделать по-арамейски, или даже существовало ли такое слово в этом языке. Это был не первый раз, когда ему приходилось пытаться обходить пробелы в своем словарном запасе. Он вытащил пробку из банки. “Вот, понюхай сам”.


“Спасибо”. Бодаштарт поднес баночку к его носу, длинному, тонкому и крючковатому. Вопреки себе, он улыбнулся аромату. “Да, это очень сладко”.


“И запах остается”, - сказал Соклей. “Духи содержатся в оливковом масле, а не в воде. Их нелегко смыть”.


“Это хорошо. Это умно”, - сказал Бодаштарт. “Я слышал, что вы, эллины, полны умных идей. Теперь я вижу, что это так. Вот, позвольте мне показать вам пчелиный воск, который у меня есть ”.


“Пожалуйста”, - сказал Соклей. У финикийца не было проблем с веревками, закрепляющими груз его задницы. Соклей вздохнул. Он думал, что привык к мысли, что большинство людей более грациозны и ловки, чем он. Однако время от времени это подстегивало и кусало его. Это был один из таких случаев.


“Вот ты где, мой господин”. Бодаштарт поднял кусок воска размером больше головы Соклея. “Ты когда-нибудь видел такой прекрасный и белый? Белая, как груди девственницы, не так ли?” Ему пришлось подкреплять свои слова жестами; это был не тот словарный запас, которому Химилкон научил Соклея.


Когда родосец понял, он усмехнулся. Он не думал, что эллин попытался бы продать ему воск с таким специфическим рекламным тоном. С его точки зрения, финикийцы были даже хуже, чем плохие трагики, из-за преувеличенных сравнений и фигур речи. Конечно, они, вероятно, находили большинство эллинов пресными и скучными. Обычай - превыше всего, Соклей еще раз напомнил себе. Обращаясь к Бодаштарту, он сказал: “Дай мне взглянуть на этот воск, если не возражаешь”.


“Я твой раб”, - ответил финикиец и протянул ему комок.


Он понюхал ее. У нее был характерный, слегка сладковатый запах хорошего воска. Бодаштарт не удешевил ее жиром, как это, как известно, делали некоторые беспринципные эллины. Соклей достал из ножен свой поясной нож и глубоко погрузил его в массу воска, снова и снова.


“Я не мошенник”, - сказал Бодаштарт. “Я не прятал камни или что-то еще посреди пчелиного воска”.


“Так я вижу”, - согласился Соклей. “Ты не видел. Но я тебя не знаю. Я встретил тебя на дороге. Я должен быть уверен”.


“Должен ли я открывать каждую баночку духов, которую получу от тебя, чтобы убедиться, что ты не дал мне наполовину пустую?” Спросил Бодаштарт.


“Да, мой господин, если хочешь”, - ответил Соклей. “Честно есть честно. Как я могу сказать "не обеспечивай себе безопасность"? Я не могу”.


“Справедливо есть справедливо”, - эхом повторил Бодаштарт. Он поклонился Соклею. “Я слышал, что все эллины были лжецами и мошенниками. Я вижу, что это не так. Я рад”.


Соклей вежливо поклонился в ответ. “Ты тоже кажешься честным. Я хочу этот пчелиный воск. Сколько баночек духов за него?” Он имел хорошее представление о цене, которую он мог бы получить примерно за десять мин пчелиного воска на Родосе. Скульпторы, ювелиры и другие, кто отливал металл, использовали столько материала, сколько могли достать, и хорошо за это платили.


Бодаштарт сказал: “Десять кувшинов, кажется, подойдет”.


“Десять?” Соклей вскинул голову, затем покачал ею взад-вперед в варварском стиле. “Ты не мошенник, мой господин. Ты вор”.


“Ты так думаешь, не так ли?” - спросил финикиец. “Хорошо, сколько банок ты дал бы мне за мой воск?”


“Трое”, - ответил Соклей.


“Трое?” Бодаштарт презрительно рассмеялся. “И ты называешь меня вором? Ты пытаешься обокрасть меня, и я этого не потерплю. ” Он выпрямился во весь рост, но все равно был более чем на ладонь ниже Соклея.


“Возможно, у нас нет сделки”, - сказал Соклей. “Даже если сделки нет, я рад встретиться с вами”.


Он ждал, что будет дальше. Если Бодаштарт не захочет торговать, он заберет пчелиный воск и продолжит свой путь к Сидону. Если бы он это сделал, то сделал бы другое предложение. Финикиец оскалил зубы в чем угодно, только не в дружелюбной усмешке. “Ты бандит, разбойник, негодяй”, - сказал он. “Но чтобы показать, что я справедлив, что я сторонник честных сделок, я возьму всего девять баночек духов за этот великолепный, драгоценный воск”.


Теперь Бодаштарт ждал, сдвинется ли с места родосец. “Возможно, я дам четыре кувшина”, - неохотно сказал Соклей.


Они снова кричали друг на друга и обвиняли друг друга в воровских привычках. Бодаштарт сел на валун у обочины дороги. Соклей сел на другой в паре локтей от него. Сопровождавшие его матросы начали бросать костяшки для оболоя, пока он торговался. Его мул, осел и ослица Бодаштарта начали пастись.


После изрядного количества оскорблений Соклей получил до шести баночек духов, а Бодаштарт - до семи. Там они и застряли. Соклей подозревал, что шесть с половиной были бы неплохой сделкой, но духи, за исключением мошенников, не выпускались в полубанчиках. Бодаштарт не проявил склонности принимать только шесть, а Соклей не хотел расставаться с семью. Рынок пчелиного воска не был огромным и колебался. Если бы кто-то, близкий к дому, придумал много духов, он потерял бы деньги, даже заплатив всего за шесть баночек духов за этот кусок.


Они с Бодаштартом посмотрели друг на друга, оба расстроенные. Затем финикиец сказал: “Посмотри на ткань, которую я должен продать. Если я дам тебе кусочек этого - он примерно в три локтя длиной - вместе с воском, ты дашь мне семь баночек своих духов?”


“Я не знаю”, - ответил Соклей. “Дай мне увидеть это”.


Бодаштарт встал и открыл кожаный мешок на спине осла. Соклей тоже носил бы тонкую ткань в промасленном кожаном мешке, чтобы убедиться, что вода ее не повредит. Дождь в это время года был бы маловероятен в Элладе, а здесь, по его мнению, и подавно, но ослу Бодаштарта, возможно, пришлось бы переходить вброд несколько ручьев отсюда до Сидона.


Когда финикиец протянул кусок ткани, все трое сопровождающих Соклеоса резко вдохнули. Соклеос рявкнул по-гречески: “Молчи, вы, богопротивные глупцы! Ты хочешь все испортить ради меня? Повернись спиной. Притворись, что высматриваешь на холмах бандитов, если не можешь сохранять невозмутимое выражение лица.”


К его облегчению, они подчинились. Бодаштарт спросил: “Что ты им сказал? И подойдет ли ткань?”


“Я сказал, что они должны следить за бандитами в горах”. Соклей испугался, что допустил путаницу в косвенных высказываниях; арамейская конструкция сильно отличалась от винительного падежа и инфинитива, которые использовались в греческом, чтобы показать это. Но Бодаштарт кивнул, так что, должно быть, его поняли. Он продолжил: “Дайте мне взглянуть получше, пожалуйста”.


“Как ты скажешь, мой господин, так и будет”, - ответил Бодаштарт и поднес это к нему.


Чем ближе подходил финикиец, тем великолепнее казалась ткань. Соклей не думал, что когда-либо видел более изысканную вышивку. Сцена охоты, возможно, была взята прямо из реальной жизни: испуганные зайцы, колючие кусты, под которыми они притаились, пятнистые гончие с высунутыми красными языками, мужчины вдалеке с луками и дротиками. Детали были поразительными. Как и цвета, которые были ярче и насыщеннее, чем те, что использовались в Элладе.


Ему удалось удержать своих людей от восторгов по поводу этого куска. Теперь ему приходилось бороться, чтобы самому не воскликнуть по этому поводу. Для него это должно было стоить больше, чем пчелиный воск. Изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал небрежно, он спросил: “Откуда это взялось?”


“С востока, из земли между реками”, - сказал ему Бодаштарт.


“Между какими реками?” Спросил Соклей. Но затем в его сознании сформировался греческий эквивалент того, что сказал финикиец. “О”, - сказал он. “Из Месопотамии”. Это, конечно, ничего не значило для Бодаштарта.


Соклей знал, что Месопотамия лежит слишком далеко на востоке, чтобы он мог отправиться туда сам. Ему пришлось бы получить эту работу у посредников, подобных тому парню, с которым он торговался.


“Подойдет?” С тревогой спросил Бодаштарт. Ему вышивка не казалась чем-то необычным: просто небольшая добавка, которую он мог бы добавить, чтобы подсластить цену духов, которые он действительно хотел.


“Я... полагаю, да”. Соклеосу было трудно говорить так неохотно, как, он знал, следовало бы. Он хотел вышитую ткань по крайней мере так же сильно, как и воск. Только позже он понял, что мог бы попросить две ткани. Менедем подумал бы об этом сразу и тоже сделал бы это. Менедем автоматически мыслил как торговец, в то время как Соклею приходилось заставлять себя поступать так.


Бодаштарт, к счастью, не заметил ничего неправильного в ответе Соклея. Он улыбнулся. “Тогда у нас выгодная сделка - ткань и воск за семь баночек духов”. Он протянул руку.


Соклей забрал ее. “Да, сделка”, - согласился он. “Семь баночек духов за воск и ткань”. Они обменялись товарами. Финикиец положил благовония в кожаный мешок и повел своего осла дальше в сторону Сидона.


“Ты здорово его надул”, - сказал Телеутас, когда Соклей погрузил пчелиный воск и вышитую ткань на своего вьючного осла.


“Я думаю, что я взял над ним верх, да”, - ответил Соклей. “Но если он получает прибыль от духов, тогда никто никого не обманывал. Я надеюсь, что эта сделка сработает именно так ”.


“Почему?” - спросил моряк. “Почему бы не надеяться, что ты обошелся с ним как следует?” У него была простая, эгоистичная алчность, которая была бы уместна для пирата.


Соклей терпеливо ответил: “Если обе стороны получат прибыль, они оба захотят заключить сделку снова, и торговля продолжится. Если один обманет другого, та сторона, которая будет обманута, не захочет иметь дело с другим во второй раз ”.


Телеутас только пожал плечами. Ему было все равно. Он не рассчитывал на долгосрочную перспективу, только на быструю наживу. Некоторые торговцы тоже были такими. Обычно они не задерживались в бизнесе надолго, и они загрязняли гнездо для всех остальных. Соклей был рад, что у него было больше здравого смысла. Даже у Менедема было больше здравого смысла. Соклей все равно надеялся, что у его кузена было больше здравого смысла.


Он подошел к мулу. “Кто-нибудь, подсадите меня”, - сказал он. “Мы можем еще немного попутешествовать до захода солнца”.


Менедем начинал чувствовать себя как дома в казармах, в которых размещался гарнизон Антигона в Сидоне. Он предпочитал работать в казармах, а не выходить на рыночную площадь. В Сидоне недостаточно людей говорили по-гречески, чтобы ему стоило торговать на агоре. В казармах он имел дело с себе подобными. Он даже начал немного понимать по-македонски. Это было не таким большим достижением, как изучение Соклеем арамейского, но Менедем гордился им.


Когда однажды утром он подошел к казармам, охранник, который видел его раньше, спросил: “Ты еще не продал все свои книги?”


“У меня еще осталась пара”, - ответил Менедем. “Хочешь купить одну?”


Солдат вскинул голову. “Не я. Единственное, что я мог бы использовать для папируса, это подтирать задницу, потому что я не умею читать”.


“Тебе бы она не понадобилась для этого. Она колючая”, - сказал Менедем, и часовой рассмеялся. Старательно сохраняя небрежный тон, Менедем спросил: “Как зовут вашего здешнего квартирмейстера, а?”


“О чем ты хочешь поговорить с Андроникосом?” - ответил солдат. “С его сморщенной душонкой, похожей на дерьмо, он не захочет покупать ваши книги”.


“Что ж, может быть, ты прав, а может быть, и нет”, - легко сказал Менедем. “Я все еще хотел бы выяснить это сам”.


“Хорошо, родианец”. Часовой посторонился, чтобы пропустить его в здание. “У него кабинет на втором этаже. Но не говори, что я тебя не предупреждал”.


Менедему пришлось довольствоваться этим менее чем звонким одобрением. Он остановился внутри казармы, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку. Кто-то на первом этаже читал вслух историю битвы Ахиллеуса с Гектором. Менедем смел надеяться, что это была копия соответствующей книги Илиады , которую он продал. Однако он не остановился, чтобы выяснить. Он направился к лестнице и поднялся по ней.


“Я ищу кабинет Андроникоса”, - сказал он первому эллину, которого увидел, когда вышел на второй этаж. Мужчина ткнул большим пальцем вправо. “Спасибо”, - сказал Менедем и пошел по коридору, ведущему в указанном направлении.


Перед ним стояли четыре или пять человек. Он ждал, наверное, полчаса, пока квартирмейстер разбирался с ними по очереди. Они не вышли из кабинета Андроникоса счастливыми, хотя Андроникос редко, если вообще когда-либо, повышал голос.


В должное время настала очередь Менедема. К тому времени еще пара эллинов присоединились к очереди позади него. Когда Андроникос крикнул: “Следующий”, - он поспешил в офис с широкой дружелюбной улыбкой на лице.


Эта улыбка пережила его первый взгляд на квартирмейстера, но едва ли. Андроникосу было под сорок, и на его изможденных чертах лица постоянно была суетливая хмурость. “Кто ты?” - спросил он. “Не видел тебя раньше. Чего ты хочешь? Что бы это ни было, сделай это быстро. У меня нет времени, чтобы тратить его впустую”.


“Приветствую тебя, о наилучший. Я Менедем, сын Филодема с Родоса”, - сказал Менедем. “Держу пари, у вас больше проблем с тем, чтобы прокормить этот гарнизон, чем вам хотелось бы. Прав я или нет?”


“Ты родосец, да? Приветствую”. Андроникос наградил его сухой гримасой, несомненно, предназначенной для улыбки. “Какая тебе разница, что едят солдаты? Вы не можете продать им папирус”.


“Действительно, нет, благороднейший, хотя я могу продать вам папирус и первоклассные родосские чернила для ведения записей, если вы так склонны”. Менедем продолжал изо всех сил стараться быть обаятельным. Неизменно кислое выражение лица Андроникоса говорило ему, что он зря тратит время. Он продолжил: “Причина, по которой я спрашиваю, заключается в том, что у меня также есть на борту моего "акатоса" первоклассное оливковое масло, подходящее для самых высокопоставленных офицеров здешнего гарнизона. И еще у меня есть отличная патаранская ветчина и несколько копченых угрей из Фазелиса ”.


“Если офицерам нужна изысканная жратва, они покупают большую ее часть сами. Что касается вас - вы приплыли сюда на "акатосе" с Родоса и везете нефть?” От неожиданности слова квартирмейстера прозвучали удивительно правдоподобно. “Вы верите в то, что нужно рисковать, не так ли?”


Менедем поморщился. Не то чтобы он не говорил себе то же самое - он говорил. Но то, что кто-то, кого он только что встретил, бросил это ему в лицо, раздражало. Я собираюсь ударить Дамонакса кирпичом по голове, когда мы вернемся домой, подумал он. вслух все, что он мог сказать, было: “Это масло высшего качества, поверьте мне, так оно и есть”.


“Я могу достать много обычного масла за небольшую плату”, - указал Андроникос. “Зачем мне тратить серебро, когда в этом нет необходимости? Скажи мне это, и быстро, или же уходи ”.


“Потому что это не обычное масло”, - ответил Менедем. “Это лучшее масло с Родоса, одно из лучших масел где бы то ни было. Вы можете давать простым солдатам обычное масло с хлебом, и они будут вам за это благодарны. Но как насчет ваших офицеров? Разве они не заслуживают лучшего? Разве они не просят у вас лучшего?”


Он надеялся, что офицеры Антигона попросят у квартирмейстера лучшего. Если они этого не сделают, он не имел ни малейшего представления, что он будет делать со всем этим маслом. Андроникос что-то пробормотал себе под нос. Менедем не мог разобрать всего; то, что он мог слышать, было явно нелестным по отношению к офицерам на службе Антигона, в основном потому, что они заставляли его тратить слишком много денег.


Наконец, с видом человека, у которого болит живот, Андроникос сказал: “Принеси мне амфору этого чудесного масла. Мы позволим дюжине солдат макать хлеб в то, что они используют сейчас, и в то, что вы принесете. Если они смогут заметить разницу, мы поговорим еще. Если они не смогут, - он ткнул большим пальцем в сторону двери, через которую вошел Менедем, - то прощаюсь с тобой.


“А как насчет ветчины и угрей?”


“Я уже говорил тебе, меня это не интересует. Может быть, кто-то из офицеров будет заинтересован - со своим серебром, конечно”.


“Хорошо, благороднейший. Достаточно справедливо. Шанс показать, насколько хороша моя нефть, - это все, чего я прошу”. Как обычно, Менедем говорил смело. Он сделал все возможное, чтобы скрыть тревогу, которую чувствовал внутри. Насколько хороша была нефть, которую новый шурин Соклея всучил "    ""? Достаточно хороша, чтобы позволить мужчинам почувствовать разницу с первого взгляда? Он не знал. Он собирался выяснить. Он сказал: “Поскольку вы будете покупать масло в основном для офицеров, некоторые из тех, кто его попробует, тоже должны быть офицерами”.


Андроникос подумал, затем опустил голову. “Согласен”, - сказал он. “Иди за своим маслом. Я соберу людей, и немного хлеба, и немного нашего местного масла. И тогда, родианец, мы увидим то, что увидим”.


“Так и будет”, - сказал Менедем, как он надеялся, не слишком глухим голосом. Он поспешил обратно в гавань и освободил кувшин с оливковым маслом от веревочной обвязки и навала из веток, которые не давали ему удариться о другие амфоры и разбиться.


“Что происходит, шкипер?” Спросил Диокл. Менедем объяснил. Келевст присвистнул и сказал: “Это бросок костей, не так ли?" Однако, как бы то ни было, вы не сможете сами дотащить эту банку обратно в казармы. Как бы это выглядело, если бы капитан выполнял работу грузчика? Лафейдес!”


“Что это?” - спросил матрос, который не обращал никакого внимания на разговор между гребцом и капитаном.


“Подойди, возьми эту амфору и отнеси ее шкиперу”, - ответил Диокл.


Лафейдес выглядел не более обрадованным этой перспективой, чем кто-либо другой на его месте, но он подошел и схватил кувшин за ручки. “Куда?” он спросил Менедема.


“Казармы”, - сказал ему Менедем. “Просто следуй за мной. У тебя все получится”. Он надеялся, что у Лафейдеса все получится. Моряк был тощим человечком, и полная амфора весила, вероятно, вдвое меньше, чем он сам.


К тому времени, как они вернулись в казармы, Лафейдес был весь в поту, но он проделал хорошую игровую работу по переносу амфоры. Менедем дал ему три оболоя в награду за его тяжелую работу. “Спасибо, шкипер”, - сказал он и сунул монеты в рот.


Один из часовых, явно предупрежденный заранее, сопроводил Менедема и Лафейдеса в кабинет Андроникоса. В соседней комнате квартирмейстер накрыл стол, на котором стояли буханка хлеба и полдюжины неглубоких мисок. Он - или, что более вероятно, раб - налил желтого масла в три чаши. Остальные три ждали, пустые.


Менедем использовал свой поясной нож, чтобы нарезать смолу вокруг глиняной горки для амфоры, которую он попросил принести Лафейдеса. Как только пробка была вынута, он налил масло Дамонакса в пустые чаши. Оно было зеленее, чем масло, которое Андроникос добывал на месте; Ноздри Менедема затрепетали от его запаха - свежего, фруктового, почти пряного. Родосец тихо вздохнул с облегчением. По всем признакам, это было хорошее масло.


Он кивнул Андроникосу. “Приведи своих людей, о лучший”.


“Я намерен”. Квартирмейстер прошел по коридору, вернувшись мгновение спустя с тем, что выглядело как смесь обычных солдат и офицеров. Обращаясь к ним, он сказал: “Вот, друзья мои, у нас в этих чашах одно масло, а в этих - другое. Попробуйте оба и скажите мне, какое из них лучше”.


“Пожалуйста, подождите, пока вы все отведаете и то, и другое, прежде чем говорить”, - добавил Менедем. “Мы не хотим, чтобы слова одного человека влияли на мысли другого”.


Двое солдат почесали в затылках. Но мужчины, не теряя времени, разломали хлеб на куски и обмакнули эти куски сначала в одно оливковое масло, затем в другое. Они жевали торжественно и вдумчиво, переводя взгляд с одного на другого, чтобы посмотреть, когда все отведают оба масла. К тому времени от буханки осталось всего несколько крошек.


Покрытый шрамами ветеран с толстым золотым обручем в правом ухе указал на одну из чаш, наполненных Менедемом. “Вон то масло лучше”, - сказал он. “На вкус как будто выжата из самых первых оливок сезона. Когда я был мальчиком, я провел много осенних дней, колотя палками по оливковым деревьям, чтобы сбить плоды, я так и делал. Думаю, я узнаю первоклассное раннее масло, когда попробую его ”.


Другой мужчина склонил голову. “Гиппоклес прав, клянусь Зевсом. Я не пробовал такого масла с тех пор, как покинул ферму своего старика и пошел в солдаты. На вкус, как будто это вышло вчера из прессы, к черту меня, если это не так. Он причмокнул губами.


Затем все солдаты заговорили одновременно, и все они восхваляли масло Менедема. Нет, все, кроме одного. Упрямый несогласный сказал: “Я привык вот к этому”, - он указал на миску с местным маслом. “У этого другого масла другой вкус”.


“В этом вся идея, Диодор”, - сказал Гиппокл. “Я думаю, то, что мы ели, вполне сносно, но если мы сможем достать другое масло, то то, что мы использовали, должно пойти на лампы, насколько я понимаю”. Его товарищи согласились, некоторые из них более горячо.


Диодорос покачал головой. “Я так не думаю. Мне очень нравится это масло”.


Менедем взглянул на Андроникоса. Интендант, казалось, не хотел встречаться с ним взглядом. Восстановив уверенность, Менедем не позволил этому остановить его. Он выгнал солдат из комнаты для испытаний, сказав: “Спасибо вам, самые мудрые. Большое вам спасибо. Я уверен, мы сможем устроить так, чтобы у вас было немного этого масла, которое вы любите, и у меня на продажу есть копченые угри и ветчина на моем корабле.” Как только они ушли, он повернулся к Андроникосу. “Разве мы не можем это устроить?”


“Зависит от того, что вы хотите за это”, - холодно сказал квартирмейстер. “Если ты думаешь, что я собираюсь швырять в тебя серебром, как молодой дурак, влюбленный в свою первую гетеру, тебе лучше подумать еще раз”.


“Ты думаешь, твои люди там будут молчать о том, что они только что сделали?” Спросил Менедем. “Ты можешь позволить себе не покупать? Ты проснешься со скорпионом в своей постели, если не сделаешь этого?”


Андроникос сказал: “Я уже давил скорпионов раньше. И тебя я тоже раздавлю, если ты попытаешься обмануть меня. Что ты хочешь за свое дорогое родосское масло?


Просто чтобы ты знал, я плачу семь сиглоев за амфору за то, что покупаю здесь ”.


Менедем напомнил себе, что в одном сидонском сиглосе серебра примерно вдвое больше, чем в двух родосских драхмах. Соклей должен был знать точный коэффициент пересчета. Когда Менедем попытался сделать что-нибудь, кроме "двое за одного", он почувствовал, что его мозги вот-вот начнут вытекать из ушей.


“Вы сами видели, что то, что я продаю, лучше того, что вы получаете здесь”, - сказал он. “И это привозят с Родоса”.


“Ну и что?” Возразил Андроникос. “Вы можете доставить все это морем так же дешево, как я могу получить нефть за день пути по суше”.


“Это могло бы быть верно на круглом корабле, лучший, но, боюсь, это не на акатосе”, - сказал Менедем. “Ты же знаешь, я должен платить своим гребцам”.


“Что дает тебе повод врезать мне”, - прорычал квартирмейстер.


“Нет”, - сказал Менедем, думая: "Да. Он продолжил: “В целом, я думаю, что тридцать пять драхм за амфору вполне разумны”.


“Я хотел бы, чтобы эта комната была на верхнем этаже, тогда я мог бы вышвырнуть тебя из окна и быть уверенным, что избавился от тебя раз и навсегда”, - сказал Андроникос. “Ты, достойный хлыста негодяй, думаешь, я дал бы тебе больше двадцати?” Ему не составило труда переключиться с сиглоя обратно на драхмай.


“Я, конечно, так думаю, потому что я не собираюсь терять деньги, продавая вам свое масло”, - ответил Менедем. “Что скажут ваши люди - и особенно ваши офицеры - когда услышат, что вы слишком дешевы, чтобы купить им что-нибудь хорошее?”


“Мое начальство скажет, что я не трачу деньги Антигона впустую”, - сказал ему Андроникос. “Это моя работа - не тратить его деньги впустую”. Он хмуро посмотрел на Менедема. “Что скажет ваш директор, когда вы вернетесь на Родос с остатками оливкового масла во чреве вашего корабля? Как вы будете платить своим гребцам вообще без денег?“


Менедем надеялся, что его испуг не был заметен. Андроникос был квартирмейстером, все верно, и безжалостным представителем этой породы. Несмотря на всю убедительность Менедема, он отказался подняться выше двадцати четырех драхмай.


“Я не могу заработать на этом никаких денег”, - сказал Менедем.


“Очень жаль. Вот.” Андроникос дал ему три сиглои. На них были изображены зубчатые стены и башни города - предположительно Сидона - с одной стороны и царь, убивающий льва, с другой. “Я не вор. Это с лихвой окупает использованное тобой масло. Теперь закрой свою банку и уходи ”.


“Но...” - начал Менедем.


Квартирмейстер вскинул голову. “Уходи, я сказал тебе, и я имел в виду именно это. Ты не хочешь мою лучшую цену, и я не буду поднимать выше. Хорошего дня”.


Ярость угрожала задушить Менедема. Он хотел задушить Андроникоса. Он этого не сделал. И он не доставил бы пожилому человеку удовольствия увидеть, как тяжело тот был ранен. Он рассчитывал продать оливковое масло после успешной демонстрации. Выстрел квартирмейстера оказался слишком хитрым. Везти его обратно на Родос было последним, что он хотел делать. Но все, что он сказал, было: “Запечатай кувшин, Лафейдес. Мы уходим”.


Он продолжал надеяться, что Андроникос попросит его остановиться или позовет его обратно, когда он будет выходить из комнаты. Андроникос этого не сделал. Он стоял молча, как камень. Менедем, выходя, хлопнул дверью с такой силой, что она задребезжала на поворотных колышках, вделанных в пол и притолоку. На мгновение ему стало легче, но это никак не помогло вернуть бизнес, на который он надеялся.


Лафейдеса нельзя было бы назвать особенно умным человеком. У матроса хватило ума дождаться, пока они покинут казарму, прежде чем спросить: “Что нам теперь делать, шкипер?”


Это был хороший вопрос. На самом деле это был превосходный вопрос. Менедем хотел бы, чтобы у него был отличный ответ на него, или хотя бы хороший. Не имея ни того, ни другого, он пожал плечами и сказал: “Мы возвращаемся на Афродиту и смотрим, что будет дальше. Что бы это ни было, я не вижу, как это может быть намного хуже этого ”.


Подумав пару ударов сердца, Лафейдес опустил голову. “Я тоже”, - сказал он. Менедем предпочел бы получить утешение. Однако, поскольку он сам ничего не смог найти, он не видел, как он мог винить Лафейдеса за то, что он также не смог ничего придумать.


Овцы паслись и блеяли вокруг маленькой деревушки, приютившейся между холмами и равнинами. Собаки залаяли на Соклея и его матросов, когда они вошли в это место. Как это часто случалось, несколько более крупных и свирепых собак бросились на них. Телеуты схватили камень размером с яйцо и запустили им. Он вцепился самому большомуи злобному псу прямо в нос. Рычание зверя сменилось визгом боли. Он поджал хвост и убежал. Остальные собаки, казалось, внезапно передумали.


“Euge!” Сказал Соклей. “Теперь нам не придется отбиваться от них древками копий и мечами. Я все равно надеюсь, что мы этого не сделаем. Людям не нравится, когда они видят, как мы расправляемся с их животными ”.


“Однако им все равно, когда они видят, как ненавистные богам собаки пытаются нас укусить”, - сказал Телеутас. “Они думают, что это забавно. Насколько я могу судить, их забери мор”.


Если не считать собак - некоторые из которых все еще лаяли и рычали с безопасного расстояния, что свидетельствовало о том, что в них уже не раз бросали камнями, - в деревне было тихо. Как только это пришло в голову Соклеосу, он вскинул голову. Это не просто казалось тихим. Это казалось почти мертвым.


Но вокруг мертвой деревни не паслись бы стада. Ее здания не были бы в таком хорошем состоянии. Из вентиляционных отверстий на нескольких крышах не поднимался бы дым.


С другой стороны, когда в большинство деревень приходили незнакомцы, местные жители выскакивали из своих домов, чтобы поглазеть, показывать пальцем и восклицать. До сих пор в этих краях это казалось такой же правдой, как и в Элладе. Не здесь. Все оставалось тихим, за исключением собак.


Как раз перед тем, как Соклей и матросы добрались до центра деревни, старик, который носил головной платок вместо шляпы, вышел из одного из больших домов и оглядел их. “Да благословят тебя боги и сохранят тебя, мой господин”, - сказал Соклей на своем лучшем арамейском. “Пожалуйста, скажи нам название этого места”.


Старик смотрел в ответ, не говоря ни слова, в течение пугающе долгого времени. Затем он сказал: “Незнакомец, мы здесь не говорим о богах. Мы говорим о едином боге, истинном боге, боге Авраама, Исаака и Иакова. Эта деревня называется Хадид ”.


Волнение охватило Соклея. “Единый бог, ты говоришь?” - спросил он, и старик кивнул. Соклей продолжил: “Значит, я прибыл в землю Иудайя?”


“Да, это земля Иудайя”, - сказал старик. “Кто ты такой, чужеземец, что тебе нужно спрашивать о таких вещах?”


Поклонившись, Соклей ответил: “Мир тебе, мой господин. Я Соклей, сын Лисистрата с Родоса. Я пришел торговать на этой земле”.


“И вам также мир. Соклей, сын Лисистрата”. Местный житель попробовал незнакомые слоги на вкус. После еще одной долгой паузы он сказал: “Ты был бы одним из этих ионийцев, не так ли?”


“Да”, - сказал Соклей, смирившийся с тем, что в этих краях он иониец, несмотря на свои дорические корни. “Как тебя зовут, мой господин, если твой раб может спросить?”


“Я Эзер, сын Шобала”, - ответил старик.


“Здесь все в порядке?” Спросил Соклей. “Никакой эпидемии, ничего подобного?”


У Эзера были грозные седые брови и крючковатый нос. Когда он хмурился, он был похож на хищную птицу. “Нет, никакой чумы нет. Пусть единый бог не допустит этого. Почему ты спрашиваешь?”


“Здесь все очень тихо”. Соклей взмахнул руками, чтобы показать, что он имел в виду. “Никто не работает”.


“Работает?” Эзер, сын Шобала, снова нахмурился, еще более свирепо, чем раньше. Он покачал головой. “Конечно, сегодня никто не работает. Сегодня суббота”.


“Твой раб молит о прощении, но он не знает этого слова”, - сказал Соклей.


“Значит, ты не учил этот язык у человека из Иудайи”, - сказал Эзер.


Соклею снова пришлось вспомнить, что нужно кивать, а не опускать голову. “Нет, я этого не делал. Я учился у финикийца. Воистину, ты очень мудр”. Да, лесть, казалось, была встроена в арамейский.


“Финикиец? Я мог бы догадаться”. Судя по тому, как Эзер это сказал, он испытывал такое же презрение к финикийцам, какое Химилькон испытывал к Иудаиои. “Единый бог повелевает нам отдыхать один день из семи. Это суббота. Сегодня седьмой день, и поэтому… мы отдыхаем”.


“Я понимаю”. Соклей понял, почему эти Иудеи никогда ничего не значили в большом мире и почему они никогда не будут. Если они тратили впустую один день из семи, как они могли угнаться за своими соседями? Он удивлялся, что они еще не были полностью сметены. “Где я и мои люди можем купить еду?” он спросил. “Сегодня мы прошли долгий путь. Мы тоже устали”.


Эзер, сын Шобала, снова покачал головой. “Ты не понимаешь, иониец. Соклей”. Он тщательно произнес имя. “Я же сказал тебе, что это суббота. Единый бог повелевает, чтобы мы не работали в этот день. Продавать еду - это работа. Пока солнце не сядет, мы можем этого не делать. Мне жаль ”. В его голосе не было ни капли сожаления. В его голосе звучала гордость.


Химилкон предупреждал, что иудаиои выдвинули идеи относительно своей религии. Соклей понял, что он знал, о чем говорил. “Кто-нибудь, наберет для нас воды из колодца?” - спросил он. “Я надеюсь, у вас есть колодец?”


“У нас есть колодец. Однако никто не будет черпать для вас воду до заката. Это тоже работа”.


“Можем ли мы сами набрать воды?”


Теперь Эзер кивнул. “Да, ты можешь это сделать. Ты не часть нас”.


Нет, и я бы тоже не хотел быть частью тебя, подумал Соклей. Он задавался вопросом, как он будет жить в стране, где религиозный закон так тесно связан со всем, что делают эти люди. Его первой мыслью было, что он просто сойдет с ума.


Но потом он задумался об этом. Если бы его с детства воспитывали в убеждении, что этот закон правильный, пристойный и необходимый, разве он не поверил бы, что так оно и есть? Даже в Элладе легкомысленные люди слепо верили в богов. Здесь, в Иудее, казалось, все верили в свое странное, невидимое божество. Если бы я родился лаудайцем, я полагаю, я бы тоже.


Чем больше Соклей думал об этом, тем больше это пугало его. Он поклонился Эзеру. “Благодарю тебя за твою доброту, мой господин”.


“Добро пожаловать”, - ответил старик. “Ты ничего не можешь поделать с тем, что ты не один из нас, и поэтому не можешь знать священные законы единого бога и повиноваться им”.


Он имеет в виду именно это, с изумлением понял Соклей. Эзер, сын Шобала, так же гордился принадлежностью к своему маленькому захолустному племени, как Соклей эллином. Это было бы забавно, если бы не было так грустно. Я хотел бы показать ему, насколько он невежествен. У Соклея было такое же желание и с эллинами. Со своим собственным народом он мог действовать в соответствии с этим. Иногда ему удавалось убедить их в ошибочности их путей. Однако чаще даже эллины предпочитали цепляться за собственное невежество, а не принимать чужую мудрость.


“О чем ты и этот большеносый старый чудак разговариваете?” - Спросил Телеутас.


Выражение лица Эзера не изменилось. Нет, конечно, он не говорит по-гречески, сказал себе Соклей. Все то же самое… “Вы должны быть осторожны, когда говорите здесь о людях. Никогда нельзя сказать, когда кто-нибудь из них поймет что-нибудь из нашего языка.”


“Все в порядке. Все в порядке”. Телеутас опустил голову с явным нетерпением. “Но что происходит ?”


“Мы не сможем купить никакой еды до захода солнца”, - ответил Соклей. “У них день отдыха каждый седьмой день, и они относятся к этому серьезно. Однако мы можем брать воду из колодца, если будем делать это сами ”.


“День отдыха? Это довольно глупо”, - сказал Телеутас, что в точности соответствовало мнению Соклея. Моряк продолжал: “Что произойдет, если они окажутся на войне и им придется сражаться в этот их особый день? Позволят ли они врагу убивать их, потому что не должны давать сдачи?”


“Я не знаю”. Это заинтриговало Соклея, поэтому он, насколько мог, перевел это на арамейский для Эзера.


“Да, мы умрем”, - ответил иудаиец. “Лучше умереть, чем нарушить закон единого бога”.


Соклей не пытался с ним спорить. Голос Эзера звучал страстно, как у человека, который был занят тем, что растратил свое наследство на гетеру, и ему было все равно, погубит ли он себя ради нее. Мужчина, который потратил свое наследство на гетеру, по крайней мере, имел удовольствие вспоминать ее объятия. Что осталось у мужчины, который потратил свою жизнь на преданность глупому богу? Ничего, что Соклей мог бы увидеть. Такая безумная преданность могла даже стоить поклоняющемуся самой жизни.


Он не хотел указывать на это Эзеру, сыну Шобала. Иудаянин ясно дал понять, что может увидеть это сам. Он также ясно дал понять, что готов отвечать за последствия. Как может преданность человека богу быть больше, чем его преданность самой жизни? Соклей пожал плечами. Нет, в этом не было никакого рационального смысла.


Родосец нашел разумный вопрос: “Мой учитель, где колодец? Нам жарко и мы хотим пить”.


“Пройди мимо этого дома, - указал Эзер, - и ты его увидишь”.


“Спасибо”. Соклей поклонился. Эзер ответил на жест. Каким бы безумным он ни был в вопросах, касающихся его бога, он был достаточно вежлив, когда имел дело как мужчина с человеком. Соклей вернулся на греческий, чтобы рассказать морякам, которые были с ним, где находится колодец.


“Я бы предпочел вино”, - сказал Телеутас.


Это была не совсем чистая жалоба, или, во всяком случае, это могло быть не совсем чистой жалобой. Аристидас опустил голову, сказав: “Я бы тоже так поступил. Питье воды в чужих краях может вызвать у вас отек кишечника”.


Он, конечно, был прав, но Соклей сказал: “Иногда с этим ничего не поделаешь. Мы находимся в чужих краях и время от времени вынуждены пить воду сами по себе. Местность не болотистая. Это повышает вероятность того, что вода будет хорошей ”.


“Меня не волнует, насколько она хороша. Меня не волнует, что это вода из Хоаспеса, реки, из которой пили персидские цари”, - сказал Телеутас. “Я бы все равно предпочел вино”. Тогда он не заботился о своем здоровье - только о вкусе и о том, какие ощущения придаст ему вино. Почему я не удивлен? Соклей задумался.


Как часто делали эллины, иудеи обложили колодец камнями высотой примерно в локоть, чтобы животные и дети не упали в него. Они также накрыли колодец деревянной крышкой. Когда моряки сняли ее, они обнаружили толстую ветку, лежащую поперек отверстия, с привязанной к ней веревкой.


“Давайте поднимем ведро”, - сказал Соклей.


Мужчины принялись за работу, сменяя друг друга. Телеутас стонал и ворчал, натягивая веревку; его можно было почти приговорить к пыткам. Судя по всему, что видел Соклей, Телеуты считали работу равносильной пытке. С другой стороны, тащить большое, полное ведро было нелегко. Соклей задумался, есть ли какой-нибудь более простой способ поднять ведро с водой, чем дергать его вверх по одному рывку за раз. Если так, то это не пришло ему в голову.


“Вот мы и пришли”, - наконец сказал Аристидас. Мосхион протянул руку и схватил деревянное ведро, с которого капала вода. Он поднес ее к губам, сделал долгий, блаженный глоток, а затем вылил немного себе на голову. Соклей не сказал ни слова, когда Телеутас и Аристидас по очереди передали ему ведро. Подняв его со дна глубокого колодца, они заслужили это право.


“Вода кажется достаточно вкусной”, - сказал Аристидас. “Она приятная, прохладная и сладкая на вкус. Надеюсь, с ней все в порядке”.


“Так и должно быть”. Соклей выпил. “Ах!” Как и его люди, он тоже вылил воду себе на голову. “Ах!” - снова сказал он. Это было чудесное ощущение, когда вода стекала по его лицу и капала с носа и с кончика бороды.


Время от времени он замечал лица, выглядывающие из окон каменных и глинобитных домов. Однако никто, кроме Эзера, сына Шобала, не вышел. На самом деле, Соклей помахал рукой, когда впервые увидел одно из этих любопытных лиц. Все, что он сделал, это заставил его в спешке исчезнуть.


Аристид заметил то же самое. “Эти люди забавные”, - сказал он. “Если бы мы пришли в деревню, полную эллинов, они бы окружили нас со всех сторон. Они захотели бы знать, кто мы, откуда, куда направляемся дальше и какие новости мы слышали в последнее время. Богатые захотели бы торговать с нами, а бедные хотели бы просить у нас милостыню. Они бы просто не оставили нас в покое ”.


“Я бы сказал, что нет”, - согласился Телеутас. “Они бы тоже попытались украсть все, что мы не прибили, и они попытались бы вырвать гвозди”.


Соклей поднял бровь. Не то чтобы Телеутас был неправ. Моряк, без сомнения, был прав - эллины поступили бы подобным образом. Но мысль о воровстве, казалось, пришла ему в голову очень быстро. Не в первый раз Соклей задавался вопросом, что это значит.


Он мог бы продолжить путь от Хадида, но ему действительно хотелось купить еды, а Эзер ясно дал понять, что не сможет сделать этого до захода солнца. Он и моряки отдохнули у колодца. Через некоторое время они снова наполнили ведро и подняли его наверх. Они сделали большой глоток, а остальное вылили на себя.


Как он мог бы сделать в Элладе, Телеутас начал стаскивать с себя тунику и ходить голым. Соклей поднял руку. “Я уже говорил тебе однажды, не делай этого”.


“Так было бы круче”, - сказал Телеутас.


“Люди здесь не любят выставлять напоказ свои тела”.


“Ну и что?”


“Ну и что? Ну и что я тебе скажу, о дивный”. Соклей махнул рукой. “Вероятно, нет других эллинов ближе к этому месту, чем на день пути. Если мы соберем здесь людей с оружием в руках против нас, что мы можем сделать? Если они начнут бросать камни, скажите, что мы можем сделать? Я не думаю, что мы сможем что-либо сделать. А вы?”


“Нет, я думаю, что нет”, - угрюмо сказал Телеутас. Он оставил хитон на себе.


После захода солнца местные жители вышли из своих домов. Соклей купил вина, сыра, оливок, хлеба и масла (он старался не думать обо всем масле, которое Дамонакс заставил его пронести на Афродиту, и надеялся, что Менедему повезло избавиться от него). Некоторые люди действительно задавали вопросы о том, кто он такой, откуда он и что он делает в Иудее. Он ответил, как мог, на своем запинающемся арамейском. Когда сгустились сумерки, в воздухе начали завывать комары. Он хлопнул пару раз, но все равно был укушен.


Некоторые из задававших ему вопросы были женщинами. Хотя они были одеты с головы до ног, как местные мужчины, они не носили вуалей, как это сделали бы респектабельные эллины. Соклей тоже заметил это еще в Сидоне. Для него видеть обнаженное женское лицо на публике было почти так же неприлично, как для иудаистов было бы видеть его - или Телеутаса - обнаженным телом.


Ему хотелось побольше расспросить их об их обычаях и верованиях. Дело было не столько в том, что его арамейский не подходил для этой работы. Но, поскольку он не хотел, чтобы Телеуты оскорбляли их, он и сам не хотел этого делать. Он вздохнул и задался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем его любопытство возьмет верх над здравым смыслом.


7


“Как поживаешь?” - спросил трактирщик, когда Менедем однажды утром вышел из своей комнаты. Как узнал родосец, его звали Седек-ятон.


“Хорошо”, - ответил Менедем по-гречески. Затем он сказал то же самое на арамейском, из которого разобрал несколько слов.


Седек-ятон хмыкнул. Его жена, которую звали Эмаштарт, улыбнулась Менедему. “Какой ты умный”, - сказала она на своем ужасном греческом. Она выпалила пару предложений на арамейском слишком быстро, чтобы он мог разобрать.


“Что?” Спросил Менедем.


Эмаштарт попыталась объяснить это по-гречески, но у нее не хватило словарного запаса. Она повернулась к мужу. Седек-ятон был занят тем, что ставил новую ножку на табурет. Он не проявлял интереса к переводу. Его греческий тоже был плох; скорее всего, он не смог бы этого сделать, даже если бы захотел. Когда он отказался даже пытаться, Эмаштарт начал визжать на него.


“Привет”, - сказал Менедем и поспешно покинул гостиницу. Он провел там так мало времени, как только мог. Жена трактирщика продолжала бесцеремонно заигрывать с ним. Его клятва Соклеосу не имела ни к чему отношения. Он не хотел женщину, которую находил отталкивающей, и он не хотел, чтобы Седек-ятон думал, что он действительно хочет ее, и в результате пытался убить его.


Хотя солнце взошло совсем недавно, день обещал жестокую жару. Дул бриз, но не с Внутреннего моря, а с холмов к востоку от Сидона. Когда она обрушилась на них, как узнал Менедем, жара стала хуже, чем все, что он когда-либо знал в Элладе.


Он зашел в булочную и купил небольшую буханку хлеба. Вместе с кубком вина у первого встречного, который нес кувшин, получился вполне сносный завтрак. Чаша, к счастью, была маленькой; в отличие от эллинов, финикийцы не разбавляли вино и всегда пили его чистым. От большой кружки несмешанного вина первым делом с утра у Менедема закружилась бы голова.


В Сидоне уже царила суета, когда он пробирался по его узким извилистым улочкам к гавани и Афродите    . В такие дни, как этот, местные жители часто пытались перенести как можно больше дел на раннее утро и поздний вечер. Когда жара была самой сильной, они закрывали свои магазины и спали или, по крайней мере, отдыхали пару часов. Менедем не привык так поступать, но он не мог отрицать, что в этом был определенный смысл.


Диоклес помахал ему рукой, когда тот подошел к причалу. “Привет”, - позвал гребец. “Как дела?”


“Рад быть здесь”, - ответил Менедем. “Ты сам?”


“Я в порядке”, - сказал Диокл. “Хотя Полихарм вернулся на корабль прошлой ночью с выбитым передним зубом. Драка в таверне”. Он пожал плечами. “Никто не вытащил нож, так что это было не так уж плохо. Он был изрядно пьян, но продолжал рассказывать о том, что он сделал с другим парнем”.


“О?” Менедем поднял бровь. “Неужели никто никогда не говорил ему, что он не должен руководить своим лицом?”


Келевстес усмехнулся. “Думаю, что нет. Здесь было не слишком плохо - я должен это сказать. Никто не был ранен ножом; никто не был серьезно ранен каким-либо другим способом. Как правило, вы теряете человека или двух в торговой операции ”.


“Я знаю”. Менедем сплюнул за пазуху своей туники, чтобы отвратить дурное предзнаменование. Диокл сделал то же самое. “Боги препятствуют этому”, - добавил Менедем.


“Здесь есть надежда”, - согласился Диокл. “Что ты теперь собираешься делать с оливковым маслом Дамонакса и остальной едой, шкипер?”


“К черту ворон со мной, если я знаю”. Менедем театрально вскинул руки в воздух. “Я думал, что заключил сделку с этим достойным хлыста негодяем Андроникосом, но брошенный катамит не дал мне достойной цены”.


“Квартирмейстеры - это чистильщики сыра”, - сказал Диокл. “Они всегда были такими, и я ожидаю, что они всегда будут такими. Им все равно, подают ли солдатам помои. Если дать мужчинам что-то лучшее - значит стоить им дополнительного оболоса, они этого не сделают. Они считают, что можно драться на черством, заплесневелом хлебе так же хорошо, как и на свежем, а может, и лучше, потому что плохая еда делает тебя злым ”.


“Каждое сказанное тобой слово - правда, но за этим кроется нечто большее”, - ответил Менедем. “Большую часть времени каждый обол, который квартирмейстер не тратит на своих солдат, - это обол, который он оставляет себе”.


“О, да. О, да, действительно”. Гребец склонил голову. “И все же, если бы я был в армии Антигона, я был бы осторожен, играя в подобные игры. Если бы старый Одноглазый застукал меня за ними, я закончил бы на таком же кресте, как этот. ” Он щелкнул пальцами.


“Пусть тогда Антигон поймает Андроникоса. Пусть он...” Менедем замолчал. Кто-то поднимался по пирсу к "Афродите    : несомненно, эллин, потому что ни один финикиец не надел бы тунику, которая обнажала его руки до плеч и ноги выше колена. Менедем повысил голос: “Привет, друг! Сделать что-нибудь для тебя?”


“Вы тот парень, который на днях принес в казармы то хорошее оливковое масло, не так ли?” - спросил новоприбывший. Прежде чем родосец смог ответить, мужчина опустил голову и сам ответил на свой вопрос: “Да, конечно, ты такой”.


“Это верно”. Менедем не потрудился скрыть свою горечь. “Однако ваш оскверненный квартирмейстер не хочет иметь с этим ничего общего”.


“Андроникос может засунуть ее в задницу, как рабыню в борделе для мальчиков, для всех меня”, - ответил эллин. “Я знаю, что он дает нам, и я был одним из тех, кто попробовал то, что у вас есть. Он, может, и не хочет ничего покупать, но я хочу. Сколько вы хотите за банку?”


“Тридцать пять драхмай”, - ответил Менедем, как и в начале неудачной сделки с Андроникосом.


Он ждал, какое встречное предложение сделает эллин. Гиппокл, так его зовут, вспомнил Менедем. Ему очень понравилось масло, когда он попробовал его. И теперь он не сделал никакого встречного предложения. Он просто опустил голову и сказал: “Тогда я возьму две амфоры. Это будет тридцать пять сиглоев, достаточно близко, верно?”


“Верно”, - сказал Менедем, изо всех сил стараясь скрыть свое удивление.


“Хорошо”. Гиппоклит развернулся на каблуках. “Никуда не уходи. Я вернусь. Мне нужно достать деньги и пару рабов, чтобы таскать кувшины”. Он ушел.


“Ну-ну”, - сказал Менедем. “Это лучше, чем ничего”. Он рассмеялся. “Конечно, я бы продал Андроникосу гораздо больше, чем две банки”.


Менее чем через час Гиппоклес вернулся с двумя тощими мужчинами на буксире. Он дал Менедему позвякивающую пригоршню сидонийских монет. “Вот тебе, приятель. Теперь я заставлю этих ленивых негодяев работать ”.


Менедем пересчитал сиглои. Гиппокл не пытался обмануть его. На некоторых монетах были надписи угловатым арамейским шрифтом. Буквы ничего не значили для Менедема. То, что у Гиппокла было много серебра, помогло. “Не хотите ли вы также купить копченых угрей у Фазелиса?” спросил он. “По два сиглоя каждому”.


Это было в четыре раза больше, чем Соклей заплатил за них в ликийском городе. И Гиппокл, попробовав крошечный кусочек, опустил голову и купил три. Он позаботился о них сам. Рабы, кряхтя, подняли кувшины с маслом и понесли их обратно по набережной вслед за ним в Сидон.


“Неплохо”, - сказал Диокл.


“Нет. Я получил там премиальные цены, в этом нет сомнений”. Менедем нырнул под палубу юта и сложил свою пухлую пригоршню серебра в промасленный кожаный мешок. Он только что заработал примерно дневную зарплату для экипажа торговой галеры. Конечно, не все это было прибылью; оливковое масло и угри попали на борт не просто так. Несмотря на это, это было лучшее, что он сделал с момента прибытия в Сидон.


И Гиппокл оказался не единственным солдатом, который, попробовав оливковое масло Дамонакса, захотел немного и для себя. Наемник ушел незадолго до того, как другой офицер подошел к причалу "Афродиты    ". Этому парню не нужно было возвращаться за рабом, чтобы забрать свою покупку; он привел с собой мужчину. Как и у Гиппокла, при нем были только сидонские монеты. “Я здесь три года, с тех пор как мы отвоевали это место у Птолемея”, - сказал он Менедему. “Все драхмаи, которые у меня были когда-то давным-давно, давно израсходованы”.


“Не волнуйся, лучший”, - мягко сказал Менедем. “Я выясню, сколько сиглоев составляет тридцать пять драхмай, не бойся”. Соклей сделал бы это в своей голове. Менедему пришлось перебирать четки на счетной доске. С помощью доски он получил ответ примерно так же быстро, как его двоюродный брат: “Семнадцать с половиной”.


“Звучит примерно так”. Другой эллин отсчитал сиглои один за другим и отдал их Менедему. “... шестнадцать... семнадцать”. Он протянул родосцу монету поменьше. “А вот половинка сигло, чтобы сделать ее квадратной”.


“Большое спасибо”, - сказал Менедем. “У меня тоже есть ветчина из Патары, если вас заинтересует такая ...”


“Позволь мне немного попробовать”, - сказал офицер. Менедем попробовал. Офицер ухмыльнулся. “О, клянусь богами, да - эта свинья умерла счастливой”. Он осчастливил и Менедема ценой, которую тот заплатил. Повернувшись к своему рабу, парень добавил: “Давай, Сирос. Перекинь этот окорок через плечо - могу я позаимствовать у тебя кусок веревки, родианец?-хватай амфору и двигай ”.


“Да, босс”, - запинаясь, ответил раб на греческом с арамейским акцентом. С него градом лился пот, когда он следовал за своим хозяином с корабля. Он был ниже и гораздо худее эллина, но это противоречило бы достоинству его хозяина - самому опускаться до физического труда, когда у него был раб, который делал это за него.


Менедем и Диокл смотрели, как двое мужчин уходят. “Как насчет этого?” - сказал гребец. “Если бы сюда пришел один солдат, я бы сказал, что это приятная случайность, и забыл бы об этом на следующий день. Но если двое делают это утром ...”


“Да”. Менедем опустил голову. Он посмотрел на свою новую пригоршню серебра. “Интересно, сколько еще мы получим”. Кое-что еще пришло ему в голову. “И мне интересно, было ли другое масло, которое было у Андроникоса в той комнате, одним из лучших, которое он подает, а не повседневным. Меня бы это не удивило. Даже если бы это было так, этого было недостаточно ”.


“Он единственный, кто знает наверняка”, - ответил Диокл. “Однако одно: по крайней мере, теперь мы знаем, что оливковое масло, которое у нас есть, действительно так хорошо, как мы говорили”.


“Да. То же самое пришло в голову и мне”. Менедем вздохнул. “Все проблемы, с которыми мы столкнулись, избавляясь от нее, я сам беспокоился об этом. Сложнее убедиться, что вы получаете высокое качество от родственников со стороны мужа, но вам лучше. В противном случае, кто будет доверять вам, когда вы вернетесь в какое-то место через год или два?”


Диоклес рассмеялся. “Возможно, здесь это не имеет значения, шкипер. Если мы вернемся в это место через пару лет, мы, скорее всего, найдем здесь гарнизон Птолемея, а не Антигона ”.


“Ну, я не могу сказать тебе, что ты ошибаешься, и я даже не буду пытаться”, - ответил Менедем. “Или, конечно, мы могли бы обнаружить, что люди Птолемея были здесь, а Антигон снова прогнал их”.


“И это тоже”, - согласился гребец. “С этими двумя это как в панкратионе - они будут продолжать биться, пока один из них не перестанет биться”.


“И с Лисимахосом, и с Кассандросом”, - добавил Менедем. “И если один из них погибнет, кто-то другой, вероятно, восстанет, чтобы занять его место - может быть, этот Селевкос на востоке. Кто-нибудь. Я не думаю, что кто-то может занять место Александра, но и оставлять их пустыми тоже никто не хочет ”.


“Маршалам все равно, на что они наступают во время сражения”, - сказал Диокл. “Они наступят на Родос, если у них будет такая возможность”.


“Разве я этого не знаю”, - сказал Менедем. “Мы действительно свободный и автономный полис, и даже Птолемей, наш лучший друг среди македонцев, даже он считает забавным, что мы хотим оставаться такими. Он потешается над нами - в конце концов, мы посредники в его торговле зерном, - но он думает, что это забавно. Я видел это на Косе в прошлом году ”.


Вместо того, чтобы продолжить политический разговор, Диоклес указал вниз, на основание набережной. “Забери меня фурии, если они не похожи на солдат, оглядывающихся в поисках Афродиты    . ”


“Ты прав”, - пробормотал Менедем. “Возможно, тот сеанс в казармах в конце концов неплохо окупится, даже если этот брошенный негодяй Андроникос сам ничего не покупал”.


На пирс поднялись эллины. Они оставались нерешительными, пока Менедем не помахал им рукой и не позвал их. Затем они ускорили шаг. Один из них спросил: “Ты торговец хорошим маслом?”


“Это я, конечно же”. Менедем переводил взгляд с одного мужчины на другого. “Откуда ты знаешь об этом? У меня хорошая память на лица, и я не думаю, что кто-то из вас был на тестировании вкуса квартирмейстера ”.


“Нет, но мы слышали об этом, и мы знаем, чем он нас кормит”, - ответил солдат, который говорил раньше. Он скорчил гримасу, чтобы показать, что он об этом думает. “Мы решили, что соберемся в клуб, купим амфору вкусного напитка и поделимся им между собой. Не так ли, парни?” Другие наемники склонили головы, показывая, что так оно и есть.


“Меня это устраивает”, - сказал Менедем. Затем он сказал им, сколько стоит кувшин.


“Папай!” - сказал их представитель, когда остальные испуганно вздрогнули. “Не могли бы вы рассказать нам об этом? Это довольно круто для обычных смертных”.


“Я уже продал три кувшина по этой цене сегодня утром”, - ответил Менедем. “Если я продам ее тебе дешевле, твои приятели придут и скажут: ‘О, ты отдал ее старому доброму Как-его-там за двадцать драхмай, так что отдай ее и нам за двадцать’. Вот и вся моя прибыль - понимаете, что я имею в виду?” Он развел руками, показывая, что сожалеет, но держался твердо.


Солдаты склонили головы друг к другу. Менедем демонстративно не слушал их негромкий спор. Наконец, они снова разошлись. Парень, который выступал за них, сказал: “Хорошо, пусть будет тридцать пять драхмай.


Предполагается, что это хороший материал, так что на этот раз мы за него заплатим ”.


“И я очень благодарен вам, благороднейшие”, - сказал Менедем. “Тогда поднимайтесь на борт и выбирайте амфору, которую хотите”. Они были почти идентичны, как один ячменный колосок другому, но он и раньше видел, что предоставление - или, скорее, казалось, что предоставление - клиентам такого выбора делало их счастливее. Когда они взяли свою банку, он добавил: “Не хотите ли купить немного ветчины или копченых угрей?”


Люди Антигона снова сошлись во мнениях, а затем потратили еще немного денег на угрей. Менедем остался доволен, когда они заплатили и ему. Некоторые из монет, которые они использовали, были сидонскими сиглоями, которые он принял за два родосских драхмаи. Но другими были драхмаи, дидрахмы и тетрадрахмы со всей Эллады. Афинские совы и черепахи из Эгины были значительно тяжелее родосских монет. Для солдат одна драхма была ничем не хуже другой. Менедем знал лучше - и также знал лучше, чем что-либо говорить о дополнительной прибыли, которую он получал.


Вскоре еще одна группа солдат поднялась по пирсу к "Афродите    ". “Возможно, в конце концов ты поблагодаришь этого квартирмейстера за то, что он тебе отказал, а не проклянешь его”, - заметил Диокл.


Менедем подумал о том, сколько амфор оливкового масла осталось на борту "Акатоса". Но затем он подумал о том, насколько велик гарнизон Антигона в Сидоне. Если масло Дамонакса вошло в моду… “Клянусь египетским псом”, - медленно произнес он, - “я могу”.


Когда Соклей путешествовал с отцом в Иудею, он начал понимать, почему эллины так мало знали об этой земле и ее народе. Люди держались вместе, цепляясь за себе подобных и как можно меньше общаясь с чужаками. И земля работала на них. Она была неровной, холмистой, жаркой и бедной. Насколько он мог видеть, иудаиои были желанными гостями на ней. Кто в здравом уме захотел бы отобрать ее у них?


Он знал, что не мог быть так уж далеко от Внутреннего моря. Там, далеко на западе, лежала широкая магистраль, которая могла быстро доставить его обратно на Родос. Но иудеи отвернулись от нее. У них были свои стада овец и крупного рогатого скота, свои оливковые деревья и виноградники, и они, казалось, были довольны этим - и своим странным богом, лица которого никто никогда не видел.


В каждой деревне и городке, через которые он проходил, Соклей искал храм этого таинственного бога. Он так и не нашел ни одного. Наконец, он спросил иудейца, который оказался достаточно дружелюбным за парой кубков вина в таверне. Парень покачал головой и выглядел удивленным вопросом: удивленным и жалостливым, как будто Соклей не мог ожидать, что тот знает что-то лучше.


“У нашего бога есть только один храм, где священники возносят молитвы и приносят жертвы”, - сказал он. “Это в Иерусалиме, нашем великом городе”.


Повсюду в Иудее люди говорили об Иерусалиме так, как эллины говорили об Афинах или Александрии. Все остальные города, по их словам, были ничем по сравнению с ним. И они говорили о своем храме так, как афиняне могли бы говорить о Парфеноне - как о самом совершенном и прекрасном здании в мире.


Они были всего лишь варварами, причем провинциальными варварами, так что Соклей не придал значения значительной части того, что он слышал. Несмотря на это, он не был готов к своему первому виду Иерусалима, который он увидел со скалистой гряды в паре часов пути к северо-западу от города.


Он указал вперед. “Это она”, - сказал он. “Должно быть, это она. Но это все, что там есть? Это то, от чего все иудеи, которых мы встречали, падали в обморок?”


“Выглядит не так уж и много, не так ли?” Сказал Аристидас.


“Теперь, когда ты упомянул об этом, нет”, - ответил Соклей. Предположительно великий город Иудеи располагался на возвышенности между значительной долиной на востоке и меньшим, более узким ущельем на западе. Возможно, она была полдюжины стадиев в длину; она и близко не подходила к полдюжине стадиев в ширину. Еще несколько домов - пригородов, хотя они вряд ли заслуживали такого названия, - усеивали возвышенность к западу от узкого ущелья. Над всем висел дым: безошибочный признак человеческого обитания. Придавая месту презумпцию невиновности, Соклей сказал: “Есть полисы поменьше”.


“Я не могу придумать ничего более уродливого”, - сказал Телеутас.


Соклей счел это не совсем справедливым. Стены вокруг Иерусалима и более крупные здания, которые он мог видеть, были построены из местного камня золотистого цвета, который нравился его глазу. Он не мог разглядеть никаких деталей, не на таком расстоянии, и сомневался, что даже рысьеглазый Аристидас смог бы. “Одним из этих больших зданий, вероятно, будет храм, о котором говорят Иудеи”.


“Я не вижу ничего похожего на настоящий храм, с колоннами и всем прочим”, - сказал Аристидас, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на далекий город на холме.


“Они варвары, и притом странные варвары”, - сказал Мосхион. “Кто знает, выглядят ли их храмы так, как должны выглядеть храмы?”


“И они поклоняются этому глупому богу, которого никто не может видеть”, - лукаво добавил Телеутас. “Может быть, у них тоже есть храм, которого никто не может видеть”.


“Возможно”, - сказал Соклей. “Я слышал, кельты поклоняются своим богам в рощах деревьев”. Он огляделся. “Я признаю, что в стране кельтов должно быть больше деревьев, чем здесь”. Еще немного подумав, он продолжил: “Я беру свои слова обратно. Я действительно думаю, что одним из таких зданий является храм, потому что иудеи не говорили бы об этом месте так, как они говорят, если бы это была всего лишь священная роща - или, если уж на то пошло, если бы ее там вообще не было ”.


Он остановился, довольный своей логикой. Но когда он переводил взгляд с одного из своих сопровождающих на другого, чтобы выяснить, произвело ли это впечатление и на них, он уловил, как Телеутас бормотал Аристиду: “Клянусь собакой, я даже пошутить не могу, не получив в ответ нотации”.


Уши Соклея горели. Ну, ты хотел узнать, что они думают, сказал он себе. Теперь ты знаешь. Он не собирался читать лекцию. Он просто высказывал свою точку зрения. По крайней мере, так он думал. Он вздохнул. Я    должен следить за этим. Мне действительно нужно быть осторожным. Если я этого не сделаю, я в конечном итоге наскучу людям. Это последнее, что может позволить себе торговец, потому что -


Он замолчал. Он что-то пробормотал себе под нос, довольно едкое бормотание. Он начал отчитывать себя за то, что не читает лекций. “Поехали”, - сказал он вслух. Это было достаточно кратко и настолько, что даже Телеуты не смогли попытаться улучшить его.


Дорога в Иерусалим петляла среди оливковых деревьев и полей, которые были бы богаче, если бы они не поднимались в гору по такому крутому склону. Чем ближе эллины подходили к городу, тем более впечатляющими выглядели его укрепления. Стены искусно использовали почву. В северной части этого места были особенно мощные сооружения. Даже Телеуты сказали: “Я бы не хотел пытаться штурмовать это место”.


“Нет, в самом деле”. Аристидас опустил голову. “Тебе придется попытаться заморить ее голодом. В противном случае ты можешь бросить армию ни за что ни про что”.


Приблизившись к западным воротам, Соклей обнаружил, что некоторые стражники были эллинами, а другие, которые были вооружены копьями и щитами и носили шлемы, но не имели бронежилетов, - смуглыми иудаистами с крючковатым носом. Один из эллинов уставился на короткие хитоны, которые были на Соклее и матросах с "Афродиты". Он подтолкнул локтем своих товарищей. Все они указывали на вновь прибывших. Человек, который первым заметил их, окликнул: “Хеллемзете?”


“Малиста”. Соклей опустил голову. “Конечно, мы говорим по-гречески”.


“Член Посейдона, чувак, что вы, потерпевшие кораблекрушение, делаете в этом забытом богами месте?” - спросил его охранник у ворот. “Мы должны быть здесь, чтобы помешать Денежным мешкам в Египте снова отобрать этот город у Антигона, но зачем кому-то в здравом уме приезжать сюда, если в этом нет необходимости?”


“Мы здесь, чтобы торговать”, - сказал Соклей. “Мы направляемся в Энгеди, чтобы купить там бальзам, но по пути мы также займемся бизнесом”.


“В этих краях не так уж много дел, которыми можно было бы заняться”, - сказал другой охранник, что нисколько не обрадовало сердце Соклеоса. Но затем он продолжил: “Тем не менее, то, что там есть, вы будете делать в Иерусалиме”.


“Что ж, приятно это слышать”, - сказал Соклей. Он вежливо кивнул иудаям у ворот, насколько мог подражая варварским манерам, и перешел на арамейский: “Мир вам, мои хозяева”.


Иудеи воскликнули от удивления. То же самое сделали эллины. “Послушайте, как он издает звуки ”бар-бар"!" - сказал один из них. “Он может разговаривать с этими грязными иудейскими маньяками. Ему не нужно показывать пальцем, разыгрывать дурацкое шоу и надеяться, что вы сможете найти одного из них, который знает несколько слов по-гречески”.


“Где ты выучил этот язык, приятель?” - спросил другой эллин.


“От финикийского купца с Родоса”, - ответил Соклей. “Я не так уж много говорю об этом”.


“Лучше, чем я могу сделать, а я здесь уже пару лет”, - сказал ему охранник. “Я могу попросить женщину - им не нравится, когда ты просишь мальчика, потому что они говорят, что их бог этим не занимается - и вино, и хлеб, и я могу сказать: ‘Стой спокойно! Руки вверх!’ И это, пожалуй, все ”.


На арамейском Соклей спросил иудеев, говорят ли они по-гречески. Все они покачали головами. По тому, как двое из них оглядывались назад и вперед, когда он разговаривал с охранником, он подозревал, что они поняли больше, чем показывали. “Почему они разделяют эту обязанность с вами?” - спросил он эллинов.


“Потому что они делили ее с персами”, - ответил один из них.


“Такова сделка, которую мы заключили здесь - что бы ни было у иудеев при персах, у них все еще есть при нас. Они говорят, что Александр прошел здесь и сам это устроил ”.


“Чушь собачья”, - сказал другой эллин. “Как будто Александр мог забрести в глушь по пути в Египет. Упущенный шанс! Но мы улыбаемся и подыгрываем. Это избавляет от проблем, понимаешь, о чем я? Пока мы не связываемся с их богом, все в порядке. Ты знаешь об этом? Ты можешь очень быстро попасть в кучу неприятностей, если не будешь внимателен к их богу ”.


“О, да”, - сказал Соклей. “Я действительно знаю об этом. В любом случае, я и мои люди неплохо справились, приехав сюда из Сидона”.


“Тогда ладно”, - сказал охранник. Он и его друзья отошли в сторону. “Добро пожаловать в Иерусалим”.


Такая, какая она есть, подумал Соклей. Но он оставил эту мысль при себе, не зная, подхватили ли Иудеи с эллинами кого-нибудь из греков. Он был совершенно готов оскорбить Иудею в целом и Иерусалим в частности, но его не заботило делать это там, где местные могли бы понять. Это был плохой бизнес.


Что он действительно сказал, так это “Спасибо”. Через мгновение он добавил: “Где находится рыночная площадь в городе, и можете ли вы порекомендовать гостиницу недалеко от нее?”


“Это недалеко от храма, в северной части города”, - ответил охранник. “Вы знаете о храме?”


“Немного”. Соклей опустил голову. “Мы пытались разглядеть это, когда подъезжали к городу. Я бы хотел осмотреть это место, когда у меня будет такая возможность ”.


“Ты можешь это сделать”. Говоривший охранник покачал головой. “Беру свои слова обратно - ты можешь сделать кое-что из этого. Но только внешние части открыты для людей, которые не являются Иудаями. Что бы вы ни делали, не пытайтесь идти туда, куда вам не следует. Во-первых, варвары могут убить вас. Во-вторых, если они этого не сделают, то это сделаем мы . Совать свой нос туда, где ей не место, неизбежно приведет к бунту, а иудеи и без того достаточно взволнованы ”.


“Хорошо”. Соклей скрыл свое разочарование; он с нетерпением ждал возможности сунуть свой нос везде, где только можно. “А как насчет гостиницы?” он спросил снова.


“Спроси этих парней”. Эллин указал на иудейских охранников. “Вы можете издавать те же забавные звуки, что и они, и они знают это жалкое место лучше, чем мы”.


“Хорошая идея”. Соклей перешел на арамейский: “Мои хозяева, вы можете сказать мне, где найти гостиницу рядом с рыночной площадью?“


Это само по себе чуть не вызвало бунт. У каждого юдайца, похоже, был двоюродный брат или шурин, который держал гостиницу. Каждый из них хвалил заведение своего родственника и презирал всех остальных. Их рычание становилось громче с каждой минутой. Они начали потрясать кулаками и размахивать оружием.


Затем один из них сказал: “У моего шурина в гостинице уже остановился иониец”.


“Как зовут твоего шурина? Как я могу найти его гостиницу?” Спросил Соклей. Шанс поговорить на его родном языке с кем-то еще в гостинице показался ему слишком хорошим, чтобы упустить его.


“Он Итран, сын Ахбора”, - ответил стражник. “Его гостиница находится на улице Ткачей, рядом с улицей Медников”.


“Я благодарю тебя”, - сказал Соклей и дал ему оболос.


Один из эллинов сказал: “Ты заплатил ему слишком много. В здешних краях губернаторы чеканят эти маленькие серебряные монеты, такие маленькие, что их требуется десять или двенадцать, чтобы сделать драхму. Большую часть времени они даже не утруждают себя пересчетом - они просто взвешивают их. Один из них был бы почти правильным ”.


Пожав плечами, Соклей сказал: “Я не собираюсь беспокоиться об оболосе”. У него было несколько таких крошечных серебряных монет, но он не знал, будет ли считаться оскорблением такой маленький подарок иудейской гвардии. Он помахал матросам. “Вперед”, - сказал он им и пришпорил своего мула. Они въехали в Иерусалим.


В некотором смысле это место больше походило на полис, чем Сидон. В отличие от финикийцев, иудеи не строили так высоко, чтобы казалось, что они задевают небо. Их дома, магазины и другие здания имели всего один или два этажа, как у эллинов. С другой стороны, Иерусалим разительно отличался от любого эллинского города. Соклей сам этого не заметил; Аристид заметил. После того, как родосцы прошли примерно половину пути до гостиницы Ифрана - по крайней мере, так думал Соклей, - остроглазый моряк спросил: “Где все статуи?”


“Клянусь собакой!” Соклей воскликнул в удивлении. “Ты прав, Аристидас. Я нигде не видел ни одного - ни герма, ни вырезанного лица”.


Даже в самом захудалом, беднейшем полисе перед домами были бы гермы - резные колонны с лицом и гениталиями Гермеса - на удачу. Там тоже были бы изображения богов и персонажей из мифов и легенд, а в наши дни, возможно, и выдающихся граждан. Сидон был похож. Статуи были другого стиля и посвящены другим богам и другим легендам, но они были там. В Иудайе, хотя…


Медленно Соклей сказал: “Я не думаю, что мы видели хоть одну статую с тех пор, как приехали в эту страну. Кто-нибудь из вас, мальчики, помнит хоть одну?”


После некоторого раздумья трое моряков покачали головами. Мосхион сказал: “Интересно, почему это так. По-моему, довольно странно. Конечно, все на этой загрязненной земле довольно странно, спросите вы меня ”.


Он использовал такие комментарии, чтобы не дать волю своему любопытству. Соклей хотел, чтобы его любопытство было свободным. Когда пухлый, преуспевающего вида иудаянин подошел к нему по улице, он заговорил по-арамейски: “Прости меня, мой господин, но может ли твой покорный раб задать вопрос, не оскорбляя?”


“Ты иностранец. Твое нахождение здесь оскорбляет. Я не желаю с тобой разговаривать”, - ответил иудаиец и протиснулся мимо него.


“Ну, к черту тебя, друг”, - пробормотал Соклей. Он и матросы направились к гостинице. Через пару кварталов он спросил другого мужчину, может ли тот спросить.


Этот парень тоже посмотрел на него так, как будто ему не очень рады в Иерусалиме, но сказал: “Спрашивай. Если мне не нравится вопрос, я не буду на него отвечать”.


“Достаточно хорошо, мой учитель”, - сказал Соклей. Когда он попытался спросить, что хотел узнать, он обнаружил, что понятия не имеет, как сказать "статуя " по-арамейски. Он должен был описать, что он имел в виду, вместо того, чтобы просто назвать это.


“О”, - сказал иудаиец через некоторое время. “Ты имеешь в виду высеченное изображение”.


“Благодарю тебя”, - сказал ему Соклей. “Почему здесь, в Иерусалиме, нет резных изображений? Почему их нет в Иудее?”


“Потому что наш бог повелевает нам не создавать их - все очень просто”, - ответил иудаиец.


Я мог бы знать, подумал Соклей. Но это не сказало ему всего, что он хотел знать. И поэтому он задал другой вопрос: “Почему ваш бог повелевает вам не делать резных изображений? Повторяю, мой учитель, я не хотел вас обидеть”.


“Наш бог создал человечество по своему образу и подобию”, - сказал иудеянин. Соклей опустил голову, затем не забыл вместо этого кивнуть. Эллины верили в то же самое. Иудаянин продолжал: “Нам запрещено делать изваяния нашего бога, так как же мы можем делать их сами, когда мы созданы по его образу и подобию?”


Его логика была такой же чистой, какой мог бы воспользоваться любой эллинский философ. С другой стороны, его исходная посылка поразила Соклея абсурдом. Несмотря на это, родосец сказал: “Моя благодарность”. Иудаянин кивнул и пошел своей дорогой. Соклей почесал в затылке. Парень показал ему изъян в логике, над которым он недостаточно задумался: если предпосылка, с которой все началось, была ошибочной, все, вытекающее из этой предпосылки, тоже было бы бесполезным.


Хорошо, что мы, эллины, не используем такие глупые предпосылки. Иначе мы могли бы совершать ошибки, когда рассуждаем, и даже не замечали бы, что делаем это, подумал он. Он проехал еще полквартала, довольный собой за то, что заметил пробелы в логике варвара. Затем, внезапно, он почувствовал себя гораздо менее счастливым. Предположим, что некоторые из предпосылок, исходя из которых мы рассуждаем, ошибочны. Откуда нам знать? Наша логика была бы ничуть не хуже логики этого лоудайца.


Он потратил некоторое время на обдумывание этого вопроса и не нашел удовлетворяющего его ответа. Он мог бы продолжать пережевывать и это, если бы Телеутас не спросил: “Мы приближаемся к этой жалкой гостинице? Я шел долго, очень долго - кажется, целую вечность, - и я хотел бы ненадолго отвлечься ”.


“Я спрошу”, - сказал Соклей со вздохом.


Ему не нравилось задавать незнакомцам такие практические вопросы, даже на греческом. Исторические или философские вопросы были другим делом - там его любопытство пересиливало все остальное. Но что-то столь обыденное, как указания? Он хотел бы уйти без них.


Здесь, однако, он, очевидно, не мог. Глубоко вздохнув, он заставил себя подойти к другому иудейцу: “Я прошу прощения, мой господин, но не могли бы вы указать вашему слуге дорогу к гостинице Итрана, сына Ахбора?”


Парень указал. Последовавший поток слов лился слишком быстро, чтобы Соклей мог понять.


“Медленно! Медленно!” - воскликнул он.


Больше указаний. Более быстрый, гортанный арамейский. Соклей вскинул руки в воздух. Жест отчаяния дошел до иудейца больше, чем любые его собственные слова. На третьем круге мужчина действительно сбавил скорость, настолько, что Соклей смог разобрать большую часть того, что он говорил.


“Четыре квартала вверх, два направо, а затем еще один вверх? Это верно?” Спросил Соклей.


“Да, конечно. Как ты думаешь, что я сказал?” - спросил иудаиец.


“Я не был уверен”, - честно ответил Соклей. Он дал мужчине одну из крошечных серебряных монет, выпущенных местными губернаторами. Лаудаец положил его в рот, как мог бы сделать эллин. Оно было таким маленьким, что Соклей подумал, не проглотит ли он его, не заметив.


Гостиница Итрана оказалась большим, шумным, обветшалым местом. Когда Соклей и матросы с "Афродиты" добрались туда, хозяин гостиницы латал трещину в стене из сырцового кирпича чем-то, что выглядело и пахло как смесь глины и коровьего навоза. Он вытер руки о свою мантию, но все еще сомневался насчет рукопожатия с Соклеем. Вместо этого, поклонившись, он сказал: “Чем я могу служить тебе, мой господин?”


“Комната для меня. Комната для моих людей”, - ответил Соклей. “И стойла для животных”.


Итран снова поклонился. “Конечно, все будет так, как вы требуете”, - сказал он. Он был на несколько лет старше Соклея, высокий и худощавый, смуглолицый красавец, со шрамом на одной щеке, который исчезал в его густой черной бороде.


Соклей щелкнул пальцами, что-то вспомнив. “Не правда ли, сэр, что здесь находится еще один иониец?” Когда трактирщик кивнул, Соклей перешел на греческий и спросил: “Значит, вы говорите на языке эллинов?”


“Говори немного”, - ответил Итран на том же языке. “Был солдатом Антигона до ранения”. Он коснулся своего лица, чтобы показать, что он имел в виду. “Учись греческому у солдат”. Если бы он не сказал этого Соклею, у него был бы такой акцент. Это был один из самых странных акцентов, которые родосец когда-либо встречал: наполовину гортанный арамейский, наполовину широкий македонский. Если бы он уже не слышал, как иностранцы по-разному искажают греческий, он бы не смог ничего понять.


“Сколько стоит жилье?” спросил он.


Когда Итран сказал ему, он подумал, что ослышался. Иудаянин ответил по-арамейски. Соклей снова перешел на греческий, но ответ не изменился. Он изо всех сил старался не показать, насколько он удивлен. Он немного поторговался для проформы, но был бы доволен первой ценой, которую назвал трактирщик. На Родосе или Сидоне он заплатил бы в три раза больше.


Как только он и матросы с "Афродиты" добрались до своих кают, он заметил это. На самом деле, он чуть ли не захохотал от ликования. Но Телеуты смотрят на вещи в перспективе. “Конечно, номера здесь дешевые”, - сказал он. “Поезжайте в Сидон или на Родос, это места, которые люди действительно хотят посетить. Но кто в здравом уме захочет приехать в этот жалкий городишко, похожий на овечье дерьмо?”


Соклей обдумывал то, что он увидел, прогуливаясь по узким, извилистым, вонючим улочкам Иерусалима. Он тяжело вздохнул. “Я не думал об этом с такой точки зрения, ” признался он, - но к черту меня, если я могу сказать тебе, что ты ошибаешься”.


Македонский солдат, стоявший слишком низко на социальной лестнице, чтобы заботиться о том, выполнял ли он свою работу самостоятельно, стащил амфору оливкового масла и ликийский окорок с "Афродиты", спустился с пирса и вернулся в Сидон. Как только Менедем сошел с корабля, он перестал обращать на него много внимания. Вместо этого родосский купец опустил взгляд на сверкающее серебро, наполнявшее его руки: смесь сидонского серебра и монет со всей Эллады.


“Черт возьми, я действительно почти начинаю думать, что этот сутенер Андроникос оказал нам услугу, отказавшись купить всю нашу партию нефти”, - сказал он. “Войска гарнизона просто продолжают приходить и забирать ее по банке за раз”.


“И платит намного больше за банку, чем мог бы заплатить он”, - добавил Диоклес.


“Конечно же”, - согласился Менедем. “Нам не придется выгружать все масло, чтобы вернуться на Родос с приличной прибылью”. Он рассмеялся. “Я бы никогда не сказал ничего подобного полмесяца назад - тебе лучше поверить, что я бы этого не сделал”.


Полмесяца назад он бы тоже не смеялся. Он был уверен, что в конечном итоге ему придется съесть все до последней амфоры оливкового масла Дамонакса. К настоящему времени он выгрузил гораздо больше, чем когда-либо думал, после того, как квартирмейстер Антигона отказал ему.


Финикиец шел по набережной к "акатосу". В ушах у этого человека были золотые кольца, а на большом пальце массивное золотое кольцо; в руке он держал трость с золотым набалдашником. “Приветствую! Этот корабль с острова? - спросил он с акцентом, но бегло по-гречески.


“Это верно, лучший”, - ответил Менедем. “Что я могу сделать для тебя сегодня?”


“Вы продаете оливковое масло, отличное оливковое масло?” - спросил финикиец.


Менедем опустил голову. “Да, знаю. Ах, если ты не возражаешь, что я спрашиваю, как ты узнал?”


Финикиец тонко улыбнулся. “Вы, эллины, можете творить много чудесных вещей. Вы поразили мир. Вы свергли персов, которые правили своим великим царством из поколения в поколение. Вы разрушили могущественный город Тир, город, который, как думал любой человек, мог бы стоять в безопасности вечно. Но я говорю это, и я говорю правду: есть одна вещь, которую вы, эллины, не можете сделать. Как ни старайся, ты не сможешь держать свои рты на замке ”.


Вероятно, он был прав. На самом деле, судя по всему, что видел Менедем, он был почти наверняка прав. Родосец не находил смысла спорить с ним. “Не могли бы вы подняться на борт и попробовать масло, а ...?” Он сделал паузу.


С поклоном финикиец сказал: “Твоего слугу зовут Зимрида, сын Лулия. А ты Менедем, сын Филодема, не так ли?” Он поднялся по сходням, его трость постукивала по доскам при каждом шаге.


“Да, я Менедем”, - ответил Менедем, задаваясь вопросом, что еще Зимрида знал о нем и его бизнесе. По тому, как говорил финикиец, по веселому блеску в его черных-пречерных глазах, он, вероятно, имел лучшее представление о том, сколько серебра находилось на борту "Афродиты", чем сам Менедем. Пытаясь скрыть свое беспокойство, Менедем вытащил пробку из уже открытого кувшина с маслом, налил немного, обмакнул в нее кусок ячменного рулета и предложил рулет и масло Зимриде.


“Я благодарю тебя, мой господин”. Финикиец пробормотал что-то на своем родном языке, затем откусил кусочек.


“Что это было?” Спросил Менедем.


“… Молитва, которую мы произносим над хлебом”, - ответил Зимрида, прожевывая. “На вашем языке это звучало бы так: ‘Благословенны вы, боги, сотворившие вселенную, благодаря которым из земли появляется хлеб’. В моей речи, как вы понимаете, это стихотворение”.


“Я понимаю. Спасибо. Что вы думаете о нефти?”


“Я не буду тебе лгать”, - сказал Зимрида, и это открытие сразу вызвало у Менедема подозрения. “Это хорошее оливковое масло. На самом деле оно очень хорошее”. Как бы подчеркивая это, он снова обмакнул ячменную булочку и откусил еще кусочек. “Но она не стоит той цены, которую ты за нее получаешь”.


“Нет?” Холодно переспросил Менедем. “До тех пор, пока я получаю эту цену - а я получаю, - я должен был бы сказать вам, что вы ошибаетесь”.


Зимрида отмахнулся от этого. “Вы получаете эту цену за амфору здесь, за две амфоры там. Сколько масла у вас останется, когда вы должны будете покинуть Сидон? Больше, чем немного, это не так ли?”


“Тогда я продам остальное где-нибудь в другом месте”, - ответил Менедем, снова пытаясь казаться невозмутимым. Конечно же, Зимрида была склонна знать последний оболос, притаившийся в полузабытьи между моряцкой щекой и десной.


“Сделаешь ли ты?” - спросил финикиец. “Возможно. Но, возможно, и нет. Такие вещи в руках богов. Ты наверняка это знаешь”.


“Почему я должен продавать тебе меньше того, что я получаю?” Менедем потребовал еще раз.


“Ради того, чтобы избавиться от всего вашего груза”, - ответил Зимрида. “Вы бы продали его Андроникосу намного дешевле, чем семнадцать с половиной шекелей, которые вы получаете… Простите, я должен сказать sigloi по-гречески, а? Ты бы продал ее Андроникосу за меньшую цену, я повторяю тебе еще раз, и поэтому, если я куплю много из того, что у тебя есть, ты также должен продать мне за меньшую цену. Это вполне логично ”.


“Но я не мог заключить сделку с Андроникосом”, - напомнил ему Менедем.


“Я знаю этого эллина”, - сказал Зимрида. “Я знаю, вы, эллины, говорите, что мы, финикийцы, жадные до денег, и нас ничто в мире не интересует, кроме серебра. Говорю тебе, родианец, этот квартирмейстер ’Антигона" - самый подлый человек, которого я встречал за все свои дни, финикиец, или эллин, или перс, если уж на то пошло. Если бы он мог спасти жизнь своего отца лекарством стоимостью в драхму, он попытался бы сбавить цену до трех оболоев - и горе старику, если бы он потерпел неудачу ”.


Менедем испуганно расхохотался. Это довольно хорошо характеризовало Андроникоса, все в порядке. “Но откуда мне знать, что ты сделаешь для меня что-нибудь получше?” он спросил.


“Ты мог бы попытаться выяснить, ” едко сказал финикиец, - вместо того чтобы говорить: ‘О нет, я никогда тебе не продам, потому что при нынешнем положении дел я зарабатываю слишком много денег’“.


“Хорошо”. Менедем склонил голову. “Хорошо, клянусь богами. Если вы купите оптом, сколько вы дадите мне за амфору?”


“Четырнадцать сиглоев”, - сказал Зимрида.


“Двадцать-… восемь драхмай-кувшин”. Менедем сделал перевод в деньги более привычным для себя. Зимрида кивнул. Менедем также перевел это на греческий эквивалент. Он сказал: “Достаточна ли эта прибыль, чтобы удовлетворить тебя, покупая по двадцать восемь и продавая по тридцать пять, когда ты знаешь, что можешь продать не все, что покупаешь?“


Глаза финикийца были темными, отстраненными и совершенно непроницаемыми. “Мой господин, если бы я так не думал, я бы не делал предложения, не так ли? Я не спрашиваю, что ты будешь делать с моим серебром, как только возьмешь его. Не спрашивай меня, что я буду делать с маслом”.


“Я не продам тебе все это по такой цене”, - сказал Менедем. “Я придержу пятьдесят кувшинов, потому что думаю, что смогу перевезти столько за свою цену. Хотя остальное… двадцать восемь драхмай - справедливая цена, и я не могу этого отрицать.”


Я избавлюсь от жалкого масла Дамонакса. Клянусь богами, я действительно избавлюсь, подумал он, пытаясь скрыть свой растущий восторг. И у меня будет много серебра, чтобы покупать дешевые вещи здесь, но дорогие на Родосе.


“Значит, мы заключили сделку?” Спросил Зимрида.


“Да. У нас есть такая”. Менедем протянул правую руку. Зимрида сжал ее. Его пожатие было твердым. “Двадцать восемь драхмай или четырнадцать сиглоев амфоры”, - сказал Менедем, пока они обнимали друг друга, не оставляя места для недопонимания.


“Двадцать восемь драхмай или четырнадцать сиглоев”, - согласился финикиец. “Ты говоришь, что оставишь себе пятьдесят банок. Я не возражаю против этого. И ты уже продал около сотни кувшинов ”. Конечно же, он действительно очень хорошо знал дела Менедема. Родосец даже не пытался отрицать это - какой смысл? Зимрида продолжал: “Тогда ты продашь мне... двести пятьдесят кувшинов, больше или меньше?”


“Насчет этого, да. Ты хочешь точный подсчет сейчас, о лучший, или хватит завтрашнего дня?” Спросил Менедем. Он подозревал, что к завтрашнему дню у Зимриды будет точный подсчет, отдаст он его финикийцу или нет.


“Завтра будет достаточно хорошо”, - сказал Зимрида. “Я рад, что мы заключили эту сделку, родианец. Мы оба извлекем из этого выгоду. Ты будешь здесь на рассвете?”


“Во всяком случае, вскоре после этого”, - ответил Менедем. “Я снял комнату в гостинице”. Он изобразил, как почесывается от укусов клопов.


Зимрида улыбнулся. “Да, я знаю место, где ты остановился”, - сказал он, что, опять же, нисколько не удивило Менедема. “Скажи мне, Эмаштарт пытается заманить тебя в свою постель?”


Услышав это, Менедем начал задаваться вопросом, было ли вообще что-нибудь о Сидоне, чего Зимрида не знала. “Ну, да, собственно говоря”, - ответил он. “Кто, ради всего святого, мог тебе это сказать?”


“Никто. Я не знал, не был уверен”, - сказал ему Зимрида. “Но я не удивлен. Ты не первый, и я не думаю, что ты будешь последним”. Он начал подниматься по сходням, постукивая тростью при каждой ступеньке.


“Почему ее муж не делает ее счастливой?” Спросил Менедем. “Тогда ей не пришлось бы разыгрывать из себя шлюху”. Я это говорю? он задумался. Скольких жен я соблазнил покинуть постели их мужей? Он не знал, не совсем. Возможно, Соклей мог бы назвать ему точное число; он бы не удивился, узнав, что его двоюродный брат вел подсчет. Но разница здесь заключалась в самой простоте: он не хотел жену трактирщика. Он не мог вспомнить, когда в последний раз его преследовала женщина, которая интересовала его меньше.


“Почему?” Эхом отозвалась Зимрида. “Ты видел ее, не так ли? Увидев ее, ты можешь ответить на вопрос для себя. И я скажу тебе еще кое-что, мой господин. Через две двери от гостиницы живет горшечник с дружелюбной, хорошенькой молодой женой. Она даже дружелюбнее, чем он думает.”


“Это она?” Спросил Менедем. Зимрида, сын Лулия, кивнул. По мнению Менедема, ей пришлось бы быть дружелюбной до безумия, чтобы найти Седек-ятона привлекательным, но у женщин был своеобразный вкус.


“Добрый день”, - сказал ему Зимрида. “Я буду здесь завтра с серебром, рабами и ослами, чтобы забрать оливковое масло”. Он спустился с пирса.


“Неплохо, шкипер”, - сказал Диокл, когда сидонянин был вне пределов слышимости. “Совсем неплохо, сказать вам по правде”.


“Нет”, - согласился Менедем. “Это лучше, чем я надеялся. Мы действительно избавились от масла Дамонакса. Я тоже так рад выбраться из-под нее - как будто Сизифосу больше не нужно было катить свой камень в гору ”.


“Я верю в это”, - сказал гребец. “Теперь единственное беспокойство заключается в том, действительно ли он заплатит нам то, что обещал?”


“Ты видел все золото, которое он носил?” Сказал Менедем. “Он может себе это позволить, я уверен в этом. И он не прикидывался собакой, пытаясь произвести на нас впечатление, как это сделал бы мошенник. Его одеяние было из тонкой шерсти, и оно тоже было хорошо поношено. Он не просто позаимствовал ее, чтобы выглядеть богаче, чем был на самом деле ”.


“О, нет. Это не то, что я имел в виду. Ты прав - я уверен, что он может позволить себе заплатить. Но попытается ли он каким-то образом надуть нас? С варварами никогда нельзя сказать наверняка… или с эллинами, если уж на то пошло.”


“Я только хотел бы сказать, что ты ошибался”, - сказал ему Менедем. “Что ж, мы это выясним”.


Диоклес указал на основание пирса. “Итак, кто этот парень, идущий в нашу сторону, и чего он собирается хотеть? Я имею в виду, помимо наших денег?”


“Он что-то продает - что-нибудь поесть, держу пари. Посмотрите на эту большую плоскую корзину, которую он несет. В Элладе вы постоянно видите торговцев с такими корзинами”, - сказал Менедем. “Там на них была бы жареная рыба, или певчие птицы, или, скорее всего, фрукты. На что ты хочешь поспорить, что у него есть изюм, или сливы, или инжир, или что-то в этом роде?”


Им пришлось немного подождать, чтобы узнать. Разносчик останавливался у каждого корабля, пришвартованного у причала. Он выкрикнул название того, что продавал, на арамейском, что не принесло Менедему никакой пользы. Однако, увидев эллинов на борту "Акатоса", парень перешел на греческий: “Финики! Свежие финики!”


“Финики?” Эхом отозвался Менедем, и финикиец кивнул. “Свежие финики?” Разносчик снова кивнул и приглашающе протянул корзину.


“Так, так”, - сказал Диокл. “Разве это не интересно?”


“Это, безусловно, так”, - сказал Менедем. “Соклей был бы очарован. Интересно, видел ли он что-нибудь такое”. На Родосе росло несколько финиковых пальм; Менедем видел их также на островах Киклады и слышал, что они встречаются и на Крите. Но нигде в Элладе финиковая пальма не давала плодов; климат был недостаточно теплым, чтобы деревья достигли полной зрелости. Все финики, которые попадали в страну эллинов из Финикии и Египта, были высушены на солнце, как изюм или, часто, инжир.


“Ты хочешь?” - спросил разносчик.


“Да, я хочу”, - ответил Менедем. Обращаясь к Диоклу, он продолжил: “Мы не смогли бы отвезти их обратно на Родос; они сохранят для нас не больше, чем для кого-либо другого. Но о них все равно есть о чем поговорить ”.


“По-моему, звучит неплохо, шкипер”, - ответил келевстес. “Я всегда готов к чему-то новому”.


Оболос купил по горсти для каждого из них. Менедем воскликнул от восторга, ощутив сладкий вкус его. Он достаточно часто ел сушеные финики. Они стоили дороже инжира, но это не всегда мешало Сикону держать их в доме. Менедем покачал головой. Это не всегда мешало Сикону держать их в доме. Когда баукис ссорился из-за каждого оболоса - нет, из-за каждого халкоса, - кто мог сказать, осмелится ли повар все еще покупать их?


Менедем вздохнул. По большей части он был слишком занят, чтобы думать о второй жене своего отца с тех пор, как отплыл с Родоса. Это была одна из причин, и не в последнюю очередь, по которой он был так рад, когда зима закончилась и установилась хорошая погода. Размышления о Баукисе могли привести только к страданиям и неприятностям.


Чтобы попытаться выбросить ее из головы, он спросил продавца: “Вы также продаете сушеные финики?”


Финикиец не очень хорошо говорил по-гречески. Менедему пришлось повториться и указать на солнце, прежде чем до парня дошла идея. Когда до него дошло, он снова кивнул. “Иногда продают”, - ответил он. Однако выражение его лица было презрительным. “Сушеные финики для слуг, для рабынь. Свежие финики - настоящая еда, вкусная еда”.


“Он сказал то, что я думаю, что он сделал?” Спросил Диоклес после того, как торговец перешел к следующему пирсу. “Там, в Элладе, мы едим на угощение то, что здесь подают рабам? Мне нравятся финики нашего сорта. Но для меда вы не найдете ничего слаще. Хотя не уверен, что мне захочется их еще больше”.


“Ничего не поделаешь”, - сказал Менедем. “Как я уже говорил, свежие финики не сохранятся во время обратного путешествия в Элладу, так же как и свежий виноград”.


“Ну, может быть, и нет”, - сказал гребец. “Но меня все еще раздражает, что финикийцы присылают нам свои объедки, а лучшее оставляют себе. Там был тот несчастный парень со своей дешевой корзинкой, и он продавал то, чего не может иметь никто в Элладе. Это кажется неправильным ”.


“Может быть, это и не так, но я тоже не знаю, что с этим делать”, - ответил Менедем. “Свежесть есть свежесть, как в инжире, так и в симпатичных мальчиках, и она не сохраняется ни в одном из них. У мальчиков вырастают волосы, а на инжире появляется плесень, и никто ничего не может с этим поделать”.


“Должна быть”, - настаивал Диокл.


Менедем рассмеялся. Это был почти тот спор, который они со Соклеем вели бы постоянно. Разница заключалась в том, что Соклей знал достаточно логики, чтобы вести дискуссию в одном направлении. Диокл не знал, как и сам Менедем. Когда выяснял отношения со своим двоюродным братом, это не имело значения. Теперь это имело значение, и он чувствовал нехватку.


Он задавался вопросом, как Соклей справлялся с варварами, у которых не только не было ничего общего с логикой, но которые, вероятно, никогда даже не слышали о ней. “Бедняга”, - пробормотал Менедем; если что-то и могло свести Соклея с ума, так это люди, которые не могли мыслить здраво.


Соклей сидел в гостинице ифрана, перекусывал свежими финиками и нутом, обжаренным в масле со вкусом тмина, и пил вино. Вино было не особенно хорошим, но крепким; как и финикийцы, иудеи пили его без примесей. Это была всего лишь его вторая чашка, но голова у него уже начала кружиться.


Аристидас и Мосхион взяли часть своего жалованья и отправились посетить бордель. Телеутас должен был занять свою очередь, когда один из них вернется. Моряки с "Афродиты", казалось, решили, что Менедем убьет их, если они оставят Соклеоса в покое хотя бы на минуту. Он пытался убедить их, что это чушь. Они не обратили внимания на его элегантную логику.


Женой Ифрана была красивая женщина по имени Зелфа. Она подошла к Соклею и Телеутасу с кувшином. “Еще вина, мои хозяева?” - спросила она по-арамейски; она не говорила по-гречески.


“Да, пожалуйста”, - ответил Соклей на том же языке. Когда она налила ему полную чашу, Телеутас тоже протянул свою и наполнил ее снова. Мысль о том, чтобы все время пить чистое вино, его не беспокоила - наоборот.


Его глаза провожали Зилпу, когда она уходила. “Какая же она шлюха, прийти и поговорить с нами, даже не пытаясь прикрыть лицо”.


Соклей вскинул голову. “Это наш обычай, не их. У нее нет причин следовать ему. Она кажется мне достаточно хорошей женщиной”.


“Более чем достаточно хороша”, - сказал Телеутас. “Держу пари, в постели она была бы недурна собой. Итран - везучий пес. Я скорее пересплю с ней, чем с какой-нибудь скучающей шлюхой, которая с таким же успехом может быть мертва.”


“Вытащи свой разум из ночного горшка, будь так добр”, - сказал Соклей. “Ты видел, чтобы она обращала внимание на кого-нибудь, кроме своего мужа?" Из-за тебя нас вышвырнут - или того хуже, - если ты будешь обращаться с ней как с распутной женщиной, хотя она явно таковой не является ”.


“Я ничего с ней не делал. Я ничего ей не делал. Я и не собираюсь этого делать”, - сказал Телеутас. Но он выпил достаточно вина, чтобы высказать свое мнение: “Я не единственный, кто все время наблюдает за ней, и никто не может сказать, что я такой”. Он послал Соклею многозначительный взгляд.


“Я? Ты говоришь обо мне? Иди вой, ты, достойный побоев негодяй!” Соклей воскликнул так резко, что Зелфа, которая обычно не обращала внимания на разговоры по-гречески, удивленно оглянулась, чтобы посмотреть, в чем дело.


Соклей одарил ее болезненной улыбкой. Она нахмурилась в ответ. Но, когда ни он, ни Телеутас не вытащили нож или не начали размахивать табуреткой, как цепом, она расслабилась и вернулась к тому, что делала.


“Ha!” Телеуты звучали отвратительно хитро. “Я знал, что всадил эту стрелу прямо в середину мишени. Если бы ты был сейчас своей кузиной, ты бы уже знал, какая она под этими одеждами. Если она покажет тебе свое лицо, она покажет тебе и остальное, легко, как тебе заблагорассудится ”.


“Может ты заткнешься?” Вместо того, чтобы кричать, как ему хотелось, Соклей понизил голос до яростного шепота, чтобы снова не привлекать внимания Зилпы. “И я продолжаю говорить тебе, что ходить без покрывала здесь означает совсем не то же самое, что в Элладе. Кроме того, что могло бы привести к моей смерти быстрее, чем попытка соблазнить жену трактирщика?”


“Менедем не стал бы беспокоиться ни о чем из этого”, - сказал Телеутас. “Все, что его волнует, - это попасть внутрь”. Он был, без сомнения, прав. В его словах не было ничего, кроме восхищения. Но то, что он считал достойным похвалы, казалось Соклею достойным порицания. Затем моряк добавил: “У тебя будут неприятности, только если ей это не понравится. Если она это сделает, ты счастлив, как козел отпущения”.


“Это только показывает, как много - или как мало - ты знаешь”, - сказал Соклей. Женщины, которых соблазнил Менедем, не жаловались и не предавали его своим мужьям. Он обычно предавал себя, безумно рискуя, чтобы получить то, что хотел. Ему повезло, что он выбрался из Галикарнаса и Тараса целым и невредимым.


“Я сдаюсь”, - сказал Телеутас. “Но скажи мне, что ты выбросил бы ее из постели, если бы нашел ее там. Давай, скажи мне. Я вызываю тебя”.


“Этого не произойдет, так что нет смысла говорить об этом. Гипотетические вопросы имеют свое применение, но это не одно из них”.


Как он и надеялся, грозное слово заставило Телеутаса замолчать. Прежде чем моряк смог заговорить снова, Аристидас вошел в гостиницу с довольной ухмылкой на лице. Телеутас залпом допил то, что осталось от его вина, затем поспешил прочь. Аристидас сел на табурет, который он освободил. “Приветствую”, - сказал он Соклеосу.


“Привет”, - ответил Соклей. Когда Телеутас возвращался из борделя, он подробно описывал, что он натворил. У Аристидаса не было этого порока. Он был доволен тем, что сидит там и присматривает за Соклеосом. Чтобы побудить его сделать это и ничего более, Соклеос отпил вина и наполовину отвернулся.


Это означало, что его взгляд метнулся к Зилпе. Какой бы она была в постели? подумал он. Этот вопрос не в первый раз приходил ему в голову. Он разозлился на Телеутаса не в последнюю очередь за то, что тот заметил. Если моряк заметил его любопытство (это слово казалось более безопасным, чем желание), увидела ли это и Зилпа? Хуже того, заметил ли Итран?


Он должен знать, что у него красивая, добродушная жена, подумал родиец, потому что они не закрывают своих женщин от мира, как это делаем мы, он должен знать, что другие мужчины тоже узнают ее. Он не должен возражать против того, что я восхищаюсь ею, пока я делаю это глазами и ничем больше.


Соклей опустил голову. Да, в этом был здравый логический смысл. Единственная проблема заключалась в том, что логика часто была первой вещью, которая вылетала в окно в отношениях между мужчинами и женщинами. Если Итран поймает, что он пялится на Зелфу, иудаянин может оказаться таким же ревнивым, как любой эллин, поймавший мужчину, пялящегося на его жену.


И, опять же, Соклей обнаружил, что ему все больше хочется выяснить, насколько может быть интересна заблудшая Зелпа. Возможно, это было просто потому, что он долгое время обходился без женщины. Может быть, поход в бордель излечил бы его от этого. Но, возможно, и такой визит тоже не излечил бы. Он начинал понимать, какую привлекательность игра в прелюбодеяние таила в себе для Менедема. Одна согласная женщина могла стоить нескольких, которые легли ради мужчины, потому что у них не было выбора.


Его двоюродный брат всегда настаивал, что подобные вещи были правдой. Соклей всегда насмехался над ним, презирал его. Теперь он обнаружил, что Менедем, по крайней мере в какой-то степени, знал, о чем говорил. Немногие открытия могли бы встревожить его больше.


Его взгляд снова скользнул к Зилпе. Он сердито заставил себя отвести взгляд. Знала ли она, о чем он думал? Если да, то что она подумала? О, боже, вот еще один путешественник, который может выставить себя дураком? Или так и было, он хочет меня. Хочу ли я его тоже?


Как мне это выяснить? Соклей задумался. Он нахмурился и сжал кулак. Конечно же, он, скорее всего, шел по дороге Менедема. “Нет”, - пробормотал он.


“Что значит "нет”?" Спросил Аристид.


“Ничего. Совсем ничего”, - быстро ответил Соклей и отхлебнул вина. У него загорелись уши. Как я могу узнать, хочет ли она меня, не кладя голову на плаху? Ему гораздо больше понравилась эта версия вопроса. Я не буду рисковать, чтобы выяснить, по крайней мере, так, как это делает Менедем.


Это заставило его почувствовать себя лучше, но лишь на некоторое время. Если бы его не учили искоренять самообман, это, вероятно, удовлетворяло бы его дольше. Однако при сложившихся обстоятельствах ему пришлось задаться вопросом: Откуда я знаю, чего я хочу? Мужчина, который хочет женщину, вряд ли будет мыслить здраво.


Аристидас сказал: “Может быть, тебе стоит пойти потрахаться, ты не возражаешь, что я так говорю. Девушки в этом заведении за углом довольно дружелюбны - по крайней мере, они ведут себя так, как будто они есть”.


Если бы он не добавил эту последнюю деталь, он мог бы убедить Соклея. Как бы то ни было, он только напомнил ему о разнице между тем, за что платят, и тем, что дают добровольно. “В другой раз”, - сказал Соклей.


“Знаешь, они там забавные?” Аристидас продолжал. “Наши женщины всегда опаливают волосы между ног или сбривают их, как ты бреешь свое лицо”.


Соклей подергал себя за бороду. “Я не брею лицо”, - указал он.


“Нет, так, как ты поступил бы, если бы сделал это”, - смущенно сказал моряк. “Здешние шлюхи не сбривают свои кусты, не подпаливают их или что-то в этом роде. Они просто позволяют им расти. По-моему, это выглядит забавно”.


“Да, я предполагаю, что это было бы так”, - согласился Соклей. Он предположил, что некоторые мужчины могли бы найти разницу захватывающей. Другие могли бы счесть это отвратительным; Аристидас, казалось, был близок к тому, чтобы чувствовать то же самое. Сначала Соклей думал, что для него это не будет иметь значения, так или иначе. Затем он представил Зилпу с волосатой дельтой в месте соединения ног. Эта мысль возбудила его больше, чем он ожидал, но было ли это потому, что он представил волосатые интимные места или интимные части Зилпы? Он не был уверен.


Зилпа сказала: “Приветствую тебя, мой господин”. Она обращалась не к Соклеосу, а к другому постояльцу, который только что вошел в гостиницу.


“Приветствую”, - ответил пришелец по-гречески. Он на мгновение остановился в дверном проеме, давая глазам привыкнуть к царившему внутри полумраку. Увидев Соклея и Аристидаса, он помахал рукой. “Приветствую вас, родосцы”, - сказал он и направился к их столику.


“Привет, Гекатей”, - ответил Соклей. “Всегда приятно поговорить с собратом-эллином”.


Аристидас, похоже, не разделял его мнения. Моряк поднялся на ноги. “Увидимся позже, юный сэр”, - сказал он. “Я уверен, что ты все еще будешь рядом, когда я вернусь”. Он ушел до того, как Гекатай взгромоздился на табурет.


Взгромоздился, подумал Соклей, было ключевым словом. Гекатей из Абдеры - полиса на южном побережье Фракии - был человеком, похожим на птицу: маленьким, худым, с резкими чертами лица, быстрыми движениями. “Как дела?” - спросил он Соклатоса, говоря на ионическом греческом с сильным аттическим акцентом. Дорический акцент Соклея был таким же наложенным, так что они двое звучали более похожими друг на друга, чем могли бы быть у менее образованных, менее путешествовавших людей из их родных городов.


“Что ж, спасибо”, - ответил Соклей.


Подошла Зилпа. “Чего бы ты хотел, мой господин?” она спросила Гекатея.


“Вино. Хлеб. Масло”, - ответил он на крайне примитивном арамейском.


“Я бы также хотел хлеба и масла, пожалуйста”, - сказал Соклей жене трактирщика.


Когда Зилпа ушла, Гекатай вернулся к греческому: “Я завидую тебе. Ты действительно говоришь на этом языке. Я не думал, что мне это понадобится, когда я начал путешествовать по Иудее, но эллины здесь настолько разбираются в земле, что мне пришлось начать учиться делать бар-бар-бар самому ”. Время от времени, но только время от времени, он забывал о тяжелом дыхании, как обычно делали ионийцы.


“Я не говорю свободно”, - сказал Соклей. “Хотел бы я знать больше”.


“Мне было бы легче проводить свои исследования, если бы я мог издавать эти забавные хрюкающие звуки, но, похоже, я справляюсь даже без них”.


Зилпа вернулась с едой и питьем. Обмакивая ломоть черного хлеба в оливковое масло, Соклей сказал: “Ревнуешь? Кстати, о ревности,


О лучший, ты понятия не имеешь, как я тебе завидую. Мне приходится покупать и продавать на ходу. Я не могу путешествовать по сельской местности ради любви к мудрости ”. Он также завидовал богатству, которое позволяло Гекатею из Абдеры делать именно это, но умолчал об этой зависти. Для него другое было важнее.


Гекатей пожал плечами. “Когда я был в Александрии, я заинтересовался иудаями. Они такой своеобразный народ”. Он закатил глаза. “И поэтому я решил приехать сюда и узнать о них самому”.


“Тебе повезло, что люди Антигона не решили, что ты шпионил для Птолемея”, - сказал Соклей.


“Вовсе нет, мой дорогой друг”. Гекатейос вскинул голову. “Я выписал для себя охранную грамоту, в которой говорилось, что я любитель мудрости, путешествующий ради того, чтобы узнать больше о мире, в котором я живу, и поэтому не должен был подвергаться преследованиям со стороны простых солдат”.


“И это сработало, когда ты добрался до границы?” Спросил Соклей.


“Явно нет. Очевидно, меня схватили, пытали и распяли”, - ответил Гекатей. Соклей закашлялся и покраснел. Он сам мог быть саркастичным, но он встретил достойного соперника, а затем и нескольких в лице Гекатай из Абдеры. Пожилой мужчина смягчился: “На самом деле, офицеры Антигона были более чем немного полезны. Из всего, что я слышал и видел, сам Антигон - человек образованный”.


“Полагаю, что да”, - сказал Соклей. “Я знаю, что Птолемей такой. Но я бы не хотел, чтобы кто-то из них сердился на меня, и это правда”.


“Здесь я ни в малейшей степени не могу с тобой спорить”, - согласился Гекатейос. “С другой стороны, однако, слабые всегда поступают мудро, не попадая в лапы сильных. Так было с тех пор, как боги - если боги вообще существуют - создали мир, и так будет до тех пор, пока люди остаются людьми”.


“Хорошо, что ты сказал это по-гречески, и что Ифрана не было здесь, чтобы понять это”, - заметил Соклей. “Дайте жителю Иудеи услышать ‘если боги там есть’, и у вас будет больше проблем, чем вы на самом деле хотите. Они очень, очень серьезно относятся к своему собственному невидимому божеству”.


“Я должен сказать, что они делают!” Гекатай опустил голову. “Они всегда делали, насколько я мог определить”.


“Расскажи мне больше, если будешь так добр”, - попросил Соклей. “Для меня это еда и питье. Хотел бы я иметь возможность делать то, что делаешь ты”.


я хотел бы, чтобы мне не приходилось беспокоиться о том, как зарабатывать на жизнь, вот к чему это сводилось. Семья Гекатая должна была владеть землей до горизонта в Абдере или разбогатеть каким-то другим способом, чтобы позволить ему провести свою жизнь, путешествуя и обучаясь.


Он улыбнулся, что показалось Соклею улыбкой превосходства. Но эта полуулыбка длилась недолго. Что может быть привлекательнее того, кто интересуется тем, что ты делаешь? “Как я говорил тебе в прошлый раз, когда мы разговаривали, ” сказал Гекатей, “ эти Иудеи пришли сюда из Египта”.


“Да, ты действительно так говорил; я помню”, - ответил Соклей. “Ты говорил мне, что какая-то чума там заставила их бежать из страны?“


“Это верно”. Гекатай снова улыбнулся, на этот раз без тени превосходства. “Ты был внимателен, не так ли?”


“Конечно, был, лучший. Ты сомневался в этом?”


“На самом деле, да. Когда вы обнаруживаете, как мало людей проявляют наименьший интерес к прошлому и к тому, как оно сформировало настоящее, вы в конце концов начинаете верить, что никто, кроме вас самих, вообще не интересуется подобными вещами. Оказаться неправым - всегда приятный сюрприз”.


“Ты нашел меня”, - сказал Соклей. “Пожалуйста, продолжай”.


“Я был бы рад”. Гекатай сделал паузу, чтобы пригубить вино и собраться с мыслями. Затем он сказал: “Когда эта чума возникла в Египте, простые люди там верили, что ее вызвало какое-то божество”.


“Это неудивительно”, - сказал Соклей. “Они не знали бы никого, подобного Гиппократу, который мог бы предложить другое объяснение”.


“Нет, действительно нет”. Гекатай из Абдеры опустил голову. “Итак, Египет в то время - я полагаю, это было примерно во времена Троянской войны - был полон всевозможных иностранцев, и...”


“Прости меня, мудрейший, но откуда ты это знаешь?” Вмешался Соклей.


“Во-первых, так говорят египетские жрецы”, - ответил Гекатей. “Во-вторых, у иудеев есть легенда, что они сами пришли сюда, в эту страну, из Египта. Это тебя удовлетворяет?”


“Спасибо. Да, это так. Но история хороша настолько, насколько хороши ее источники и вопросы, которые вы им задаете. Я действительно хотел знать ”.


“Достаточно справедливо. Ты понимаешь тонкости, не так ли?” Сказал Гекатей, и Соклей хотел лопнуть от гордости. Абдеран продолжал: “Все эти иностранцы, естественно, поклонялись своим собственным богам и имели свои собственные обряды. Ритуалы коренных египтян игнорировались и забывались. Египтяне - я подозреваю, что это означает их священников, но я не могу это доказать - боялись, что их боги никогда не проявят милосердия к ним в отношении чумы, если они не изгонят чужеземцев со своей земли ”.


“И так они и сделали?” Спросил Соклей.


“Так они и сделали”, - согласился Гекатей. “Самые выдающиеся иностранцы объединились и отправились в такие места, как Эллада: Данай и Кадмос были одними из их лидеров”.


“Я также слышал, что Кадмос был финикийцем”, - сказал Соклей.


“Да, я тоже. Возможно, он остановился в Финикии по пути в Элладу из Египта. Но большинство изгнанников оказались здесь, в Иудее. Это недалеко от Египта, и в те дни здесь вообще никто не жил, по крайней мере, так говорят.


“Понятно”, - сказал Соклей. “Но как обычаи иудеев стали такими странными?”


“Я направляюсь туда, о наилучший”, - ответил Гекатей. “Их лидером в то время был человек, выдающийся мужеством и мудростью, некий Маус. Он отказался делать какие-либо изображения богов, потому что не думал, что его бог имеет человеческий облик ”.


“Иудеи соблюдают этот обычай с тех пор”, - сказал Соклей. “Я видел это”.


“Вряд ли можно было не видеть этого - или не замечать - в этой стране”, - сказал Гекатейос немного высокомерно. “Вот почему жертвоприношения, установленные этим Мышем, отличаются от жертвоприношений других народов. Так же как и их образ жизни. Из-за их изгнания из Египта он ввел образ жизни, который был довольно асоциальным и враждебным по отношению к иностранцам ”.


“Я не знаю, действительно ли они враждебны к иностранцам или просто хотят, чтобы их оставили в покое”, - сказал Соклей. “Они совсем не плохо обращались со мной. Они просто не хотят, чтобы я пытался рассказать им о том, как мы, эллины, живем ”.


“Ну, если это само по себе не делает их враждебными к иностранцам, я не знаю, что могло бы”, - сказал Гекатейос.


Соклей нахмурился. Ему показалось, что он увидел логический изъян в аргументации другого человека, но на этот раз он пропустил это мимо ушей. Гекатай из Абдеры изучил иудаистов более тщательно, чем он сам, - изучил их так, как ему хотелось бы, на самом деле. “Теперь, когда ты узнал все эти вещи, я надеюсь, ты запишешь их, чтобы другие эллины могли воспользоваться твоими расспросами”, - сказал Соклей.


“Я намерен это сделать, когда вернусь в Александрию”, - ответил Гекатей. “Я хочу, чтобы мое имя жило вечно”.


“Я понимаю”, - сказал Соклей и вздохнул. Ты тоже должен когда-нибудь написать, сказал он себе, или кто вспомнит о тебе, когда тебя не станет? Он снова вздохнул, задаваясь вопросом, найдет ли он когда-нибудь время.


8


“Привет”, - сказал Эмаштарт, когда Менедем вышел из своей спальни, чтобы начать новый день. “Как дела?” - продолжила жена трактирщика на своем ломаном греческом. “Ты хорошо выспался?”


“Да, спасибо, я достаточно хорошо выспался”, - ответил Менедем, зевая. Он почесался. Вне всякого сомнения, в комнате были жучки. Он не видел смысла жаловаться на это. В какой комнате в гостинице этого не было? О, чистый случай случался время от времени, но вам должно было повезти.


Эмаштарт месила тесто на столешнице. Она оторвалась от работы с лукавой улыбкой. “Ты не один, чтобы спать в одиночестве?”


“Я в порядке, спасибо”, - сказал Менедем. Она уже прибегала к этому способу раньше. Ее попытки соблазнения были бы забавными, если бы они не были такими грустными - и такими раздражающими. Это месть Соклея мне, подумал Менедем. Вот женщина, которую я не хочу и никогда не хотел бы, и о чем она заботится? Прелюбодеяние, и ничего больше, кроме.


Она тоже не скрывала этого. “Ты лучше спишь, когда рядом с тобой женщина. Женщина утомляет вас всех, не так ли?”


“Я очень устаю к концу дня, поверь мне”, - ответил Менедем.


“Когда-то давно я славилась красотой. Мужчины сражались за меня по всему Сидону”, - сказала жена трактирщика.


Менедем чуть не спросил ее, было ли это во времена правления Александра или его отца, Филиппа Македонского. Александр был мертв уже пятнадцать лет, Филипп - почти тридцать. Будь Менедем всего на несколько лет моложе, на несколько лет грубее, он бы сам это сделал. Но Эмаштарт, вероятно, не понял бы его. И, если бы она это сделала, ее бы оскорбили. От нее и так достаточно проблем, подумала родианка и промолчала.


Когда, как обычно, он отказался клюнуть на ее наживку, она послала ему ядовитый взгляд. Замесив тесто сильнее, чем ей действительно было нужно, она спросила: “Это правда, что они говорят об эллинах?”


“Я не знаю”, - невинно ответил Менедем, хотя он довольно хорошо представлял, что будет дальше. “Что они говорят об эллинах?”


Эмаштарт снова уставилась на него. Возможно, она надеялась, что он поможет. Но когда он этого не сделал, она не постеснялась высказать свое мнение: “Говорят, эллины скорее подставят мужскую задницу, чем женскую киску”.


“Неужели они?” Воскликнул Менедем, как будто никогда раньше не слышал о подобном. “Ну, если бы мы делали это все время, через некоторое время эллинов бы больше не было, не так ли?” Он подождал, чтобы выяснить, поняла ли она. Когда он увидел, что она это сделала, он одарил ее своей самой милой, очаровательной улыбкой. “Добрый день”, - сказал он и вышел из гостиницы.


Позади него жена трактирщика сказала несколько слов по-арамейски. Менедем не понял ни слова из них, но они звучали едко. Ему было интересно, что бы сказал о них Соклей. Через мгновение он вскинул голову. Не знать, возможно, было бы лучше.


“Жалкая старая шлюха”, - пробормотал он. “Почему ее муж не заботится о ней?” Минутное раздумье подсказало ему пару возможных ответов. Возможно, Седек-ятон боялся своей жены. Или, может быть, он тоже не хотел ее, и ему было все равно, что она делала. Что ж, он может пойти и повыть, подумал Менедем. Он поспешил к "Афродите    . В эти дни он жалел, что не остался на борту торговой галеры, а снял комнату в Сидоне. Это было бы менее комфортно, но принесло бы ему больше душевного спокойствия.


“Привет!” - крикнул Диокл, когда Менедем подошел к причалу. Гребец остался на борту "Афродиты    ". Время от времени он совершал вылазку в Сидон за вином или дружелюбной женщиной. В остальном он, казалось, был доволен тем, что обходился без крыши над головой и матраса под собой. Действительно, он сохранил свою обычную привычку спать сидя на скамье гребца и прислоняясь для опоры к обшивке корабля. Думая об этом, Менедем не так уж сильно возражал против жены трактирщика.


“Приветствуй себя”, - сказал он. “Как здесь дела?”


“Терпимо, шкипер, терпимо”, - ответил Диокл. “Ты вышел раньше обычного, не так ли?”


“Работа не ждет”, - сказал Менедем. Он не всегда придерживался такой позиции. Но ему понадобилось бы гораздо более приятное развлечение, чем жена трактирщика, чтобы заставить работу подождать. Он продолжал: “Один из эллинов из гарнизона Антигона дал мне имя здешнего торговца, который торгует хорошей тканью. Я собираюсь отнести ему немного нашего шелка Коан, посмотреть, что это принесет в эту часть мира ”.


“По-моему, звучит неплохо, шкипер”, - сказал келевстес. “Мы далеко от Коса, это точно, поэтому шелк не будет поступать сюда каждый день, особенно когда он не проходит через четырнадцать посредников. Вы должны получить хорошую цену”.


“Я надеюсь на это”. Менедем спрятал улыбку. На родосском корабле каждый мог со знанием дела говорить о торговле.


“Этот сидонянин знает какой-нибудь греческий?” Спросил Диокл - еще одно уместное соображение, когда Соклей направлялся в Энгеди.


“Тот солдат сказал, что да”, - ответил Менедем. “Сказал, что у него много дел с эллинами, так что ему пришлось учиться”.


“Хорошо”. Гребец склонил голову. “Тогда да пребудет с тобой удача”.


“Спасибо”. Менедем порылся в грузе, жалея, что не заставил Соклея оставить ему более полный манифест. Однако через некоторое время он нашел мешки из промасленной кожи, которые защищали рулоны шелка от морской воды. Они, конечно, не были тяжелыми. Он перекинул три из них через плечо и направился к дому торговца тканями.


Эллин на македонской службе дал ему, как ему показалось, хорошие указания: улица напротив входа в храм Аштарт (финикийский аналог Афродиты), третий дом слева. Но Менедем где-то свернул не туда. В городе, построенном эллинами, ему было бы легко заметить храм, поскольку он выделялся бы над крышами домов и лавок. Но сидоняне строили высоко. Как я должен найти этот оскверненный храм, если они пойдут и спрячут его? раздраженно подумал он.


Он пытался расспрашивать людей на улицах, но они смотрели на него с полным непониманием и выдавали в ответ потоки тарабарщины. Не в первый раз с момента приезда сюда он пожалел, что не потратил часть зимы на изучение арамейского. Наконец, он обнаружил пару солдат Антигона, выходящих, пошатываясь, из винной лавки.


Они были пьяны, но понимали греческий. “Храм Аштарта, не так ли?” - спросил один из них. “Хочешь попробовать храмовых проституток? Большинство из них уродливы”.


“Нет, не проститутки”. Менедем тряхнул головой, думая, может быть, в другой раз. “Я пытаюсь найти дом рядом с храмом”.


“Уродливые девчонки”, - повторил солдат. Его приятель рассказал Менедему, как найти храм, и даже отказался от чаевых, которые пытался дать ему родосец. Для эллина это было небольшим чудом. Менедем последовал его указаниям и обнаружил, что они сработали. Это было немалое чудо, но было близко к нему.


“Третий дом налево, улица напротив входа”, - пробормотал Менедем, добравшись до храма. Улица больше походила на переулок, узкий и тесный. Менедем осторожно ступал босыми ногами. Когда он постучал в дверь третьего дома слева, внутри залаяла собака. Звук был похож на лай большой, свирепой собаки. Через минуту кто-то по другую сторону двери сказал что-то по-арамейски.


Менедем ответил по-гречески: “Это дом Закербала, сына Тенеса, торговца тканями?”


Пауза внутри. Собака продолжала лаять. Затем, очень внезапно, она прекратилась с визгом, как будто кто-то пнул ее. Из-за двери донеслось одно слово на греческом с сильным акцентом: “Подожди”.


Менедем ждал. После того, как прошло, как ему показалось, слишком много времени, дверь открылась. Невысокий, широкоплечий, мускулистый мужчина выглянул на него. “Я Закербал. Кто ты и чего ты хочешь?” спросил он. Его греческий был значительно лучше, чем у его раба.


“Я Менедем, сын Филодемоса с Родоса”, - начал Менедем.


“А. Парень с торговой галеры”. Закербал кивнул. Его тяжелые черты осветились улыбкой. “Ты в эти дни в гостинице Седека-ятона, не так ли? Скажи мне, его жена уже пыталась затащить тебя в постель?”


“Зевс!” Пробормотал Менедем, уставившись на торговца тканями. Мгновение спустя он понял, что лучше бы он поклялся крылатоногим Гермесом, посланником богов и богом слухов. Он взял себя в руки настолько, чтобы склонить голову в знак согласия и сказать: “Да, это верно, лучший из лучших. Э-э-э... как ты узнал?”


“Купцы слышат о купцах, мой господин”, - ответил финикиец. “Я подумал, не могли бы вы навестить меня. Или вы имели в виду жену трактирщика?" В Сидоне она не секрет, поверь мне. Но заходи. Выпей со мной вина. Поешь фиников и изюма. Покажи мне свои товары. Что у тебя там?”


“Шелк с Коса, лучшая ткань в мире”, - с гордостью сказал Менедем.


“Я знаю об этом. Я с удовольствием посмотрю на это”, - сказал Закербал. Реакция была вежливой, заинтересованной, но меньшей, чем надеялся Менедем. Был ли Закербал таким искусным торговцем? Или дело было в том, что, никогда не видев шелка, он не знал, насколько это великолепная ткань? Менедем надеялся на последнее.


Он последовал за финикийцем во двор его дома: двор, довольно голый по эллинским стандартам, поскольку там не было сада. Собака зарычала и бросилась на Менедема, но цепь остановила ее. Закербал заговорил на своем собственном гортанном языке. Слуги принесли табуреты и увели собаку. Они принесли таз с водой, в котором Закербал торжественно омыл руки. Менедем последовал примеру хозяина. Последовали закуски. Вино было довольно хорошим. “Откуда это взялось?” Спросил Менедем.


“Библос, мой господин”, - ответил Закербал.


По финикийскому обычаю, он подавал вино чистым. Это придавало ему концентрированный букет, который не уступал ни одному из когда-либо известных Менедему, даже лучшим хианским и тазийским винам. “Очень хорошо”, - повторил он. Его вкус не совсем соответствовал этому чудесному цветочному букету, но его более чем стоило выпить: на самом деле, достаточно хорошего, чтобы заставить Менедема задуматься, не раздобыть ли ему немного и не привезти ли его обратно на Родос.


Вместе с вином раб Закербаля принес инжир, финики, изюм и шарики из сушеного нута, обжаренные в оливковом масле и посыпанные тмином. Менедем нашел их очень вкусными, но достаточно острыми, чтобы утолить жажду. Он выпил еще вина, чтобы проглотить его.


Закербал приветливо болтал о пустяках, пока его гость ел и пил. Вскоре торговец тканями сказал: “Возможно, вы будете так добры, мой господин, показать мне немного этого знаменитого шелка Коан, который у вас есть. Твой слуга слышал о ней и был бы рад узнать ее качество ”.


“Я был бы счастлив, благороднейший”, - ответил Менедем. Его руки были тверды, когда он расстегнул ремни из сыромятной кожи, которыми был закрыт один из его кожаных мешков. Его рассудок тоже был тверд, или он думал, что так оно и есть. Он не был настолько глуп, чтобы налить себе много несмешанного вина, тем более когда перед ним был дилетант. Он достал рулон тончайшего, тончайшего шелка, который у него был, и поднес его к солнцу, чтобы Закербал мог увидеть, насколько он был почти прозрачен. “Представьте себе прекрасную женщину, одетую - или почти одетую - в такие одежды”, - сказал он финикийцу.


Закербал улыбнулся. Что бы он ни воображал, ему это нравилось. Он потянулся к шелку, но вежливо остановился, прежде чем прикоснуться к нему. “Могу я это пощупать?” он спросил.


“Конечно”. Менедем протянул ему прекрасную, превосходную ткань. “Во всем мире нет ничего подобного”.


“Возможно”, - вот и все, что сказал Закербал. Его пальцы прошлись по ткани так деликатно, так осознанно, словно исследовали тело той воображаемой женщины. Он поднес шелк к лицу, чтобы видеть сквозь него, даже дышать через него. Опустив его, он кивнул Менедему. “Это хорошо. Это очень хорошо. Однако я должен сказать тебе, мой учитель, и я не хочу тебя обидеть: я видел и получше.”


“Что? Где?” Менедем взвизгнул. “Нет ткани лучше, чем шелк Коан”. Он слышал множество уловок для снижения цен. Это должна была быть еще одна. “Если у тебя получилось лучше, о дивный”, - немного сарказма мог заметить или не заметить Закербал, - ”пожалуйста, покажи это мне”.


Он уверенно ожидал, что финикиец скажет, что он только что продал ее, или что он видел ее в позапрошлом году в другом городе, или приведет какой-нибудь другой предлог, чтобы не производить ее. Вместо этого Закербал снова окликнул раба, произнеся несколько арамейских гортанных звуков и шипений. Раб поклонился и поспешил прочь. Закербал повернулся обратно к Менедему. “Будь так добр, подожди всего один момент, мой господин. Тубалу принесет это”.


“Хорошо”. Менедем осторожно отпил еще вина. Действительно ли Закербал верил, что у него есть ткань тоньше, чем шелк Коана? Менедем вскинул голову. Варвар не мог этого сделать. Или, если бы он сделал, он должен был ошибаться.


Тубалу потребовалось значительно больше времени, чем было обещано. Менедем начал сомневаться, вернется ли он вообще. Но он вернулся, неся в руках приличных размеров рулон ткани. Он носил ее так нежно, словно это был младенец. Несмотря на это, Менедем повернулся к Закербалу в недоумении и раздражении. “Я не хочу проявить неуважение, лучший, но это всего лишь лен, и к тому же не самый лучший лен”.


Финикиец кивнул. “Да, это всего лишь лен. Но это также всего лишь прикрытие для того, что находится внутри, точно так же, как твои кожаные мешки прикрывают твой шелк Коан и сохраняют его в безопасности.” Он взял рулон полотна у Тубалу так же осторожно, как раб нес его. Развернув ее, он извлек из нее ткань, которую она скрывала, и протянул Менедему. “Вот. Посмотри своими собственными глазами, своими собственными пальцами”.


“Оооо”. Тихое восклицание Менедема было совершенно непроизвольным. Впервые он точно понял, что почувствовал Соклей в тот момент, когда увидел череп грифона. И здесь перед эллином впервые предстало нечто совершенно неожиданное и в то же время совершенно изумительное.


Менедема не слишком заботил череп грифона. Нужно было любить мудрость ради нее самой больше, чем он, чтобы прийти в восторг от древних костей, какими бы необычными они ни были. Это… Это было по-другому.


Он показал Закербалу самый лучший шелк Коан, который у него был. По сравнению с тканью, которую показал ему финикийский торговец, эта ткань могла показаться почти грубой шерстью. Здесь казалось, что кто-то за ткацким станком сумел вплести нити воздуха в ткань. Нежный голубой цвет краски только усилил сходство, поскольку напомнил ему о цвете неба в прекрасный весенний день.


Затем Менедем очень осторожно прикоснулся к ткани. “Оооо”, - снова сказал он, еще тише, чем раньше. Под его рукой ткань была такой же мягкой, такой же гладкой, как кожа самой изысканной куртизанки под пальцами любовника.


Закербал даже не позлорадствовал. Он только снова кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. “Видишь, мой друг”, - сказал он.


“Понятно”. Менедем не хотел прекращать гладить... шелк? Он предположил, что это должен был быть шелк, хотя он был намного тоньше, намного гладче, намного прозрачнее всего, что делали ткачи Коана. Он заставил себя перестать пялиться на него и поднял глаза на Закербала. “Я вижу, о дивный” - на этот раз он имел в виду это буквально - ”Я вижу, да, но я не понимаю. Я знаю ткань - ну, я думал, что знаю ткань, - но я никогда не мечтал, что может быть что-то подобное. Откуда это берется?”


“Я тоже разбираюсь в тканях - ну, я думал, что разбираюсь в тканях”, - ответил финикиец. Он разглядывал голубой шелк с таким же удивлением, как и Менедем, а он видел его раньше. “Ваша ткань с Коанами приходит сюда время от времени. Когда я впервые увидел - это - я подумал, что это примерно то же самое. Потом я разглядел ее получше и понял, что она должна быть у меня ”. Он мог бы быть богатым эллином, говорящим о прекрасной гетере.


И Менедему оставалось только склонить голову в знак согласия. “Откуда это берется?” - снова спросил он. “Коаны убили бы за возможность делать такую ткань. Они никогда не представляли себе ничего настолько прекрасного, и я тоже ” Как торговец, он должен был оставаться пресыщенным, незаинтересованным. Он знал это. Здесь, в присутствии того, что с таким же успехом могло быть чудом, он не мог заставить себя сделать это.


Медленная улыбка Закербаля говорила о том, что он понял. В ней даже говорилось, что он может не воспользоваться преимуществом, что, несомненно, доказывало, каким чудесным был этот шелк. “Его привозят с востока”, - сказал он.


“Где?” Менедем спросил в третий раз. “Ты говоришь, на востоке? Индия?”


“Нет, не Индия”. Торговец тканями покачал головой. “Где-то за пределами Индии - может быть, дальше на восток, может быть, дальше на север, может быть, и то и другое. Человек, у которого я купил это, больше ничего не мог мне сказать. Он не знал самого себя. Он не привез ее всю, вы понимаете - он купил ее у другого торговца, который получил ее от другого, и кто знает, у скольких еще людей с тех пор, как она покинула страну, где была сделана?”


Менедем еще раз погладил удивительный шелк. Когда его пальцы скользнули по его удивительной гладкости, на ум снова пришел череп грифона. Она тоже вошла в мир, известный эллинам, с бескрайнего востока. Александр завоевал так много, что люди - особенно те, кто все еще жил у Внутреннего моря, - часто думали, что он взял все, что можно было взять. Подобные вещи были напоминанием о том, что мир был больше и страннее, чем даже Александр мог себе представить.


Подобно человеку, медленно выходящему из транса, Менедем перевел взгляд с шелка на Закербала. “Сколько этого у тебя есть?” - спросил родиец. “Какую цену ты хочешь?”


Закербал вздохнул, как будто ему тоже не очень хотелось возвращаться в мир коммерции. “Всего у меня двенадцать болтов, каждый примерно такого размера, некоторые разного цвета”, - ответил он. “Я бы купил больше, но это все, что было у торговца. Цена?” Он грустно улыбнулся. “Я бы сказал, что это на вес золота. И теперь я не сомневаюсь, что я заставил тебя захотеть сбежать”.


“Нет, лучший”. Менедем вскинул голову. “Если бы я услышал об этом, не видя, я бы рассмеялся тебе в лицо. Теперь… Теперь я понимаю, почему ты говоришь то, что говоришь ”. Тогда он действительно рассмеялся. “Рассказывая тебе что-то подобное, я становлюсь ужасным трейдером, тем, кто заслуживает завышенной цены. Но здесь, из-за этого, я ничего не могу с собой поделать. Это правда ”.


“Ты уважаешь ткань”, - серьезно сказал Закербал. “Я уважаю тебя за это. С такими вещами, как эта, мы отбрасываем обычные правила”. Он изобразил, как выбрасывает содержимое ночного горшка из окна на улицу внизу.


“На вес золота, говоришь?” Спросил Менедем, и финикиец кивнул. Менедем даже не пытался с ним спорить. Учитывая, как далеко продвинулся шелк, учитывая, насколько он был хорош, это казалось справедливым. Но он не хотел отдавать золото или серебро за шелк, по крайней мере напрямую. “Что бы ты сказал, если бы я предложил тебе еще половину его веса в моем шелке Коан здесь?“


“Я бы сказал, этого недостаточно”, - сразу же ответил Закербал. “Шелк коана - это все очень хорошо. Я не хочу тебя обидеть, родианец, но я говорю, что это намного лучше. Я говорю, что это намного лучше, если когда-нибудь это будет приходить сюда часто и в больших количествах, Коаны разорятся, потому что они не смогут конкурировать с этим ”.


Полчаса назад Менедем посмеялся бы над ним. Держа шелк с далекого Востока у себя на коленях, под пальцами, он заподозрил, что Закербал, возможно, прав. Несмотря на это, он сказал: “Хорошо. Шелк Коан не так уж великолепен. Как я могу это отрицать? Но шелк Коан все еще очень тонкая ткань. Шелк Коан сам по себе все еще не является распространенным товаром в Финикии. Итак, вы говорите, что в полтора раза больше веса недостаточно. Чего было бы достаточно?”


Финикиец поднял глаза к небу. Его губы беззвучно шевелились. У Соклея было такое же отсутствующее выражение лица, когда он подсчитывал. Наконец, Закербал сказал: “Три с половиной раза”.


“Нет. Это слишком”. Менедем еще раз тряхнул головой. Закербал действительно имел дело со многими эллинами, поскольку он показал, что понял жест, своим собственным легким кивком. Менедем, со своей стороны, знал, что кивок означал не согласие, а только признание. Он продолжал: “Здесь, в Сидоне, вы сможете получить за шелк Коан примерно столько же, сколько и за эту ткань с востока, потому что в Финикии они одновременно иностранные и экзотические”.


“Возможно, в том, что ты говоришь, есть доля правды, лучший, но только часть”, - ответил торговец тканями. “Однако то, что у меня есть, лучше того, что ты пытаешься за это выторговать”.


“И я предлагаю вам больше шелка Коан, чем восточный шелк, который я получил бы взамен”, - сказал Менедем. В Элладе шелк Коан не был экзотикой, но был дорогим. Сколько он мог бы выручить за двенадцать порций этих новых материалов… Он не знал точно, сколько, но ему очень хотелось это выяснить. “Увеличение веса в три с половиной раза не дает мне никакой прибыли”. Он сомневался даже в этом, но Закербалу не нужно было знать о его сомнениях.


“Тогда три раза”, - сказал финикиец. “Болт за болтом, шелк Коан тяжелее ткани, которая есть у меня, потому что твоя намного грубее и толще”.


Они торговались в течение следующего часа, каждый называл другого лжецом и вором. Менедему иногда нравилось сражаться с опытным противником, даже если это означало, что в итоге он получит немного меньше, чем мог бы получить в противном случае. Судя по легкой улыбке Закербала, он чувствовал то же самое. Чем ближе они подходили к сделке, тем усерднее торговались из-за крошечных фракций. Наконец, они остановились на шелке Коан за два и семнадцать тридцать секунд веса восточного шелка.


“Мой господин, тебе следовало родиться финикийцем, ибо ты расточителен как эллин”, - сказал Закербал, когда они пожали друг другу руки.


“Ты сам грозный парень, благороднейший”, - правдиво ответил Менедем. Он решил убедиться, что Закербал взвесил оба вида шелка на одних и тех же своих весах. Такой искусный торговец наверняка нашел бы способ сделать так, чтобы все возможное работало на него. Но торговец тканями даже не пытался класть один сорт на одну сковороду, а другой - на другую. Возможно, это был комплимент Менедему. Возможно, это означало, что у Закербала был какой-то другой способ обмануть. Если так, то Менедем этого не заметил.


Ноша родосца на обратном пути к Афродите была легче, чем то, что он взял с корабля, но он не возражал. На самом деле, ему хотелось взбрыкнуть. Нет, он совсем не возражал.


Я не должен был этого делать, сказал себе Соклей. Это неправильно. Если бы Менедем знал, как бы он смеялся...


Затем он посмеялся над собой. Он слишком наслаждался собой, чтобы беспокоиться о том, будет ли его кузен насмехаться над ним.


“Продолжай идти”, - сказал он, слегка задыхаясь. “Не останавливайся на достигнутом”.


“Я не собираюсь этого делать, моя дорогая”, - ответил Гекатейос из Абдеры. “Я всего лишь доставал камешек из своей сандалии. Храм Иудеи находится прямо за следующим углом вот здесь.”


должен быть на рыночной площади, продавать все, что смогу, я, подумал Соклей. Но Менедем знает, что я тоже стремился узнать о лудайоях. В одном он был уверен: его кузен не стал бы возражать, если бы он держался подальше от рыночной площади, чтобы переспать с хорошенькой женой трактирщика. Именно так Менедем развлекал бы себя в Иерусалиме. Если я найду себе развлечение в разных местах, Менедему просто придется извлечь из этого максимум пользы.


Вместе с Гекатаем Соклей завернул за последний угол. Сделав это, он остановился как вкопанный и указал. “Это храм?” - спросил он, не в силах скрыть своего разочарования.


“Боюсь, что так”, - сказал ему Гекатейос. “Не очень впечатляет, не так ли?”


“Одним словом, нет”, - сказал Соклей. Он привык к колоннадам, антаблементам, резным и раскрашенным фризам, которые отмечали священное место во всем эллинском мире. Там, где полисы были богаты, святилища строились из сверкающего мрамора. Там, где они были не такими богатыми или где поблизости не было более подходящего камня, мог служить известняк. Он даже слышал о храмах, где стволы деревьев заменяли колонны.


Финикийцы поклонялись своим богам с помощью обрядов, отличных от тех, которые использовали эллины. И все же, как Соклей видел в Сидоне, они попали под влияние эллинской архитектуры, так что спереди их святилища выглядели так же, как те, что можно найти в любом уголке эллинского мира от Сиракуз до Родоса. То же самое относилось и к другим варварам, таким как самниты, карийцы и ликийцы.


Не здесь. Увидеть этот храм в северной части Иерусалима было почти как удар по лицу: это напомнило Соклею, как далеко он был от дома. Каменная стена защищала периметр территории храма. Это была не самая сильная работа, которую Соклей когда-либо видел, но ей было далеко до самой слабой. Смеясь, он сказал: “Я думал, это часть цитадели”.


“О, нет, лучшая”. Гекатай из Абдеры вскинул голову и указал на северо-запад, в сторону возвышенности. “Там есть цитадель, окружающая дворец губернатора”.


Соклей вытянул шею. “Я вижу. Это хорошо расположено. В любой битве, которая вспыхнет между губернатором и иудаистами, у губернатора и его здешнего гарнизона будет преимущество местности ”.


“Э-э...да”. Гекатай опустил голову. “Я не думал об этом в таких терминах, но ты совершенно прав. Дворец, конечно, восходит к персидским временам, так что Великие цари, должно быть, уже тогда нервничали из-за неприятностей со стороны Иудеев. Интересный момент.”


“Это так, не так ли?” Сказал Соклей. “Сколько лет храму?”


“Он тоже был построен во времена Персии”, - ответил Гекатей. “Но предполагается, что он находится на том месте, где стоял более старый храм до того, как Иерусалим был разграблен”. Он с сожалением пожал плечами. “История в этих краях в значительной степени размыта до времен персов, если только вы не хотите верить во все безумные басни о царице Семирамиде и прочую подобную нелепость”.


“Их трудно проглотить, не так ли?” Соклей согласился. “Трудно найти какой-либо реальный смысл в истории, когда пытаешься исследовать слишком далекие времена, чтобы задавать вопросы людям, повлиявшим на ход событий”.


“Именно так. Именно так”, - сказал Гекатай. “Ты понимаешь , как эти вещи работают, не так ли?”


“Я стараюсь”. Соклей понял, что пожилой человек принял его за торговца и не более того. С некоторой резкостью он сказал: “Возможно, мне придется покупать и продавать, чтобы заработать на жизнь, о изумительный, но из-за этого я не невежественный человек. Я учился в Ликейоне в Афинах у великого Теофраста. Возможно, мне не посчастливится учиться полный рабочий день, - взгляд, который он послал своему спутнику, был откровенно ревнивым” - но я делаю то, что могу, за то время, которое у меня есть.


Гекатейос из Абдеры пару раз кашлянул и покраснел, как скромный юноша, впервые услышавший похвалу от своих поклонников. “Прошу прощения, моя дорогая. Пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю вам, что я не хотел вас обидеть ”.


“О, я верю тебе”. Проблема была не в этом. Проблема заключалась во всех предположениях, которые делал Гекатей. Соклей не знал, что с ними делать. Он сомневался, что мог что-то с ними сделать. Гекатай, очевидно, был джентльменом из привилегированной семьи. Как и любой, кому не приходилось марать руки, он свысока смотрел на мужчин, которые это делали. Он был вежлив по этому поводу; Соклей встречал много калоев к'агатоев, которые таковыми не были. Но предубеждение осталось. Со вздохом Соклей сказал: “Давайте продолжим путь к храму, хорошо?”


“Конечно. Это хорошая идея”. В голосе Гекатая звучало облегчение. Рассказывая о любопытных обычаях иудеев, он мог избежать разговоров - и размышлений - о любопытных обычаях эллинов. “Мы можем пройти в нижний двор здесь - это разрешено любому. Но мы не можем пройти в верхний, внутренний двор, тот, который окружает сам храм. Только иудаям позволено это делать ”.


“Что произойдет, если мы попытаемся?” Спросил Соклей - он хотел рассмотреть храм как можно ближе. В отличие от святилищ в Сидоне, это святилище, которое он мог видеть даже с расстояния в несколько плетров, было построено людьми, которые ничего не знали об эллинской архитектуре. Это было простое, довольно приземистое прямоугольное здание, ориентированное с востока на запад, его фасад украшали сверкающие золотые украшения, вход закрывал занавес. Перед храмом стоял большой алтарь - десять локтей в высоту и двадцать в ширину, прикинул Соклей, - из необработанных белых камней.


Но Гекатейос из Абдеры в смятении качал головой. “Что произойдет, если мы попытаемся? Во-первых, они нам не позволят. Здесь всем заправляют жрецы Иудаиоя, а люди Антигона - нет. Во-вторых, если бы нам удалось проникнуть во внутренний двор, они бы сказали, что мы осквернили его просто своим присутствием. Они очень серьезно относятся к ритуальной чистоте. Разве ты не видел этого во время своих путешествий по Иудайе, когда приезжал сюда?”


“Ну, да”, - сказал Соклей. “Но даже если так...”


“Но у меня нет никаких ”но"", - сказал другой эллин. “Что произойдет после того, как мы попытаемся пройти во внутренний двор, так это то, что в Иерусалиме начнутся беспорядки такого рода, в которые вы не поверите. Даже если иудеи не убили нас - а они, вероятно, убили бы, - люди Антигона захотели бы этого, за то, что причинили столько неприятностей. Нужно быть опасным безумцем, чтобы захотеть попытаться подняться туда. Ты понимаешь меня?”


“Полагаю, да”, - угрюмо сказал Соклей. Гекатей ждал. Соклей понял, что от него ожидают чего-то большего. Стражник у ворот тоже предупредил его о храме Иудеев, так что для эллинов это действительно было проблемой. Еще более угрюмо он дал свое слово: “Я обещаю”.


“Хорошо. Спасибо. Ты взволновал меня там на мгновение”, - сказал Гекатай. “Теперь мы можем идти дальше”.


“Большое тебе спасибо”, - сказал Соклей. Гекатай из Абдеры проигнорировал его сарказм. Они вошли во внешний двор. Оглядевшись, Соклей заметил: “Здесь все вымощено булыжниками. Где кусты и молодые деревья, которые обозначают священную территорию?”


“Они ими не пользуются”, - сказал Гекатай. “Они думают, что этого достаточно”.


“Странно”, - сказал Соклей. “Очень странно”.


“Они странные люди. Разве ты этого не заметил?”


“О, можно и так сказать”. Голос Соклея был сух. “Что я считаю особенно странным, так это день отдыха, который они берут каждые семь”.


“Они говорят, что их бог сотворил мир за шесть дней и почил на седьмой, и поэтому они думают, что должны подражать ему”.


“Я это понимаю”, сказал Соклей. “Меня беспокоит не это. Я не верю, что их бог сделал то, о чем они говорят, но это не имеет значения. Если они провели этот седьмой день, расслабляясь, хорошо. Но это нечто большее. Они не будут разжигать костры, готовить или вообще делать что-либо особенное. Если бы солдаты напали на них, я не думаю, что они стали бы сопротивляться или пытаться спасти свои собственные жизни. И знаете, это безумие ”.


“На самом деле, да. Я полностью согласен с тобой”, - сказал ему Гекатейос из Абдеры. “Одна вещь быстро становится очевидной, когда начинаешь смотреть на то, как иудеи живут своей жизнью: у них вообще нет чувства меры”.


“Чувство меры”, - эхом повторил Соклей. Он опустил голову. “Да, это именно то, чего им не хватает. Красиво сказано, благородный”.


“Что ж, спасибо тебе, моя дорогая. Ты очень добра”. Гекатай выглядел соответственно скромным.


“Я разговаривал со своим двоюродным братом - он сейчас вернулся в Сидон - по дороге сюда”, - сказал Соклей. “Вспомнилась одна из пословиц Семи мудрецов: ‘Ничего лишнего’. Я не верю, что это могло бы понравиться Иудаям”. Он не думал, что Менедему это тоже нравилось, но ему не хотелось обсуждать это с почти незнакомым человеком.


Смеясь, Гекатей тоже опустил голову. “Ты прав. Я думаю, лудайои делают все с избытком”.


“Или иногда, как в день их отдыха, они даже не делают ничего лишнего”, - сказал Соклей.


Гекатай снова рассмеялся. “О, это очень мило. Мне действительно это нравится”. Он сделал вид, что собирается хлопнуть в ладоши.


Соклей подошел как можно ближе к террасной лестнице, ведущей во внутренний двор, - достаточно близко, чтобы Гекатей занервничал. Он уставился на храм. “Сколько ей лет?” он спросил.


“Я полагаю, он был построен во времена правления первого Дарея”, - ответил Гекатей. “Но, как я уже говорил, это не первый храм. До нее была еще одна, но та была разрушена, когда Иерусалим был разграблен ”.


“Я хотел бы, чтобы мы могли точно выяснить, когда это было”, - сказал Соклей.


“До времен Персидской империи, как я уже говорил - это все, что я могу вам сказать”, - сказал другой эллин, пожимая плечами. Затем он щелкнул пальцами. “Если подумать, у иудаистов действительно есть своего рода история, в которой говорится о таких вещах, но кто знает, что в ней? Это не по-гречески”.


“История? Написанная?” Спросил Соклей. Гекатей опустил голову. Соклей сказал: “Я читаю по-арамейски - во всяком случае, немного”.


“А ты? Как странно”. Гекатай поднял бровь. “Но, боюсь, это не поможет”.


“Что? Почему нет?”


“Потому что эта книга, которая есть у иудеев, не на арамейском”, - ответил Гекатей.


“Что? Ну, клянусь собакой, на каком языке это написано? Египетский?”


“Я так не думаю”. Гекатей задумался, затем покачал головой. “Нет, этого не может быть. Я знаю, как выглядит Египет - все эти маленькие картинки с буйствующими повсюду людьми, животными и растениями. Нет, я видел эту книгу, и кажется, что она должна быть более или менее на арамейском, но это не так. Она написана на языке, на котором говорили иудеи до того, как арамейский распространился по всей сельской местности, на языке, который используют священники, когда молятся ”. Он указал на мужчин в одеждах с бахромой и полосатых шалях с бахромой, которые приносили в жертву овцу на алтаре.


“Это то, что это такое?” Соклей сказал с облегчением. “Я слушал их до того, как мы начали говорить, и я не мог разобрать, о чем они говорили. Я думал, что это был только я. Какой бы это ни был язык, он звучит очень похоже на арамейский - в нем тот же набор звуков в задней части горла, - но слова другие ”.


“У нас тоже такое случается”, - заметил Гекатей. “Вы когда-нибудь пытались уловить смысл в том, что говорят македонцы, когда начинают разговаривать между собой? Ты не можешь этого сделать, независимо от того, насколько язык звучит так, как будто он должен быть настоящим греческим ”.


“Некоторые эллины могут - те, что с северо-запада, чей собственный диалект не слишком далек от того, на котором говорят македонцы”, - сказал Соклей. “Значит, это не совсем то же самое”.


“Может быть, и нет. Я, конечно, не хочу пытаться разобраться в македонском, и мне приходится делать это в Александрии время от времени ”. Гекатай скривил лицо. “Люди с деньгами и властью слишком часто не обладают культурой”.


“Без сомнения, о наилучший”, - вежливо сказал Соклей. Вместо этого ему хотелось закричать в лицо Гекатаосу что-нибудь вроде: Ты глупый, эгоцентричный придурок, ты не знаешь, когда тебе хорошо. У тебя есть покровители в Александрии, и что ты делаешь? Ты жалуешься на них! И все же у вас есть досуг, чтобы путешествовать и проводить исследования, и вы сможете сесть и написать свою книгу, а переписчики сделают с нее копии, чтобы у нее был шанс жить вечно. Как бы ты отнесся к тому, чтобы вместо этого торговать духами, пчелиным воском, бальзамом, льном и шелком? Как ты думаешь, тогда у тебя нашлось бы время прикоснуться пером к папирусу? Удачи!


Он надеялся, что ничего из этого не отразилось на его лице. Если бы это произошло, это могло бы выглядеть необычайно похоже на убийство. Он не испытывал такой дикой зависти с тех пор, как ему пришлось вернуться домой из Ликейона. Для него пребывание в Афинах стало краеугольным камнем в его образовании. Для других там это был первый шаг к жизни, прожитой с любовью к мудрости. Он вернулся в мир торговли. Они перешли в мир знаний. Когда его корабль отплывал из Пейреуса, направляясь на Родос, он хотел убить их, просто потому, что они должны были сделать то, что он так отчаянно хотел сделать.


С годами его неприязнь к ученым угасла. Была ... пока он не встретил Гекатея, который пожаловался на проблемы, которым Соклей был бы рад.


“Должны ли мы вернуться?” Спросил Соклей. “Я не думаю, что хочу больше ничего видеть”. Чего он действительно не хотел делать, так это думать о счастливой судьбе Гекатея.


“Ну, почему бы и нет?” Гекатей заговорил с явным облегчением. Теперь Соклей спрятал улыбку, хотя она и была горькой. Гекатей, должно быть, боялся, что он попытается подняться по террасной лестнице во второй двор, тот, который запрещен для всех, кроме Иудаиои. Однако из всего, что он видел о местных жителях, он знал, насколько глупо это было бы. Каким бы любопытным он ни был, он не хотел поднимать восстание или быть убитым.


Он бросил последний взгляд на резиденцию губернатора над храмом Иудеи. Эта резиденция сама по себе была крепостью. Эллинский или македонский солдат на стенах выглянул наружу и узнал других эллинов в нижнем дворе внизу, несомненно, по коротким хитонам, которые они носили, и по чисто выбритому лицу Гекатея. Часовой помахал рукой и крикнул: “Привет”.


“Привет”, - ответил Соклей. Гекатай помахал солдату в ответ. Обращаясь к Гекатею, Соклей заметил: “Всегда приятно слышать греческий”.


“О, моя дорогая, мне следовало бы так сказать”, - ответил Гекатейос. “И ты, по крайней мере, немного говоришь на этом ужасном местном языке. Для меня это все равно что хрюканье животных. Я буду очень рад вернуться в Александрию, где преобладает греческий язык - хотя там тоже поселяются иудеи, если ты можешь в это поверить.” Он закатил глаза, но затем продолжил: “Я также буду рад иметь свободное время, чтобы собрать все мои заметки и воспоминания воедино, а затем сесть и написать”.


Соклей не наклонился, не выдернул булыжник из земли и не размозжил им голову Гекатею. Почему он этого не сделал, он так и не узнал, ни тогда, ни впоследствии. Ученый шел дальше, все еще дыша, все еще разумно разговаривая, все еще не осознавая, как много он принимал как должное, и Соклей жаждал этого с глубокой, безнадежной тоской.


В один из этих дней. В один из этих лет, подумал Соклей. Я поступлю так, как поступал Фалес, и разбогатею настолько, что смогу позволить себе поступать так, как мне заблагорассудится. Я могу собрать все свои заметки и воспоминания воедино, а затем сесть и написать. Я могу. И я буду.


Вернувшись в гостиницу, они обнаружили хаос. Телеутас, на этот раз, не был причиной этого: он был в борделе дальше по кварталу. Хозяин гостиницы кричал на Мосхиона на плохом греческом, а бывший ловец губок кричал в ответ.


Мосхион с явным облегчением повернулся к Соклеосу. “Хвала богам, ты здесь, юный сэр. Этот парень считает, что я сделал что-то действительно ужасное, и я никогда никому не хотел причинить вреда ”.


“Надругательство! Оскорбление!” Закричал Итран. “Он оскверняет единого бога!”


“Успокойся, о лучший. Успокойся, пожалуйста”, - сказал Соклей по-гречески. Он перешел на арамейский: “Мир тебе. Мир всем нам. Скажи своему рабу. Я все исправлю, если смогу ”.


“Он оскверняет единого бога”, - повторил трактирщик, на этот раз по-арамейски. Но он, казалось, не был так готов вспылить, как за мгновение до этого.


“Что случилось?” Соклей спросил Мосхиона, пытаясь воспользоваться относительной тишиной.


“Я проголодался, юный господин”, - ответил Мосхион. “Мне захотелось немного мяса - я давно его не ел. Хотел немного свинины, но я не смог заставить этого глупого варвара понять, как это называется ”.


“О, боже”. Теперь Соклей понял, в какую беду он попал. “Что ты сделал потом?”


“Я попросил у брошенного бродяги черепок, сэр, чтобы я мог нарисовать ему картинку”, - сказал Мосхион. “Он достаточно хорошо понимал ‘черепок’, фурии его забери. Почему он не мог понять слово "свинина’? Он дал мне черепок, и я нарисовал - это ”.


Он показал Соклею осколок разбитого горшка. На нем он кончиком острого ножа нацарапал похвальное изображение свиньи. Соклей понятия не имел, что умеет так хорошо рисовать. Возможно, сам Мосхион даже не знал. Но дар, несомненно, был налицо. Соклей спросил: “Что произошло дальше?”


“Я отдал это ему, и он устроил истерику”, - ответил моряк. “Именно там мы были, когда вы только что вошли, молодой сэр”.


“Ты же знаешь, они не едят свинину”, - сказал Соклей. “Они думают, что свинья - это оскверненное животное. Мы видели в Иудайе не больше свиней, чем статуй, помнишь? Вот почему он разозлился. Он думал, что ты оскорбляешь его и его бога одновременно ”.


“Ну, успокой этого глупца”, - сказал Мосхион. “Я не хотел никаких неприятностей. Все, что я хотел, это немного ребрышек или что-то в этом роде”.


“Я попытаюсь”. Соклей повернулся к трактирщику и перешел на арамейский: “Мой господин, человек твоей рабыни не хотел тебя обидеть. Он не знает твоих законов. Он всего лишь хотел поесть. Мы едим свинину. Это не противоречит нашим законам ”.


“Это против нас”, - кипел Итран. “Свиньи делают все ритуально нечистым. Вот почему в Иерусалиме запрещено есть свиней и свиное мясо. Даже это изображение свиньи может стать осквернением ”.


Иудеи запретили высекать изображения людей, потому что люди были созданы по образу их бога, чей образ был им запрещен. Исходя из таких рассуждений, Соклей мог видеть, как изображение зверя, считающегося нечистым, само по себе может быть нечистым. Но он сказал: “Это всего лишь изображение. И ты сражался за Антигона. Ты знаешь, что ионийцы едят свинину. Мосхион не хотел никого обидеть. Он извинится ”. По-гречески он прошипел: “Скажи ему, что тебе жаль”.


“Я голоден , вот кто я такой”, - проворчал моряк. Но он склонил голову перед Итраном. “Извини, приятель. Я не хотел вас всех расстраивать. Зевс знает, что это так ”.


“Хорошо”. Итран глубоко вздохнул. “Хорошо. Отпусти это. Нет. Подожди. Дай мне это изображение, один из вас.” Соклей протянул ему черепок. Он поставил его на пол, затем растоптал со всей силы. Под его сандалией она разлетелась на крошечные кусочки. “Вот. Ушла навсегда”.


Соклею было неприятно видеть, как уничтожают такой прекрасный эскиз. Однако ради мира он промолчал. Гекатай из Абдеры не хотел, чтобы он вызывал беспорядки, и он не хотел, чтобы Мосхион вызвал их. “Что все это было?” Теперь Гекатай спросил. “Часть этого была на арамейском, поэтому я не мог понять”. Соклей объяснил. Когда он закончил, Гекатей сказал: “Эуге! Тебе там повезло - везучий и умный. Иудеи могут сойти с ума, когда дело касается свиней”.


“Да, я так и предполагал”, - сказал Соклей. “Но это было просто недоразумение”.


“Большую часть времени недоразумения здесь не улаживаются”, - сказал Гекатай. “Они заканчиваются кровью. Хорошо, что мастер Итран хоть что-то знает об эллинских обычаях, иначе было бы хуже.”


Пока Гекатай говорил, вошла Зилпа. Пока Гекатей и Соклей говорили взад и вперед на греческом, Итран объяснил своей жене на арамейском, что происходило. Соклей слушал их, возможно, краем уха. Простой звук арамейского языка напомнил ему об истинности того, что сказал Гекатейос. Это была не его страна. Это были не его люди. Катастрофа могла так легко сокрушить его, катастрофа, возникшая из-за чего-то столь тривиального, как моряк, получивший иену за мясо после долгого отсутствия. И если бы беда действительно постигла его здесь, к кому бы он мог обратиться за помощью?


Никто. Совсем никто.


“Мы прошли через это”, - сказал он Гекатаосу. “В конце концов, это все, что действительно имеет значение”.


Другой эллин что-то сказал в ответ. Теперь Соклей едва слышал его. Он наблюдал за Зилпой, слушающей рассказ ее мужа об этом деле, которое, насколько знал Соклей, сильно отличалось от того, как это представлялось Мосхиону, ему и Гекатею из Абдеры.


Она такая же чужая, как и любая другая лудайои, сказал себе Соклей: еще одна несомненная истина. Но в его глазах она была гораздо более декоративна, чем любая другая. Это не должно было иметь такого большого значения. Этого не должно было быть, но это имело.


Случилось так, что она посмотрела в его сторону в то же время, когда он смотрел на нее. Он знал, что ему следовало перевести взгляд в другом направлении. Пристальный взгляд на жену другого мужчины мог легко навлечь неприятности на его голову. Если бы он не смог убедиться в этом сам, путешествие с Менедемом должно было довести дело до конца.


И все же… Он смотрел и не мог отвести взгляд. Чем дольше он оставался в Иерусалиме, тем больше понимал безумие Менедема, безумие, которое раньше только приводило его в ярость. Линия подбородка Зелфы, то, как ее губы чуть приоткрывались при дыхании, блеск ее глаз, ее волнистые волосы цвета полуночи…


Он знал, о чем он думал, когда смотрел на нее. Но что происходило в ее голове, когда она смотрела на него в ответ? Он был уверен, что она могла читать по его лицу так же легко, как он прочитал бы надпись на агоре на Родосе. И если бы она могла, ей стоило только сказать слово покрытому шрамами и опасному Итрану, и нависшая опасность больше не парила бы, а нанесла удар.


Она не произнесла этого слова. Соклей удивился почему. Мосхион вышел из гостиницы, бормоча что-то насчет баранины, если он не может заказать свинину. Гекатай из Абдеры сказал: “Я собираюсь записать то, что видел сегодня, чтобы не забыть это. Приветствую”. Он ушел.


Соклей взгромоздился на табурет. “Вина, пожалуйста”, - сказал он по-арамейски.


“Вот”. Итран зачерпнул его из кувшина. Он также налил чашу для себя. Прежде чем отпить из нее, он пробормотал короткую молитву. Он наблюдал, как Соклей пролил несколько капель на пол в качестве возлияния богам, и вздохнул. Если бы в этом вздохе были слова, это означало бы что-то вроде: Ты всего лишь эллин. Ты не знаешь ничего лучшего.


“Мир вам”, - сказал Соклей - не как обычное приветствие, а как настоящую просьбу. “Мы не стремимся оскорбить вас. У нас есть свои обычаи”.


“Да, я знаю это”, - ответил Итран. “Ты не можешь не быть тем, кто ты есть. И тебе также мира”. Сказал бы он это, если бы заметил, что Соклей смотрит на Зелфу? Вряд ли.


На следующий день была суббота Иудаизма. В то утро никто не разжигал огонь: это считалось бы работой. Гекатей поднялся в крепость, возвышающуюся над храмом, чтобы поговорить с одним из офицеров Антигона, с которым он успел познакомиться. Соклей намеревался посмотреть, что он может найти на рыночной площади, но он знал, что в день отдыха площадь будет тихой и пустой. Он по-прежнему считал местный обычай колоссальной тратой времени, но лудайои его мнение нисколько не заботило.


От нечего делать он остановился в гостинице. Масло, вчерашний хлеб и вино составили сносный завтрак. Аристидас и Мосхион отправились в бордель, чтобы узнать, отдыхают ли тамошние женщины тоже. Когда двое моряков не вернулись сразу, Телеутас начал ерзать на своем табурете. Через некоторое время он спросил Соклея: “Ты сегодня никуда не собираешься, не так ли?”


“Кто, я?” Спросил Соклей. “Я намеревался быть в Македонии этим утром и в Карфагене сегодня днем. Почему?”


“Хех”, - сказал Телеутас - почти, но не совсем со смехом. “Ну, если ты никуда не собираешься, я полагаю, я могу отправиться к девочкам сам. Я хочу сказать, что ты вряд ли попадешь в беду, просто околачиваясь здесь, в гостинице, не так ли?”


“Это зависит”, - серьезно ответил Соклей. “Если мимо пройдут стимфалийские птицы и Гидра, мне, возможно, придется сразиться с ними, потому что я нигде в этих краях не видел Геракла”.


“Хех”, - снова сказал Телеутас. Он поспешил выйти из гостиницы, возможно, не столько для того, чтобы убежать от Соклеоса, сколько для того, чтобы выбрать себе женщину.


Соклей спрятал улыбку. Он хотел общества Телеутаса не больше, чем моряк хотел его. Он поднял руку. Зилпа кивнула ему и спросила: “Да? Что это такое?”


“Не мог бы твой раб выпить еще чашу вина, пожалуйста?” - сказал он по-арамейски.


“Да, конечно, я достану это для тебя”. Она поколебалась, затем добавила: “Тебе не нужно быть таким формальным для такой маленькой просьбы”.


“Лучше слишком официально, чем недостаточно”, - ответил Соклей. Она поставила кубок с вином на маленький столик перед ним. Он сказал: “Большое вам спасибо”.


“Не за что”, - сказала Зилпа. “Ты говоришь на нашем языке лучше, чем любой другой иониец, которого я знала. Вчера было хорошо. Тебе удалось показать, что твой мужчина не хотел причинить вреда своим изображением нечистого зверя. Это могло вызвать неприятности, большие неприятности. Ее лицо омрачилось. “Некоторые ионийцы смеются над нами из-за того, во что мы верим. Мы не смеемся над другими людьми за то, во что они верят. Это не для нас, но мы и не смеемся над этим”.


“Я знаю, во что я верю”, - сказал Соклей, потягивая вино.


“Что это?” - серьезно спросила Зилпа.


“Я верю, что ты прекрасен”. Соклей не знал, что собирается сказать это, пока слова не слетели с его губ.


Зилпа начала отворачиваться от него. Она обернулась, внезапно и резко. Если она была рассержена, Соклей знал, что сам навлек на себя больше неприятностей, чем помог Мосхиону сбежать. Но ее голос был тихим, даже насмешливым, когда она ответила: “И я считаю, что тебя слишком долго не было дома. Может быть, тебе стоит пойти в соседний квартал со своими друзьями”.


Соклей вскинул голову. Ему потребовалось сердцебиение, чтобы вспомнить, что вместо этого нужно покачать ею. “Я не хочу этого. Тело женщины...” Он пожал плечами. Попытка рассказать Зилпе о своих чувствах на языке, которым он совсем не владел, была еще одной проблемой, еще одним разочарованием. Он задавался вопросом, повезло бы даже Менедему при таких обстоятельствах. Он сделал все, что мог, продолжая: “Тело женщины имеет не такое большое значение. Женщина, о которой я забочусь, это имеет значение”.


Если Зилпа завопила и побежала за своим мужем, он уже сказал достаточно, чтобы навлечь на себя большие неприятности. Но она этого не сделала. Она сказала: “Со мной такое случалось раньше. Странствующий мужчина оказывается достаточно добр, чтобы подумать, что я хорошенькая, и тогда он думает, что влюблен в меня из-за этого. Хотя это всего лишь глупость. Как ты можешь думать, что я тебе небезразличен, когда ты даже не знаешь меня, ни в каком смысле, который имеет значение?”


Именно такой вопрос Соклей часто задавал своему кузену, когда Менедем воображал, что влюбился в какую-нибудь девушку, которая привлекла его внимание. То, что она вернулась к нему, было бы забавно, если бы он посмотрел на это правильно. Как раз тогда он был не в настроении для этого.


“Я знаю способы, которые имеют значение”, - сказал Соклей. Зилпа хихикнула. Он понял, что использовал женскую форму глагола, как и она. “Я знаю”, - сказал он снова, на этот раз правильно. “Я знаю, что ты добрый. Я знаю, что ты терпеливый. Я знаю, что ты щедрый. Я знаю, что это хорошие качества для женщины.” Ему удалось криво усмехнуться. “Я знаю, что мой арамейский плохой”.


Она улыбнулась на это, но быстро снова стала серьезной. “Другой иониец пытался дать мне денег, чтобы я отдала ему свое тело”, - сказала она. “Со мной такое случалось и раньше, с нами и с иностранцами”.


“Если мне нужна женщина, которую я могу купить, я пойду в соседний квартал”, - сказал Соклей.


“Да, я верю тебе. Ты странный человек, ты знаешь это? Ты говоришь мне эти комплименты - от них мне хочется покраснеть. Я жена трактирщика. Я не очень часто краснею. Я слишком много видел, слишком много слышал. Но я думаю, ты имеешь в виду то, что говоришь. Я не думаю, что ты говоришь это, чтобы заманить меня в постель ”.


“Конечно, я имею в виду именно это”, - сказал Соклей. Менедем, возможно, и не имел, но он был опытным соблазнителем. Соклею и в голову не приходило говорить что-либо, кроме того, что он считал правдой.


Зилпа снова улыбнулась. “Сколько тебе лет, иониец?”


“Двадцать семь”, - ответил он.


“Я бы предположила, что ты моложе”, - сказала она ему. Он задавался вопросом, было ли это похвалой или чем-то другим. Возможно, она тоже не знала; она продолжила: “Мне никто не говорил таких вещей”.


“Даже твой муж?” Спросил Соклей. “Он должен”.


“Нет”. Голос Зелфы был встревоженным. “Когда никто не говорит таких вещей, ты не скучаешь по ним. Но когда кто-то говорит… Я не собираюсь затаскивать тебя в свою постель здесь, Соклей, сын Лисистрата, но я думаю, что ты все равно сделал мой брак еще более холодным местом ”.


“Я не хотел этого делать”, - сказал Соклей.


“Нет. Ты хотел переспать со мной. Это было бы проще, чем заставить меня задуматься, почему меня никто не хвалил с тех пор, как я стояла под свадебным балдахином со своим мужем”.


“Оймой!” Сказал Соклей. Это было по-гречески, но Зилпа поняла значение звука, как он и думал, она могла. На арамейском он продолжил: “Я не хотел сделать тебя несчастной. Я сожалею, что сделал”.


“Я не думаю, что ты сделал меня несчастной”, - сказала Зилпа. “Я думаю, что я была несчастна. Я думаю, что я была несчастна в течение многих лет, даже не подозревая об этом. Ты заставил меня увидеть это. Я должен поблагодарить тебя”.


“Я удивлен, что ты не сердишься”, - сказал Соклей. Когда кто-то указывал ему на то, чего он раньше не видел, он был - обычно, когда помнил, что должен быть - благодарен. Судя по всему, что он видел, большинство людей злились, когда кто-то заставлял их менять свой взгляд на то, как устроен мир. Если что-то и менялось, то это отмечало разницу между теми, кто стремился к философии, и обычными людьми.


“Сердишься? Нет”. Жена трактирщика покачала головой. “Это не твоя вина. Это вина Итрана за то, что он воспринимает меня как нечто само собой разумеющееся, как кровать, в которой он спит, и моя вина за то, что я позволила ему это сделать, даже не заметив, что он это делает. ” Внезапные слезы блеснули в ее глазах. “Может быть, все было бы по-другому, если бы кто-то из наших детей выжил”.


“Мне жаль”, - сказал Соклей. У стольких семей был такой же плач, как у Зилпы. Младенцы умирали так легко, что их захоронение за городскими стенами не приводило к религиозному осквернению, как это было с телами пожилых людей.


“Все так, как желает единый бог”, - сказала Зелфа. “Это говорят священники, и я верю им, но я не могу понять, почему он пожелал, чтобы мои дети умерли”.


“Мы, ионийцы, задаемся тем же вопросом”, - сказал Соклей. “Мы не знаем. Я не думаю, что мы можем знать”. Он допил вино и протянул ей кубок. “Можно мне еще, пожалуйста?” Обычно он был очень умерен в несмешанном напитке, зная, какой он крепкий, но нервы заставили его захотеть еще.


“Конечно. Ты вообще почти не пьешь”, - сказала Зилпа. Соклеосу так не показалось, но он пропустил это мимо ушей. Она наполнила его кубок и свой тоже. Он пролил немного возлияния на пол, пока она бормотала благословение, которое иудеи использовали над вином. Они оба выпили. Зилпе удалось негромко рассмеяться. “Вот мы здесь, разливаем вино, чтобы заглушить нашу печаль, потому что ни один из нас не получил того, чего хотел”.


“Это забавно, не так ли? Или это могло бы быть”, - сказал Соклей. Вино, сладкое и густое, разливалось очень плавно. Соклей зацепил лодыжкой другой табурет и придвинул его к столу, за которым сидел. “Сюда. Не нужно стоять. Если тебе больше нечего делать, можешь сесть рядом со мной”.


“Полагаю, да”. Когда Зилпа все-таки села, она примостилась на краешке табурета, как нервная птичка. Она залпом допила вино, встала, чтобы налить себе еще чашку, и снова села. “Я не знаю, почему я пью”, - заметила она, глядя на пурпурное вино. “После того, как я выпью, все останется по-прежнему”.


“Да”, - сказал Соклей, который и сам чувствовал то же самое. “Но пока ты пьешь...” Обычно он говорил так же, как она. Сегодня он поймал себя на том, что восхваляет вино.


“На некоторое время, да”, - сказала Зилпа. “На некоторое время даже то, что ты считаешь глупостью, кажется ... не таким уж плохим”.


На греческом языке Соклей ответил бы: Вот почему люди используют вино как предлог для совершения поступков, о которых они никогда бы не мечтали в трезвом состоянии. Он знал, что не сможет сказать ничего столь сложного - и столь далекого от мира торговли - на арамейском. Но кивок, как только он вспомнил использовать местный жест, а не тот, к которому он привык, казалось, достаточно хорошо передал его смысл.


“Еще вина?” Спросила его Зилпа. Ее кубок снова был уже пуст.


Его стакан был все еще наполовину полон. Он сделал еще один глоток и снова кивнул. Он никогда бы не выпил утром столько чистого вина там, на Родосе, но он больше не был на Родосе. Если позже в тот же день у него была тупая голова, то так оно и было, вот и все.


Зилпа встала и наполнила кувшин вином. Она встала рядом с Соклеем, чтобы налить еще в его кубок. Люди используют вино как предлог для совершения поступков, о которых они никогда бы не мечтали в трезвом состоянии, Соклей снова подумал. Прежде чем он успел сказать этому не делать этого, его правая рука скользнула вокруг талии Зилпы.


Она могла бы закричать. Она могла бы разбить кувшин о его голову. Она могла бы сделать любое количество вещей, которые привели бы к быстрой и непоправимой катастрофе для него. Она не сделала. Она даже не попыталась высвободиться или сбросить его руку. Она просто слегка покачала головой и пробормотала: “Вино”.


“Вино”, - согласился Соклей. “Вино и ты. Ты прекрасна. Я бы сделал тебя счастливой, если бы мог. Если ты мне позволишь”.


“Глупость”, - сказала Зилпа. Но говорила ли она с ним или сама с собой? Соклей не мог сказать, пока она не поставила кувшин на стол и не села к нему на колени.


Его руки обвились вокруг нее в радостном удивлении. Он поднял свое лицо, когда она опустила свое. Их губы встретились. У ее рта был вкус вина и ее собственной сладости. Она вздохнула глубоко в его горле.


Поцелуй продолжался и продолжался. Соклей думал, что вино опьяняет его. Это… По сравнению с этим вино было ничем. Он просунул руку ей под одежду. Он скользнул выше ее колена, вверх по гладкой коже внутренней поверхности бедра, к месту соединения ног.


Но эта рука, спешащая к ее тайному месту, должно быть, напомнила ей, в какую игру они начали играть. С тихим испуганным стоном она отдернулась и снова вскочила на ноги. “Нет”, - сказала она. “Я же говорила тебе, что не затащу тебя в свою постель”.


Будь она рабыней, он мог бы повалить ее на пол и овладеть ею силой. Такие вещи время от времени случались даже с освобожденными эллинскими женщинами из хороших семей, например, когда они возвращались ночью с религиозной процессии. Поэты-комики писали пьесы об осложнениях, возникающих в результате подобных происшествий. Но Соклей никогда не был из тех, кто в первую очередь думает о силе. И использует ее против иностранки в городе, полном варваров… Он вскинул голову.


Он не смог удержаться от долгого сердитого вздоха. “Если ты не хотела заканчивать, лучше бы ты не начинала”, - сказал он. Пульсация в его собственной промежности сказала ему, как сильно он этого хотел.


“Мне жаль”, - ответила Зилпа. “Я хотела немного сладости - не слишком много, но самую малость. Я не думала, что ты ...” Она пропустила это мимо ушей. “Я не думал”.


“Нет. Ты этого не делал. Я тоже” Соклей вздохнул. Он залпом допил остатки вина в кубке. “Может быть, мне все-таки стоит пойти в другой квартал”.


“Возможно, тебе следует”, - сказала Зилпа. “Но теперь, иониец, что мне теперь прикажешь делать?” И на этот вопрос, как бы Соклей ни гордился своим умом, у него вообще не было ответа.


Менедем не торопился, отправляясь на красильню на окраине Сидона. Он продолжал находить предлоги для того, чтобы оставаться в стороне. Настоящая причина была проста: красильни, прославившие финикийские города, воняли слишком сильно, чтобы он захотел приблизиться к ним.


Это зловоние проникло в город, когда ветер подул не в ту сторону. Но в Сидоне, как и в любом городе вокруг Внутреннего моря, было много других отвратительных запахов, которые могли разбавить этот. У красильни запах гниющих моллюсков был одновременно подавляющим и чистым.


Как кто-то вообще узнал, что мурекс, однажды измельченный, дает жидкость, которая после надлежащей обработки превращается в чудесный финикийский малиновый краситель? он задумался. Некоторые изобретения казались ему естественными. Любой мог видеть, что палки плавают, а всевозможные предметы подхватываются ветром и увлекаются им. Оттуда до плотов и лодок мог быть только небольшой шаг. Но пурпурная краска? Менедем вскинул голову. Это показалось ему очень маловероятным.


Он пожалел, что с ним не было Соклея. Увидев финикийца, разбивающего раковины молотком, он крикнул: “Привет! Ты говоришь по-гречески?”


Парень покачал головой. Но он знал, о чем пытался спросить Менедем, потому что тот сказал что-то по-арамейски, в чем родосец уловил слово "ионийский". Финикиец указал на лачугу неподалеку. Он произнес еще одну фразу, полную кашля и шипящих звуков. И снова Менедем услышал местное слово, обозначающее эллина. Возможно, это означало, что там был кто-то, говоривший на его языке. Во всяком случае, он на это надеялся.


“Спасибо”, - сказал он. Финикиец помахал рукой и вернулся к разбиванию ракушек. Через мгновение он остановился, взял кусочек мяса и отправил его в рот. Свежее твоего операционного сына не придумаешь, подумал Менедем.


Когда он открыл дверь в хижину, двое финикийцев, один полный, другой худощавый, подняли на него глаза. Толстый начал говорить, прежде чем он смог произнести хоть слово: “Ты, должно быть, родиец. Все гадал, когда ты собираешься появиться здесь”. Его греческий был беглым, разговорным и звучал так, как будто он выучил его у кого-то, кто был на грани закона.


“Да, это верно. Я Менедем, сын Филодема”, - сказал Менедем. “Приветствую. А вы, джентльмены...?”


“Я Тенаштарт, сын Метены”, - ответил дородный финикиец. “Это мой брат Итобаал. Жалкий сын шлюхи не говорит ни на одном греческом. Рад познакомиться с вами. Вы хотите купить немного краски, верно?”


“Да”, - сказал Менедем. “Э-э-э... где ты так ... хорошо выучил греческий?”


“Здесь и там, приятель, здесь и там”, - ответил Тенаштарт. “Я в свое время кое-что повидал, можешь не сомневаться. В Элладе есть города… Но ты пришел сюда не для того, чтобы слушать, как я стучу зубами ”.


“Все в порядке”, - сказал ему Менедем, более очарованный, чем что-либо еще. “Ты не возражаешь, если я задам тебе вопрос?”


“Конечно”, - экспансивно сказал Тенаштарт. “Продолжайте”.


“Во имя богов, о наилучший, как ты выносишь эту вонь?” Выпалил Менедем.


Прежде чем ответить, Тенаштарт сказал Итобаалу что-то по-арамейски. Оба брата рассмеялись. Тенаштарт вернулся к греческому: “Все спрашивают нас об этом. Неважно, кто: финикийцы, эллины - даже персы, когда я был ребенком. Все они говорят одно и то же ”.


“И ты даешь им такой же ответ?” Спросил Менедем. Тенаштарт провел много времени среди эллинов; он опустил голову вместо того, чтобы кивнуть, как сделали бы почти все варвары. Менедем сказал: “Ну, и каков же ответ?”


“Вы хотите знать правду?” - спросил красильщик. “Правда в том, что мы оба проводим так много времени с ракушками, что больше этого даже не замечаем. Я знаю, что она есть, только тогда, когда я ненадолго уезжаю. Потом, когда возвращаюсь, я какое-то время чувствую ее запах. Но кроме этого, для меня ее там даже нет, не больше, чем воздуха для меня, понимаешь, что я имею в виду?”


“Я полагаю, что да”, - ответил Менедем. “Хотя, кажется, в это трудно поверить”.


Тенаштарт сказал что-то еще по-арамейски. Его брат кивнул. Итобаал указал на рабочего, дробящего мурексы, дотронулся до своего внушительного носа и пожал плечами. Он мог бы сказать, что также не заметил запаха гниющих моллюсков.


Даже Менедему это не казалось таким ужасным, как тогда, когда он впервые попал на красильню. Тем не менее, он был далек от того, чтобы не заметить этого. Он хотел бы быть таким же забывчивым, как два финикийских брата.


Тенаштарт сказал: “Вы проделали весь этот путь, чтобы поговорить о неприятных запахах, или вы хотите заняться каким-то бизнесом?”


“Давайте займемся делом”, - любезно сказал Менедем. “Сколько вы берете за банку вашего лучшего красителя?” Когда сидонянин сказал ему об этом, он взвыл. “Это возмутительно!”


Тенаштарт развел руками. “Так оно и есть, приятель. Я должен зарабатывать на жизнь, как и все остальные”.


Но Менедем погрозил ему пальцем. “О, нет, ты этого не сделаешь, мой дорогой. Тебе это с рук не сойдет, ни на минуту не сойдет, и я скажу тебе, почему нет. Я видел финикийцев в Элладе, продающих малиновую краску по той же цене, и это после наценки их посредников. Сколько они вам платят?”


“Вы, должно быть, говорите о мужчинах из Библоса или Арадоса”, - непринужденно сказал Тенаштарт. “У них краска более низкого качества, поэтому, естественно, они могут брать меньше”.


Менедем вскинул голову. “О, нет, ты не понимаешь”, - повторил он. “Во-первых, они сказали бы, что библийская или арадийская краска ничуть не хуже сидонской. После разрушения Тира ни у кого больше нет лучшего. И, во-вторых, я видел, как сидонцы продавали по той же цене ”.


Обаятельно-уродливая ухмылка Тенаштарта продемонстрировала отсутствие нижнего переднего зуба. “Ты мне нравишься, родианец, и пусть вороны будут со мной, если я этого не сделаю. У тебя есть яйца. Но скажи мне вот что - почему я должен платить эллину столько же, сколько даю своему собственному народу?” Он перевел свои слова Итобаалу, который снова кивнул.


“Почему?” Сказал Менедем. “Я скажу тебе почему. Потому что серебро есть серебро, вот почему. А теперь, будь добр, скажи своему брату это тоже по-арамейски”.


“У тебя есть выдержка”, - сказал Тенаштарт, но в его голосе было больше восхищения, чем чего-либо другого. Он и Итобаал действительно говорили взад и вперед на своем родном языке, смешивая звуки, странные для греческих ушей. Когда они закончили, Тенаштарт назвал другую цену, на этот раз лишь чуть более чем в два раза выше той, что он предлагал раньше.


“Что ж, так-то лучше”, - сказал Менедем. “Я не знаю, хорошо ли это - я все еще думаю, что вы берете со своего народа меньше, чем это, - но это лучше. Мы поговорим подробнее позже. Но сначала, ты хочешь серебра, или мы заключаем сделку?”


“Ты прибыл сюда на акатосе”, - сказал Тенаштарт. “Это означает, что у тебя обязательно должны быть припрятаны лакомства под скамьями гребцов. Что у тебя есть, и чего ты хочешь за это?”


“Мой двоюродный брат привез духи в страну Иудеев, но у меня их еще много осталось”, - ответил Менедем. “Торговая галера может перевезти гораздо больше, чем вьючный осел”.


“Ты говоришь о розовой эссенции, которую вы, родосцы, делаете?” Спросил Тенаштарт. Менедем опустил голову. Сидонянин сказал: “Это хорошая штука, и ее не так уж часто доставляют сюда. Однако вы продаете ее в тех маленьких баночках, не так ли?”


“Да. Она концентрированная, поэтому немного имеет большое значение”, - сказал Менедем.


“Что ты хочешь за одну из этих банок? Нет, подожди”. Тенаштарт поднял перепачканную краской руку. “Давайте остановимся на том, сколько баночек духов помещается в одну баночку с красителем. Пока мы говорим о кувшинах, а не о сиглои или драхмае, это кажется более дружелюбным, так это на самом деле или нет ”.


Менедему она недолго казалась дружественной. Тенаштарт высмеял его первоначальное предложение. Он презирал предложение Тенаштарта. Каждый обвинял другого в том, что он разбойник, происходящий из длинной линии пиратов и воров. Каждый утверждал, что другой думал о собственной выгоде за счет сделки в целом. Каждый, несомненно, был прав.


Постепенно, на полразмера, они становились ближе друг к другу. Чем ближе они становились, тем больше ругались друг на друга. Через некоторое время Менедем улыбнулся Тенаштарту и сказал: “Это весело, не так ли?”


Тенаштарт поднялся со своего табурета и заключил Менедема в медвежьи объятия. “Ах, эллин, если бы ты только остался в Сидоне на год, я бы сделал из тебя финикийца, к чертовой матери, если бы я этого не сделал”. Затем он сделал предложение, едва ли более разумное, чем его предыдущее.


Менедем не хотел быть финикийцем. Выйти и сказать об этом показалось ему невежливым. Он сделал еще одно собственное предложение. Тенаштарт осыпал его проклятиями на греческом и арамейском. Они оба начали смеяться, что не означало, что они перестали кричать друг на друга или пытаться превзойти друг друга в придачу.


Когда, наконец, они взялись за руки, они оба вспотели. “Фью!”


Сказал Менедем. “Сейчас мы оба скажем, что нас обманули, а затем мы оба заработаем кучу денег на том, что мы только что сделали. Но если мы увидимся снова через пару лет, ни один из нас не признается в этом ”.


“Так оно и есть”, - согласился Тенаштарт. “Ты довольно хорош, эллин, забери меня фурии, если это не так”.


“Ты и сам довольно хорош”, - ответил Менедем. Я содрал с тебя шкуру, подумал он. Тенаштарт, без сомнения, подумал то же самое. Во всех отношениях это была выгодная сделка.


9


Когда Соклей и матросы с "Афродиты" покинули Иерусалим, Телеутас тяжело вздохнул. “Это был не такой уж плохой город, даже если бы я не знал языка”, - сказал он. “Вино было довольно хорошим...”


“И достаточно крепкий”, - вмешался Мосхион. “Пить его в чистом виде не так уж плохо, когда к нему привыкаешь”.


“Нет, не так уж и плохо”, - согласился Телеутас. “Девушки тоже были дружелюбны, или они вели себя достаточно дружелюбно, как только ты дал им серебро”. Он посмотрел на Соклеоса. “Вы когда-нибудь трахались, пока мы были там, молодой сэр?”


“Да, один или два раза”, - честно ответил Соклей. “Девушки в борделе, в который я ходил, были просто девушками в борделе, насколько я могу судить. Так или иначе, они не казались особенными ”.


Он не мог сказать того же о Зилпе, но ему не хотелось говорить о жене трактирщика со своими сопровождающими. Во-первых, он на самом деле ничего с ней не делал. Для другого, даже если бы у него было… Он покачал головой. Менедем хвастался своими изменами. Соклей иногда думал, что его двоюродный брат совершил их не в последнюю очередь для того, чтобы он мог ими похвастаться. Если я когда-нибудь соблазню чужую жену, надеюсь, у меня хватит ума держать рот на замке по этому поводу.


Аристидас спросил: “Как скоро мы доберемся до этого места в Энгеди?”


“Не должно быть больше пары дней”, - ответил Соклей. “Предполагается, что она находится на краю того, что они называют озером асфальта, или что-то в этом роде. Об этом озере рассказывают всякие забавные вещи. Говорят, в нем столько соли, что в нем ничто не может жить. И они говорят, что если вы войдете в нее, вы даже не сможете утонуть - она такая соленая, вы просто плаваете в ней, как яйцо будет плавать в воде, если вы добавите в него достаточно соли ”.


“Люди говорят всевозможные глупости”, - заметил Аристидас. “Ты веришь во что-нибудь из этой чепухи?”


“Прямо сейчас я не знаю, верить или не верить”, - сказал Соклей. “Некоторые странные вещи оказываются правдой: посмотрите на павлина. И посмотрите на череп грифона, который был у нас в прошлом году. Кто бы мог подумать, что грифоны были кем угодно, только не легендарными зверями, пока мы не наткнулись на это? Но я не собираюсь беспокоиться об этом сейчас, не тогда, когда я сам увижу это через день или два ”.


“Хорошо. Я думаю, это справедливо”, - сказал Аристидас. “Но это место, куда мы направляемся, не может быть таким большим, как Иерусалим, не так ли?”


Соклей вскинул голову. “Во всяком случае, я бы так не думал. Кстати, иудеи говорят, что Иерусалим - самый большой город на их земле”.


“Это не так уж много”, - сказал Телеутас.


Он говорил пренебрежительно, как нечто само собой разумеющееся. Даже если события и произвели на него впечатление, он не подал виду. Здесь, однако, Соклей вынужден был согласиться с ним. Рядом с Афинами, Родосом или Сиракузами Иерусалим был не большим. Сидон с его высокими зданиями тоже превосходил этот маленький местный центр. Он предполагал, что в недалеком будущем люди забудут об этом. Даже храм Иудаои, вероятно, утратит свое значение, поскольку люди в окрестностях все больше и больше принимают эллинский облик.


В конце концов, подумал он, на этом алтаре принесут в жертву свинью, и никому не будет до этого дела. Сегодня мир принадлежит нам, эллинам.


Дорога из Иерусалима в Энгеди сначала шла на юг через холмистую местность, в которой находился главный город Иудеи, а затем на восток к озеру Асфальта. Соклей спросил нескольких разных людей в Иерусалиме, как далеко находится Энгеди, и получил несколько разных ответов. Никто никогда не измерял расстояния в этой стране должным образом, как это делали геодезисты Александра во время его завоевательных кампаний. Соклей также предполагал, что в конечном итоге, кто бы из Антигона или Птолемея ни удерживал Иудею, он выполнит свою работу. До тех пор мнение каждого человека казалось таким же хорошим, как и мнение другого - и , безусловно, поддерживалось с не меньшей страстью. Хотя точное расстояние оставалось под большим сомнением, Соклей действительно думал, что Энгеди находится примерно в двух днях пути от Иерусалима, как он и сказал Аристиду.


Он и его люди остановились передохнуть в разгар дневного зноя в маленьком городке Вифлееме. Они купили вина у хозяина таверны и запили им хлебы, которые привезли из Иерусалима. Дочь трактирщика, которой было около десяти, все смотрела и смотрела на них, пока несла вино к их столу. Соклей мог бы поспорить, что она никогда раньше не видела эллина.


“Мир вам”, - сказал он по-арамейски.


Она моргнула. “И тебе тоже мира”, - ответила она. Если бы это не было шаблонной фразой, она, возможно, была бы слишком поражена, чтобы произнести ее. Ее темные глаза казались огромными на худом, не слишком чистом лице, которое все еще обещало значительную красоту, когда она стала старше.


“Как тебя зовут?” он спросил.


“Мариам”, - прошептала она. Затем, явно собравшись с духом, она спросила: “А что у тебя?”


“Я Соклей, сын Лисистрата”, - ответил он. Забавно звучащие иностранные слоги заставили ее хихикнуть. Она убежала. Соклей спросил хозяина таверны: “Почему ты дал ей имя, которое означает ‘горькая’? Она кажется счастливым ребенком”.


“Да, сейчас это так, - ответил мужчина, - но ее рождение чуть не убило мою жену. В течение нескольких недель я думал, что так и будет. Вот почему, незнакомец”.


“О. Спасибо”, - сказал Соклей, удовлетворив любопытство. А затем, вспомнив о хороших манерах, добавил: “Я рад, что твоя жена не умерла”.


“Еще раз спасибо”. Но лицо трактирщика не посветлело. “Она прожила еще три года, затем умерла от...” Слово было бессмысленным для Соклеоса. Он развел руками, чтобы показать это. Иудаиец выгнул спину, запрокинул голову и стиснул челюсти. Он был хорошим мимом, достаточно хорошим, чтобы заставить Соклея содрогнуться.


“О. Столбняк, мы называем это по-гречески”, - сказал родосец. “Мне очень жаль, мой друг. Это тяжелый способ умереть. Я тоже это видел”.


Пожав плечами, хозяин таверны сказал: “Так пожелал наш бог, и так оно и произошло. Да возвеличится и освятится имя нашего бога во всем мире, который он создал согласно своей воле”. То, как он выговаривал слова, напоминало молитву, которую он знал наизусть. Соклей хотел бы спросить его и об этом, но Мосхион отвлек его, спросив, о чем он говорит, поэтому он не стал.


Он даже не думал об этом снова, пока он и моряки не покинули Вифлеем. Когда он это сделал, он раздраженно пробормотал себе под нос. Затем он поехал на муле на вершину небольшого холма и, посмотрев на восток, хорошенько рассмотрел озеро асфальта.


Что сначала поразило его, так это то, как далеко внизу виднелась вода. Эти холмы были не очень высокими, но озеро казалось далеко внизу. Телеутас тоже посмотрел в том направлении. “Во имя богов, ” сказал он, - это одна из самых уродливых стран, которые я видел за все свои дни”.


Хотя Телеутам нравилось принижать все, что он видел, это не означало, что он всегда ошибался. Здесь он не ошибся; Соклей тоже считал эту страну, безусловно, самой уродливой из всех, что он видел в своей жизни. Холмы, по которым он и его соотечественники-родосцы путешествовали, спускались к озеру Асфальта через череду утесов из красноватого кремня, на которых почти ничего не росло. Под этими утесами были утесы из бурого известняка, такие же бесплодные.


Равнины между возвышенностью и озером были ослепительно белыми. “Знаешь, что это мне напоминает?” Сказал Мосхион. “Когда они ставят кастрюли, полные морской воды, для просушки, и они так и делают, и на дне остается вся соль, воронам со мной, если это не то, на что похоже”.


“Ты прав”, - сказал Соклей. Но солончаки были не очень большими. Эти соляные равнины, если это было то, чем они были, тянулись стадион за стадионом. “Выглядит так, как будто половина соли в мире находится там, внизу”.


“Жаль, что не стоит брать с собой кучу ослов”, - сказал Аристидас. “Они просто лежат там и ждут, когда кто-нибудь их соберет. Тебе не пришлось бы возиться со сковородками ”.


“Если бы так много эллинских полисов не лежало у моря, мы могли бы извлечь из этого выгоду”, - сказал Соклей. “При нынешнем положении дел...” Он тряхнул головой.


Под солнцем само Асфальтовое озеро сияло золотом. За ним, на востоке, лежали другие холмы, сложенные из грубого пурпурного камня. Соклей едва заметил их утром, когда выезжал из Иерусалима, но они становились все более заметными по мере того, как день клонился к закату и угол падения солнечного света на них менялся. Он не увидел на ней ни деревьев, ни даже кустов. Озеро асфальта и почти все, что его окружало, с таким же успехом могло быть мертвым.


Указывая на восток, за озером, на скалистые пурпурные холмы, Аристидас спросил: “Это все еще тоже часть Иудеи или они принадлежат какой-то другой стране, населенной другими варварами?”


“Я не знаю, хотя уверен, что иудаиец сделал бы это”, - ответил Соклей. “Однако, судя по их виду, я бы сказал, что они вряд ли будут полны чем-либо, кроме, может быть, скорпионов”.


“Скорпионы здесь больше и противнее, чем все, что есть у нас в Элладе”, - сказал Телеутас. “Пару дней назад в Иерусалиме я разбил одну вот такую.” Он поднял большой палец и содрогнулся. “Почти заставляет меня пожалеть, что у меня не вошло в привычку носить обувь”.


В течение следующей четверти часа он, Мосхион и Аристидас были пугливы на дороге, уклоняясь от камней, на которых могли прятаться скорпионы, и от теней или палок, которые, как они боялись, были жалящими паразитами.


Даже Соклей, который был верхом на муле и чьи ноги не касались земли, продолжал нервно оглядываться по сторонам. Затем скорпион действительно пронесся по грязи и исчез в расщелине в скалах, прежде чем кто-либо смог его убить. Проклятий Телеуты должно было быть достаточно, чтобы справиться с этим в одиночку.


Через некоторое время тропа, ведущая к соляным равнинам, стала такой крутой, что Соклей спешился и пошел рядом с мулом. Животное ставило каждую ногу с величайшей осторожностью. То же самое сделал вьючный осел, которого вел Аристид. Родосцы и их животные медленно спускались с холмов.


Не пройдя и половины пути, Телеуты остановились и указали на юго-восток. “Посмотри туда. Забери меня фурия, если это не зелень, вон там, прямо на краю Асфальтового озера. Я думал, что все это место было просто ... ничем ”.


“Не может все быть ничем, иначе там бы никто не жил”, - сказал Соклей. “Это, должно быть, Энгеди”.


“Как они заставляют что-то расти, если озеро соленое и вокруг столько соли?” - Спросил Телеутас.


“Я пока не знаю. Думаю, выяснить это будет интересно”, - сказал Соклей. “Может быть, у них есть источники пресной воды. Посмотрим”. Телеутас все еще выглядел недовольным, но промолчал.


Внизу, на соляной равнине, солнце палило на Соклея с силой, которой он никогда раньше не знал. Ему пришлось прищуриться, чтобы избежать ослепительного отражения лучей Гелиоса от соли. Сам воздух казался необычайно густым и тяжелым. У него был соленый привкус, который он ассоциировал с морем, и он не ожидал, что будет пахнуть так далеко от суши. Здесь, на самом деле, соленый привкус был сильнее, чем он когда-либо знал раньше.


Над головой пролетел ворон. Мосхион сказал: “В этой части мира, держу пари, даже птицам приходится носить с собой бутылки с водой”.


Соклей смеялся, но недолго. Путешественник, у которого в этих краях закончилась выпивка, долго бы не протянул. Солнце и соль могли бы так же хорошо бальзамировать его, как натрон - трупы, с которыми обращались египетские похоронщики. Направляясь к Энгеди, Соклей пожалел, что ему пришла в голову такая мысль.


МЕНЕДЕМ достал рулон восточного шелка, который он получил от Закербала, сына Тенеса, из промасленного кожаного мешка, где он был уложен, и поднес его к солнцу. Диокл одобрительно склонил голову. “Это очень красивая штука, шкипер”, - сказал он. “Мы тоже получим за нее хорошую цену, когда вернемся в Элладу”.


“Да, я тоже так думаю”, - ответил Менедем. “Но я думаю не только о серебре. Посмотри на ткань! Посмотри, какая она тонкая! Самый лучший шелк Коан с таким же успехом мог бы быть шерстяным по сравнению с этим ”.


“Интересно, как они это делают”, - сказал келевстес.


“Я тоже”. Менедем опустил голову. “И мне интересно, кто они такие. Люди за пределами Индии, сказал Закербал”.


“Даже Александр не узнал, что находится за пределами Индии”, - сказал Диокл.


“Александр решил, что за пределами Индии ничего нет”, - согласился Менедем. “Таким образом, он мог отправиться обратно в Элладу, говоря, что завоевал весь мир”. Он снова посмотрел на шелк. “Он был неправ. Он был богоподобным человеком - даже героем, полубогом, если хотите, - но он был неправ”.


“Интересно, появится ли еще что-нибудь из этого когда-нибудь с востока”, - сказал Диоклес.


Менедем пожал плечами. “Кто может догадаться? Держу пари, мы никогда больше не увидим череп грифона, потому что никто в здравом уме ничего за него не заплатил бы. Но это? Это другое. Это красиво. Любой, кто увидит это, заплатит за это, и заплатит много. Так что, возможно, откуда бы это ни взялось, придет больше, но кто знает, когда? В следующем году? Через десять лет? Пятьдесят? Через сто? Кто может сказать?”


Он представил себе странных варваров, сидящих за своими ткацкими станками и выпускающих рулон за рулоном этого чудесного шелка. На что бы они были похожи? За пределами Индии они могли бы выглядеть как угодно. Говорили, что народ самой Индии был черным, как эфиопы. Означало ли это, что все за пределами Индии тоже были черными?


Это всего лишь воображение, сказал себе Менедем и тряхнул головой. Я могу раскрасить этих далеких варваров в любой цвет, какой пожелаю. Что ж, я могу сделать их желтыми, если захочу. Он рассмеялся над этим.


“Что смешного, шкипер?” спросил гребец. Когда Менедем рассказал ему, он тоже рассмеялся. “Это очень хорошо. Это действительно так. Ты думаешь, у них тоже были бы желтые волосы, как у кельтов?”


“Кто знает?” Сказал Менедем. “По-моему, у них были черные волосы, но ты можешь придать им любой вид, какой захочешь. Что я хочу представить сейчас, так это продажу этого шелка и краски, когда мы вернемся на Родос ”.


“В Эгейском море будет еще лучше”, - заметил Диокл. “Чем дальше мы уйдем от Финикии, тем лучше будут цены”.


“Вероятно, это правда”, - сказал Менедем. “Может быть, мы сможем отправиться в Афины в следующем парусном сезоне”. Он снова рассмеялся. “Это разбило бы сердце моего кузена, не так ли?”


“О да, он был бы очень разочарован”. Диокл фыркнул. Обнаружив, что фырканье получилось недостаточно сильным, он громко рассмеялся.


“Я бы и сам не прочь туда подняться”, - разрешил Менедем. “В Афинах можно хорошо провести время самыми разными способами. Если мы придем в порт в начале сезона, то сможем сходить в театр на трагедии и комедии, которые ставят во время Великой Дионисии. Ничто не сравнится с театром в Афинах ”.


“Да, театр - отличный способ время от времени проводить день”, - согласились келевсты. “И у них там есть всевозможные винные лавки и хорошенькие девушки в борделях - и хорошенькие мальчики тоже, если ты предпочитаешь заняться этим для разнообразия. Это хороший город”.


“С мальчиком время от времени все в порядке”, - сказал Менедем. “Хотя я никогда не был тем, кто гоняется за каждым цветущим юношей по улицам”.


“Нет, вместо этого ты преследуешь жен”. Но Диокл сказал это снисходительно. В его голосе не было упрека, как это всегда делал Соклей.


“Я думаю, с женами веселее - по крайней мере, с большинством жен”. Менедем скорчил кислую мину. “Жена трактирщика преследует меня. Я тоже не собираюсь позволить ей поймать меня. Угрюмая старая карга”.


“Неудивительно, что ты не задерживаешься там надолго”.


“Неудивительно. Если бы не кровать...” Менедем вздохнул. “Мне не хотелось спать на досках все время, пока мы были здесь”.


“Меня это никогда не беспокоило”, - сказал Диокл.


“Я знаю. Но тогда тебе удобно спать сидя. Я бы не смог этого сделать, даже если бы от этого зависела моя жизнь”.


Гребец пожал плечами. “Все то, к чему ты привык. Это то, что у меня вошло в привычку делать, когда я работал веслом - прислониться к планширу, закрыть глаза и задремать. После того, как вы занимаетесь этим некоторое время, это кажется таким же естественным, как вытянуться во весь рост ”.


“Может быть, для тебя”. Менедем взглянул вниз, на основание пирса. “Если это не эллин, идущий сюда, то я сам желтый варвар”. Он повысил голос: “Привет, друг! Как ты сегодня?”


“Неплохо”, - ответил другой мужчина, его дорическое произношение не сильно отличалось от того, на котором говорил Менедем. “Как ты сам?”


“Бывало и хуже”, - признал Менедем. “Что я могу для тебя сделать?”


“Вы тот парень, который некоторое время назад продавал книги в казармах?”


Менедем склонил голову. “Это я, о лучший. У меня осталось немного. Почему ты не решил купить раньше?”


“Я не мог, вот почему”, - сказал незнакомец. “Я всадник, и я только что вернулся с зачистки холмов от бандитов”. Конечно же, у него были шрамы всадника - на ногах и на левой руке. Большой круглый щит гоплита защищал эту руку, но всадник не мог нести ничего такого большого и тяжелого.


“Я надеюсь, что зачистка прошла хорошо”, - сказал Менедем. “Вы не найдете торговца, который мог бы сказать что-нибудь хорошее о бандитах”.


“Мы выкурили пару гнезд”, - сказал другой эллин. “Но это скорее вопрос сдерживания их и повышения их осторожности, чем избавления от них. Эти холмы будут порождать банды грабителей в течение следующей тысячи лет. Для них слишком много укрытий, слишком много городов и дорог рядом с ними. Ничего не поделаешь.” Он сменил тему обратно на то, что его интересовало: “У вас еще остались какие-нибудь книги?”


“Пара”, - ответил Менедем. “Одна из книг - "Илиада ", где сражаются богоподобный Ахиллеус и славный Гектор; другая - из "Одиссеи ", книги, в которой находчивый Одиссей встречается с циклопом Полифемом”.


“Я бы хотел их обоих”, - задумчиво сказал кавалерист. “Ничто так не помогает скоротать время, как книга. Но вы собираетесь назначить за них отличную цену, потому что где еще я могу купить, если не у вас?”


“Ты не можешь заставить меня чувствовать себя виноватым, благороднейший”, - сказал Менедем. “Я занимаюсь бизнесом не для того, чтобы терять деньги, так же как солдаты не занимаются бизнесом, чтобы проигрывать сражения. Вы можете получить их оба за тридцать пять драхмай. Без торга, без обмана - это та же цена, которую платили солдаты гарнизона.”


“Папай!” сказал кавалерист. “Все равно это большие деньги”. Менедем не ответил. Он просто стоял и ждал. Другой эллин нахмурился. Менедему показалось, что он знает это выражение: выражение человека, который уговаривает себя на что-то. И, конечно же, парень сказал: “Хорошо. Хорошо! Я заберу их. Ты считаешь два драхмая за один сидонийский сиглос?”


“Да”, - ответил Менедем. Это дало другому человеку очень небольшую передышку в обменном курсе. Возможно, Соклей разобрался бы с этим до последнего обола, но Менедему не хотелось утруждать себя. Он взял серебро, достал из мешка две последние книги из своего запаса и отдал их всаднику.


“Спасибо”, - сказал мужчина. “Я буду носить это, пока они не развалятся на куски. Я бы заплатил еще больше за книги Геродота, где персы и эллины занимаются этим. У тебя случайно нет таких, не так ли?”


“К сожалению, нет”. Менедем надеялся, что тот скрыл свое замешательство. Даже Соклей не думал, что сможет продавать книги по истории в Финикии. Покупатели никогда не переставали удивлять. Этот пошел дальше по пирсу. Менедем крикнул ему вслед: “Ликийская ветчина? Отличное масло?”


“Нет, спасибо”, - ответил солдат. “Я истратил все серебро, на которое собирался. Некоторые мужчины предпочитают изысканную еду. Что касается меня, я бы предпочел почитать”. Он продолжал идти.


Обращаясь к Диоклу, Менедем сказал: “Жаль, что Соклей находится на задворках запределья. Он бы приобрел себе друга на всю жизнь”.


“Это правда”, - согласился келевстес. “Я знаю свой альфа-бета, но у меня никогда не было особых причин им пользоваться. В большинстве случаев вы можете узнать все, что вам нужно знать, просто поговорив с людьми ”.


“Мне нравится Гомер, и я думаю, что он нравится мне больше, потому что я могу читать его сам”, - сказал Менедем. “То же самое с Аристофаном - может быть, даже в большей степени, потому что вы не слышите, как он постоянно читает на агоре, как вы читаете Гомера. Но я не ныряю в свиток папируса с головой, как Соклей”.


“Я бы сказал, он знает всякие забавные вещи”, - заметил Диокл. “И что действительно странно, время от времени они оказываются полезными”.


“Я знаю”. Менедем побарабанил пальцами правой руки по внешней стороне бедра. “Это случается достаточно часто, чтобы я не слишком сильно дразнил его по поводу всего, что он читает”. Его пальцы двигались вверх и вниз, вверх и вниз. “Очень жаль”.


В тот вечер, прежде чем вернуться в гостиницу Седек-ятона, Менедем купил сосиску длиной в полкубтя; завернутый в кишки кусок рубленого мяса сильно пах чесноком и тмином. Он также купил себе маленький хлебец с запеченными в нем оливками: сайтос к своему опсону. Он усмехнулся, когда эта мысль пришла ему в голову. Если бы Соклей знал об этом, он бы пожурил Менедема за самопровозглашенного opsophagos: человека, который ставит вкус выше основного блюда. Предполагалось, что колбаса должна была подаваться к хлебу, а не наоборот.


Жена Седек-ятона опустила сосиску в горячее масло для Менедема. Масло было тем же дешевым, что всегда использовал хозяин гостиницы. И не только это, но и то, что ее долго готовили, прежде чем положить в нее сосиски. Запах заполнил пивную в передней части гостиницы. Он был не то чтобы неприятным, но сильным.


Эмаштарт выудила сосиску из масла парой деревянных щипцов. Она положила ее на тарелку и отнесла Менедему. Положив его на стол перед ним, она ухмыльнулась и сказала, “Фаллос”.


“По-гречески "колбаса" произносится не так”, - ответил Менедем. Слово, обозначающее колбасу, physke, было достаточно близким, чтобы она могла использовать другое по искренней ошибке. Она могла бы. Менедем надеялся, что она использовала.


То, как ее ухмылка стала шире - и, на его взгляд, менее милой, - доказывало, что это не так. “Фаллос”, повторила она, а затем продолжила на своем ужасном греческом: “У тебя уже есть самый большой фаллос , да?” Ее взгляд переместился на промежность Менедема.


Его досталось огромному куску серовато-коричневого мяса на столе перед ним. “Клянусь богами, я надеюсь, что нет!” - воскликнул он. “За кого ты меня принимаешь, за осла?” Он считал Эмаштарта идеальным ослом, но по другим причинам.


Она покачала головой. “Нет, просто мужчина”. Она сделала слюнявое ударение на слове. Ее взгляд все еще не поднимался к лицу Менедема.


Пара других мужчин ужинали в пивной. Однако они были финикийцами и не подавали никаких признаков понимания греческого. Эмаштарт мог вести себя бесстыдно перед ними без их ведома. Надеясь успокоить ее, Менедем спросил: “Где твой муж?”


Она бросила на него презрительный взгляд. Он видел такое выражение на лицах многих женщин, которые интересовались им и совсем не заботились о своих мужьях. Это было последнее, что он хотел видеть у Эмаштарт. Она сказала: “Он пьет”. Она изобразила, как поднимает чашу обеими руками, подносит ее ко рту, а затем пошатывается, как будто выпила слишком много вина. Менедем усмехнулся. Это было непроизвольно, но он ничего не мог с собой поделать; она изобразила прекрасную мимику. Она добавила: “Вообще не возвращаться домой”.


“О”, - бесцветно произнес Менедем. “Как мило”. Он отпил немного своего вина, затем зевнул. “Я собираюсь сегодня лечь спать пораньше, да. Я очень, очень устал. Он снова театрально зевнул.


Эмаштарт наблюдала за ним. Она не произнесла ни слова. Менедему это не понравилось. Он хотел, чтобы она поверила ему. Таким образом, она не стала бы скрести в его дверь где-нибудь посреди ночи. Он и раньше был рад, что женщины скребутся в его дверь. Он ожидал, что снова станет ею, как только сможет забыть об этой раздражающей клятве, которую он дал Соклеосу. Он не мог представить, что был бы рад, если бы Эмаштарт это сделала, даже если бы она стояла во дворе обнаженной - может быть, особенно, если бы она стояла во дворе обнаженной.


Наконец, несмотря на то, что она оглянулась через плечо, уходя, она оставила его одного. Ему приходилось есть в спешке, время от времени зевая, чтобы она не подумала, что он солгал о том, как устал, - что так и было. Колбаса, хотя и не совсем похожая на те, что он ел в Элладе, оказалась вкусной. Когда он поднес ее ко рту, Эмаштарт провела языком по губам в беззвучном ругательстве, которое показалось ему гораздо более грубым и омерзительным, чем все, что когда-либо придумывал жизнерадостно-похабный Аристофан.


Как только Менедем закончил есть, он поспешил из пивной в тесную, душную комнатку, где ему предстояло спать этой ночью. Он даже не потрудился зажечь лампу. Он просто снял свой хитон, убедился, что дверь заперта изнутри, и лег обнаженным на узкую кровать. К своему удивлению, он быстро заснул.


К его не слишком большому удивлению, спустя какое-то неизвестное время он был разбужен тем, что кто-то тихо постучал в дверь. Может быть, она уйдет, если я буду тихо лежать здесь и притворяться спящим, подумал он.


Он попробовал. Эмаштарт не уходила. Она продолжала стучать, все громче и громче. Наконец, он засомневался, мог ли мертвец проигнорировать ее. Бормоча что-то себе под нос, он встал с кровати и направился к двери. “Кто там?” он спросил, был один шанс из множества, что это был кто-то еще, кроме жены трактирщика.


Но она ответила: “Я и есть она”.


“Чего ты хочешь?” Спросил Менедем. “И вообще, который сейчас час?“


“Не зная часов”, - сказал Эмаштарт. “Хочу хайнэйн”


Менедем кашлянул. Он отступил на шаг. Он полагал, что не должен был удивляться, что она знала самый отвратительный, непристойный глагол в греческом языке, но он был. Слово подразумевало захват силой, что обычно делало его неправдоподобным, когда женщина обращалась к мужчине; однако, когда она говорила, это почему-то казалось совсем не так.


“Во имя богов, уходи”, - сказал он. “Я слишком устал”.


“Хочу бинейн”, - повторила она. “Хочу бинейн!” Она почти кричала, не заботясь о том, что могли подумать другие незадачливые постояльцы гостиницы. Неужели она провела все это время, разливая вино и думая о нападении на Менедема?


“Нет”, - сказал он. “Не сейчас. Уходи”.


“Впустить”, - сказала финикийская женщина. “Хочу бинейн! Быть счастливой”.


Это то, что чувствовали женщины, когда какой-то несносный мужчина не оставлял их в покое? Менедем имел некоторое представление о том, на что это похоже; когда он был юношей на Родосе, за ним увивалось множество поклонников. Но то, что он знал тогда, было главным образом презрением к глупым людям, которые преследовали его. Теперь он почувствовал настоящее раздражение - и страх тоже, потому что в городе, где живут ее соплеменники, Эмаштарт могла причинить ему много неприятностей. Он не осмеливался впустить ее сейчас, чтобы она не заявила, что он пытался изнасиловать ее, а не наоборот.


Она начала говорить что-то еще. Прежде чем она смогла, мужчина в соседней комнате закричал на арамейском. Менедем не понял ни слова из этого, но он мог бы поспорить, что другой мужчина говорил ей заткнуться и дать ему немного поспать. На месте другого парня именно это сказал бы Менедем.


- Крикнула в ответ Эмаштарт со злостью в голосе. Мужчина в соседней комнате старался изо всех сил. Они с женой трактирщика носились взад-вперед во всю мощь своих легких. Менедем не мог понять смысла их спора, но звучал он впечатляюще. Арамейский, с его гортанными звуками и шипением, был создан для ссор.


Шум, который устроили Эмаштарт и первый человек, потревожил остальных в гостинице. Вскоре шесть или восемь человек кричали друг на друга. Все они казались разъяренными. В течение следующих четверти часа у Менедема не было ни малейшей надежды уснуть, но его развлекали.


Наконец, ссора утихла. Менедем задавался вопросом, начнет ли Эмаштарт снова скрести в его дверь. К его огромному облегчению, она этого не сделала. Он ворочался на узкой, бугристой кровати и, наконец, снова заснул.


Когда он вышел на следующее утро, он обнаружил Седек-ятона, сидящего на табурете в пивной и пьющего вино. Трактирщик выглядел несколько потрепанным. Менедем задумался, сколько он выпил прошлой ночью. Но это не имело значения. Седек-ятон говорил по-гречески лучше, чем его жена. Это имело значение. Менедем сказал: “Прости, лучший, но сегодня я должен вернуться на свой корабль”.


“Ты говоришь, что останешься до новолуния”, - сказал трактирщик. “Ты уже заплатил за то, чтобы остаться до новолуния. Серебро обратно не получишь”.


Обычно это привело бы родосца в ярость. Здесь он только пожал плечами. “Прекрасно”, - сказал он. Он бы заплатил больше, чем несколько драхмай, чтобы сбежать из гостиницы. Он собрал свои пожитки и направился обратно к Афродите    . В некоторых отношениях ему было бы не так комфортно. В других… В других случаях он не мог дождаться возвращения на торговую галеру.


Выросший на Родосе Соклей никогда не видел, как падает снег, пока не поехал в Афины учиться в Ликейон. Даже в Афинах снег выпадал редко. Он думал, что знает о жаре все, что только можно знать. Энгеди, на берегу Асфальтового озера, доказал, что знал не так много, как думал.


Всякий раз, когда он выходил на улицу, солнце палило на него почти с физической силой. Он носил свою широкополую шляпу каждое мгновение дня и воображал, что чувствует тяжесть солнечного света, давящего ему на голову. Даже воздух казался тяжелым, густым и пронизанным солнечным светом.


И все же, несмотря на эту удушающую жару, несмотря на ядовито-соленое озеро и пустошь вокруг, Энгеди лежал посреди участка одной из самых плодородных почв, которые он когда-либо видел. Как он и предполагал, источники, бьющие из-под земли, позволяют жизни не только выживать, но и процветать здесь.


За стенами Энгеди среди других культур росли деревья хурмы и растения хны. Соклей знал, что изготовители бальзамов превращали их сок в лекарственный, сладко пахнущий продукт, которым славился город. Как именно они это делали, он не знал. Никто за пределами Энгеди не знал. Он покачал головой. С тех пор, как приехал в Иудайю, он понял, что это не совсем правда. Еще в одном месте, городе под названием Иерихон, также производился бальзам.


Он пожал плечами. Это вещество всегда называлось бальзам из Энгеди. Если бы он купил его здесь, он мог бы правдиво сказать, что у него подлинный продукт.


Еще больше деревьев хурмы выросло перед домом Элифаза, сына Гатама, ведущего производителя бальзамов в Энгеди. В суровую погоду, которую знала земля здесь, у озера Асфальта, их тень была вдвойне желанна.


Тощий чернобородый раб открыл дверь, когда Соклей постучал. “Мир тебе, мой учитель”, - сказал он по-арамейски с акцентом, немного отличающимся от того, который использовали иудеи.


“И тебе также мир, Меша”, - ответил Соклей. Меша был моавитянином, одним из кочевников, которые, как узнал Соклей после прибытия в Энгеди, жили в пустыне к востоку от Асфальтового озера. Соклей не знал, из-за какого несчастья он оказался рабом. Попасть в плен во время рейда показалось родосцу вполне вероятным; у Меши был вид человека, который готов грабить ради забавы.


“Да благоволит к тебе Хемош, иониец”, - сказала Меша. Хемош был моавитским богом. Соклей хотел бы узнать о нем побольше, но Меша назвала его только украдкой; Элифаз не одобрял, когда в его доме кто-либо призывал какого-либо бога, кроме невидимого, которому поклонялись иудеи. Еще более низким голосом моавитянин добавил: “Пусть ты обманом снимешь бороду с подбородка моего господина”. Он мог быть рабом, но он не смирился с необходимостью служить изготовителю бальзама.


Еще одно дерево хурмы и фига со светлой корой отбрасывали тень на внутренний двор Элифаза. Иудаянин ждал в этой тени. Он был высок и крепко сложен, и через несколько лет ему перевалило за сорок: Соклей мог разглядеть первые несколько седых нитей в его темной бороде. Склонив голову к Соклею, он сказал: “Мир тебе, иониец”.


“И тебе также мира, мой господин”, - вежливо сказал Соклей.


“Моя благодарность”. Элифаз, сын Гатама, хлопнул в ладоши. “Принеси нам вина, Меша”. Кивнув, раб поспешил прочь. Элифаз что-то пробормотал себе под нос. Это звучало как дикарь, поедающий ящериц. Возможно, он испытывал к Меше не больше любви, чем моавитянин к нему.


Вино было достаточно хорошим, но в нем не было ничего особенного. Соклей, непривычный к вину без воды, пил осторожно. После вежливой болтовни он сказал: “Вот баночка прекрасных родосских духов, о которых я упоминал при нашей вчерашней встрече”. С каждым днем его собственный арамейский становился все более беглым.


“Дай мне понюхать ее”, - серьезно сказал Элифаз. Соклей протянул ему маленький кувшин. Он вытащил пробку, понюхал, дотронулся до края банки и потер большим и указательным пальцами друг о друга. “Я вижу, это сделано из жира. Что это за жир?”


“Оливковое масло, мой господин, и ничего больше”, - ответил Соклей.


“Ах”. На лице изготовителя бальзамов появилась улыбка. “Мы можем свободно использовать оливковое масло, вы понимаете. Если бы это был животный жир - особенно если бы это был свиной жир, - я бы и подумать не мог о том, чтобы обменять его, каким бы сладким он ни был ”.


“Я понимаю, что это так, да”, - сказал Соклей. “Я не понимаю, почему это так. Если бы ты мог разъяснить это, я был бы у тебя в долгу”.


“Это так, потому что единый бог повелевает нам избегать свиней и всех других животных, которые не жуют свою жвачку и не раздваивают копыта”, - сказал Элифаз.


Даже это было больше, чем Соклей знал раньше. Но большего было недостаточно, чтобы удовлетворить его. “Почему твой единый бог так повелевает тебе?” он спросил.


“Почему?” Теперь Элифаз, сын Гатама, уставился на него в изумлении. “Кто мы такие, чтобы спрашивать, почему единый бог приказывает это или запрещает то? Такова его воля. Мы можем только повиноваться, и мы повинуемся”. В его голосе звучала гордость за такое послушание.


Это показалось Соклею очень странным. Это было так, как если бы человек заявил, что гордится тем, что он раб и не стремится к свободе. Поскольку он не видел дипломатичного способа сказать это производителю бальзамов, он оставил это в покое. Он действительно сказал: “Ты можешь путешествовать по всему миру, мой учитель, и ты не найдешь более сладких, более крепких и более стойких духов, чем те, что мы производим на острове Родос”.


“Могло бы быть. Это хорошие духи”, - сказал Элифаз. “Но ты, иониец, ты не найдешь лучшего бальзама, чем тот, что мы делаем здесь, у Мертвого моря”.


“Так ты называешь воду?” Спросил Соклей. Элифаз кивнул. Соклей сказал: “Я также слышал, что это называется озером асфальта”.


“Называйте это как вам угодно”, - сказал иудеец. “Но мы обмениваем наш бальзам на серебро, вес на вес. Как нам уравновесить весы духами?”


По всему побережью Внутреннего моря финикийские купцы продавали бальзам из Энгеди в два раза дороже его веса в серебре. Соклей хотел получить часть этой прибыли для себя. Он сказал: “Я продаю духи не на вес, а по баночкам. За каждую баночку я надеялся бы получить двадцать сидонских сиглоев”.


Элифаз рассмеялся. “Возможно, ты надеешься получить так много, но насколько это вероятно? Если ты думаешь, что я дам тебе бальзама весом в двадцать шекелей за одну из этих жалких баночек, я должен попросить тебя подумать еще раз ”.


“Баночки для духов маленькие, потому что то, что в них содержится, много раз кипятят, чтобы сделать его крепче”, - сказал Соклей. “Все это требует большого труда. Как и сбор роз для приготовления духов”.


“Ты думаешь, что приготовление бальзама не требует труда?” Спросил Элифаз.


“Здесь есть не только труд, но и секрет. Никто, кроме нас, в Энгеди, не знает, как делать то, что нужно делать”.


“Что с жителями Иерихона?” Спросил Соклей.


“Мошенники! Подделки! Фальшивки, их много!” Сказал Элифаз. “Наш бальзам, бальзам Энгеди, намного лучше, чем у них”.


“Что ж, мой господин, у всех ремесел есть секреты”, - сказал Соклей. “Вы выращиваете здесь розы. Вы производите духи? Думаю, что нет”.


“Наш секрет сложнее и важнее”, - настаивал иудаиец.


“Вы, конечно, могли бы так сказать”, - вежливо ответил Соклей.


Элифаз пробормотал по-арамейски. “Ты хуже финикийца”, - сказал он Соклею, который улыбнулся так, как будто то, что предназначалось для оскорбления, было комплиментом. Эта улыбка заставила Элифаза пробормотать что-то еще. Он сказал: “Даже если бы я дал тебе десять шекелей бальзама за одну банку, это было бы слишком”.


“Мой учитель, мне грустно говорить человеку, столь очевидно мудрому, что он неправ”, - сказал Соклей. “Но ты должен знать, что говоришь глупости. Если бы ты действительно верил, что баночка духов стоит меньше десяти сиглоев, - ему все еще было трудно произнести звук ш , которым начинались шекели, звук, которым греки не пользовались, - ты бы вышвырнул меня, и это был бы конец нашей ссоре”.


“Не обязательно”, - сказал Элифаз. “Возможно, я просто хочу, чтобы меня что-нибудь позабавило. И я скажу вам прямо, прошло много времени с тех пор, как я слышал что-либо более забавное, чем идея заплатить двадцать шекелей бальзама за баночку ваших духов. Ты, должно быть, думаешь, что из-за того, что ты приехал издалека, а я остаюсь в Энгеди, я понятия не имею, чего что-то стоит ”.


“Конечно, нет”, - сказал Соклей, который надеялся на что-то в точности подобное. “Но подумай, мой господин. Как часто родосские духи приходят сюда, в твой город?”


“Никто никогда не бывал здесь раньше”, - сказал ему Элифаз. “И если цена, которую ты хочешь за это, является каким-либо показателем, я могу понять, почему нет”.


Соклей терпеливо сказал: “Но когда у тебя будут единственные прекрасные духи в этих краях, за сколько ты их продашь? Не думай только о ценах. Помни, думай также о прибыли после покупки ”.


Улыбка Элифаза обнажила крепкие желтоватые зубы. “Я не ребенок, иониец. Я не краснеющая девственница, приведенная на брачное ложе. Я знаю о покупке, и я знаю о продаже. И предположим, я сказал: "Хорошо, я дам вам бальзама весом в десять шекелей за банку". Да, предположим, я это сказал. Вы бы только посмеялись надо мной. Вы бы сказали: ‘Этого недостаточно. Ты вор“.


Соклей тоже улыбнулся. Ему показалось, что он распознал здесь вступительный гамбит. “Десяти сиглоев недостаточно ”, - согласился он и позволил улыбке стать шире. “Ты вор, мой господин”.


На греческом он был бы уверен, что звучит как мужчина, играющий роль. На арамейском он только надеялся, что звучит. Когда Элифаз, сын Гатама, громко рассмеялся, он улыбнулся с облегчением: он все сделал правильно. “Ты опасный человек, Соклей, сын Лисистрата”, - сказал иудаянин.


“Я не хочу быть опасным”, - сказал Соклей. “Я только хочу торговать”.


“Ha! Так ты говоришь. Так ты говоришь. Элифаз покачал головой. “Даже если бы я сказал десять с половиной шекелей за одну из этих мерзких маленьких баночек, ты бы все равно смеялся. Ты бы вообще не спустился, даже на одну из тех крошечных монет, которые выпускают губернаторы ”.


Это был первый гамбит. Соклей понял, что ему придется действовать, что он потеряет все шансы на сделку, если не сделает этого. “Я зайду так далеко, как зашел ты. Если ты заплатишь мне девятнадцать с половиной сиглоев бальзама за банку, духи твои”.


“Меша!” Крикнул Элифаз. Когда подошел раб-моавитянин, бальзамировщик сказал: “Принеси еще вина. Принеси его немедленно. Нам здесь нужно поработать, а вино смягчит путь ”.


Бормоча, раб ушел за вином. Он все еще бормотал, когда вернулся с вином. Когда он был свободным человеком, прислуживал ли ему Иудаои? Рейды через давно установленную границу могут породить подобную иронию.


Элифаз торговался так, как будто в его распоряжении было все время мира. Очевидно, что торговаться было одним из его любимых видов спорта. Соклей знал эллинов, которые получали такое же удовольствие от заключения сделки. Его среди них не было, хотя он хотел получить лучшую цену, какую мог получить.


Лучшая цена, которую он мог получить, оказалась четырнадцатью с половиной сиглоями бальзама за баночку духов. Элифаз, сын Гатама, упрямо отказывался идти на пятнадцать. “Мне не так сильно нужны духи, как эти”, - сказал юдаец. “Это слишком много. Я не буду их платить”.


Это заставило Соклеоса бормотать что-то себе под нос. Он знал, что сможет получить за бальзам, когда отвезет его обратно в Элладу, и он знал, что сможет получить за духи в портах вокруг Внутреннего моря. Он заработал бы больше на бальзам, да. Заработал бы ли он еще достаточно, чтобы оправдать это долгое, опасное путешествие в Энгеди? Возможно. С другой стороны, возможно, нет.


Но, зайдя так далеко, мог ли он оправдать поворот и возвращение в Сидон без бальзама? Он сомневался, что получит лучшую цену от кого-либо из других производителей бальзама; как и любая другая группа ремесленников, они будут разговаривать между собой. И он был уверен, что не получит намного лучшей цены.


Ты думал, это будет легко? спросил он себя. Ты думал, Элифаз скажет: “О, двадцати сиглоев бальзама в банке недостаточно -давай я дам тебе тридцать”? Он прекрасно знал, что не думал ничего подобного. Думал он или нет, но это было бы здорово.


“Четырнадцать с половиной шекелей”, - повторил Элифаз. “Это "да", мой господин, или "нет"? Если "да", то мы заключаем сделку. Если нет, то я рад познакомиться с вами. Несколько ионийских солдат бывали здесь раньше, но никогда до сих пор не были торговцами”.


“Четырнадцать с половиной”, - с несчастным видом согласился Соклей, далеко не уверенный, что поступает правильно. “Это сделка”.


“Ух ты!” - сказал юдаец. Если это и не был вздох облегчения, то определенно прозвучал как таковой. “Ты грозный враг. Я рад, что большинство ваших людей держатся подальше от Энгеди. Я бы предпочел торговаться с финикийцами ”.


Это было правдой? Или он просто говорил это, чтобы Соклей почувствовал себя лучше? Это сработало, в этом нет сомнений. “Ты сам умеешь торговаться”, - сказал Соклей, и каждое его слово было искренним. Он протянул руку.


Элифаз взял ее. Его хватка была твердой. “Выгодная сделка”, - заявил он. “Никто из нас не счастлив - это, должно быть, выгодная сделка”.


“Да”, - сказал Соклей, а затем: “Другой вопрос: могу ли я искупаться в озере из асфальта? Поддерживает ли оно купальщика, чтобы он не мог утонуть?”


“Это так”, - ответил Элифаз. “И, конечно, ты можешь. Это там”. Он указал на восток, в сторону воды. “Как кто-то мог остановить тебя?”


“Могу я искупаться голым?” Соклей настаивал. “Это обычай моего народа, но у вас, Иудеев, другие правила”.


“Ты можешь купаться обнаженным”, - сказал Элифаз. “Было бы вежливо с твоей стороны мыться подальше от женщин и одеваться, как только ты выйдешь из воды. И не попадай ничем этим в глаза или в рот. Это обжигает. Это обжигает очень сильно”.


“Спасибо тебе. Я сделаю, как ты говоришь”, - сказал ему Соклей.


Он попросил Аристидаса пойти с ним, чтобы убедиться, что ни один легкомысленный иудаянин не задрал его тунику после того, как он снял ее. Когда он вошел в воду, он воскликнул от изумления; она была теплой, как кровь, как будто это была ванна с подогревом. Океанический запах ошеломил его. Он выходил, пока вода не покрыла его половые органы, чтобы удовлетворить иудейские представления о скромности. Затем он поднял ноги и откинулся назад, чтобы плыть.


Он восклицал снова и снова. Элифаз был прав, и более чем прав. Он мог с величайшей легкостью уберечь голову, плечи и ноги от чрезвычайно соленой воды. Действительно, когда он попытался погрузить большую часть своего туловища в озеро асфальта, из него поднялись другие части его тела. Пока это включало только больше его длинных ног, он не беспокоился об этом. Однако, когда его пах показался из воды, он прикрыл его рукой, чтобы не обидеть какого-нибудь иудея, который случайно наблюдал за тем, что делал иностранец.


“На что это похоже?” Аристидас окликнул его.


“Я думаю, что это, возможно, самое странное, что я когда-либо чувствовал”, - ответил Соклей. “Это как полулежать на диване во время ужина или симпозиума, только здесь нет дивана, и он не сопротивляется мне, если я больше откидываюсь назад. И к тому же здесь удивительно тепло. Хочешь попробовать после того, как я выйду?”


“Может быть, я так и сделаю”, - сказал моряк. “Я и не собирался, но проделать весь этот путь, а потом не войти внутрь было бы довольно глупо, не так ли?”


“Я, безусловно, так думаю”, - сказал Соклей. “Другие могут думать иначе”.


Примерно через четверть часа Соклей вышел из Асфальтового озера. Он надел свой хитон так быстро, как только мог, чтобы не шокировать местных жителей. В половине плетрона вниз по берегу житель Иудеи гораздо больше, чем он, медлил с переодеванием одежды. Он нашел это забавным.


Иудаянин, которого он увидел до того, как парень оделся, был обрезан. Ему хотелось, чтобы этот человек был поближе; ему хотелось получше рассмотреть увечье. Почему кто-то подвергал себя чему-то столь болезненному и уродливому, было выше его понимания. Сам юдаец, вероятно, сказал бы, что это было по приказу его бога; похоже, так местные объясняли все. Но зачем богу понадобилось оставлять такую отметину на своем народе? Это было озадачивающе.


Аристид действительно снял свою тунику и вошел в Асфальтовое озеро. Как и Соклей, он воскликнул от удивления, увидев, как вода вынесла его наверх. “Ты можешь передвигаться одним пальцем!” - сказал он. “Ты тоже никогда не утонешь”.


“Нет, но ты можешь превратиться в соленую рыбу, если останешься там слишком долго”, - ответил Соклей. Свирепое солнце быстро высушило воду на его руках и ногах. Но корка из кристаллов соли осталась. Его кожа зудела, гораздо сильнее, чем после купания во Внутреннем море. Когда он почесался, соль обожгла. Он сказал: “Нам придется ополоснуться пресной водой


когда мы вернемся в гостиницу.”


“Без сомнения, ты прав”, - сказал Аристидас. “Тогда что?”


“Затем мы возвращаемся в Иерусалим”, - сказал Соклей. “И оттуда мы


возвращайся в Сидон. А оттуда...


Он и Аристидас одновременно произнесли одно и то же слово: “Родос”.


Впервые за время своих путешествий Менедем почувствовал, что ему скучно. Он сделал все, что намеревался сделать в Сидоне. Большую часть лета это означало бы, что "Афродита" могла бы заходить в какой-нибудь другой порт и дать ему какое-нибудь новое занятие. Но не здесь, не сейчас. Он не мог уехать до того, как вернутся Соклей и его сопровождающие.


И он не мог сделать то, что сделал бы в большинстве портов, чтобы отогнать скуку: он дал своему кузену клятву не заводить любовную интрижку с женой какого-нибудь другого мужчины в этот парусный сезон. Он не знал ничего, кроме смятения, когда Эмаштарт пришла в поисках любовной интрижки с ним.


Посещение борделя оказалось не тем ответом, который он искал. Дело было не в том, что он плохо проводил время; он проводил. Но он потратил немного серебра и он потратил некоторое время, и у него не было ничего, кроме памяти, чтобы показать им. Учитывая, как часто он делал то же самое и во скольких городах по всему Внутреннему морю, он сомневался, что через несколько лет - или даже через несколько дней - это воспоминание будет много значить для него.


Развлечься в Сидоне было труднее, чем в полисе, полном эллинов. Финикийский город не мог похвастаться театром. Он даже не мог выйти на рыночную площадь, чтобы скоротать время, как это было бы в полисе. Среди эллинов все ходили на агору. Люди встречались, сплетничали и обсуждали вещи более важные, чем просто сплетни. Он не мог представить себе греческий город без своей агоры.


В Сидоне все было по-другому. Он увидел это вскоре после прибытия сюда. Рыночная площадь у финикийцев была местом торговли, не более того. Даже если бы это было не так, его незнание арамейского языка исключило бы его из здешней городской жизни.


И, конечно, он не мог тренироваться в гимнастическом зале, потому что в Сидоне гимнастического зала было не больше, чем театра. Соклей был прав насчет этого. Гимнастический зал был местом, где можно было тренироваться голышом - а как еще мог тренироваться мужчина? Но финикийцы не ходили голышом. Насколько мог судить Менедем, они тоже не занимались спортом, не ради того, чтобы иметь тела, достойные восхищения. Те, кто занимался физическим трудом, казались достаточно здоровыми. Более зажиточные, более оседлые мужчины быстро толстели. Менедем предположил, что они были бы еще менее привлекательными, если бы не прикрывали себя от шеи до лодыжек.


В конце концов Менедем нашел таверны, где пили македоняне и эллины Антигона. Там, по крайней мере, он мог говорить - и, что не менее важно, слышать - на своем родном языке. Это действительно помогло, но не настолько.


“Они забавные люди”, - сказал он Диоклу однажды утром в "Афродите    ". “Я никогда не понимал, насколько они забавные, пока не провел так много времени, слушая их разговоры”.


“Что, солдаты?” Гребец фыркнул. “Я мог бы сказать вам это, шкипер”.


“Я полагаю, это обычная болтовня, когда один из них объясняет, как поворачивать меч после того, как ты воткнул его кому-то в живот, чтобы убедиться, что рана смертельна”, - сказал Менедем. “Убивать врага - часть твоей работы. Но когда они начинают разглагольствовать о том, как лучше всего пытать пленного, чтобы он сказал тебе, где его серебро ...” Он поежился, несмотря на жару в здании.


“Это тоже часть их работы”, - заметил Диоклес. “В половине случаев им не выплачивают зарплату. Единственная причина, по которой им иногда вообще платят, заключается в том, что в противном случае они дезертировали бы, и их офицеры это знают ”.


“Я понимаю это”, - сказал Менедем. “Просто то, как они говорили об этом, повергло меня в ужас. Они могли бы быть гончарами, обсуждающими наилучший способ соединения ручек с корпусом чашки ”.


“Они ублюдки”, - категорично заявил Диокл. “Кто бы вообще захотел стать солдатом, если бы он не был ублюдком?”


Он не ошибался. Он редко ошибался; у него был здравый смысл, и он был далеко не глуп. Тем не менее, подумал Менедем, Клянусь богами, я скучаю по Соклеосу. Он не мог обсудить все с Диоклом так, как мог бы со своим двоюродным братом.


Несмотря на то, что солдаты заставляли его желать, чтобы они были варварами (не то чтобы македонцы не были близки к этому), он продолжал возвращаться в таверны, которые они часто посещали. Возможность говорить по-гречески была слишком заманчивой, чтобы позволить ему остаться в стороне.


Однажды ему случилось войти прямо за квартирмейстером Антигона. “О, привет, родианец”, - холодно сказал Андроникос. “Вы когда-нибудь разгружали это ваше оливковое масло по смехотворно завышенной цене?”


“Да, клянусь Зевсом”, - ответил Менедем со свирепой ухмылкой. “Фактически, почти вся. И я получил лучшую цену, чем ты был готов заплатить. Некоторым людям действительно небезразлично, что они едят”.


Андроникос только усмехнулся. “Моя работа - хорошо кормить солдат за как можно меньшее количество серебра. Я должен выполнять обе части этого”.


“Ты, конечно, делаешь это за как можно меньшее количество серебра, о дивный”, - ответил Менедем. “Но если бы вы хорошо кормили мужчин, им не нужно было бы покупать у меня, не так ли? Я также продал всю свою ветчину и копченых угрей”.


Солдат спросил: “Ветчина? Копченые угри? Мы не увидим их с Андроникоса, даже если будем ждать следующие сто лет”.


Квартирмейстер был непоколебим. “Нет, вы бы этого не сделали”, - сказал он. “Это ненужная роскошь. Если солдат хочет их, он может потратить свои собственные деньги, чтобы получить их. Ячмень, соленая рыба и масло - вот что ему нужно, чтобы оставаться в боевой форме ”.


“Неудивительно, что мы теряем солдат из-за дезертирства”, - сказал кто-то: вероятно, офицер, судя по его образованному аттическому акценту. “Если мы дадим им только то, что им нужно, а Птолемей даст им то, что они хотят, что бы они предпочли иметь? Что предпочел бы иметь любой человек с весом мозгов в оболосе в голове?”


“Солдат, которому для сражения нужны предметы роскоши, не стоит того, чтобы его содержать”, - настаивал Андроникос.


“Какой солдат время от времени не хочет немного комфорта?” - ответил другой офицер.


“Антигону не нравится, когда его деньги выбрасываются на ветер”, - сказал квартирмейстер. Из всего, что слышал Менедем, это было правдой.


“Антигону тоже не нравится, что его люди склонны к дезертирству”, - ответил другой офицер. “Несчастный солдат - это не тот солдат, который будет хорошо сражаться”.


Менедем допил вино и махнул человеку за стойкой, чтобы тот заказал еще один бокал. Другой солдат, судя по речи, явно македонянин, начал наносить удары по Андроникосу, а затем еще один, и еще один. Вскоре половина мужчин в таверне кричала на квартирмейстера.


Андроникос злился все больше и больше. “Вы, люди, не понимаете, о чем говорите!” - закричал он. Его изможденные черты лица покраснели.


“Мы знаем, что нам достаются объедки, которые никто другой не захотел бы есть”, - сказал солдат. “Сколько денег вы тратите на то, чтобы покупать нам дешевый мусор и рассылать квитанции, в которых говорится, что мы питаемся лучше, чем на самом деле?”


“Не гемиоболос, клянусь Зевсом! Это ложь!” Сказал Андроникос.


“Забери меня фурии, если это так”, - ответил солдат. “Кто когда-нибудь слышал о квартирмейстере, который не взбивал перья в собственном гнезде при каждом удобном случае?”


“Сколько серебра выложил бы Андроникос, если бы мы перевернули его вверх ногами и встряхнули?” - спросил кто-то другой. “Держу пари, много”.


“Не смей этого делать!” Пронзительно сказал квартирмейстер Антигона. “Не смей этого делать! Если ты будешь дурачить меня, я прикажу распять тебя вниз головой, клянусь богами! Ты думаешь, я этого не сделаю? Ты думаешь, я не смогу? Тебе лучше не думать ни о чем подобном, иначе это худшая ошибка, которую ты когда-либо совершишь за все свои дни ”.


Менедем поднес чашу ко рту. Он быстро осушил ее. Затем соскользнул со своего табурета и выскользнул из винной лавки. Он понимал, что назревает драка, когда видел ее. Соклей мог считать его несовершенно цивилизованным, но, по крайней мере, он никогда не превращал драки в тавернах в одно из своих любимых развлечений, как это делали многие матросы с "Афродиты".


Он не успел отойти и на десять шагов от двери, как крещендо криков, глухие удары ломающейся мебели и более громкий грохот бьющейся посуды возвестили о начале потасовки. Радостно насвистывая над тем, что ему едва удалось спастись, он побрел обратно в гавань, к торговой галере. Он надеялся, что Андроникос получит все, что ему причитается, и немного больше того.


На этот раз Соклей и его спутники по путешествию приблизились к Иерусалиму с юга. “Мы возвращаемся в гостиницу Ифрана, юный господин?” Спросил Мосхион.


“Да, я намеревался остаться там на день или два”, - ответил Соклей. “Иметь трактирщика, который немного говорит по-гречески, очень удобно, для меня и особенно для вас, мужчин, поскольку вы не выучили ни слова по-арамейски”.


“А кто не слышал?” Сказал Мосхион и разразился гортанной непристойностью, которая звучала намного отвратительнее, чем все, что человек мог бы сказать по-гречески.


Соклей поморщился. “Если это все, что ты можешь сказать на местном языке, тебе лучше держать рот на замке”, - сказал он. Мосхион расхохотался от произведенного им эффекта.


“Я могу попросить хлеба. Я могу попросить вина. Я могу попросить женщину”, - сказал Аристидас. “Помимо этого, что еще мне нужно?” Его отношение было практичным, хотя и ограниченным. Он выучил несколько фраз, которые пригодились, и больше ни о чем не беспокоился.


“А как насчет тебя, Телеутас?” Спросил Соклей. “Ты вообще выучил какой-нибудь арамейский?”


“Не я. Я не собираюсь звучать так, будто задыхаюсь до смерти”, - сказал Телеутас. Затем он задал свой собственный вопрос: “Когда мы вернемся в гостиницу старого Ифрана, ты собираешься снова попробовать приготовить Зелфу? Думаешь, на этот раз у тебя получится?”


Соклей попытался сохранить достоинство, сказав: “Я не понимаю, о чем ты говоришь”. Он надеялся, что не покраснел, а если покраснел, то борода скроет его румянец. Как моряки узнали?


Смех Телеутаса был таким хриплым, таким непристойным, что рядом с ним арамейская непристойность Мосхиона казалась чистой. “Без обид, но уверен, что ты не понимаешь. Ты думаешь, мы не видели, как ты влюбился в нее? Давай! Я думаю, ты сделаешь это и в этот раз. Ты ей очень нравишься, держу пари. Иногда они застенчивы, вот и все. Тебе просто нужно немного поднажать - и тогда ты будешь толкать все, что захочешь ”. Он покачивал бедрами вперед и назад.


Мосхион и Аристидас торжественно склонили головы. Соклей задумался, означало ли это, что его шансы были довольно высоки, или просто все три моряка одинаково неверно истолковывали знаки.


Я собираюсь выяснить, подумал он. Я должен выяснить. Игра, казалось, стоила риска. Внезапно он понял Менедема гораздо лучше, чем когда-либо хотел. Как я могу ругать его, когда знаю, почему он это делает? с несчастным видом размышлял он.


Он изо всех сил пытался убедить себя, что, в отличие от своего кузена, он ничем и никем не рисковал, пытаясь узнать, ляжет ли Зилпа с ним в постель. Но, также в отличие от Менедема, он побывал в Ликейоне. Он научился искоренять самообман. Он прекрасно знал, что говорит себе неправду. Это была успокаивающая ложь, приятная ложь, но, тем не менее, ложь.


Что, если бы, например, Зилпа отправилась в Ифран и сказала ему, что Соклей пытался соблазнить ее? Что бы сделал хозяин гостиницы, когда родосец снова появился у его двери? Разве он, скорее всего, не попытался бы размозжить Соклеосу череп кувшином с вином или, возможно, заколоть его или проткнуть копьем из любого оружия, которое он держал в гостинице? Предположим, что все было бы наоборот. Предположим, Ифран на Родосе уделил неуместное внимание жене Соклеоса {предполагая, что у меня была жена, подумал Соклеос). Что бы я сделал, если бы он попал в мои руки после этого? Что-то, о чем он помнил бы до конца своих дней, было ли это близко или далеко.


И все же, зная, что может сделать Ифран, увидев его, Соклей повел матросов с "Афродиты" обратно к гостинице, которую они покинули всего несколько дней назад. Это безумие, говорил он себе, пробираясь по узким, извилистым, каменистым улочкам Иерусалима. Время от времени ему приходилось тратить несколько крошечных серебряных монет на прохожего, чтобы его направили в нужном направлении. Никто не схватил его за ворот туники и не воскликнул: “Не возвращайся туда! Ты, должно быть, тот помешанный на женщинах иониец, которого Итран поклялся убить!” Соклей решил воспринять это как хороший знак, хотя и понимал, что, возможно, снова обманывает себя.


“Это та улица”, - сказал Аристидас, когда они свернули на нее. “Мы только что миновали бордель, а впереди гостиница Ифрана”.


“Так оно и есть”, - сказал Соклей глухим голосом. Теперь, когда он был здесь, его сердце бешено колотилось, а кишечник был свободен. Он был уверен, что совершил ужасную ошибку, вернувшись. Он начал говорить, что им все-таки следовало бы отправиться куда-нибудь еще.


Слишком поздно для этого - Итран сам вышел из парадной двери гостиницы с корзиной, полной мусора, который он выбросил на улицу недалеко от входа. Он начал возвращаться внутрь, но затем заметил четырех родосцев, направляющихся в его сторону. Соклей напрягся. Он подумал, не следует ли ему потянуться за луком Менедема, не то чтобы он мог натянуть тетиву, не говоря уже о том, чтобы выстрелить, прежде чем Итран бросится в атаку.


Но затем трактирщик ... помахал рукой. “Приветствую вас, друзья”, - позвал он на своем плохом греческом. “Вы делаете добро у озера асфальта?”


“Довольно хорошо, спасибо”, - ответил Соклей, испустив тихий вздох облегчения. Что бы еще ни случилось, Зилпа ничего не сказала.


“Ты останешься на несколько дней?” С надеждой спросил Итран. “Мне вернули мои старые комнаты”. Соклей понял, что он пытался сказать: Тебе вернули твои старые комнаты. “Спасибо”, - сказал он и кивнул, как это делали люди в этой части света. Перейдя с греческого на арамейский, он добавил: “Я действительно очень благодарен тебе, мой учитель”.


“Я твой раб”, - сказал Итран, также на арамейском. “Назови любое благо, и оно будет твоим”. Арамейский был создан для цветистых обещаний, которые никто не хотел или не намеревался выполнять.


Интересно, что произошло бы, если бы я сказал: “Отдай мне свою жену, чтобы она согревала мою постель, пока я не вернусь в Сидон”, - подумал Соклей, а затем: Нет, я не удивляюсь. Это показало бы разницу между вежливыми обещаниями и реальными, и показало бы это в спешке.


Пока такие размышления заполняли голову родосца, Итран обернулся и крикнул в сторону гостиницы: “Зелфа! Налей вина! Ионийцы вернулись с Асфальтового озера”.


“Неужели?” Голос иудейской женщины, мягкое контральто, донесся до улицы. “Тогда им очень рады”.


“Да”. Итран энергично кивнул. Он вернулся к греческому, чтобы все мужчины с "Афродиты" могли понять: “Добро пожаловать всем вам. Войди, выпей вина. Раб присмотрит за твоими животными ”.


Телеуты, Аристидас и Мосхион выглядели готовыми сделать именно то, что он сказал. Сухим голосом Соклей сказал морякам: “Разгрузите товары с осла, прежде чем мы начнем пить. Мы проделали долгий путь, чтобы получить то, что у нас есть. Если бы мы позволили кому-то украсть ее, мы могли бы с таким же успехом остаться на Родосе ”.


Немного угрюмо мужчины повиновались. Прошло всего несколько минут, прежде чем они все-таки сели в пивной, чтобы выпить вино, налитое Зилпой. В комнате было темно и затемнено, свет проникал только через дверной проем и пару узких окон. Из-за этого полумрака и толстых стен из сырцового кирпича в пивной было намного прохладнее, чем в духовой снаружи.


“Гекатей все еще здесь?” Соклей спросил Зелфу, когда она снова наполнила его чашу.


Она покачала головой. “Нет. Он уехал на следующий день после тебя, направляясь к себе домой в Египет”. Она пренебрежительно пожала плечами. “Он умный человек, но не такой умный, каким себя считает”.


“Я думаю, ты прав”, - сказал Соклей. Ему было интересно, скажет ли она то же самое о нем после того, как он уедет в Сидон. Во всяком случае, он надеялся, что нет. Поскольку моряки с "акатоса" так мало знали арамейский, он мог говорить с ней так свободно, как будто их там не было. Он воспользовался этим, добавив: “Я думаю, ты прекрасна”.


“Я думаю, тебе не следует говорить такие вещи”, - тихо ответила Зилпа. Во дворе Итран начал во что-то колотить - возможно, в дверь одной из комнат. Взрыв гортанных проклятий на арамейском возвестил о том, что он, возможно, ударил и себя по большому пальцу.


Аристидас залпом допил вино. “Что ты скажешь, если мы нанесем визит девушкам на соседней улице?” сказал он по-гречески. Мосхион и Телеутас опустили головы. Все трое мужчин поспешили покинуть гостиницу.


“Куда они направляются?” Спросила Зилпа.


“В бордель”, - сказал Соклей. Итран продолжал стучать во дворе. Пока он это делал, ни у кого не могло быть сомнений в том, где он был. Соклей продолжал: “Мне было жаль уезжать. Я рад вернуться”.


“И скоро ты отправишься туда снова”, - сказала Зилпа.


Соклей пожал плечами и кивнул; этот жест почти начал казаться ему естественным. “Да, это так. Я хотел бы, чтобы все было по-другому, но это так.” Он протянул руку и коснулся ее руки, всего на мгновение. “У нас мало времени. Разве мы не должны использовать его?”


Она отвернулась от него. “Ты не должен говорить мне таких вещей. Ты заставляешь меня думать о вещах, о которых я не должен думать”.


“Ты думаешь, я считаю тебя красивой? Ты думаешь, я считаю тебя милой?” Сказал Соклей. “Ты думаешь, я хочу любить тебя?" Ты должен так думать, потому что это правда ”.


По-прежнему не глядя на него, Зилпа заговорила очень тихим голосом: “Это то, чего я не должна слышать от тебя. Я никогда раньше не слышала об этом”. Она рассмеялась. “Я слышала от мужчин, которые хотят переспать со мной. Чего не имеет жена трактирщика? Но ты… ты имеешь в виду то, что говоришь. Ты не лжешь, чтобы заставить меня лечь с тобой”.


“Да, я имею в виду их. Нет, я не лгу”, - сказал Соклей.


“Люди, которые имеют в виду эти вещи, не должны говорить их”, - настаивала Зилпа. “Я никогда не слышала подобных вещей от того, кто имеет в виду их”.


“Никогда?” Соклей поднял бровь. “Ты говорила об этом раньше. Это то, что должен сказать твой муж”, - который продолжал стучать молотком во дворе, - ”.


“Итран - хороший человек”, - сказала Зилпа, как будто родосец отрицал это.


Соклей вообще ничего не сказал. Он позволил ее словам повиснуть в воздухе, позволил ей снова и снова слушать их в своем собственном сознании. Она поднесла руки к лицу. Ее плечи затряслись. Соклей познал момент дикого страха. Если бы она начала плакать достаточно громко, чтобы Итран заметил, что бы с ним сделал иудаянин? Он не знал, по крайней мере в деталях. Однако, что бы это ни было, вряд ли это было красиво.


“Я думаю, - сказала Зилпа, - я думаю, тебе лучше сейчас пойти в свою комнату”.


“Я бы предпочел сидеть здесь, пить вино, разговаривать с тобой и смотреть на тебя, чтобы увидеть, как ты прекрасна”, - сказал Соклей.


Иудейская женщина повернулась к нему. Ее черные глаза вспыхнули.


“Я сказала, я думаю, тебе лучше пойти в свою комнату”, - отрезала она. “Ты понимаешь меня, когда я тебе кое-что говорю?”


“Я понимаю, о чем вы говорите. Я не понимаю, почему ты говоришь это”, - ответил Соклей. Опять же, почему вопрос казался важным.


Здесь, однако, он не получил ответа. “Иди!” - сказала Зилпа, и он едва ли мог сказать ей "нет", не тогда, когда это была ее гостиница, это был ее город, это была ее страна - и это был ее муж там, во дворе. Он залпом допил вино и поспешил из пивной. Итран помахал ему рукой, когда тот поспешил обратно в свою комнату. Он помахал в ответ. Хозяин гостиницы мог бы что-то заподозрить, если бы не заподозрил. Часть его чувствовала стыд за то, что он по-дружески обращался с иудейцем, когда тот хотел заняться любовью с женой этого человека. Остальная часть его, хотя… Когда он увидел во дворе большой камень, другая часть него захотела поднять его и разбить Итрану голову.


Все еще кипя, он вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Это не заглушило стук молотка Итрана. Он расхаживал взад-вперед по тесной комнатушке, чувствуя себя в ловушке. Что он мог здесь сделать? Ничего, кроме как лечь и заснуть, чего он не хотел делать, или расхаживать и размышлять. Он тоже не хотел этого делать, но все равно сделал это.


После того, что казалось вечностью, стук прекратился. Соклей продолжал расхаживать. Он пожалел, что не пошел в бордель с матросами. Но если он отправится туда сейчас, они узнают, что он потерпел неудачу с Зилпой. Ему не хотелось унижать себя прямо сейчас. Сойдет и позже.


Кто-то постучал в дверь. Когда Соклей услышал постукивание, у него возникло ощущение, что это продолжалось какое-то время. Ему стало интересно, что моряки делают, возвращаясь из борделя так скоро. Но когда он открыл дверь, там не было пресыщенных эллинов. Вместо этого там была Зелфа.


“О”, - глупо сказал Соклей. “Ты”.


“Да, я”. Она нырнула внутрь, мимо Соклея, который застыл, как будто вид Горгоны превратил его в камень. “Ты что, с ума сошел?” - сказала она. “Закрой дверь. Теперь быстро”.


“О”, - снова сказал он. “Да”. Он сделал, как она сказала. Он обнаружил, что в конце концов может двигаться, пусть и неровно.


“Ифран ушел на некоторое время. Раб ушел на некоторое время. И поэтому...” Зилпа на мгновение замолчала. В полумраке маленькой комнаты ее глаза казались огромными. Жестом, который казался более сердитым, чем что-либо другое, она сбросила свою мантию, а затем и сорочку, которую носила под ней. “Скажи мне, что любишь меня”, - сказала она. “Скажи мне, что считаешь меня красивой. Заставь меня поверить тебе, хотя бы ненадолго”. Ее смех был резким и шершавым, как ломающиеся сухие ветки. “Это не должно быть сложно. Никто другой не скажет мне ничего подобного”.


“Нет?” Сказал Соклей. Зилпа покачала головой. Он вздохнул. “Ты говорила об этом раньше. Это очень плохо, потому что кто-то упускает прекрасный шанс. Ты очень красива, и я буду любить тебя так сильно, как только умею ”.


“Поговори и со мной”, - сказала она. “Расскажи мне эти вещи. Мне нужно услышать их”.


Большинство женщин хотели, чтобы Соклей хранил молчание, когда занимался с ними любовью. Поговорить до или после, возможно, было бы неплохо. Во время? Никогда раньше никто не просил его говорить во время. Он только жалел, что не может сказать это по-гречески. На арамейском он не мог сказать и десятой части того, что хотел ей сказать.


Но он сделал все, что мог. В перерывах между поцелуями и ласками он заверил ее, что она самая красивая и сладкая женщина, которую он когда-либо встречал, и что любой, кто упустил шанс сказать ей то же самое, несомненно, осел, идиот, болван. Когда он говорил это, он верил в это. То, что его язык дразнил мочку ее уха, боковую часть шеи, темные кончики грудей, что его пальцы гладили ее между ног, и то, что она выгнула спину и тяжело дышала, когда они это делали, - это могло иметь какое-то отношение к его вере.


Она зашипела, когда он вошел в нее. Он никогда не слышал ни от одной женщины такого звука. Она получила удовольствие почти сразу и повернула голову так, что его подушка заглушила большую часть ее стона радости. Он продолжал, и продолжал, и она снова разгорячилась, и во второй раз, когда она ахнула и завыла, она забыла обо всех попытках сохранять спокойствие. Он мог бы предупредить ее, но тогда его захлестнул собственный экстаз, непреодолимый, как лавина.


“Я люблю тебя”, - сказал он снова, как только удовольствие не совсем ослепило его.


Зилпа заплакала. Она оттолкнула его от себя. “Я согрешила”, - сказала она. “Я согрешила, и я глупая”. Она оделась так быстро, как только смогла. Сделав это, она продолжила: “Ты уедешь завтра. Если ты не уедешь завтра, я расскажу Итрану, что мы сделали. Я согрешила. О, как я согрешил”.


“Я не понимаю”, - сказал Соклей.


“Что тебе нужно понять?” Спросила Зилпа. “Я была зла на своего мужа за то, что он не говорил со мной ласково, и я совершила ошибку. Я согрешил, так что единый бог накажет меня за это ”.


Соклей и раньше слышал, как Иудей говорил о грехе. Это было что-то вроде религиозного осквернения среди эллинов, но сильнее. У него возникло ощущение, что Зилпа думала, что ее вспыльчивый бог разгневался на нее. “Я сделаю, как ты говоришь”, - сказал он ей со вздохом.


“Так было бы лучше”. Она поспешила к двери. Она не хлопнула ею, но только, как он рассудил, чтобы не устраивать сцен. Он снова вздохнул. Она была у него, и он доставил ей удовольствие, а она все еще не была счастлива. Счастлив ли я? задавался он вопросом. Во всяком случае, часть его была счастлива. Остальное? Он совсем не был уверен насчет остального.


10


“Я знаю, люди говорят, что финикийцы сжигают своих младенцев, когда дела у них идут плохо”, - сказал Менедем солдату, с которым пил вино. “Но действительно ли это правда? Они действительно предлагают их своим богам таким образом? “


“Да, истинно”, - ответил наемник. Его звали Аполлодор; он был родом из Пафоса, на Кипре, и использовал старомодный островной диалект. “По правде говоря, родианец, они делают не меньше, считая это актом преданности; любой, кто откажется или спрячет своих младенцев, будет разорван на куски, если просочатся слухи о беззаконии”.


“Безумие”, - пробормотал Менедем.


“Да, вероятно”, - согласился Аполлодор. “Но тогда, если бы мы могли ожидать от варваров цивилизованного поведения, они были бы больше не варварами, а скорее эллинами”.


“Полагаю, да”. К тому времени Менедем выпил достаточно, чтобы у него немного помутился рассудок, а может быть, и больше, чем немного. “Когда мой двоюродный брат вернется из Иудеи, мне не будет жаль попрощаться с этим местом”.


“И ты отправишься домой?” - спросил пафианин. Менедем опустил голову. Аполлодор махнул хозяину финикийской таверны, чтобы тот налил еще. Парень кивнул и помахал в ответ, показывая, что понял, затем подошел с кувшином вина. Наемник снова повернулся к Менедему: “Ты думал о том, чтобы остаться здесь вместо этого?”


“Только в моих кошмарах”, - ответил Менедем. Большинство из них в эти дни вращались вокруг Эмаштарта. Он боялся, что жена трактирщика долгие годы будет преследовать его по ночам, визжа: Бинейн! Бинейн! Он никогда не знал женщины, с которой перспектива физического контакта казалась бы менее привлекательной.


“Я имел в виду не как торговца, о наилучший, не как торговца, - сказал Аполлодор, - а как солдата, воительницу, воина”.


“Для Антигона?”


“Конечно, для Антигона”, - ответил наемник. “Великий человек, величайший в этот печальный век. Для кого бы ты предпочел размахивать мечом?”


“Я бы с радостью сражался за Родос, как любой человек, у которого есть яйца под зубцом, сражался бы за свой полис”, - сказал Менедем. “Но я никогда не думал наниматься”. Этого было бы достаточно, пока не появилось большее преуменьшение.


“Ах, моя дорогая, нет жизни, подобной этой”, - сказал Аполлодор. “Еда и кров, когда не в кампании - и плата тоже, имейте в виду - и все эти шансы на добычу, когда бьет барабан и вы отправляетесь на войну”.


“Нет, спасибо”, - сказал Менедем. “Я миролюбивый человек. Я ни с кем не хочу неприятностей и не ввязываюсь в драки ради удовольствия”.


“Клянусь честью, тем больше ты дурачишься!” Воскликнул Аполлодор. “Как лучше показать миру, что ты лучший человек, чем твой враг?”


“Забрав домой серебро, которое он должен был сохранить”, - ответил Менедем. “Зная, что ты сделал из него дурака”.


“Дурак?” Наемник презрительно махнул рукой. “Сделай его рабом или трупом. Если тебе нужно серебро, возьми его, продав негодяя, которого ты победил”.


“Эта жизнь подходит тебе”, - сказал Менедем. “Это ясно. Однако я не смог бы жить так, как живешь ты. Это не то, чем я хочу заниматься”.


“Жаль. Из тебя мог бы получиться солдат. Я вижу, ты сильный и быстрый. Это значит больше, чем размер, и никогда не позволяй ни одному существу говорить иначе ”.


“Хотят они этого или нет, я не хочу носить копье, меч и щит”, - сказал Менедем.


“На, выпей еще вина”, - сказал Аполлодор и махнул трактирщику, чтобы тот снова наполнил кубок Менедема, хотя он был еще на четверть полон.


Менедем уже выпил достаточно, чтобы слегка одурманиться, да, но его разум все еще работал. Он пытается меня сильно напоить, действительно очень напоить, подумал он. Зачем он пытается это сделать? Подошел ухмыляющийся разливщик с кувшином для вина. “Подожди”, - сказал Менедем и приложил руку ко рту своей чаши. Он повернулся к наемнику. “Ты думаешь, что сможешь напоить меня в стельку и превратить в солдата, прежде чем я приду в себя и пойму, что со мной произошло?”


Аполлодор изобразил шок и смятение. В ходе многих, многих стычек Менедем часто видел, как это делается лучше. “Почему я должен совершать столь гнусный поступок, как этот, благороднейший?” - спросил парень голосом, источающим невинность.


“Я не знаю почему, но я могу сделать несколько предположений”, - ответил Менедем. “Какую большую премию вы получаете за каждого нового рекрута, которого приводите?”


Он внимательно следил за солдатом из Пафоса. Конечно же, Аполлодор вздрогнул, хотя и сказал: “Я не знаю, что ты имеешь в виду, мой друг, ибо, по правде говоря, я думал только о том, чтобы выставить нас обоих напоказ, чтобы мы могли веселиться весь день напролет. Я и не думал, что встречу такого замечательного компаньона в таком глубоком погружении, как это ”.


“Звучит очень красиво, ” сказал Менедем, “ но я не верю ни единому слову из этого”. Он осушил свой кубок, затем поставил его обратно на стол. “Я больше не хочу вина”, - сказал он трактирщику по-гречески. Затем, для пущей убедительности, выпалил два слова на арамейском: “Вина? Нет!” Соклей гордился бы мной, подумал он, вставая, чтобы уйти.


“Подожди, друг”. Аполлодор положил руку ему на плечо. “Клянусь честью, ты действительно ошибаешься во мне, и, ошибаясь, причиняешь мне зло”.


“Я не хочу ничего ждать”, - сказал Менедем. “Прощай”.


Но когда Менедем собрался уходить, Аполлодор крепко вцепился в него. “Останься”, - настаивал наемник. “Останься и выпей”. Его голос больше не звучал так дружелюбно,


“Отпусти меня”, - сказал Менедем. Солдат все еще цеплялся за него. Он использовал борцовский прием, пытаясь освободиться. Аполлодор предпринял самую очевидную контратаку. Менедем думал, что так и будет - в Аполлодоре было мало утонченности. Еще один поворот, внезапный рывок, захват…


“Oк!” Аполлодор взвыл, когда его запястье выгнулось назад. Менедему требовалось лишь немного больше давления, чтобы сломить ее, и они оба это знали. Аполлодор говорил очень быстро: “Ты просто неправильно понимаешь мои намерения, друг, и...”


“Я думаю, что воспринимаю их просто отлично, спасибо”. Менедем чуть сильнее согнул запястье наемника. Что-то там подалось под его хваткой - не кость, а сухожилие или что-то в этом роде. Аполлодор ахнул и побледнел, как рыбий живот. Менедем сказал: “Я тоже умею обращаться с ножом. Если ты придешь за мной, ты очень, очень пожалеешь. Ты мне веришь? А?” Еще большее давление.


“Да!” Прошептал Аполлодор. “Фурии забери тебя, да!”


“Хорошо”. Менедем отпустил. Он не повернулся к солдату спиной, но Аполлодор только опустился на табурет, баюкая поврежденное запястье. “Прощай”, - снова сказал Менедем и покинул таверну.


Это место не взорвалось в драке у него за спиной. Выйдя, он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Аполлодор не передумал и не решил прийти за ним, и что у пафианина нет здесь друзей, которые могли бы захотеть выполнить за него эту работу. Никто не вышел из винной лавки. Менедем ухмыльнулся. Держу пари, у Аполлодора нет друзей, подумал он.


За углом от таверны он прошел мимо винной лавки другого типа, той, где вино продавалось в амфорах, а не в кубках. Вспомнив о прекрасном вине "Закербал", которым угостил его торговец тканями, он просунул голову в заведение и позвал: “Кто-нибудь здесь говорит по-гречески?”


Владельцем был мужчина примерно возраста его отца, с густой белой бородой, еще более густыми черными бровями и огромным крючковатым носом. “Говори немного”, - сказал он и свел большой и указательный пальцы вместе, чтобы показать, как мало это значит.


Для того, что имел в виду Менедем, этому человеку не нужно было хорошо знать его язык. Он спросил: “У вас здесь есть вино из Библосы? Хорошее вино из Библоса?”


“Из Библоса? Вино?” Финикиец, казалось, хотел убедиться, что правильно расслышал. Менедем опустил голову. Затем, вспомнив, что находится в чужих краях, он вместо этого кивнул. Финикиец улыбнулся ему. “Вино из Библоса. ДА. Я обладаю. Ты-?” Казалось, он не мог вспомнить, как сказать "попробовать" или "попробовать. Вместо этого он изобразил, что пьет из чашки.


“Да. Спасибо”. Менедем снова кивнул.


“Хорошо. Я даю. Я Маттан, сын Маго”, - сказал виноторговец. Менедем назвал свое имя и имя своего отца. Он наблюдал, как Маттан открывает амфору, и обратил внимание на ее форму: в каждом городе были кувшины своего особого стиля, одни круглые, другие удлиненные. Когда финикиец протянул ему чашу, он понюхал. Конечно же, у вина был богатый цветочный букет, который поразил его в доме Закербала.


Он выпил. Как и прежде, вкус вина был не таким изысканным, как его аромат, но и оно было неплохим. Он спросил: “Сколько за амфору?”


Когда Маттан сказал: “Ты говоришь, шесть шекелей-сиглой”, Менедему пришлось приложить усилия, чтобы у него не отвисла челюсть. Двенадцать родосских драхмай - кувшин для вина такого качества был выгодной сделкой даже без торгов.


Менедем не собирался позволять Маттану узнать, что он так думает. Он сделал самое суровое выражение лица, на какое был способен, и сказал: “Я дам тебе три с половиной”.


Маттан сказал что-то едкое по-арамейски. Менедем поклонился ему. Это рассмешило финикийца. Они некоторое время торговались, как ради игры, так и потому, что каждый из них был очень обеспокоен окончательной ценой. Наконец, они остановились на пяти сиглоях за банку.


После того, как они пожали друг другу руки, чтобы скрепить сделку, Маттан, сын Маго, сказал: “Ты не говоришь. Сколько банок ты хочешь?”


“Сколько у вас их?” - Спросил Менедем.


“Я смотрю”. Маттан пересчитал амфоры Библиана, стоявшие на своих местах на деревянных полках, которые тянулись вдоль стен его магазина. Затем он прошел в заднюю комнату за прилавком. Когда он вышел, он сказал: “Сорок шесть”. Чтобы убедиться, что он правильно назвал число, он четыре раза разжал и сомкнул ладони и показал одну раскрытую ладонь и поднятый указательный палец другой.


“У тебя есть счетная доска?” Спросил Менедем. Ему пришлось подкрепить вопрос жестами, прежде чем Маттан кивнул и достал ее из-под прилавка. Менедем перекидывал камешки взад-вперед в канавках. Через некоторое время он поднял глаза на финикийца и сказал: “Тогда я должен тебе двести тридцать сиглоев”.


Маттан, сын Маго, наблюдал, как он обдумывает ответ. Финикиец кивнул. “Да, это верно”, - сказал он.


“Тогда хорошо”, - сказал Менедем. “Я принесу тебе деньги, и я приведу матросов со своего корабля, чтобы они забрали вино”.


“Это хорошо. Я здесь”, - сказал Маттан.


Если бы на борту "Афродиты    " был полный экипаж, они могли бы выполнить эту работу за один рейс. Из-за того, что многие из них бесчинствовали в Сидоне, на это ушло трое. К тому времени, как они закончили перетаскивать тяжелые амфоры на торговую галеру, мужчины были потными и измученными. Пара из тех, кто умел плавать, голышом спрыгнула с корабля в воду гавани, чтобы остыть. Менедем выдал всем матросам, которые таскали кувшины с вином, дополнительную дневную плату - это не было частью их обычной работы.


“Умно, шкипер”, - одобрительно сказал Диокл. “За это ты им понравишься больше”.


“Они заслужили это”, - ответил Менедем. “Они работали там как рабы”.


“Однако у нас есть хороший груз для возвращения домой”, - сказал келевстес. “Тот роскошный шелк, который ты нашел, малиновая краска, теперь это хорошее вино...”


“Нам не хватает только одной вещи”, - сказал Менедем.


Диокл нахмурился. “Что это? После всего, что мы здесь узнали, я ничего не могу придумать”.


Менедем ответил одним словом: “Соклей”.


Соклей оглянулся на Иерусалим с горного хребта на севере, с которого он впервые хорошо рассмотрел главный город Иудеи. Он вздохнул. Сидевший рядом с ним Телеутас рассмеялся. “Она была так же хороша в постели, как и все остальное?” - спросил он. Аристидас и Мосхион оба усмехнулись. Они также столпились поближе, чтобы услышать ответ Соклея.


“Я не знаю”, - сказал он после некоторого раздумья. Он не понимал, как мог промолчать, не тогда, когда моряки уже знали намного больше, чем ему, возможно, хотелось. “Я действительно не знаю. Но это ... по-другому, когда ты на это не покупаешься, не так ли?”


Аристидас опустил голову. “Это самое сладкое, когда тебе дают это по любви”.


Менедем всегда чувствовал то же самое, вот почему ему нравилось преследовать чужих жен вместо того, чтобы ходить в бордели, или в дополнение к этому. Теперь, переспав с Зилпой, Соклей понял. Он снова вздохнул. Он не забудет ее. Но он боялся, что она проведет остаток своих дней, пытаясь забыть его. Это было не то, что он имел в виду, но, похоже, именно так все и получилось.


Телеутас снова засмеялся грубым, совершенно мужским смехом. “По-моему, это просто замечательно, когда тебе удается засунуть это туда”. Двое других моряков тоже засмеялись. Мосхион склонил голову в знак согласия.


В каком-то смысле Соклей предположил, что Телеуты были правы. Удовольствие от самого акта не сильно отличалось для мужчины, независимо от того, спал ли он со шлюхой, своей собственной женой или с кем-то еще. Но что это значило, что он чувствовал к себе и своему партнеру впоследствии - это могло и даже почти должно было сильно различаться.


Если бы Менедем был там, Соклей развил бы спор дальше. С Телеутасом он опустил тему. Чем меньше ему приходилось разговаривать с моряком, тем больше ему это нравилось. Он сказал: “Давайте двигаться дальше, вот и все. Чем быстрее мы отправимся, тем скорее вернемся в Сидон и на Афродиту    . ”


Аристидас, Мосхион и Телеуты одобрительно пробормотали при этих словах. Мосхион сказал: “Клянусь богами, будет приятно снова говорить по-гречески не только с нами”.


“Это верно”. Аристидас опустил голову. “В любом случае, к настоящему времени нам всем надоело слушать друг друга”. Он взглянул на Соклея, затем поспешно добавил: “Э-э, без обид, юный сэр”.


“Не беспокойся об этом”, - сказал Соклей. “Я знаю, что я тебе надоел”.


Он не упомянул очевидное следствие. Аристидас сделал это за него: “Мы тебе тоже надоели, да?”


Соклей снова столкнулся с дилеммой выбора между неприятной правдой и очевидной ложью. В конце концов, он не выбрал ни того, ни другого. С кривой улыбкой он спросил: “Как, черт возьми, вы могли мечтать о таком?” Это рассмешило моряков, что было лучше, чем оскорблять их или обращаться с ними как с дураками.


Они двинулись дальше. Через некоторое время Телеутас сказал: “Я думаю, нам следует позаботиться о нашем оружии. Мы зашли так далеко без каких-либо проблем. Было бы обидно, если бы нас ограбили, когда мы были так близки к возвращению в Сидон ”.


Соклей хотел сказать ему, что он беспокоится по пустякам. Он хотел, но знал, что не может. Что он сказал, с сожалением, было: “Это хорошая идея”.


Он никогда не отпускал лук Менедема далеко от себя, пока тот был в дороге. Теперь он достал его из футляра и натянул тетиву. Сам футляр, в котором также хранились его стрелы, он носил на левом боку, перекинув через правое плечо кожаным ремнем. “Ты похож на скифского кочевника”, - сказал Аристид.


“Футляр похож на футляр скифского кочевника”, - сказал Соклей, вскидывая голову, - “потому что мы используем тот же стиль, что и они - полагаю, мы позаимствовали его у них. Но скажи мне, моя дорогая, когда ты когда-нибудь представляла себе скифского кочевника на борт бредущего мула?” Это снова рассмешило моряков. Соклей, совершенно равнодушный наездник даже на муле, тоже счел это довольно забавным.


Ближе к полудню полдюжины иудеев спустились по дороге к эллинам. Все незнакомцы были молодыми мужчинами, все в лохмотьях, и все вооружены копьями или мечами. Они одарили Соклея и его спутников долгими, задумчивыми взглядами, когда две группы приблизились. Родосцы оглянулись назад, не то чтобы предполагая, что они хотят боя, но как бы говоря, что они могли бы устроить хороший бой, если бы пришлось.


Обе маленькие группы наполовину сошли с дороги, когда протискивались мимо друг друга. Казалось, ни один из них не хотел давать другому повода для возникновения проблем. “Мир вам”, - обратился Соклей к Иудаям на арамейском.


“И вам тоже мира”, - ответил мужчина из другой группы.


Один из других иудаиоев пробормотал что-то еще, что Соклей услышал с еще большей радостью: “Больше проблем, чем они того стоят”. Пара друзей молодого человека кивнули.


Несмотря на это, Соклей несколько раз оглядывался через плечо, чтобы убедиться, что иудеи не разворачиваются, чтобы преследовать его товарищей и его самого. Однажды он увидел, как житель Иудеи оглядывается через плечо на него и моряков. “Мы заставили их уважать нас”, - сказал он другим родосцам.


“Это тоже хорошо”, - сказал Мосхион, - “потому что я всегда уважаю ублюдков, которые превосходят меня числом - тебе лучше поверить, что я уважаю”.


“Если мы столкнемся с шестью бандитами, или восемью, или даже десятью, с нами, вероятно, все в порядке, ” сказал Соклей, - потому что такая маленькая банда может увидеть, что у нас есть зубы. Они могли бы победить нас, но мы бы стоили им половины их людей. Один из этих парней назвал нас доставляющими больше неприятностей, чем мы того стоим. Именно так к нам отнеслось бы большинство групп ”.


“А как насчет банды из сорока или пятидесяти человек?” Обеспокоенно спросил Аристидас. “Такой большой отряд бандитов может пронестись прямо над нами и вряд ли даже узнать, что мы там были”.


“Дело в том, что бандитских отрядов численностью в сорок или пятьдесят человек не так уж много”. Телеутас заговорил прежде, чем Соклей смог ответить. “Такой отряд больше похож на армию, чем на обычную шайку грабителей. Ему в значительной степени нужна собственная деревня, потому что прокормить такое количество людей непросто. И солдаты тоже выступают против больших банд. Большинство бандитов превращаются обратно в фермеров, когда солдаты приходят вынюхивать за ними. Большой отряд не может этого сделать, во всяком случае, нелегко - слишком много людей знают, кто они такие и где они ночуют. Она либо распадается на кучку маленьких банд, либо остается и сражается ”.


Аристидас обдумал это, затем опустил голову. “Имеет смысл”, - сказал он.


Это действительно имело смысл. В этом было так много смысла, что Соклей послал Телеутасу очень задумчивый взгляд. Как моряк приобрел такие глубокие знания о том, как работают разбойничьи банды? Был ли он сам частью одного или нескольких? Это нисколько не удивило бы Соклея. Там были технические трактаты о таких вещах, как кулинария и как строить катапульты, но он никогда не слышал о техническом трактате о том, как стать успешным бандитом, и даже представить себе не мог. Даже если бы такое чудовище книги существовало, он не думал, что Телеуты могли читать.


Мосхион, должно быть, думал вместе с ним. “Я отказался от погружения в воду с губкой, потому что работать веслом было лучше”, - сказал он. “Чего ты добился, чтобы стать моряком, Телеутас?”


“О, то-то и то-то”, - ответил Телеутас, не вдаваясь в подробности.


Эллины выбрали более западный маршрут до Сидона, чем по пути в Иерусалим. Они провели ночь в деревне под названием Гамзо. Местечко было таким маленьким, что в нем даже не было гостиницы. Получив разрешение от местных жителей, Соклей развел костер посреди рыночной площади. Он купил хлеба, масла и вина и, чувствуя себя расточительным, утку. Он и другие мужчины с "Афродиты" поджарили мясо на огне и пировали.


Дети - и немало взрослых - вышли из своих домов, чтобы поглазеть на родосцев. Как и везде в Иудее, Соклей задавался вопросом, видели ли эти люди когда-нибудь эллина раньше. Он поднялся на ноги, поклонился во все стороны и произнес по-арамейски: “Мир вам всем”.


Несмотря на то, что он уже торговался с ними за еду, некоторые из них казались удивленными, что он говорит на их языке. Судя по выражению их лиц, некоторые казались удивленными, что он говорит на каком-либо человеческом языке. Но трое или четверо мужчин ответили: “И вам тоже мир”. Это был правильный ответ.


Несмотря на то, что это была она, она не казалась достаточно теплой, чтобы удовлетворить Соклея. Он снова поклонился. На этот раз он сказал: “Пусть ваш единый бог благословит Гамзо и весь его народ”.


Это сделало свое дело. На лицах Иудеев засияли широкие улыбки. Все мужчины поклонились Соклеосу. “Пусть единый бог также благословит тебя, незнакомец, и твоих друзей”, - сказал седобородый. Остальные жители деревни кивнули.


“Встаньте”, - прошипел Соклей по-гречески другим родосцам. “Поклонитесь им. Будьте дружелюбны”.


Один за другим моряки сделали это. Аристидас даже оказался способным сказать: “Мир вам” на арамейском. Это заставило жителей Гамзо улыбнуться. Мосхион воздержался от того, чтобы произнести свою ужасную арамейскую непристойность. Это заставило Соклея улыбнуться.


Другой седобородый мужчина, на этот раз в одеянии из тонкой шерсти, спросил: “Вы ионийцы, не так ли?” Соклей не забыл кивнуть. Иудаиец сказал: “Мы слышали дурные вещи об ионийцах, но вы кажетесь достаточно хорошими людьми, даже если вы иностранцы. Пусть единый бог благословит вас и сохранит. Пусть он поднимет к вам свой лик и даст вам мир”.


“Благодарю вас”, - сказал Соклей и поклонился еще раз. Моряки тоже поклонились немного медленнее, чем следовало. Соклей добавил: “И мы благодарим вас за ваше щедрое гостеприимство”.


“Добро пожаловать в Гамзо”, - провозгласил иудаянин - явно деревенский лидер. Он подошел, пожал руку Соклея и расцеловал его в обе щеки. Затем он сделал то же самое с остальными родосцами. Мужчины из толпы подошли вслед за ним. Они точно так же приветствовали Соклея и его спутников. Даже женщины приблизились, хотя эллины не дождались от них рукопожатий или поцелуев. Вспомнив поцелуи, которые он получил от Зелфы в Иерусалиме, Соклей вздохнул. Каким-то образом он доставил ей удовольствие и сделал ее отчаянно несчастной одновременно.


Решив, что родосцы в достаточной безопасности, жители Гамзо вернулись в свои дома. Несмотря на это, Соклей сказал: “Мы разделим ночь на четыре дежурства. Каждый возьмет по одному. Никогда не знаешь наверняка”. Моряки с ним не спорили. Он наполовину ожидал, что они, или, по крайней мере, телеуты, так и сделают, на том основании, что один часовой не мог помешать местным жителям делать то, что они собирались сделать. Может быть, они начинают воспринимать меня всерьез, Соклей подумал с немалой гордостью.


Когда наступило утро, Телеутас был полностью за скорейшее отплытие. Гордость Соклея только возросла. Даже иногда трудный моряк вел себя ответственно. Соклей задумался, следует ли Телеутас его примеру.


Было около третьего часа дня, когда Соклей заметил, что Телеутас носит золотой браслет, которого он, помнится, раньше не видел. “Где ты это взял?” - спросил он.


Моряк хитро ухмыльнулся. “Вернулся в ту жалкую маленькую дыру, где мы провели прошлую ночь”.


Вероятно, это означало только одно. Соклей хлопнул себя ладонью по лбу. “Papai! Ты украл ее?” Вот тебе и ответственность!


“Не из-за чего расстраиваться”, - успокаивающе сказал Телеутас. “Мы никогда больше не увидим это место за все наши дни”.


“Они сделали нас друзьями-гостями, и вот как ты отплатил им?” Спросил Соклей. Телеутас только пожал плечами; ритуальные обязанности друзей-гостей явно ничего для него не значили. Соклей попробовал другой ход: “Что, если все мужчины в Гамзо придут за нами и захотят вырезать нам печень?”


Телеуты оглянулись на юг и снова пожали плечами. “Я наблюдал. Никаких признаков пылевого облака или чего-то подобного. Мы уже достаточно далеко впереди них, чтобы они не могли нас догнать. Клянусь Гермесом, дурак, у которого я это украл, вероятно, до сих пор не понял, что оно пропало.”


“Неудивительно, что ты клянешься богом воров”, - сказал Соклей. Телеутас снова ухмыльнулся, на редкость нераскаявшись. Соклей мог бы сказать гораздо больше, но решил, что дорога в чужой стране - неподходящее место для этого. Он также решил, что, если люди Гамзо придут за браслетом и Телеутами, он без колебаний отдаст им украшение и моряка.


Он держал это при себе. Он не знал, как отреагируют Аристидас и Мосхион, и он не хотел рисковать разрушением своей способности руководить без крайней необходимости. Но он поклялся, что поговорит с Менедемом о том, чтобы оставить Телеутас позади, когда вернется в Сидон. Человек, который хочет украсть у варваров, которых он вряд ли увидит снова, может не пытаться украсть у своих товарищей по кораблю. С другой стороны, он может.


Остаток дня Соклей продолжал оглядываться через плечо. Он не видел никаких признаков жителей деревни. В некотором смысле это принесло ему облегчение. С другой стороны, это разочаровало его. Он мог бы использовать их как предлог, чтобы избавиться от Телеутов.


Фермеры ухаживали за виноградниками и оливковыми рощами. Пастухи и отары коз следовали за своими стадами по холмам. Над головой кружили ястребы, высматривая мышей и других мелких животных, которые выпрыгивали из укрытий, когда мимо проходили стада. Соклей увидел, как один спикировал вниз и поднялся с чем-то, бьющимся в его когтях. Борьба длилась недолго.


Когда солнце опустилось к Внутреннему морю, другая группа молодых иудеев подошла к родосцам. Их было восемь. Соклей увидел, что все они вооружены. Ему не понравилось, как они подняли головы, когда заметили его товарищей и его самого: это напомнило ему стаю собак, заметивших больную овцу, которую они надеялись загнать.


“Давайте сойдем с дороги и позволим им пройти мимо”, - сказал он. “Смотрите, там есть груда валунов, где мы можем занять позицию, если понадобится”.


Он надеялся, что матросы посмеются над ним и скажут, что он начинает с теней. Вместо этого все они опустили головы. Телеутас сказал: “Хорошая идея. Они выглядят как отвратительная шайка, и я буду рад увидеть их спины ”. Если он думал, что иудаиои выглядят опасными, они, скорее всего, означали неприятности.


К тому времени, когда они подошли к эллинам, Соклей и другие мужчины с "Афродиты" уже укрылись среди валунов на обочине дороги. Матросы и Соклей сняли свои шлемы с вьючного осла и натянули их на головы. Иудеи продолжали двигаться на юг, некоторые из них волочили за собой наконечники своих копий по грязи. Похоже, у них не было никаких доспехов.


Один из них помахал эллинам, проходя мимо. “Мир вам”, - крикнул он. Пара его приятелей рассмеялась. Соклею не понравился звук этого заливистого, издевательского смеха. Он не ответил.


“Может быть, они решат, что мы крепкий орешек, и пройдут мимо”, - сказал Мосхион. “Ты сказал, что они делают это большую часть времени”.


“Может быть. Я надеюсь на это”. Соклей наблюдал, как молодые люди направились по дороге в направлении Гамзо. “Тем не менее, я не думаю, что нам следует покидать это место еще какое-то время. Они могут попытаться вернуться, чтобы поймать нас на открытом месте”. Он подумал о ястребе и о маленьком зверьке, который некоторое время корчился в его когтях.


Аристидас выглянул из расщелины между двумя крупными камнями, обращенной к югу. Примерно через четверть часа он напрягся. “Вот они идут!”


“О, чума!” Соклей воскликнул. Он был осторожен, да, но он действительно не верил, что иудаиои вернутся и попытаются ограбить его товарищей и его самого. Но когда он сам посмотрел на юг, то увидел, что Аристид был прав. Иудеи вприпрыжку бежали через поля к валунам, среди которых укрылись родосцы.


“Стреляйте в ненавистных богам катамитов!” Сказал Мосхион.


Соклей вложил стрелу в лук и прицелился в ближайшего иудейца. Парень еще не совсем приблизился, но скоро будет. Соклей приставил стрелу обратно к груди, а затем, на персидский манер, обратно к уху. Несостоявшийся грабитель побежал прямо на него - вероятно, не заметил его там, среди скал.


Что ж, это слишком плохо для него, подумал Соклей и выстрелил. Тетива хлестнула его по запястью. Настоящие лучники носили кожаные щитки. Соклей знал так много, но у него ее не было. Но мгновение спустя он почувствовал себя настоящим лучником, потому что его стрела попала иудейцу прямо в грудь.


Человек пробежал еще пару шагов, цепляясь за древко. Затем его ноги, казалось, внезапно превратились из костей и плоти во влажную глину. Они подкосились под ним. Он рухнул на землю. Иудеи закричали от удивления и смятения.


“Euge! Отличный выстрел!” Родосцы тоже кричали. “Дайте им еще один


один!


“Я попытаюсь”. Соклей наложил на тетиву вторую стрелу. Наступающие враги не пытались уклониться. Единственным способом, которым они могли нанести ему более легкие удары, было бы стоять неподвижно. Он натянул лук и выстрелил одним плавным движением.


Второй иудаиец упал, на этот раз со стрелой в бедре. Он издал ужасный крик боли. Соклей не думал, что эта рана будет смертельной, но она выведет человека из боя. Он не мог желать ничего лучшего, не сейчас, он не мог.


“Сбейте их всех с ног!” Сказал Телеутас.


“Я сделаю все, что в моих силах”, - ответил Соклей. Он уже сократил шансы против своей стороны с двух к одному до трех к двум. Но иудеи, которых он не застрелил, были ужасно близко.


Он выстрелил в другого человека, выстрел, который он должен был сделать во сне - и промахнулся. Теперь он с отчаянной поспешностью нащупал стрелу. У него было время всего на один выстрел, прежде чем схватка перейдет в рукопашную. Он снова выстрелил в того же бандита и попал ему чуть выше переносицы. Иудаянин упал замертво еще до того, как коснулся земли.


На этот раз никто не приветствовал. Выжившие иудеи пробирались к родосцам. Двое из них бросали камни, чтобы заставить Соклея и его товарищей не высовываться. “Будь они прокляты”, - сказал один из грабителей. “Они уже обошлись нам слишком дорого”.


“Мы должны отплатить им”, - сказал другой юдаец. “Давай! Будь храбрым!”


Они не могли знать, что Соклей понимает по-арамейски. Он не окликнул их, когда они проходили мимо раньше. Это не имело значения, пока нет, но могло бы.


Камень отскочил от валуна прямо над его головой, а затем, отскочив, попал ему в спину. Он вскрикнул. К нему подошел иудаянин с мечом. На лице парня застыло яростное рычание.


У Соклея на поясе был только столовый нож. Он наклонился и поднял камень, который бросил в него грабитель. Он швырнул его обратно со всей силы. Она ударила иудейца по плечу. Он выкрикнул непристойность. Соклею пришлось бороться, чтобы не захихикать как идиоту - проклятие было таким же, как то, которое Мосхион произнес на дороге несколькими днями ранее. Родосец схватил еще один камень и бросил его. Он с глухим стуком попал грабителю в ребра. После этого иудаянин решил, что с него хватит. Он развернулся и побежал прочь, прижимая одну руку к груди. Соклей надеялся, что камень что-нибудь сломал.


Он развернулся, чтобы помочь своим товарищам. Мосхион и Телеутас оба отчаянно сражались. Соклей не видел Аристидаса среди камней, и у него не было времени искать его. “Элелеу! Элелеу!” крикнул он, бросаясь к паре Иудаистов, окружавших Телеутов.


боевого клича или звука бегущих ног было достаточно, чтобы обескуражить их. Они бежали так же, как их товарищ. “Я никогда не думал, что мы заплатим так дорого”, - крикнул один из них, убегая.


“Должно быть, мы прогневали единого бога”, - сказал его друг.


Грабя путешественников, которые не причинили тебе никакого вреда, можно было бы сделать это, подумал Соклей. Он и Телеутас набросились на пару, которую Мосхион сдерживал своей пикой. Внезапно эллины превзошли Иудаои численностью. Последние грабители тоже убежали. Один из них также громко поинтересовался, почему их бог оставил их. Соклей понимал его, но знание арамейского вообще не имело значения в битве.


Так быстро все закончилось. “Аристей...” - начал Соклей.


Он услышал стон, прежде чем закончил произносить имя моряка. Скорее всего, Аристидас стонал за валуном в нескольких локтях от него с тех пор, как упал, но в пылу боя Соклей не обратил на это никакого внимания. Теперь, когда его собственной жизни не угрожала непосредственная опасность, он уделял больше внимания окружающим его вещам.


То же самое сделали другие родосцы. “Звучит не очень хорошо”, - сказал Телеутас. У него текла кровь из пореза на руке и поцарапанного колена, но, казалось, он не замечал своих ран.


“Нет”, - сказал Соклей и полез по камням, пока не наткнулся на наблюдательный пункт Афродиты    . В смятении у него перехватило дыхание. “О, клянусь богами”, - прошептал он.


Аристидас лежал на боку, все еще сжимая обеими руками древко копья, пронзившего его живот. Его кровь стекала по гладкому дереву и скапливалась на каменистой земле под ним. Она также лилась у него изо рта и из носа. Каждый вдох приносил новый стон. Он умирал, но недостаточно быстро.


Из-за спины Соклея Телеутас сказал: “Вытащи копье, и на этом все закончится. Либо так, либо перережь ему горло. Так или иначе, покончи с этим”.


“Но...” Соклей сглотнул. Убивать врагов на расстоянии из лука - это одно. Окончание жизни товарища по кораблю, яркого, остроглазого моряка, который был на пути к превращению в друга, было чем-то другим.


“Он не может жить”, - терпеливо сказал Телеутас. “Если у тебя не хватит духу на это, юный господин, отойди в сторону, и я позабочусь об этом. Нет ничего такого, чего бы я не делал раньше ”.


Хотя Телеутас, очевидно, был прав, Соклей мог бы спорить дальше. Но Аристидас, несмотря на свою боль, сумел произнести узнаваемое слово: “Пожалуйста”.


“Ты хочешь это сделать, или мне?” - снова спросил Телеутас.


“Я сделаю”, - сказал Соклей. “Это моя вина, что он пришел сюда. Я позабочусь об этом”. Несмотря на свои слова, он снова сглотнул. Он опустился на колени рядом с Аристидасом и попытался оторвать руки умирающего моряка от копья, выпившего его жизнь. Но Аристидас не отпускал. Соклей осознал, что мертвая хватка - это нечто реальное, а не клише плохой трагедии.


“Вытащи его”, - снова призвал Телеутас. “Он не сможет продержаться больше пары минут после того, как ты это сделаешь”.


“Нет”. Соклей тряхнул головой. Он опустился на колени рядом с Аристидом, левой рукой приподнял подбородок моряка и перерезал ему горло ножом, который держал в правой. Немного крови, хлынувшей из раны, попало на его пальцы. Она была горячей, влажной и липкой. Соклей со стоном отвращения отдернул руку.


Аристидас некоторое время бился, но недолго. Его руки отпали от копья. Он лежал неподвижно. Соклей отвернулся, и его вырвало на грязь.


“Никакой тебе вины за кровь, юный сэр”, - сказал Мосхион. “Ты всего лишь избавил его от мучений. Он попросил тебя сделать это. Телеутас и я оба слышали его вместе с тобой ”.


“Это верно”, - сказал Телеутас. “Это совершенно верно. Ты сделал то, что должен был сделать, и ты сделал это должным образом. Ты тоже в одиночку расправился с тремя грабителями и, полагаю, прогнал четвертого ублюдка. Это довольно хорошая работа для того, кто не считается хорошим бойцом.”


“Несомненно”, - согласился Мосхион. “У тебя больше никогда не будет проблем из-за меня ”.


Соклей едва слышал его. Он сплевывал снова и снова, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса во рту. Он знал, что скоро так и будет. Смог ли он когда-нибудь изгнать тьму из своего духа - это был другой вопрос. Он посмотрел на тело Аристидаса, затем быстро отвел взгляд. Его внутренности снова хотели вырваться наружу.


Но он не закончил, и он знал это. “Мы не можем вернуть его в Сидон, - сказал он, - и мы не можем набрать достаточно дров для настоящего погребального костра. Нам придется похоронить его здесь ”.


“Ты имеешь в виду, обложить его камнями”, - сказал Телеутас. “Я бы не хотел пытаться копать в этой жалкой, каменистой грязи, особенно без надлежащих инструментов”.


Он был прав, как и в том, что избавил Аристидаса от боли. Прежде чем приступить к работе, Соклей отрезал прядь своих волос и бросил ее на труп моряка в знак траура. Мосхион и Телеутас сделали то же самое. Телеутас выдернул копье из живота Аристидаса и отбросил его далеко в сторону. Затем трое оставшихся в живых родосцев обложили тело валунами и камнями поменьше, прикрыв его достаточно хорошо, чтобы на нем не могли полакомиться собаки, лисы и птицы-падальщики.


К тому времени, как они закончили, их руки были избиты, исцарапаны и окровавлены. Соклей едва ли это заметил, не говоря уже о том, чтобы беспокоиться. Он встал у импровизированной могилы и пробормотал: “Спи спокойно, Аристидас. Мне жаль, что мы покидаем тебя на чужой земле. Пусть твоя тень обретет покой”.


Мосхион позволил паре оболоев упасть через щели между камнями к трупу. “Вот плата паромщику, чтобы оплатить твой путь через Стикс”, - сказал он.


“Хорошо”. Соклей посмотрел на запад. Солнце лишь немного поднялось над горизонтом. “Давайте двигаться, и будем двигаться до тех пор, пока не станет слишком темно для путешествия или пока мы не найдем место для лагеря, которое легко оборонять. А потом ... завтра мы двинемся в сторону Сидона”.


Менедем занялся "Афродитой    , хлопотал над тем, куда были сложены банки с малиновой краской, которую он купил у Тенаштарта. Он передвинул их дальше на корму, затем дальше вперед. Он знал, что это не сильно повлияет на дифферент "акатоса", но все равно засуетился над ними.


Амфоры с библийским вином представляли собой более интересную проблему. У него их было меньше, но каждая была намного тяжелее банки с краской. И он не мог должным образом проверить дифферентность торговой галеры, пока не вышел в открытое море в любом случае.


Диокл сказал: “Сдается мне, шкипер, у тебя слишком много свободного времени. Ты ищешь, чем бы заняться”.


“Ну, а что, если это так?” Сказал Менедем, признавая то, что он вряд ли мог отрицать. “Мне не хочется сегодня выходить и напиваться. Пока я здесь бездельничаю, я могу сделать что-нибудь полезное ”. Или я могу снова все изменить завтра, подумал он. Если бы он это сделал, это было бы не в первый раз.


Гребец тактично не указал на это. Возможно, Диокл предположил, что Менедем мог увидеть это сам. Он действительно сказал: “Время поджимает, когда стоишь в одном порту все лето”.


“Это так, не так ли?” Менедем опустил голову. “Не так давно мне пришла в голову та же мысль”.


Один из матросов указал на основание пирса. “Смотрите! Разве это не...?”


“Клянусь египетским псом, это так и есть!” Воскликнул Менедем. “Там Соклей, а с ним Мосхион и Телеуты. Papai! Однако, где Аристидас?”


“Меня не волнует, как это выглядит”, - сказал Диокл.


“Я тоже”. Менедем сбежал по сходням с "Афродиты" на причал, затем спустился по доскам к своему кузену и матросам. “Приветствую тебя, о наилучший! Чудесно наконец увидеть тебя снова, после того как ты побывал в дебрях лудайи. Но где Аристидас?”


“Мертв”, - коротко ответил Соклей. Он похудел во время своих путешествий. Его кожа туго обтянула кости лица. Он выглядел старше, суровее, чем до отъезда в Энгеди. “Грабители. Позавчера. Копье в живот. Мне пришлось избавить его от боли”. Он полоснул большим пальцем по своему горлу.


“О, клянусь богами!” Сказал Менедем, подумав: Неудивительно, что он выглядит старше. Он положил руку на плечо своего кузена. “Это трудно сделать, моя дорогая, труднее некуда. Мне очень жаль. Аристидас был хорошим человеком”.


“Да. Это было бы тяжело с кем угодно”. Взгляд Соклеоса скользнул к Телеутасу, который, к счастью, этого не заметил. “С дозорным это было вдвойне тяжело. Но с той раной, которая у него была, все, что я сделал, это избавил его от нескольких часов боли ”.


“Видишь, что случилось бы, если бы ты пошел один?” Сказал Менедем.


“Кто знает?” Устало ответил Соклей. “Возможно, я бы вернулся в Сидон другой дорогой, путешествуя в одиночку. Может быть, я оказался бы раньше или позже на той же дороге и вообще не столкнулся бы с бандитами. Невозможно сказать наверняка. Почему бы тебе просто не оставить все как есть?”


Он тоже казался старше, настолько нетерпеливым по отношению к Менедему, насколько взрослый мужчина мог бы быть нетерпелив по отношению к ребенку, который попросил его снять луну с неба. “Хорошо. Извините, что я дышу, ” сказал уязвленный Менедем. “Как продвигается бизнес? Вы добрались до Энгеди? У вас есть бальзам?”


“Да, и еще кое-что помимо этого”, - сказал Соклей. “Пчелиный воск, вышитая ткань… Я покажу тебе все, если ты позволишь нам спуститься на корабль. В вашей гостинице будет конюшня для мула и осла, не так ли?”


“Я там больше не останусь”, - сказал Менедем. “Жена трактирщика пыталась соблазнить меня, поэтому я вернулся на корабль”. Он поднял руку, предупреждая Соклея. “Клятва не имела к этому никакого отношения, хотя я ее сдержал. Я бы не хотел, чтобы она заключала пари”.


“Тогда мы найдем другое место для размещения зверей”, - сказал Соклей. “Это не имеет значения. После всего, через что я прошел за последние пару дней, мне трудно понять, что действительно имеет значение, кроме безопасного возвращения домой. К воронам со всем остальным ”.


Менедем начал спрашивать его о прибыли. Он начал, но затем остановил себя. Здесь, на этот раз, он не видел смысла заставлять Соклея говорить то, о чем он потом пожалеет. Все это было очень хорошо для шутки, но не сразу после смерти хорошего человека. Независимо от того, умер Соклей или нет, тень Аристидаса заслуживала большего уважения, чем это.


Его двоюродный брат сказал: “Когда мы вернемся сюда, я собирался удивить тебя: я собирался процитировать из Одиссеи”.


“Были ли вы?” Спросил Менедем. Что, та часть, где Одиссей убивает поклонников и занимается любовью с Пенелопой, которая все эти годы оставалась дома, а затем он рассказывает ей о своих приключениях примерно в тридцати строках?”


“Да, собственно говоря, это тот самый отрывок, который я имел в виду”, - ответил Соклей. “Полагаю, мне не следует удивляться, что ты смог догадаться”.


“Я надеюсь, что ты не должна, моя дорогая”, - сказал Менедем. “И я не благодарю тебя за то, что ты отвела мне роль женщины. Ты знаешь, я не бездельничала здесь, в Сидоне”.


“Я никогда не говорил, что ты была... Не то чтобы Пенелопа бездельничала во дворце Одиссея”. Соклей нахмурился. “Однако после того, что случилось с бедным Аристидасом, у меня не хватает духу ни к каким игривостям”.


Мосхион сказал: “Шкипер, он сам по себе хозяин, твой кузен. Восемь вороватых Иудаев напали на нас - восемь! Соклей застрелил двоих из них, прежде чем они смогли приблизиться, он ранил третьего, а еще одного он отогнал камнями. Если бы он не показал себя там вторым Тевкросом, мы все погибли бы среди этих валунов ”.


“Это правда”, - согласился Телеутас.


“Euge!” Менедем уставился на Соклея так, словно никогда раньше его не видел. Он знал, что его кузен неплохо стреляет, но слышать, как его описывают в таких выражениях, было ... поразительно. Соклей был одним из самых мягких и безобидных людей. Или, по крайней мере, он был там большую часть времени. Учитывая, что его свобода и его жизнь были на волоске, это могла быть совсем другая история. Очевидно, что это была совсем другая история.


“Я хотел бы поступить лучше”, - сказал он сейчас. “Если бы я застрелил ублюдка, который проткнул Аристидаса копьем, он все еще был бы с нами сейчас”.


“Ты не можешь винить себя”, - сказал Менедем.


“Мы говорили ему то же самое”, - сказал Телеутас. “Он не хочет слушать”.


“Ну, он должен”. Менедем посмотрел прямо на Соклеоса. “Ты должен. Для четверых отогнать восьмерых - это немалый подвиг, мой дорогой, сам по себе. Вы не можете ожидать, что все прошло идеально ”.


“Все было достаточно близко, пока мы не наткнулись на этих оскверненных грабителей на обратном пути сюда”, - сказал Соклей. “Неужели еще пара дней удачи были слишком велики, чтобы просить богов?”


“Ты не можешь просить о таких вещах меня - вот что я тебе скажу”, - сказал Менедем. “Давай снимем груз с твоего осла и погрузим на акатос. Бальзам и пчелиный воск и что еще ты мне говорил?”


“Вышитая ткань”, - ответил Соклей. Дела, казалось, вернули его к себе. “Как у тебя здесь дела?”


“Могло быть хуже. На самом деле могло быть намного хуже”, - сказал Менедем. “Я избавился почти от всего оливкового масла твоего шурина, и к тому же по хорошей цене”.


Каким бы измученным и печальным ни был Соклей, он сел и обратил на это внимание. “А ты? И какой сбежавший безумец пришел сюда, чтобы купить это?”


“Некоторые перешли к солдатам здешнего гарнизона Антигона, после того как их ненавистный богам квартирмейстер не захотел заплатить достойную цену”, - ответил Менедем. “Финикийский торговец купил остальное для торговли предметами роскоши. Все книги исчезли - у вас была хорошая идея. И шелк Коан - и у меня есть для него кое-что получше ”. При одной мысли о шелке, который он получил от Закер-баала, внутри него закипало возбуждение.


“Что? Еще ткани?” Спросил Соклей. Когда Менедем опустил голову, его двоюродный брат выглядел встревоженным. Соклей, на самом деле, выглядел откровенно возмущенным. Он сказал: “Что ты пила, моя дорогая, когда коварный финикиец убедил тебя в этом? Нет более тонкой ткани, чем шелк Коан”.


“У нас на борту есть несколько кувшинов библийского вина, а также малиновая краска”, - сказал Менедем. “Но ты ошибаешься насчет шелка Коан. До того, как мы попали сюда, я бы сказал, что ты был прав, но теперь я знаю лучше ”.


“Это я должен увидеть сам”, - заявил Соклей.


“Тогда поднимайся на борт, о лучший, и увидишь, что будет”. Менедем направил Соклея обратно к "Афродите    ". Он продолжал: “Судя по тому, что говорите вы и моряки, вы были лучшим стрелком из лука. Никто не мог бы справиться с этим лучше вас”.


“Это было недостаточно хорошо”, - мрачно сказал Соклей. “Иначе мы все вернулись бы из Энгеди”. Как всегда, Соклей стремился к совершенству от самого себя. Будучи всего лишь человеком, он не всегда получал это. И, когда он этого не делал, он винил себя более яростно, чем следовало, за то, что потерпел неудачу.


Менедем чуть не сказал это ему в лицо. Но затем, зная своего кузена так же хорошо, как и он сам, он передумал. Вместо этого он просто провел Соклея на торговую галеру, подвел его к кожаным мешкам, в которых хранился шелк, и открыл один из них, чтобы вытащить засов.


Глаза Соклея расширились. Менедем знал, что так и будет. Соклея уставился на тонкую ткань, затем протянул руку, чтобы пощупать ее. Он решительно опустил голову. “Что ж, когда ты прав, ты прав. Коаны никогда не мечтали ни о чем подобном. Откуда это берется? Как это делается?” Любопытство было близко к тому, чтобы вернуть его к обычному состоянию.


“Я не знаю, как это делается”, - ответил Менедем. “Это с востока, сказал Закербал - он финикиец, у которого я это получил. Откуда-то из-за пределов Индии, может быть, с севера, может быть, с востока, может быть, и с того, и с другого ”.


“Как череп грифона”, - сказал Соклей.


“Да, мне это тоже приходило в голову”, - согласился Менедем. “Но я думаю, мы увидим, что еще больше этого шелка поступает на запад, в земли вокруг Внутреннего моря, где только боги знают, найдется ли когда-нибудь еще один такой череп”.


Соклей явно хотел поспорить с ним. Так же очевидно, что он не мог. Он спросил: “Сколько ты заплатил за это и сколько ты получил?” Когда Менедем рассказал ему, он пробормотал что-то себе под нос, затем снова опустил голову. “Это неплохо”.


“Спасибо. Я думаю, мы собираемся извлечь довольно приличную прибыль из этого пробега, хотя нам потребуется некоторое время, чтобы сделать это, потому что многое из того, что мы заработаем, будет зависеть от продажи вещей, которые у нас есть здесь, в Элладе ”, - сказал Менедем.


“Да, я почти уверен, что ты прав”, - сказал Соклей. “Я знаю, где мы можем получить хорошую цену за часть этого шелка, а может быть, и за весь его: в Саламине”.


“Ты действительно так думаешь?” Спросил Менедем. “Разве ты не хочешь уехать подальше от Финикии?”


“Обычно я бы сказал ”да", - ответил Соклей. “Но помни, моя дорогая, Менелай находится в Саламине. И если брат Птолемея не может заплатить максимальную цену за что-то странное издалека, то кто может?”


Теперь настала очередь Менедема сказать: “Если ты прав, то ты прав. Я думал, ты имел в виду, что мы продадим ее какому-нибудь богатому саламинянину. Но Менелай - это особый случай, конечно же. Да, нам определенно нужно будет навестить его, когда мы вернемся на Кипр ”.


“Как скоро мы сможем уехать?” Спросил Соклей.


“Сейчас или как только Диокл выведет всех мужчин из винных лавок и публичных домов”, - ответил Менедем. “Я ждал твоего возвращения - это все, что удерживало меня здесь. Я полагаю, ты тоже захочешь продать мула и осла, но это не займет много времени. Диоклес всегда умел вытаскивать команду из погружений, так что мы должны быть готовы отправиться в путь через пару дней. Я не буду сожалеть о возвращении домой, поверьте мне ”.


“Я не горю желанием навещать семью Аристидаса”, - сказал Соклей.


Менедем хмыкнул. “Это ведь есть, не так ли? Нет, ты прав. Я тоже не горю желанием этого делать. Но мы должны это сделать. Как он и другие поживали, пока ты странствовал по Иудайе?”


Соклей огляделся, чтобы посмотреть, где Мосхион и Телеутас, прежде чем ответить. Как только он убедился, что его не слышат, он сказал: “У меня нет плохого слова, чтобы сказать о бедном Аристидасе, или о Мосхионе, тоже. Телеутас… Телеутас сделал все, что от него требовалось, насколько это было возможно, помогая мне. Он тоже храбро сражался с разбойниками - конечно, это была игра "сражайся или умри", - но он украл у Иудаистов на обратном пути сюда из Иерусалима ”.


“Неужели?” Менедем посмотрел на Телеутаса, который разговаривал с кем-то из других моряков, вероятно, рассказывая им о своих приключениях. “Почему я не удивлен?”


“Я не знаю. Почему ты не знаешь?” Сказал Соклей. “Я тоже не был так уж удивлен. Я был просто рад, что иудеи не пришли за нами с убийством в сердцах. У нас могли быть проблемы похуже, чем просто грабители. Мы этого не сделали, но могли бы ”.


“Да, я понимаю это”, - согласился Менедем. “Но это не самый важный вопрос, не сейчас. Самый большой вопрос в том, будет ли Телеутас воровать у своих товарищей по кораблю?”


“Я знаю. Я задавался тем же вопросом”. Соклей выглядел очень несчастным. “Я не знаю, каков ответ. Он плавает с нами уже третий год, и никто не жаловался на воровство на Афродите    , я должен это сказать. Несмотря на это, мне не нравится то, что произошло. Мне это совсем не нравится ”.


“И я тебя ни капельки не виню”. Менедем снова изучил Телеутаса. “Он всегда пытается выяснить, как близко к краю обрыва он может подойти, не так ли? Когда кто-то ведет себя подобным образом, он свалится в один прекрасный день, не так ли?”


“Кто может сказать наверняка?” Соклей звучал так же несчастно, как и выглядел. “Но, похоже, именно так и нужно делать ставки, не так ли?”


“Да. Что нам с этим делать? Ты хочешь оставить его здесь, в Сидоне?”


Соклей с сожалением покачал головой. “Нет, я полагаю, что нет. Он ничего не сделал эллину, что я мог бы доказать - хотя то, как он предложил перерезать горло Аристиду ради меня, охладило мою кровь. Он сказал, что у него была практика, и я ему верю. Но я думаю, мы должны отвезти его обратно на Родос. Хочу ли я, чтобы он плыл с нами следующей весной… Это, вероятно, будет другой вопрос ”.


“Хорошо. Полагаю, ты прав”, - сказал Менедем. “Если он доставит нам неприятности по пути домой, мы всегда можем высадить его на берег в Памфилии или Ликии”.


“Да, и ты знаешь, что произойдет, если мы это сделаем?” Сказал Соклей. “Он станет пиратом, это точно, поскольку мы стоим здесь и разговариваем. В один прекрасный день мы снова поплывем на восток, и там он будет, выбираясь из гемиолии с ножом, зажатым в зубах ”.


“Я бы хотел отправиться на восток в трихемиолии”, - сказал Менедем. “Давайте посмотрим, как ликийцы, клянусь богами, придут за одним из этих на своих жалких, оскверненных пиратских кораблях”.


“Это было бы неплохо”, - согласился Соклей. “Знаешь, это может случиться. Сейчас они строят один из них - возможно, к этому времени уже построили”.


“Я знаю”, - сказал Менедем. “Но даже в этом случае, даже если это была моя идея, они, вероятно, не назначат меня шкипером. Как они могут, когда мне каждую весну приходится уплывать, чтобы заработать на жизнь? Нет, это будет какой-нибудь калос к'агатос , который может позволить себе тратить свое время на служение полису подобным образом ”.


“нечестно”, - сказал Соклей.


“В одном смысле этого слова - нет, потому что я действительно заслуживаю этого”, - ответил Менедем. “Хотя, в другом смысле… Ну, кто может сказать? Богатый человек способен уделять свое время так, как я нет, так почему у него не должно быть шанса?” Он пробормотал себе под нос, не желая думать о том, справедливо это или нет. Чтобы не думать об этом, он позвал: “Диокл!”


“Что тебе нужно, шкипер?” - спросил келевстес, который отошел в сторону, чтобы позволить Менедему и Соклеосу поговорить самим.


Менедем ухмыльнулся ему. “Что мне нужно? Мне нужно, чтобы вся команда вернулась на борт так быстро, как мы сможем доставить их сюда. Теперь, когда Соклей вернулся, у нас больше нет причин оставаться в Сидоне ”.


“Ах”, - Диокл опустил голову. “Я думал, ты собираешься сказать это. Я надеялся, что ты собираешься сказать это, на самом деле. Мне пора отправиться на охоту - ты это мне хочешь сказать?”


“Это именно то, что я тебе говорю”, - сказал Менедем. “Моряки знают, что им не спрятаться от тебя - или, если они до сих пор этого не сделали, им было бы лучше”.


Теперь гребец тоже ухмыльнулся. “Совершенно верно, шкипер. Я приведу их сюда, не бойся. Это даже не должно быть так сложно. Это не похоже на то, что это был эллинский полис - они не могут просто исчезнуть среди людей ”.


Он, как обычно, сдержал свое слово. Многие моряки вернулись на "Афродиту" по собственной воле, как только услышали, что торговая галера направляется обратно на Родос. “Приятно найти больше, чем горстку людей, говорящих по-гречески”, - это замечание Менедем слышал несколько раз.


Несколько других не горели желанием возвращаться домой. Одного человека они не вернули; он поступил на службу к Антигону. “Прощай с ним”, - заметил Менедем, когда узнал об этом. “Любой, кто хочет отведать блюда, которые готовят повара Андроникоса...” Он вскинул голову.


Другой моряк связался с куртизанкой. Диокл вернулся в Менедем с пустыми руками. “Филон говорит, что предпочел бы остаться здесь, шкипер”, - доложил гребец. “Говорит, что он влюблен, и он не хочет оставлять женщину”.


“О, он знает, не так ли?” Спросил Менедем. “Эта женщина хоть немного говорит по-гречески?”


“Немного. Я не знаю, сколько”, - ответил Диокл.


“Хорошо. Возвращайся туда. Убедись, что найдешь их обоих вместе”, - сказал Менедем. “Тогда скажи ему, что с этого момента ему больше не платят. Скажи ему, что он больше не получит от меня ни одного обола. Если женщина после этого не вышвырнет его вон, возможно, они действительно влюблены. В таком случае, спросите вы меня, они заслуживают друг друга ”.


Филон вернулся на борт "Афродиты" на следующий день. Он выглядел пристыженным. Впрочем, никто над ним не издевался. Скольким морякам удалось удержаться от того, чтобы влюбиться или вообразить, что они влюблены, в том или ином порту Внутреннего моря? Не многим.


На следующий день после этого Менедем вернул свою команду обратно, если бы не один дурак, который считал Антигона лучшим казначеем. Многие мужчины выглядели изможденными, выбросив свое серебро на последнюю пирушку, но они были там. Соклей ворчал по поводу цены, которую он получил за двух животных, которых он отвез в Энгеди, но разница между этой ценой и тем, что он заплатил, была все еще меньше, чем стоило бы нанять их для путешествия.


Менедем, снова взявшись за рулевое весло, ухмыльнулся матросам и крикнул: “Ну что, ребята, вы готовы снова увидеть свой родной полис?” Они опустили головы, оглядываясь на него со скамеек гребцов. “Хорошо”, - сказал он им. “Как вы думаете, вы все еще помните, что делать со своими веслами?” Они снова склонили головы. Некоторые из них тоже выдавили улыбки. Он помахал Диоклесу. “Тогда я отдам тебя келевстесу, и он выяснит, прав ты или нет”.


“Первым делом нам лучше отчалить”, - сказал Диокл. “Мы выглядели бы настоящими дураками, если бы попытались уплыть, пока все еще привязаны”. Веревки змеились обратно на борт "Афродиты    ". Матросы спустились на борт по сходням, затем сложили груз на корме. Диокл повысил голос: “По моему приказу... весла назад!" Риппапай! Риппапай! ”Торговая галера отошла от причала.


“Как она себя чувствует?” Тихо спросил Соклей.


“Тяжелая”, - ответил Менедем, когда Диокл ударил молотком по маленькому бронзовому квадрату, чтобы нанести удар. “Этого следовало ожидать, когда она так долго сидела здесь, впитывая морскую воду”. Он оттолкнул один румпель и втянул другой. "Афродита" развернулась в море, пока ее нос не повернулся на запад-северо-запад.


“По моему приказу...” - снова сказал Диокл, и гребцы, зная, что сейчас произойдет, держали весла над водой, пока он не скомандовал: “Нормальный гребок!” Они изменили ритм того, что делали. Теперь, когда их весла вонзились в воду, они толкали "акатос" вперед, вместо того чтобы тянуть его назад.


Мало-помалу Сидон и мыс, на котором располагался финикийский город, начали удаляться позади нее. Менедем слегка скорректировал свой курс. Он посмеялся над собой, зная, насколько неточной была навигация. “Кипр”, - сказал он Соклеосу. Он был уверен, что доставит "Афродиту" на остров. Где находится на ее восточном или южном побережье? Это был другой вопрос, и ответить на него было гораздо сложнее.


“Кипр”, - согласился его кузен.


Соклей стоял на носовой палубе, чувствуя себя не в своей тарелке и слишком хорошо осознавая собственную несостоятельность в качестве впередсмотрящего. Здесь должен был быть Аристидас, человек с рысьими глазами. Соклей знал, что его собственное видение было в лучшем случае средним. Но он все еще был жив, в то время как Аристидас навеки лежал под валунами в Иудее. Он должен был сделать все, что в его силах.


Он вглядывался вперед, высматривая землю, возвышающуюся над бесконечным гладким горизонтом Внутреннего моря. Он знал, что Кипр должен появиться в поле зрения в любое время, и он хотел быть первым, кто увидит остров. Аристид, несомненно, был бы. Если Соклей выполнял работу мертвеца, он хотел сделать это как можно лучше. Иметь перед собой какого-то моряка-шпиона на Кипре было бы унижением.


Над ним и позади него парус издавал странные вздыхающие звуки, то наполняясь до краев, то опадая плашмя под порывистым бризом с северо-востока. Рей вытянулся назад от носа по правому борту, чтобы наилучшим образом использовать тот ветер, который был. Чтобы поддерживать движение торговой галеры, независимо от того, сильно дул ветер или совсем стих, Менедем держал на веслах по восемь человек с каждой стороны. Он довольно часто менял гребцов, чтобы они оставались как можно более свежими, если они понадобятся ему для бегства от пиратов или борьбы с ними.


“Пираты”, - пробормотал Соклей. Ему тоже приходилось следить за парусами и корпусами, а не только за выступом суши из моря. Направляясь на запад, к Кипру, "Афродита" встретила пару кораблей, направлявшихся из Саламина в Сидон или другие финикийские города. Все нервничали, пока они не прошли мимо друг друга. Любой незнакомец на море с большой вероятностью мог оказаться хищником, ожидающим только своего шанса напасть.


Он снова посмотрел вперед, затем напрягся. Это было ...? Если бы он закричал, а это было не так, он бы почувствовал себя дураком. Если бы он не кричал и кто-нибудь опередил его, он почувствовал бы себя еще большим дураком. Он бросил еще один, более долгий взгляд.


“Земля хо!” - крикнул он. “Земля слева по носу!”


“Я вижу это”, - эхом отозвался моряк. “Я собирался сам спеть, но молодой сэр подошел и опередил меня”. От этого Соклей почувствовал себя действительно прекрасно.


Со своего поста на корме Менедем сказал: “Это, должно быть, Кипр. Теперь единственный вопрос в том, где мы находимся вдоль побережья? Посмотри, сможешь ли ты разглядеть рыбацкую лодку, Соклей. Рыбаки узнают ”.


Но оказалось, что им не нужны рыбаки. Когда они подплыли ближе к берегу, Соклей сказал: “К черту меня, если это не тот самый пейзаж, который мы видели, когда отплывали из Саламина в Сидон. Ты не смог бы разместить нас лучше, даже если бы смог осмотреть все морские просторы. Эге, о наилучший!”


“Euge!” эхом отозвались моряки.


Менедем переминался с ноги на ногу на юте, как застенчивый школьник, которому нужно было декламировать. “Спасибо вам, друзья. Я был бы благодарен вам больше, если бы мы все не знали, что нас сюда привела просто удача, а не две или три сотни стадиев вверх или вниз по побережью ”.


“Скромность?” Спросил Соклей. “С тобой все в порядке, моя дорогая?”


“Я с радостью приму похвалу там, где она принадлежит мне, или даже когда мне это сойдет с рук”, - ответил его кузен. “Но не здесь. Если я скажу, что могу перемещаться из Сидона в Саламин каждый раз прямо, как летит стрела, вы будете ожидать, что я сделаю это снова, и будете смеяться надо мной, когда я этого не сделаю. Я не настолько глуп, чтобы говорить что-либо подобное, потому что я, скорее всего, окажусь лжецом в следующий раз, когда нам придется отплыть за пределы видимости суши ”.


Вскоре подвеска в виде пяти летающих орлов Птолемея с ревом вылетела из узкого входа в гавань Саламина и помчалась к "Афродите    ". Офицер сложил ладони рупором у рта и крикнул: “На каком вы корабле?” - через воду.


“Афродита    , вышла из Сидона, направляется на Родос и домой”, - прокричал в ответ Соклей, смиряясь с очередным долгим подозрительным допросом.


Но нет. Офицер с военной галеры помахал рукой и сказал: “Так вы родосцы, не так ли? Проходите. Мы помним вас с тех пор, как вы пришли сюда с запада”.


“Благодарю тебя, благороднейший!” Соклей воскликнул в радостном удивлении. “Скажи мне, будь так добр: Менелай все еще здесь, в Саламине?”


“Да, это он”, - ответил офицер Птолемея. “Почему вы хотите знать?”


“Мы нашли кое-что в Сидоне, и надеемся, что он заинтересуется покупкой”, - сказал Соклей.


“А. Ну, об этом я ничего не могу сказать - вам придется выяснить самим”. Морской офицер еще раз махнул рукой. “Да пребудет с вами удача.


“Еще раз спасибо”, - сказал Соклей. Когда "Афродита" направилась к выходу из гавани, он вернулся на ют. “Это было проще, чем я ожидал”, - сказал он Менедему.


Его двоюродный брат опустил голову. “Это было, не так ли? Приятно, что у нас что-то получилось, клянусь богами. И если Менелаю понравится этот наш модный шелк ...”


“Здесь есть надежда”, - сказал Соклей. “Как мы можем быть уверены, что он хотя бы посмотрит на это?”


“Мы покажем кое-что его слугам, самому высокопоставленному управляющему, которого они позволят нам увидеть”, - ответил Менедем. “Если этого недостаточно, чтобы мы предстали перед ним, я не знаю, что было бы”.


Соклей восхищался его уверенностью. Торговец нуждался в ней в полной мере, и Соклей знал, что у него было меньше, чем его собственная справедливая доля. “Будем надеяться, что ты прав”, - сказал он.


Пожав плечами, Менедем сказал: “Если это не так, мы просто не продаем здесь, вот и все. Я надеюсь, что Менелай захочет то, что у нас есть. Он из тех, кто может позволить себе купить ее. Но если он этого не сделает, что ж, я ожидаю, что это сделает кто-то другой ”. Да, у него была уверенность, и ее было в избытке.


И у него и Соклеоса также был этот чудесный шелк из земли за пределами Индии. Когда они явились в то, что когда-то было дворцом царей Саламина, а теперь стало резиденцией Менелая, высокомерный слуга заявил: “Губернатор не принимает торговцев”.


“Нет?” Переспросил Соклей. “Даже когда у нас есть ... это?” Он махнул Менедему. Словно фокусник, его двоюродный брат вытащил рулон прозрачного шелка из мешка, в котором он его носил, и показал слуге.


Что сразу же достоин потерял свою надменность. Он протянул руку, как будто прикосновение Шелкового. Menedemos рванула его прочь. Слуга спросил: “что… Коан ткань? Этого не может быть - это слишком прекрасно. Но и ничем другим это тоже быть не может ”.


“Нет, это не шелк Коана”, - ответил Соклей. “Что это такое, не твое дело, но это дело Менелая”. Чтобы смягчить жало этого, он сунул слуге драхму. Во многих семьях он бы переплатил; здесь, если уж на то пошло, взятки едва хватило.


Этого было недостаточно, чтобы добиться аудиенции родосцев у брата Птолемея. Но это привело их к его главному управляющему, который моргнул, когда увидел шелк, который они демонстрировали. “Да, хозяину лучше взглянуть на это самому”, - пробормотал управляющий. Несколько минут спустя Соклей и Менедем стояли перед Менелаем, сыном Лагоса.


“Приветствую вас, родосцы”, - сказал Менелай. Он не только выглядел как его старший брат, но и говорил как он, что, по опыту Соклеоса, было гораздо более необычно. “Симиас говорит, у тебя есть кое-что интересное для меня, так что давай посмотрим, а?”


У Птолемея тоже была такая манера переходить прямо к делу. Соклей сказал: “Конечно, господин”, - и показал ему шелк, как они с Менедемом показывали его Симиасу.


Менелай присвистнул. “Клянусь собакой, это что-то!” - сказал он и опустил голову. “Да, действительно, это действительно что-то. Это не Коан. Это не может быть Коаном. Коаны не смогли бы сравниться с этим, даже если бы от этого зависели их жизни. Откуда это взялось? Ты получил ее в Сидоне, но ты не можешь сказать мне, что ее сделали финикийцы ”.


“Нет, сэр”. Это была история Менедема, и он рассказал ее: “Закербал, торговец тканями, который продал ее мне, говорит, что она происходит из страны за пределами Индии - он не знает, на востоке или на севере. Он тоже знает Коан силк и сказал то же самое, что и ты.”


“Следующий вопрос: сколько вы хотите за нее?” Да, Менелай перешел к сути.


“Закербал сказал, что она на вес золота”, - ответил Менедем. “Но она стоит больше, просто потому, что она такая легкая и прозрачная. Я заплатил ему шелком Коан, в пять раз больше его веса за каждый болт этого.” Соклей бросил на него острый взгляд; на самом деле он заплатил только половину этой суммы. Конечно, откуда Менелаю знать?


И Менедем тоже знал, что делал, потому что брат Птолемея сказал: “Так ты говоришь мне, что каждый рулон этого стоит в пять раз больше, чем рулон шелка Коан? Я думаю, это кажется достаточно справедливым ”.


Соклей и Менедем одновременно вскинули головы, почти одинаковым движением, которое выглядело странно, потому что Соклей был намного выше своего двоюродного брата. Соклей сказал: “Не совсем, о благороднейший. Мы говорим тебе, что именно столько мы заплатили”.


“А”. Ухмылка Менелая обнажила крепкие желтые зубы. “И ты говоришь мне, что хочешь получить прибыль, не так ли?”


Некоторые эллины - обычно те, кому не приходилось беспокоиться об этом, - смотрели свысока на саму идею прибыли. Судя по голосу Менелая, он не был одним из них. Соклей все равно надеялся, что это не так. Менедем сказал: “Господин, этот шелк не сам по себе переплыл море до Саламина. Мы должны заплатить нашей команде. Мы должны позаботиться о нашем корабле. Мы тоже должны жить”.


“И ты думаешь, кроме того, у Менелая все деньги в мире, не так ли?” Менелай закатил глаза. “Это потому, что ты не знаешь, какой скряга мой брат”.


“На самом деле, так оно и есть”, - сказал Соклей. “Мы имели с ним дело в прошлом году на Косе”.


“Если бы ты дал ему немного этого шелка, он мог бы не так сильно беспокоиться о том, сколько ты на него тратишь”, - лукаво сказал Менедем.


“Сколько у тебя есть?” Спросил Менелай.


“Дюжина болтов, все такого размера и качества, как этот, окрашенных в несколько разных цветов”, - ответил Менедем.


Менелай потер подбородок. “Ты хитрый, не так ли, родианец? Да, это может сработать”. Он повысил голос: “Симиас!”


Управляющий появился мгновенно. “Да, ваше превосходительство?”


“Сколько будет стоить рулон хорошего шелка Коан?”


“Около мины, сэр”.


Менелай посмотрел на Соклея и Менедема. “Он прав?”


Они взглянули друг на друга. Соклей ответил: “Я бы сказал, что это может стоить немного дороже, но, тем не менее, он не так уж далеко ошибается”.


“Значит, вы заплатили пять минаев, больше или меньше, за каждый рулон этого восточного шелка?”


Родосцы снова переглянулись. “Вероятно, ближе к шести, лучший один”, - сказал Менедем.


“И сколько еще нужно, чтобы продать шелк мне стоило твоих усилий?” Спросил Менелай.


“В два раза больше”, - сказал Соклей.


“Что? Ты бы хотел по дюжине минаев, по твоим подсчетам, за болт? Клянусь Зевсом, родианец, это слишком много! Я дам тебе вдвое меньше, ни драхмой больше”.


Посчитав на пальцах, Соклей подсчитал, сколько это будет стоить. “Девять миней за болт. Всего у нас двенадцать стрел, так что ты заплатишь ”, - бормотал он себе под нос, производя подсчеты, - ”всего сто восемь минаев?” Почти два таланта серебра - 10 800 драхманов. Это были, по любым стандартам, большие деньги.


Менелай повернулся к своему управляющему. “Это то, к чему это приведет, Симиас? Моя голова превращается в кашу, когда я пытаюсь разобраться во всем без счетной доски”.


“Да, сэр. Он рассчитал это правильно”, - ответил Симиас. “Хотите ли вы заплатить такую цену - это, конечно, другой вопрос”.


“Разве это не справедливо?” Согласился Менелай. “И все же, если я поделюсь шелком с Птолемеем, ему не на что будет жаловаться”. Он опустил голову, внезапно приняв решение. “Хорошо, родосцы, заключаем сделку. Ваш модный восточный шелк, все двенадцать рулонов, за сто восемь минеев серебра - или вы предпочитаете, чтобы он был в золоте?" Тебе было бы намного легче нести золото ”.


Египет был страной, богатой золотом, где большинство эллинов использовали серебро в качестве основного денежного металла. “Какой обменный курс вы бы предложили?” Спросил Соклей. “Знаешь, это имеет значение”.


“Десять к одному, не больше”, - сказал Менелай. “Сейчас не времена Филиппа Македонского, когда за золотую драхму можно было купить двенадцать серебряных”.


Он не ошибся; десять к одному было самым распространенным обменным курсом в наши дни. Столетие назад соотношение составляло тринадцать или даже четырнадцать к одному. “Если ты подождешь, пока мы сможем привести сюда пару человек, я думаю, я бы предпочел получить его в серебре”, - ответил Соклей. “Как ты говоришь, золото упало за последнее поколение, и оно может упасть еще больше”.


“Как тебе будет угодно”, - пожал плечами брат Птолемея. “У меня есть серебро”. Соклей был уверен, что оно у него есть. Насколько велика была его армия на Кипре? Вероятно, он тратил больше пары талантов каждый день на жалованье своим солдатам.


Менедем сказал: “Я отправлюсь на "Афродиту" за матросами. Можешь ли ты дать нам несколько охранников, когда мы отнесем деньги обратно на корабль, благороднейший?”


“Конечно”, - ответил Менелай. “Беспокоишься, что тебя стукнут по голове отсюда до гавани, не так ли? Я ни капельки тебя не виню. Саламин может быть суровым городом”.


“Благодарю тебя, господин”, - сказал Менедем. “Если бы ты сказал мне "нет", я бы вернулся с гораздо большим, чем просто двумя мужчинами, вот что я тебе скажу”. Он помахал рукой и поспешил прочь.


После этого Соклей остался наедине с Менелаем и Симиасом. Обычно он ненавидел подобные ситуации, поскольку был человеком, склонным к светской беседе. Теперь, однако, он спросил: “Сэр, вы охотились на тигров в далекой Индии, как это делал Птолемей?”


“Неужели я? Я бы сказал, что да!” - воскликнул Менелай и пустился в рассказ об охоте, который не только очаровал Соклея и рассказал ему две или три вещи о тиграх, которых он не знал, но и освободил его от обязанности рассказывать гораздо больше, пока его двоюродный брат не вернется с матросами. Неплохо, подумал он, для двойной пригоршни слов.


11


Менедем взялся за один пятивесельный румпель и оттолкнулся от другого. "Афродита" обогнула мыс Педалион, возвышенность, обозначавшую юго-восточный угол Кипра. Диокл сказал: “Предполагается, что этот мыс посвящен Афродите, так что это хорошее предзнаменование для нашего корабля, если хотите”.


“Я очень люблю добрые предзнаменования, большое спасибо”, - ответил Менедем. “Я тоже отнесу их туда, где смогу найти”.


“Почему эта часть Кипра посвящена богине любви?” Спросил Соклей. “Разве она не поднялась из моря в Пафосе? Пафос ведь не рядом отсюда?”


“Нет, юный сэр, Пафос находится далеко на западе”, - сказал гребец. “Я не знаю, почему мыс Педалион для нее священен. Я просто знаю, что это так”.


Соклей все еще выглядел недовольным. Менедем бросил на него взгляд, который говорил: Заткнись. К удивлению, его кузен понял сообщение. Менедем хотел, чтобы моряки думали, что предзнаменования были хорошими. Чем счастливее они будут, тем лучше будут работать. Если бы Диокл не подарил ему настоящую землю, он мог бы изобрести доброе предзнаменование, чтобы поднять им настроение.


Пляжи к западу от мыса Педалион были покрыты мелким белым песком, почва в глубине материка от них была красной, что обещало большое плодородие, хотя поля лежали под палящим солнцем в ожидании осени и дождей, которые вернут их к жизни. Но мыс творил странные вещи с ветром, который становился порывистым и изменчивым, то с торговой галерой, то прямо против нее.


“Клянусь богами, я рад, что нахожусь в акатосе”, - сказал Менедем. “Я бы не хотел плавать по этому побережью на круглом корабле. Ты мог бы провести дни, вообще никуда не направляясь. И если бы ветер действительно дул в одном направлении, то, как бы то ни было, он выбросил бы вас на мель вместо того, чтобы доставить туда, куда вы хотели ”.


“Ты не хочешь этого”, - сказал Соклей. “Ты не хочешь этого нигде. Ты особенно не хочешь этого на берегу, где тебя никто не знает”.


Диокл опустил голову. “Нет, в самом деле. И ты действительно особенно не хочешь этого на этом берегу, где большинство людей - финикийцы, а вовсе не эллины. Китион, следующий город впереди, - финикийский город.”


“Судя по тому, что мы видели в Сидоне, финикийцы ничуть не хуже эллинов”, - сказал Соклей.


“Я не говорю, что они хуже. Я говорю, что они чужеземцы”, - ответил келевстес. “Если бы я был финикийским шкипером, я бы скорее сел на мель здесь, чем у Саламина, где люди в основном эллины”.


“Я бы предпочел нигде не садиться на мель”, - сказал Менедем. “Я бы предпочел этого не делать и не собираюсь”.


На следующий день он действительно заехал в Китион, чтобы купить свежего хлеба. Это был похожий на финикийский город с высокими зданиями, тесно сгрудившимися друг к другу, и людьми в шапочках и длинных одеждах. Гортанные арамейские звуки преобладали над плавными восходящими и нисходящими каденциями греческого.


“Я могу понять, о чем они говорят”, - воскликнул Соклей. “Когда мы впервые отправились в путь, я бы не понял и половины из этого, но сейчас я могу понять почти все”.


“Ты сам говорил на этом языке”, - сказал Менедем. “Вот почему. Я даже сам немного понимаю. Но я думаю, что забуду это, как только мы вернемся на Родос. Мне больше не нужно будет это знать ”.


“Я не хочу забывать!” Сказал Соклей. “Я никогда не хочу ничего забывать”.


“Я могу вспомнить несколько вещей, которые я бы предпочел забыть, ” сказал Менедем, “ начиная с Эмаштарта”. Он рассмеялся и тряхнул головой. “У меня не было никаких проблем с выполнением моей клятвы из-за нее. Как насчет тебя, о лучший? Оскорбляй мужей в Иудайе? Ты никогда не клялся, что не будешь ”.


К его удивлению - действительно, к его изумлению - его двоюродный брат кашлял, переминался с ноги на ногу и вообще вел себя взволнованно. “Как ты узнал?” Спросил Соклей. “Ты разговаривал с Мосхионом или Телеутасом? Они проболтались?”


“Они никогда не говорили ни слова, моя дорогая, и я никогда не думал спрашивать их об этом”, - ответил Менедем. “Но теперь я спрашиваю тебя. Кем она была? Она была хорошенькой? Ты бы не сделал этого, если бы не думал, что она хорошенькая, не так ли?”


“Ее муж содержал гостиницу, где мы останавливались в Иерусалиме”, - медленно произнес Соклей. “Ее звали Зелфа”. Он обнажил зубы в том, что было не совсем улыбкой. “Пока я шел за ней, я думал, что она самое замечательное существо в мире”.


Менедем громко рассмеялся. “О, да. Я все знаю об этом. Я продолжал пытаться сказать тебе, но ты не хотел слушать”.


“Теперь я понимаю лучше”. Судя по тому, как Соклей это сказал, он пожалел, что сделал это.


Все еще смеясь, Менедем сказал: “Значит, ты наконец заполучил ее, не так ли?”


“Да, на обратном пути из Энгеди”. Соклей, похоже, не особенно гордился собой. “Если бы она не рассердилась на своего мужа, я бы никогда этого не сделал”.


“Они все так говорят”, - сказал ему Менедем. “Может быть, они даже верят в это. Это все равно дает им повод делать то, что они хотят делать. Ну? Как это было?”


“Конечно, лучше, чем со шлюхой - в этом ты прав”, - признал Соклей.


“Я же тебе говорил”, - сказал Менедем.


“Ты рассказываешь мне всевозможные вещи”, - сказал Соклей. “Некоторые из них оказываются правдой, а некоторые - нет. Правда, потом она начала плакать и пожалела, что сделала это. До этого момента все было хорошо - лучше, чем прекрасно. Но как только мы закончили...” Он тряхнул головой.


“О. Один из таких. Просто тебе повезло, что ты столкнулся с таким в первый раз, когда играешь в игру”, - сочувственно сказал Менедем и положил руку на плечо своего двоюродного брата. “Боюсь, это случается”.


“Очевидно, раз это случилось со мной”, - сказал Соклей. “И это действительно было похоже на игру. Мне это не понравилось”.


“Почему нет? Что это еще такое?” Спросил Менедем с искренним недоумением. “Лучшая игра в мире, если хотите знать мое мнение, но все же это всего лишь игра”.


Соклей нащупал ответ: “Это не должно быть просто игрой. Это слишком важно, чтобы быть просто игрой. Какое-то время там я был ... влюблен, я полагаю. Я не знаю, как еще это назвать ”.


“Это может случиться”, - согласился Менедем. Соклей не казался счастливым по этому поводу. Менедем не винил его. Любовь была такой же опасной страстью, какую боги навязали человечеству. Менедем продолжал: “Я не думаю, что ты можешь что-то сделать наполовину, не так ли?”


“Не похоже на то, не так ли?” Соклей развел руками. “Вот моя история, такая, какая она есть. Я уверен, что нет ничего такого, чего бы ты не делал раньше”.


“Дело не в этом. Дело в том, что это то, чего ты раньше не делал”.


“Я знаю”. Нет, кузен Менедема совсем не казался счастливым. “Теперь я понимаю очарование твоей игры. Лучше бы я этого не делал”.


“Почему?” Спросил Менедем. “Потому что теперь тебе труднее смотреть на меня свысока?”


Безжалостно честный Соклей опустил голову. “Да, это главная причина, почему, и я не скажу тебе ничего другого. И потому что я не знаю, смогу ли я удержаться от повторения чего-то подобного в один прекрасный день. Я надеюсь на это, но как я могу знать наверняка?”


“Не беспокойся об этом так сильно”, - сказал ему Менедем. “Ты сбежал. Ты никогда больше не увидишь эту женщину или ее мужа. Никто не пострадал. Почему ты в таком смятении? Тебе не нужно в нем быть”.


Соклей был безжалостно точен, а также безжалостно честен. “Я бы не сказал, что никто не пострадал. Если бы вы видели Зилпу потом ...” Его рот сжался. Он оглядывался назад, на воспоминание, которое ему совсем не понравилось.


Но Менедем повторил: “Не беспокойся об этом. Женщины иногда становятся забавными, вот и все. На следующий день после того, как ты покинул гостиницу, она, вероятно, совсем забыла о тебе”.


“Я так не думаю”, - сказал Соклей. “Я думаю, она думала, что любит меня, так же, как я думал, что люблю ее. Затем мы легли друг с другом, и это заставило ее решить, что ее муж действительно был самым важным. Я думаю, что она - как бы это сказать?- обвинила меня в том, что я не тот, или, может быть, кем она меня считала”. Он вздохнул.


“Ну, а что, если бы она это сделала?” Спросил Менедем. “В чем это твоя вина? Это не так, моя дорогая, и больше ничего”.


“Это все, что в ней есть", “ эхом отозвался Соклей глухим голосом. “Тебе достаточно легко сказать, о наилучший. Мне не так легко убедить себя”.


Менедем начал говорить ему, чтобы он не был дураком. Учитывая, сколько раз Соклей говорил ему то же самое, он с нетерпением ждал возвращения чего-то своего. Но прежде чем слова смогли преодолеть барьер его зубов, матрос выкрикнул предупреждение с носа: “Шкипер, солдат поднимается на пирс, чтобы осмотреть нас”.


“Спасибо, Дамагетос”, - со вздохом ответил Менедем. Китион, возможно, и был финикийским городом, но, как и весь Кипр, в эти дни он находился под властью Птолемея. Здешний гарнизон должен был проявить бдительность. "Афродита" вряд ли входила в состав флота вторжения, отправленного по приказу Антигона, но на первый взгляд она легко могла показаться пиратской. Опаляющему Соклею придется подождать.


“На каком вы корабле?” Неизбежный вопрос повис в воздухе, как только офицер приблизился на расстояние оклика.


“Мы Афродита    , с Родоса", - ответил Менедем, сопротивляясь порыву крикнуть в ответ: "Чей ты мужчина?" Он спрашивал об этом раньше и обнаружил то, что ему все равно следовало знать: мудрить с парнем, который мог причинить тебе неприятности, было не очень хорошей идеей. Несмотря на это, искушение оставалось.


“Где вы были, и что у вас за груз?” Спросил офицер Птолемея.


“Сидон, а в последнее время и Саламин”, - ответил Менедем. “У нас есть библийское вино, малиновый краситель, бальзам из Энгеди и несколько баночек родосских духов и оливкового масла”.


“Оливковое масло?” - спросил солдат. “Вы, должно быть, были сумасшедшим, чтобы перевозить оливковое масло на таком тощем суденышке”.


Все, кто слышал об этой части груза, говорили то же самое. Долгое время слух об этом заставлял Менедема скрипеть зубами. Теперь он мог улыбаться. “Ты можешь так думать, лучший, но мы выгрузили почти все”, - сказал он. “Не хочешь попробовать одну из банок, которые у нас остались?”


“Нет, спасибо”, - со смехом ответил офицер. “Но вы, конечно, торговцы. Добро пожаловать в Китион”. Он повернулся и пошел обратно в город.


Резкий металлический щелчок в небе заставил Менедема и многих других поднять глаза. Он вытаращил глаза. “Что это, черт возьми, такое?” - спросил он.


“Летучие мыши”, - спокойно ответил Соклей.


“Но я видел летучих мышей раньше - каждый видел”, - запротестовал Менедем. “Они маленькие, как сони с крыльями. Они не маленькие. У них тела, как у щенков, и крылья, как у вороны ”.


“Они все еще летучие мыши”, - сказал Соклей. “У них есть носы, а не клювы. У них есть уши. У них голые крылья и мех, а не перья. Кем еще они могли бы быть?”


“Они слишком большие, чтобы быть летучими мышами”, - настаивал Менедем. “Если бы они были еще больше, они были бы похожи на стервятников, клянусь богами”.


“Так ты говоришь, что большие летучие мыши невозможны?” Спросил Соклей. “Прекрасно. Будь по-твоему, моя дорогая. Это большие птицы, которые выглядят точь-в-точь как летучие мыши”.


Уши Менедема горели. Что еще хуже, Соклей заговорил по-арамейски с финикийским грузчиком. Парень многословно ответил, указывая назад, на длинные, пологие холмы за Китионом. Соклей поклонился в знак благодарности, точно так, как это мог бы сделать финикиец.


Он повернулся обратно к Менедему. “Это летучие мыши”, - сказал он. “Они живут в пещерах и питаются фруктами. Во всяком случае, так сказал тот парень. Я всегда думал, что летучие мыши едят жуков. Я бы хотел, чтобы мы могли остаться и узнать о них побольше. Можно?”


“Нет”, - сказал Менедем. “Ты был бы тем, кого больше заботило бы изучение летучих мышей, чем женщин, не так ли?”


Соклей поморщился. “Я не говорил этого”.


Так что он этого не сделал, но Менедем, испытавший неловкость из-за летучих мышей, был рад немного отомстить. Если он взъерошил перья своего двоюродного брата (или, поскольку эти существа были летучими мышами, его мех), очень плохо.


Проблема с тем, чтобы злиться на кого-то на борту "акатоса", как Соклей давно обнаружил, заключалась в том, что вы не могли убежать от него. Корабль был недостаточно большим. И поэтому, даже при том, что он думал, что критика Менедема была крайне несправедливой, он не мог уйти один и дуться. Единственным возможным местом, куда он мог уйти один, была крошечная передняя палуба, но он не мог позволить себе роскошь дуться там. Если он стоял на носовой палубе, то должен был нести вахту.


Что он и сделал, уставившись на воды Внутреннего моря вместо того, чтобы оглядываться на своего кузена. Но первое, что пришло ему в голову тогда, было то, что, если бы все прошло хорошо, Аристидас стоял бы здесь вместо него. Он винил себя, потому что остроглазый моряк не был. Обвиняя себя, он совсем забыл о том, чтобы обвинять Менедема.


Еще больше больших летучих мышей пролетело над головой на следующий вечер, когда Афродита приблизилась к городу Курион. Соклей притворился, что не заметил их. Менедем тоже ничего не сказал о них: странный вид перемирия, но все же перемирие.


Менедем даже попытался быть дружелюбным, спросив: “Что ты знаешь о Курионе? Ты что-то знаешь почти о каждом месте, где мы останавливаемся”.


“Боюсь, об этой мало что известно”, - ответил Соклей. “ Король Куриона Стасанор перешел на сторону персов во время восстания киприотов почти двести лет назад. Благодаря его предательству персы выиграли битву на равнинах близ Саламина, и восстание провалилось ”.


“Звучит так, будто город предпочел бы, чтобы о нем не вспоминали”, - заметил Менедем. “Что еще ты знаешь?”


Соклей нахмурился, пытаясь выкинуть из памяти еще что-нибудь. “Курион - это колония, присланная из Аргоса, - сказал он, - и они поклоняются здесь странному Аполлону”.


Диокл опустил голову. “Совершенно верно, юный господин: Аполлон Хилатес”.


“Аполлон Лесной - да! Спасибо”, - сказал Соклей. “Я не смог вспомнить деталей. Ты знаешь здесь больше, чем я, Диокл. Продолжай, если хочешь ”.


“Я намного больше не знаю”, - сказал гребец, внезапно смутившись. “Я сам был здесь всего пару раз. Но я знаю, что у бога есть странные обряды, и любой, кто осмелится прикоснуться к его алтарю, будет сброшен вон с тех скал. Он указал на утесы к западу от города. Что касается скал, то они были не очень впечатляющими; Соклей видел гораздо более высокие и крутые в Ликии и Иудее. Тем не менее, человек, сброшенный с вершины, был обречен на смерть, когда падал вниз, что делало их достаточно высокими, чтобы наказывать за святотатство.


Менедем задал, как показалось Соклею, пару в высшей степени разумных вопросов: “Зачем кому-то прикасаться к этому алтарю, если люди знают, что случается с теми, кто это делает? И как часто кто-нибудь будет достаточно безумен, чтобы сделать это?”


“Я не мог бы начать рассказывать тебе, шкипер”, - ответил Диоклес. “Все, что я знаю, это то, что я помню - или то, что я думаю, что помню - с того момента, как я действительно попал сюда. Это было много лет назад, так что, возможно, я ошибаюсь ”.


Военные галеры не патрулировали за пределами Куриона, или их не видел Соклей. Он также не заметил ни одной вокруг Китиона. Птолемей, похоже, держал весь свой флот в Саламине, который был ближайшим к финикийскому побережью портом, из которого Антигон мог начать атаку на Кипр. И если правитель Египта разместил гарнизон Куриона, как Соклей и предполагал, местный командир был крайне нелюбопытен. Никто не задавал никаких вопросов экипажу "    Афродиты", кроме портовых грузчиков, пришвартовавших торговую галеру к причалу.


“Откуда вы пришли?” - спросил голый мужчина на старомодном кипрском диалекте, быстро набирая очередь. “Куда вы направляетесь?”


Как обычно, Менедем сказал ему: “Мы Афродита    , с Родоса. Мы возвращаемся домой из Сидона.” Дорический акцент, с которым говорил двоюродный брат Соклеоса, казался еще более сильным после архаичной речи портового грузчика.


“Родос, говоришь ты, добрый господин? И Сидон? По правде говоря, ты путешествовал далеко и видел много странных вещей. Что, по-твоему, самое любопытное среди них?”


“Я отвечу на этот вопрос, если позволите”, - сказал Соклей, и Менедем махнул ему, чтобы он продолжал. Он сказал: “В лудайе, в глубине страны от финикийского побережья, есть озеро, полное такой соленой воды, что человек не может в ней утонуть. Он будет плавать на поверхности с торчащими в воздух головой, плечами и ногами ”.


“Туш! Иди туда!” - воскликнул киприот. “Думаешь, ты меня так обманываешь? Ты занимаешь более высокое положение! Что ж, вода есть вода, будь то соленая или пресная. Если вы бросите человека в воду, если он не будет плавать, он утонет. Это вполне естественно, что так и есть. Кто сказал вам такую ложь?”


“Мне никто не говорил”, - сказал Соклей. “Я видел это собственными глазами, чувствовал это собственным телом. Говорю вам, я вошел в это озеро, и оно вынесло меня из-за большого количества соли в нем ”.


Однако, как он ни старался, он не мог заставить грузчика поверить ему. “Клянусь Аполлоном Хилатесом, я раньше встречал людей, подобных тебе”, - сказал парень. “Всегда готов рассказать небылицу, которую ни один человек в округе не может проверить. Продолжайте, я повторяю! Вы не поймаете меня на том, что я верю в подобную чушь и самогон”.


Соклей хотел настоять на том, что он говорит правду. Он хотел, но не стал утруждать себя. Он знал, что только зря потратит время и в конечном итоге выйдет из себя. Люди, которые часто цеплялись за самые абсурдные местные суеверия, не доверили бы иностранцу рассказать им правду о далекой стране. Киприот попросил его рассказать странную историю, а затем отказался поверить в нее, как только услышал.


Мосхион поднялся на палубу юта. “Не беспокойтесь об этом, юный сэр”, - сказал он. “Некоторые люди просто прирожденные дураки, и ты ничего не можешь с этим поделать”.


“Я знаю”, - сказал Соклей. “Спорить с кем-то вроде этого - не что иное, как пустая трата слов. Он бы тоже не поверил тебе и Телеутасу”.


“Вот почему я молчал”, - сказал Мосхион, опустив голову. “Я не видел никакого смысла в ссоре, вот и все. Это было не из-за того, что я бы не поддержал тебя ”.


“Конечно, нет”, - сказал Соклей. “Я бы никогда такого не подумал, не тогда, когда мы сражались бок о бок там, в скалах к северу от Гамзо. Мы обязаны друг другу нашими жизнями. Мы не собираемся расходиться из-за глупого спора с кем-то, кто, вероятно, никогда в жизни не удалялся от Куриона на пятьдесят стадиев ”.


Менедем сказал: “У нас еще есть немного времени до захода солнца. Может быть, пойдем на агору и посмотрим, что там продают?”


“Ну, почему бы и нет?” Ответил Соклей. “Никогда нельзя сказать наверняка. Я бы не стал делать ставку на то, что найду что-нибудь стоящее, но я могу ошибаться. И прогулка по любой рыночной площади напомнит мне, что я снова среди эллинов ”.


Его двоюродный брат опустил голову. “Да, у меня была та же мысль”. Он сбежал по сходням с ютной палубы на причал. “Пошли”.


Курион не был большим городом, но он был старым. Даже его большие улицы извивались во всех направлениях. Соклей предположил, что в один прекрасный день кто-нибудь, возможно, перестроит это место с аккуратной сетью гипподамианских проспектов, таких как на Родосе и Косе, и другими новыми фондами, которыми пользовались фонды. Тем временем местные жители знали дорогу, в то время как незнакомцам приходилось делать все, что в их силах. В конце концов, он и Менедем действительно нашли агору.


Мужчины бродили от прилавка к прилавку, рассматривая продукты, горшки, изделия из кожи, сети, резное дерево, ткань и сотни других вещей. Продавцы расхваливали свой товар, покупатели усмехались. Мужчины с подносами прогуливались по площади, продавая инжир, вино, жареных креветок и сдобренную медом выпечку. Тут и там собирались группы мужчин, споря и жестикулируя. Это была самая обычная сцена, которую только можно вообразить в любом городе, населенном эллинами вдоль Внутреннего моря.


На глаза Соклея навернулись слезы. “Клянусь богами, я никогда не думал, что смогу так сильно скучать по этому”.


“Я тоже”, - согласился Менедем. “Давай посмотрим, что у них есть, а?”


“Конечно, моя дорогая”, - сказал Соклей. “Никогда не знаешь, что мы можем найти”. Они вместе прогуливались по агоре. Соклей знал, что он надеялся найти: еще один череп грифона. То, что он вряд ли мог появиться в этом захолустном маленьком полисе, его нисколько не беспокоило. У него были свои надежды, и он будет продолжать питать их, пока жив.


Однако он не увидел никаких признаков какого-либо подобного чуда в Курионе. Он не увидел никаких признаков каких-либо чудес на рыночной площади. Агора была почти ошеломляюще скучной, по крайней мере, для того, кто ищет груз для торговой галеры. Местный мельник или фермер наверняка нашел бы ее восхитительной.


Как только он понял, что не увидит ничего особенного, что хотел бы купить, он начал слушать разговоры на агоре. Разговоры, в конце концов, были другой главной причиной, по которой люди приходили на рыночную площадь. Благодаря кипрскому диалекту ему приходилось слушать усерднее, чем на Родосе. Однако чем больше он слушал, тем легче ему это удавалось.


Люди продолжали говорить об азартной игре или риске. Все они знали, что это такое, и мудро обсуждали шансы этого парня на успех, или того, или кого-то еще. Они также говорили о цене неудачи, тоже не говоря о том, что это такое.


Наконец, любопытство Соклея взяло верх над ним. Он подошел к местному жителю и сказал: “Прости меня, о наилучший, но могу я задать тебе вопрос?”


Человек из Куриона склонил голову. “Конечно, незнакомец. Говори дальше”.


“Большое вам спасибо”. Как уже случалось раньше на Кипре, здешний акцент заставил Соклеоса остро ощутить свой собственный дорический диалект, который звучал громче обычного. Несмотря на это, он настаивал: “Что это за авантюра, о которой, я слышу, вы все говорите?”


“Ну, прикоснуться к алтарю Аполлона Хилата без ведома жрецов, служащих богу, конечно”, - ответил человек из Куриона.


Соклей вытаращил глаза. “Но разве прикосновение к этому алтарю не является смертью? Разве они не сбрасывают тебя со скал?” Он указал на запад.


“По правде говоря, сэр, это действительно так. Если человека поймают, его безошибочно постигнет та же участь. Такова цена неудачи”, - сказал местный житель.


Менедем сказал: “В таком случае, с какой стати кому-то быть настолько сумасшедшим, чтобы захотеть это сделать?”


Пожав плечами, человек из Куриона ответил: “В последнее время среди молодежи этого нашего города стало страстью, спортом пробираться в тот храм по двое или по трое - случайные молодые люди становятся свидетелями того, кто осмеливается, - завладеть алтарем, а затем убираться отсюда со всей возможной поспешностью”.


“Почему?” Соклей спросил, как до него Менедем. И снова местный житель только пожал плечами. Когда он увидел, что у родосцев больше нет к нему вопросов, он снова вежливо склонил голову и пошел своей дорогой.


Соклей продолжал чесать себе затылок и беспокоиться над этим вопросом, как человек, у которого в зубах застрял кусочек щупальца кальмара. Наконец, он сказал: “Кажется, я понимаю”.


“Больше, чем я могу выразить словами”, - ответил Менедем.


“Посмотрите на Афины более ста лет назад, когда Алкивиад и некоторые из его друзей осквернили тайны Элевсина и изуродовали Гермы перед домами людей”, - сказал Соклей. “Вероятно, они не хотели причинить никакого реального вреда. Они были пьяны, хорошо проводили время и играли в глупые игры. Я полагаю, именно этим здесь занимаются молодые люди”.


“Это не глупая игра, если жрецы поймают тебя”, - указал Менедем.


“Интересно, какие часы они держат”, - сказал Соклей. “Если бы это была всего лишь игра, они могли бы большую часть времени смотреть в другую сторону ... Хотя Алкивиад попал в беду, когда люди, которым следовало бы держать рот на замке, этого не сделали”.


“Завтра мы уйдем отсюда”, - сказал Менедем. “Мы никогда не узнаем”.


“Я бы хотел, чтобы ты не говорил об этом так”, - сказал Соклей. “Теперь это будет беспокоить меня до конца моих дней”.


“Нет, если ты этого не позволишь”, - сказал Менедем. “Что меня беспокоит, так это товары на этой агоре. Я не вижу ни одной вещи, которую я хотел бы забрать отсюда ”. Он щелкнул пальцами. “Нет, беру свои слова обратно - там был один очень симпатичный мальчик”.


“О, иди вой!” Соклей сказал ему. Красота мальчиков притягивала его взгляд, но точно так же, как могла бы притягивать красота прекрасного коня. Он восхищался, не желая обладать. Когда он думал о таких вещах, он задавался вопросом, было ли это потому, что его так полностью игнорировали, когда он был юношей. Может быть, жало того унижения все еще оставалось с ним.


Менедем, напротив, имел свое имя и обычные эпитеты - МЕНЕДЕМ КРАСИВЫЙ, или МЕНЕДЕМ ЛУЧШИЙ, или МАЛЬЧИК МЕНЕДЕМ САМЫЙ МИЛЫЙ - нацарапанные на стенах по всему Родосу. Он знал, что Соклей этого не сделал - он вряд ли мог не знать. Большую часть времени, как и сейчас, он был тактичен: “Ну, моя дорогая, я случайно обратил на него внимание. Но у него, вероятно, нет чести - просто еще один маленький негодяй с широкой задницей ”.


Как ни странно, это заставило Соклея захотеть защитить мальчика. “Ты ничего о нем не знаешь”, - сказал он.


“Нет, но я знаю этот тип”, - ответил Менедем. “Некоторые люди вот так наслаждаются своей красотой”, - он снова щелкнул пальцами, - ”потому что им больше нечего тратить”.


“Хех”, - сказал Соклей.


“Что? Ты думаешь, я шучу?” Спросил Менедем.


“Нет, моя дорогая, вовсе нет”, - ответил Соклей. Когда они оба были юношами, когда Менедем купался во внимании, в то время как у него его не было, Соклей сказал себе, что у его двоюродного брата есть только красота, через которую нужно пройти, и к тому времени, как он вырастет, он будет никчемным. Он был неправ, но это не означало, что он не утешал себя этим.


Они вернулись к Афродите    . Одна из тех огромных летучих мышей пролетела над головой. Менедем сказал: “У него острый нос, совсем как у того симпатичного мальчика, которого я видел. Как ты думаешь, летучие мыши называют друг друга красивыми?”


Соклей обдумал это, затем покачал головой. “Я полагаю, что ты очень странный, раз задаешь подобный вопрос”.


“Что ж, спасибо тебе!” - сказал Менедем, как будто Соклей похвалил его. Они оба рассмеялись.


Некоторые матросы отправились в Курион, чтобы напиться. Впрочем, Диоклу не составило труда их разыскать. “Я и не думал, что мне это удастся”, - сказал он, когда работа была закончена. “Никто не хочет застрять в таком жалком местечке, как это”.


Это прекрасно резюмировало представление Соклея о Курионе. Он был рад, когда торговая галера покинула город рано утром следующего дня. Конечно, она остановилась бы на ночь в каком-нибудь другом маленьком кипрском городе, возможно, еще менее привлекательном, чем Курион, но он решил не зацикливаться на этом.


Диокл медленно, лениво греб для людей на веслах - не было ни малейшего ветерка, о котором можно было бы говорить, - когда матрос указал на берег в нескольких плетрах от нас и спросил: “Что они там делают?”


Соклей посмотрел в направлении утесов к западу от Куриона. Процессия маршировала вдоль высот. Нет, маршировали не все, ибо одного связанного человека неуклюже и неохотно тащили к краю утеса. По Соклеосу пробежал лед. Его голос дрожал, когда он позвал: “Ты видишь, Менедем?”


Его кузен опустил голову. “Я понимаю”. Его голос звучал совершенно мрачно, продолжая: “Что ж, теперь мы знаем, насколько серьезно жрецы Аполлона Хилата относятся к игре с прикосновением к своему алтарю”.


“Да. Не так ли?” Соклей наблюдал - не мог перестать наблюдать, как бы ему ни хотелось отвернуться, - как процессия достигает места, где земля уступает место воздуху. Акатос лежал достаточно далеко в море, чтобы все происходящее на берегу происходило не только в миниатюре, но и в жуткой тишине. До ушей Соклеоса доносились только шум волн, бьющихся о корпус корабля, и равномерный плеск весел, опускающихся в воду и выходящих из нее.


Что они говорили там, на вершине утеса? Проклинали ли они связанного человека за осквернение божьего алтаря? Или они - что еще хуже - сочувствовали ему, говоря, что очень жаль, что его поймали, но теперь он должен заплатить за это цену? Как и в случае с Фукидидом, который записывал речи, которых не слышал, Соклею пришлось решать, что было наиболее правдоподобным, наиболее подходящим к случаю.


Затем, внезапно, без того, чтобы Соклей мог толком разглядеть, как это произошло, связанный человек полетел со скалы. На мгновение сцена на берегу перестала быть безмолвной. Крик ужаса и отчаяния мужчины донесся до "Афродиты" через стадионную толщу морской воды. Он оборвался с ужасающей внезапностью. У подножия скал его изломанное тело лежало так неподвижно, как будто в нем никогда не было жизни. Довольные хорошо выполненной работой, люди Куриона, которые предали его смерти, вернулись к храму, чтобы заняться другими важными делами, которые у них были в тот день.


Моряки перешептывались между собой. Даже если некоторые из них думали, что человек сам навлек на себя беду, осквернив божий алтарь, наблюдать за его смертью было нелегко и вряд ли могло быть хорошим предзнаменованием. Диокл потрогал амулет Геракла Алексикакоса, который он носил, чтобы отвращать зло.


Соклей вернулся на корму и поднялся на палубу юта. Тихим голосом он сказал: “Я рад, что мы ничего не купили на агоре в Курионе”.


Теперь Менедему пришлось оглянуться через плечо, чтобы увидеть труп, лежащий там, под утесами, недалеко от моря. Через мгновение его взгляд снова обратился к Соклеосу. Он медленно опустил голову. “Да”, - сказал он. “Я тоже”.


Перед "Афродитой    , над горизонтом медленно поднимался анатолийский материк. Позади нее Кипр погружался в море. Между тем и другим она была одна посреди необъятности. Менедем отплыл на материк из Пафоса, расположенного на западном побережье острова. Это сделало путешествие по открытому морю более длительным, чем если бы он дополз до северного побережья Кипра, но это также сократило время обратного пути на Родос на несколько дней.


“Эуге”, сказал ему Соклей. “Кажется, все идет хорошо”. “Да, это так, не так ли?” Сказал Менедем. “Но я уже слышу, как мой отец жалуется, что я рисковал, идя этим путем”. Он вздохнул. Теперь, когда они были далеко на пути к Родосу, мысли о доме снова теснились в его голове. Он не горел желанием иметь дело со своим отцом. Часть его тоже не горела желанием иметь дело со второй женой своего отца. Но часть его стремилась, очень сильно стремилась, снова увидеть Баукиса. И он точно знал, какая это была часть.


Соклей поднялся на палубу юта. Он указал прямо вперед. “Славное плавание”, - сказал он. “Поскольку мыс Ликия находится там, вы обошли стороной многие воды, которые посещают пираты”.


“Хотел бы я пропустить их все”, - ответил Менедем. “Если бы я думал, что мне сойдет с рук плавание прямо через море от Кипра до Родоса, я бы это сделал. Тогда нам вообще не пришлось бы беспокоиться о пиратах ”.


“Может быть, и нет”, - сказал Соклей. “Но если бы вы могли вот так легко пересекать открытое море, как вам заблагорассудится, не думаете ли вы, что пираты были бы такими же?”


Менедем не подумал об этом. Он хотел, чтобы его кузен тоже не думал об этом. “Бывают моменты, моя дорогая, когда из-за тебя видение обеих сторон картины кажется пороком, а не добродетелью”.


“К чему катится мир, когда я не могу даже сказать простую правду, не получив в ответ придирчивой критики?” Соклей поднял глаза к небесам, как будто ожидая, что Зевс или Афина спустятся и объявят, что он был прав.


Ни Зевс, ни Афина ничего подобного не делали. Возможно, это доказывало, что Соклей ошибался. Возможно, это доказывало, что боги были заняты в другом месте, по какому-то делу, более важному, чем дело Соклей. Или, может быть, это ничего не доказывало в… Менедем отверг это предположение до того, как оно полностью сформировалось. И все же он хотел, чтобы хоть раз он увидел бога, любого бога, проявившего себя на земле или открыто ответившего на молитву. Это сделало бы его собственное благочестие, которое, будучи искренним, не было особенно глубоким, намного легче поддерживать.


Все еще не давая этому вопросу окончательно оформиться в его сознании, Менедем спросил: “Как звали того нечестивца, который сказал, что жрецы выдумали богов, чтобы запугивать людей и заставлять их вести себя так, как им подобает?”


“Критий”, - тут же ответил Соклей. “Он уже девяносто лет мертв, но ты прав - он был таким же злым, как все остальные, и не только из-за этого”.


“Он был одним из маленьких приятелей Сократа, не так ли?” Сказал Менедем.


Его двоюродный брат вздрогнул. “Он действительно какое-то время учился у Сократа, да”, - признал он. “Но они сломались, когда он сделал что-то бесстыдное, и Сократ публично обвинил его в этом”.


“О”. Менедем этого не знал. Ему нравилось поддразнивать Соклея по поводу Сократа, но ответ, который он только что получил, на какое-то время лишил его шансов. Он заметил, что Соклей тоже смотрит на него. Его кузен знал, в какие игры тот играет, а это означало, что было бы разумнее не играть в эту прямо сейчас. Половина спорта исчезла, когда другой парень понял, что последуют колкости.


Вместо этого Менедем сосредоточился на плавании на "Афродите". Он убрал руку с рулевого весла, чтобы указать, как это сделал Соклей, на Ликийское нагорье, которое так круто поднималось из моря. “Они представляют собой прекрасную достопримечательность, но я бы хотел, чтобы их там не было”.


“Я бы надеялся на это, мой дорогой”, - ответил Соклей, прекрасно понимая его. “Если бы это было не так, ликийцы и вполовину не доставляли бы столько хлопот. Эти высоты скрывают бандитов, как устья рек, маленькие мысы скрывают пиратские корабли. Его лицо омрачилось. “У меня никогда не было проблем с бандитами до этой поездки”.


“Это потому, что ты никогда много не путешествовал по суше”, - ответил Менедем. “Кто путешествует, если он может помочь этому?”


“Путешествие по морю тоже небезопасно”, - сказал Соклей. “Мы обнаружили это в прошлом году, когда пираты украли череп грифона”.


“Они не собирались красть череп. Просто так получилось, что им это сошло с рук”, - указал Менедем. “Я знаю, что потеря причиняет тебе боль, но это было не то, что они имели в виду. Позвольте мне напомнить вам, что они имели в виду - украсть наши деньги и ценности, убить нас, продать в рабство или удерживать ради выкупа. Потеря черепа грифона - сущий пустяк по сравнению с тем, что могло бы быть ”.


У его кузена хватило такта выглядеть пристыженным. “Да, конечно, это правда”, - сказал он. “Не думаю, что когда-либо утверждал обратное; если и утверждал, то сожалею об этом. Но я скажу, что это блошиный укус, который раздражает ”.


“Я знаю, что ты сделаешь - сделаешь под любым предлогом или вообще без него”, - сказал Менедем. “Через некоторое время слышать об этом снова и снова тоже становится невыносимо”.


Он подумал, не было ли это слишком прямолинейно. Соклей мог быть чувствительным, а также дуться несколько дней после того, как ему взъерошили перья. Теперь он сказал: “Мне так жаль, моя дорогая. Я больше не буду утомлять тебя своим присутствием”, - и гордо покинул палубу юта, как возмущенный египетский кот. Менедем вздохнул. Конечно же, он ударил слишком сильно. Теперь ему придется придумать способ вернуть Джолли Соклатосу хорошее настроение.


Между тем, у него были корабль, море и приближающееся ликийское побережье, о которых нужно было беспокоиться, а это означало, что его кузен на какое-то время остался без присмотра. Соклей был прав в одном: точно так же, как ни одна армия никогда не очищала ликийские холмы от разбойников, ни один флот никогда не очищал побережье от пиратов. Менедем пожелал, чтобы Афродита была трихемиолией. Тогда пусть ликийцы остерегаются!


Однако на торговой галере он был единственным, кто соблюдал осторожность. К концу дня из моря выползло нагорье, высокое и темное от леса. Он мог бы попытаться построить город. Он мог бы, но не сделал этого. У него было достаточно еды. Он принял столько воды, сколько могла вместить "Афродита" в Пафосе. Он мог позволить себе провести в море еще одну ночь. Он мог себе это позволить, и он это сделал.


Ни один моряк не роптал, по крайней мере, у этого побережья. Может быть, мужчины в конце концов смирились бы с нападением прямо через Кипр на Родос. Если бы другим выбором было выдержать натиск ликийских пиратов… Он задавался вопросом, смогли бы акатосцы взять с собой достаточно хлеба, сыра, оливок, вина и воды для столь долгого путешествия. Возможно. А может и нет. Был бы риск. Он усмехнулся себе под нос. В море всегда есть риск.


С заходом солнца якоря шлепнулись во Внутреннее море. Моряки поужинали и запили разбавленным вином. На юго-востоке неба сияла растущая круглая луна. Когда сгустились сумерки, появились звезды. Блуждающая звезда Зевса висела низко на юго-западе. Немного к востоку от нее сияла блуждающая звезда Ареса, теперь входящая в созвездие Скорпиона и, таким образом, близкая к своему красноватому сопернику Антаресу. Блуждающая звезда Кроноса, желтая, как оливковое масло, сияла с юга, немного западнее Луны.


В тихой темноте послышался храп. Соклей вернулся с ютной палубы, чтобы завернуться в гиматий и растянуться рядом с Менедемом. Однако он был не совсем готов ко сну. Указывая на блуждающую звезду Ареса, он сказал тихим голосом: “Интересно, почему сейчас она настолько тусклее, чем была этой весной. Тогда она легко затмила бы Антарес. Теперь...” Он вскинул голову.


Менедему хотелось спать. “Откуда мы можем знать почему?” спросил он сварливым голосом. “Он делает то, что он делает, вот и все. Ты рассчитываешь подняться на небеса и посмотреть?”


“Если бы я мог, я бы хотел”, - сказал Соклей.


“Да. Если. Но поскольку ты не можешь, не согласишься ли ты вместо этого лечь спать?”


“О, хорошо. Спокойной ночи”.


“Спокойной ночи”, - сказал Менедем.


Когда он проснулся на следующее утро, сумерки окутали небо на востоке позади "Афродиты    ". “Розовощекий рассвет”, - пробормотал он и улыбнулся. Он зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Слегка дрожа, он поднял скомканный хитон, который использовал вместо подушки, и надел его обратно. День скоро должен был потеплеть, но ночь была прохладной. Он подошел к перилам и помочился во Внутреннее море.


Соклей все еще храпел. Казалось, он почти не двигался с того места, где лежал прошлой ночью. Диокл не спал; он оглянулся со скамьи гребцов, где свернулся калачиком на ночь, и склонил голову к Менедему. По мере того как день прояснялся, все больше и больше моряков просыпались. Наконец, как раз перед тем, как солнце взошло над горизонтом, Менедем помахал людям, которые уже проснулись, и они принялись будить остальных.


Он сам разбудил Соклея, толкнув его ногой. Его двоюродный брат что-то пробормотал, затем встревоженно дернулся. Его глаза распахнулись. На мгновение в них не было ничего, кроме животного страха. Затем разум вернулся, а вместе с ним и гнев. “Почему ты просто не воткнул в меня копье?” Соклей возмущенно потребовал ответа.


“Может быть, в следующий раз, моя дорогая”. Менедем постарался придать своему голосу как можно больше жизнерадостности, чтобы лучше позлить кузена. Судя по хмурому виду Соклеоса, это сработало.


На завтрак подали ячменные лепешки, масло и разбавленное водой вино. Кряхтя от усилий, матросы взялись за ванты, чтобы поднять якоря. Они вытащили их из моря и сложили на носу. Менедем измерил ветер. Это было легко определить: говорить было не о чем. Он вздохнул. Гребцы отработают свое жалованье сегодня.


По его приказу Диокл посадил на весла по восемь человек с каждой стороны: достаточно, чтобы поддерживать ход торговой галеры, но недостаточно, чтобы поддерживать свежесть команды на случай, если им понадобится, чтобы все гребли, спасаясь от пиратов или отбиваясь от них. Менедем сплюнул за пазуху своей туники, чтобы предотвратить неприятное предзнаменование.


Как это часто случалось, рыбацкие лодки бежали от Афродиты    . Им хватило одного взгляда на галеру-многоножку, шагающую по водам Внутреннего моря, и они решили, что видят пиратский корабль. Это всегда огорчало Менедема. И все же, если бы он был шкипером одной из тех маленьких лодок, он бы тоже сбежал от Афродиты    , . Любой, кто рисковал свободой и жизнями своей команды, был глупцом.


Ветер действительно дул порывисто, по мере того как приближалось утро. Менедем приказал спустить парус на рее. Он удивлялся, зачем он беспокоился. Теперь она наполняла и подталкивала акатос вперед, а затем, мгновение спустя, когда ветер снова стих, она висела такой же рыхлой и пустой, как кожа на животе некогда толстяка после того, как его полис подвергся осаде и был заморен голодом до капитуляции.


“Чума!” - пробормотал он, когда ветер стих в четвертый раз за полчаса. “С таким же успехом можно быть девушкой, которая дразнит, но не собирается сдаваться”.


Соклей стоял достаточно близко, чтобы слышать его. “Доверяю тебе использовать эту фигуру речи”, - сказал он.


“Я и не думал разочаровывать тебя”, - сказал Менедем.


Он продолжал бы в том же духе, но Мосхион, который был вахтенным, крикнул с передней палубы: “Корабль выходит из-за того мыса! Нет, два корабля, клянусь богами! Два корабля по правому борту по носу! Он указал.


Взгляд Менедема метнулся в направлении, указанном Мосхионом. Несмотря на это, ему потребовалось несколько ударов сердца, чтобы заметить корабли. Это были галеры, их мачты были опущены, корпуса и даже весла выкрашены в зеленовато-голубой цвет, из-за чего их было трудно различить на фоне моря и неба. Ни один честный шкипер не красил свой корабль в такой цвет.


Соклей увидел то же самое в то же время. “Пираты”, - сказал он, как бы говоря о погоде.


“Боюсь, ты права, моя дорогая”. Менедем опустил голову. Он оценил скорость, с которой приближались эти длинные, узкие галеры, оценил, и ему это ни капельки не понравилось. “Боюсь, мы тоже не сможем хорошо бежать, не с таким промокшим корпусом, как сейчас. Они быстро догонят нас, а этот грязный порывистый бриз тоже не позволит нам уплыть”.


“Тогда мы должны сражаться”, - сказал Соклей.


“Да”. Менедем снова опустил голову. “Боюсь, что да”. Он выкрикивал приказы: “Поднять парус на рее! Раздать всем оружие! Сесть на весла! Диоклес, как только у нас на каждой скамейке будет по гребцу, я хочу, чтобы ты увеличил гребок. Мы не сможем их обогнать, но нам понадобится как можно больше скорости.”


“Вы правы, шкипер”. Гребец указал на приближающиеся пиратские корабли, которые оставались в паре плетр друг от друга. “По-моему, они немного переусердствовали. Если бы они подождали немного дольше, прежде чем выйти из укрытия, у нас было бы меньше времени на подготовку ”.


“Мы находимся на хорошем расстоянии от моря; возможно, они хотели убедиться, что мы не уйдем”, - сказал Менедем. “Если они действительно допустили ошибку, мы должны доказать это”.


“Это триаконтеры”, - сказал Соклей. “Всего по тридцать гребцов в каждом, но посмотри, сколько дополнительных людей они взяли на абордаж”.


“Ублюдки”, - сказал Менедем. “Возьми мой лук, о лучший. Твоя стрельба из лука поможет нам”.


“Я надеюсь на это”, - ответил его двоюродный брат. “Однако я не могу перестрелять их всех, как бы сильно мне этого ни хотелось”.


“Я знаю. Я бы тоже хотел, чтобы ты мог”, - сказал Менедем. “Но чем больше вы будете бить, тем меньше нам придется беспокоиться о том, удастся ли им взять нас на абордаж”. Если они возьмут нас на абордаж, нам конец, подумал он. Как и Соклей, он увидел, насколько полны людей пиратские корабли. Команда "    " вполне могла бы отбиться от одного из них. От обоих вместе? Ни единого шанса. Он знал об этом много, но не сказал бы вслух. Судя по выражению лица его кузена, Соклей тоже знал об этом.


Подняли парус. Гребцы поспешили на свои места. Матросы, которые не гребли, раздали мечи, пики, топоры и дубинки. Мужчины сложили их там, где могли схватить в спешке. Взгляды всех были прикованы к паре триаконтеров, мчавшихся к торговой галере. Мужчины также должны были знать, что они не смогут отбиться от такого количества абордажников. Но они уже проходили через морские сражения с Менедемом раньше. Ему всегда удавалось что-то сделать, чтобы сохранить их свободными и в безопасности.


Что ты собираешься делать на этот раз? спросил он себя. Он нашел только один ответ: лучшее, что я могу. Вслух он сказал: “Соклей, отвяжи лодку от кормового столба. Затем иди вперед, чтобы стрелять. Если мы победим, возможно, мы вернемся за лодкой. Если мы этого не сделаем...” Он пожал плечами и повернулся к Диоклесу, когда его двоюродный брат подчинился. “Прибавь ходу еще немного. Однако не показывай им всего, на что мы способны, пока нет. Пусть они думают, что мы немного медленнее и погрязли глубже, чем есть на самом деле ”.


“Я понимаю, шкипер”. Келевстес повысил голос, так что даже люди на крайних передних веслах могли слышать: “Надавите на спину, вы, ушастики! Если ты хочешь снова платить шлюхам на Родосе, делай то, что тебе говорим мы с капитаном. Давай, сейчас же! Риппапай! Рифмапай! Рифмапай! ” Он тоже отбивал ритм молотком и медным квадратом.


Афродита, казалось, собралась с силами, а затем прыгнула через воду к двум пиратам. Гребцы акатоса, конечно, не могли видеть врага; они оглянулись на Менедема и Диокла. Диокл поступил мудро, напомнив им подчиняться приказам. Они полагались на гребца и шкипера, которые были их глазами и мозгом. Они поставили на карту свою свободу, возможно, свои жизни, полагаясь на это. Судя по озабоченным выражениям лиц некоторых из них, они тоже были хорошо осведомлены об этом.


Тогда у Менедема больше не оставалось времени на своих гребцов. Он управлял торговой галерой у двух триаконтеров, направлявшихся к "Афродите    ". Глаза на носу пиратских кораблей злобно смотрели через воду на торговую галеру. Их тараны, а также тараны Афродиты , прогрызли море, взбивая его в белую пену. Их весла поднимались и опускались, поднимались и опускались, не совсем так плавно, как у. У "Афродиты", но с поразительно быстрой гребкой. Оба корабля были быстрее "акатоса". Но не настолько, как ты думаешь, сказал себе Менедем. Я надеюсь.


“Я подарю тебе что-нибудь вкусненькое, отец Посейдон, - пробормотал он, - если ты позволишь мне вернуться домой, чтобы сделать это. Я обещаю, что сделаю”. Он торговался с мужчинами почти каждый день. Почему не с богами заодно?


События на море не всегда происходили быстро. Несмотря на то, что "Афродита" и пираты приближались быстрее, чем лошадь могла бы бежать рысью, им предстояло преодолеть двадцать или двадцать пять стадиев, прежде чем они встретятся: около получаса. У Менедема было достаточно времени, чтобы подумать. Без сомнения, у пиратских капитанов тоже. Он подозревал, что знал, что они сделают: будут держаться на расстоянии друг от друга, некоторое время обстреливают "Афродиту" стрелами, а затем сблизятся и поднимутся на борт одновременно с левого и правого бортов. С таким количеством на их стороне они вряд ли могли потерпеть неудачу.


Что касается того, что он мог сделать, чтобы противостоять этому… Там его мысли оставались более мрачными, чем ему хотелось бы.


Эти пиратские корабли увеличились в размерах. Внезапно Менедем услышал крики людей на их борту, увидел солнечные искры от мечей и наконечников копий. Он не думал, что крики были греческими, не то чтобы это имело значение. На борту пиратского корабля, который год назад напал на торговую галеру в Эгейском море, было много эллинов. В первую очередь их считали пиратами.


Он направил "Афродиту" прямо к ближайшему здесь триаконтеру: левому из пары. Как бы она ни меняла курс - и ее товарищ вместе с ней, в каком-нибудь отличном морском искусстве, - он поворачивал рулевое весло так, чтобы его нос и ее были направлены друг на друга.


“Ты собираешься попытаться протаранить ее, шкипер?” Спросил Диокл. “Ты хочешь получить дополнительную плату от гребцов сейчас? Я думаю, они все еще могут дать ее вам, хотя они довольно усердно работали ”.


“Я посмотрю, что делают пираты, и это подскажет мне, что я могу сделать”, - ответил Менедем. “Не увеличивай ход, пока я не закричу, несмотря ни на что”.


“Хорошо”. В голосе гребца не прозвучало сомнения, независимо от того, о чем он думал. Это оставило Менедема благодарным. Если бы Диокл позволил проявиться беспокойству, это наверняка заразило бы гребцов, и это сделало бы плохую ситуацию еще хуже.


Лучники на борту ближайшего пиратского корабля начали стрелять. Их стрелы упали во Внутреннее море, не долетев до "Афродиты    ". Менедем склонил голову с кривой усмешкой. Лучники всегда были переусердствовавшими. Однако вскоре древки начинали кусаться. В воздухе просвистело еще больше стрел. Они тоже не дотянули, но не настолько далеко.


Там, где раньше время не имело особого значения, внезапно теперь сердцебиение стало самым важным. Менедем резко развернул "Афродиту" влево, нацелив ее таран прямо в борт второго триаконтера, которого он до сих пор игнорировал. “Все, что у них есть, Диокл!” он позвал.


“Правильно”, - без колебаний согласился гребец. Он увеличил гребок: “Вперед, ребята! Вы можете это сделать! Риппапай! Риппапай! Риппапай!” Даже Талос бронзовый человек не смог бы долго удерживать этот забег. Задыхаясь, толкаясь, с лицами, блестящими от пота и масла, гребцы отдали ему все, что у них было. "Акатос" внезапно, казалось, устремился вперед по морю.


Единственным преимуществом Менедема было то, что он знал, что делает, в отличие от ни одного из пиратских капитанов. Будь шкипер ближайшего корабля более бдительным, более готовым к чему-то неожиданному со стороны Афродиты    он мог бы протаранить ее, когда она поворачивала к его товарищу. На самом деле он пытался, но подождал на пару ударов сердца слишком долго, прежде чем начать свой собственный поворот - и внезапный всплеск скорости торговой галеры также застал его врасплох. Его триаконтер прошел в нескольких локтях за кормой "Афродиты    .


Две стрелы просвистели позади Менедема. Он даже не мог оглянуться. Если в него попадут, он надеялся, что Диокл оттолкнет его с дороги и доведет до конца атаку на другой пиратский корабль. Он направил торговую галеру в точку на полпути между тараном триаконтера и тем местом, куда должна была попасть ее мачта, когда она была поднята.


Человек на рулевом весле пиратского корабля должен был начать поворачиваться к Афродите или от нее, чтобы убедиться, что таран "акатоса" не попал прямо в цель. Чернобородый негодяй должен был. Может быть, он даже сделал бы это; хотя и был застигнут врасплох, у него, вероятно, было время сделать это. Но Соклей выпустил в него три стрелы подряд. Двое из них промахнулись. Другой попал ему в шею. Он закричал, вцепился в себя когтями и напрочь забыл об управлении триаконтером.


“Euge!” Менедем ликующе взревел.


Другой пират оттолкнул раненого рулевого в сторону и схватился за рулевые весла. Слишком поздно. Слишком поздно. Теперь считались удары сердец, и у людей на втором корабле не было никого, кого можно было бы пощадить. Менедем слышал их крики, видел, как их рты - и глаза - широко-широко открылись, когда таран попал в цель. Один из них попытался с помощью весла отбиться от торговой галеры, что принесло ему не больше пользы, чем соломинка помогла бы отбиться от разъяренной собаки.


Хруст! Удар потряс Менедема. Три горизонтальные лопасти тарана врезаются в бревна триаконтера, ломая шипы, разрывая пазы и позволяя морю проникать между досками, ранее водонепроницаемыми.


“Весла назад!” Крикнул Диокл. Гребцы, которые знали, что последует команда, немедленно повиновались. Сердце Менедема глухо забилось. Если таран застрянет, пираты смогут ворваться на борт "Афродиты" со своего смертельно раненого судна и, возможно, все же одержать победу. Но затем он снова вздохнул, потому что это вышло чисто. Он повернул "акатос" к другому пиратскому кораблю.


Гребец взвыл, когда стрела попала в удила триаконтера. Его место занял другой матрос. Менедем возблагодарил богов, что этого не произошло во время тарана, иначе это могло бы сбить его с ритма и заставить нанести менее эффективный удар. Он заметил еще одного матроса, не мужчину, который управлялся с веслом, лежащего и хватающегося за древко, пронзившее его икру. Этот парень, должно быть, был ранен во время нападения, но Менедем, все свое внимание сосредоточивший на своей цели, до сих пор этого не заметил.


Лучники на борту уцелевшего "триаконтера" также продолжали стрелять по "Афродите    , . Соклей отвечал, как мог. Одна из его стрел просвистела прямо перед лицом рулевого пиратского корабля. Он отпрянул с испуганным криком, который Менедем мог услышать через пару плетр воды между двумя галерами.


Он также слышал крики о помощи, доносившиеся с корабля, который он протаранил, когда он все глубже погружался в воду. Он не опустился бы на дно моря - в конце концов, он был сделан из дерева. Но от весел уже было мало толку; когда ее корпус полностью наполнится, они будут совершенно бесполезны. И она была на добрых много стадий в море. Менедем, сильный пловец, не стал бы пытаться добраться отсюда до берега в одиночку. И не так уж много мужчин вообще умели плавать.


Другой пиратский корабль мог бы снять с себя команду, но этот триаконтерн уже был переполнен. Кроме того, если бы она подплыла к своей раненой сестре, та лежала бы мертвой в воде, ожидая очередного тарана от Афродиты    .


Неплохая проблема для ее шкипера, подумал Менедем. Он и другой пиратский капитан маневрировали осторожно. Ни один из кораблей больше не был в лучшей форме; гребцы на обоих были измотаны. Тем не менее, триаконтер оставался быстрее. Менедем не мог догнать его. Через некоторое время он прекратил попытки, опасаясь, что полностью истощит своих людей и оставит их на милость пиратов.


Пока они спорили, протараненный корабль продолжал оседать. Вскоре пираты уже качались в море, цепляясь за весла и за все остальное, что могло плавать. Их крики становились все более жалобными - не то чтобы они сами знали бы жалость, если бы протаранили торговую галеру, а не наоборот.


Начал подниматься бриз. Это сделало море более бурным. Пиратский корабль наполнялся еще быстрее. Люди, покинувшие его, поднимались на гребнях волн и соскальзывали во впадины. Менедем проверил ветер мокрым пальцем. “Что ты думаешь?” он спросил Диокла. “Это продержится какое-то время?”


“Надеюсь на это”. Гребец наклонился навстречу ветру. Он причмокнул губами, словно пробуя его на вкус, затем опустил голову. “Да, шкипер, я думаю, так и будет”.


“Я тоже”. Менедем повысил голос: “Спусти парус с реи. Я думаю, что эти оскверненные грабители храмов получили от нас все, что хотели. Если они придут за нами на корабле, который у них остался, мы заставим их снова пожалеть ”.


Раздались радостные возгласы, усталые, но искренние. Диоклес сбавил ход; теперь ветер играл большую роль в продвижении торговой галеры по морю. Менедем оглянулся через плечо. Конечно же, один триаконтер поспешил к другому, уводя с нее людей. Никто на борту пиратского корабля "Саунд", казалось, не обращал на "Афродиту" никакого внимания. И даже если пираты все еще думали о ней, суровая погоня была долгой погоней. Дополнительный вес нескольких десятков человек также замедлил бы выживший триаконтер.


Соклей вернулся на корму, чтобы помочь матросу, которому прострелили ногу. Он кое-что знал о врачевании - Менедем подозревал, что он знал меньше, чем думал, но даже лучшие врачи могли сделать не так уж много. Он вытащил стрелу и перевязал рану. Моряк, казалось, был благодарен за внимание, поэтому Менедем предположил, что его кузен не причинил вреда.


И Соклей действительно очень хорошо проявил себя с передней палубы. “Euge!” Менедем позвал еще раз. “Ты застрелил пирата, сидевшего за рулевыми веслами, как раз в нужное время”.


“Я бы застрелил брошенного негодяя раньше, если бы дважды не промахнулся”, - сказал Соклей. “Я практически мог плюнуть через море и попасть в него, но стрелы пролетели мимо”. Он выглядел недовольным собой.


“Не беспокойся об этом”, - сказал Менедем. “Ты действительно ударил его, и это главное. Они потеряли достаточно времени, чтобы не развернуться под нашим ударом или отвернуться от него, и мы нанесли им хороший и меткий удар. Так таран наносит намного больше урона ”.


“Ты думаешь, другой придет за нами?” Спросил Соклей.


“Я не знаю наверняка. Мы просто должны выяснить. Надеюсь, что нет”, - ответил Менедем. “Я пообещал Посейдону кое-что приятное, если он проведет нас через это. Я должен буду исправить это, когда мы вернемся на Родос ”.


“Достаточно справедливо, мой дорогой”, - сказал его кузен. “Бог заслужил это. И вы тоже заслужили похвалу за свое морское мастерство ”. Он крикнул матросам: “Еще раз поболеем за шкипера, ребята!”


“Euge!” они кричали.


Менедем ухмыльнулся и поднял руку с рулевого весла, чтобы помахать. Затем он снова оглянулся через плечо. По-прежнему никаких признаков другого пиратского корабля. Мало того, что триаконтер не преследовал ее, она исчезла


Священная земля 343


за горизонтом. Однако Менедем ничего не сказал, пока нет. Хотя он не мог видеть ее со своего места на юте, ее команда, возможно, все еще смогла бы разглядеть мачту и парус "    ". Он был доволен тем, что поплыл дальше и увидел, что произошло.


Бриз продолжал свежеть. Наконец, он снял своих людей с весел и пошел дальше под парусами один. Он подумал, что пиратам придется сделать то же самое: либо это, либо совсем измотать своих людей. Он продолжал оглядываться в ту сторону, откуда пришла торговая галера. По-прежнему никаких признаков паруса.


Наконец, он позволил себе роскошь вздохнуть с облегчением. “Я действительно не думаю, что они придут за нами”, - сказал он.


“Euge!” матросы снова закричали.


“как твоя нога, Каллианакс?” С тревогой спросил Соклей.


“Все еще болит, насколько это возможно, юный сэр”, - ответил моряк. “Думаю, и еще какое-то время будет болеть”. Его дорическое произношение было более тягучим, чем у большинства. “В тебя не стреляют, не причинив вреда. Клянусь богами, я бы хотел, чтобы ты это сделал”.


“Я понимаю это”, - сказал Соклей. “Но она горячая? Она воспалена? В ней есть гной?”


“Нет, ничего из той ерунды”, - сказал Каллианакс. “Это просто больно”.


“Однако, пока рана не распухнет, не покраснеет и не начнет выделять гной, она заживает так, как и должна заживать”, - сказал ему Соклей. “Ты тоже продолжаешь поливать ее вином”.


Каллианакс скорчил гримасу. “Тебе легко говорить. Это не твоя нога. От вина она горит, как огонь”.


“Да, я знаю”, - сказал Соклей. “Но это действительно помогает тебе стать лучше. Ты хочешь потерять долгосрочное преимущество из-за какой-то боли сейчас? Если рана затягивается, она может убить. Ты видел это - я знаю, что видел ”.


“Ну, да, но я не думаю, что это здесь подойдет”, - сказал Каллианакс.


“Пожалуйста, не рискуй”, - сказал Соклей. С явной неохотой моряк опустил голову. Соклей решил не спускать с него глаз, чтобы убедиться, что он делает то, что ему говорят. Некоторые люди действительно обычно ставили краткосрочные перспективы выше долгосрочных. Он знал это, знал как факт, не вполне понимая этого.


Менедем рассмеялся, когда сказал это. “Я могу назвать пару причин, почему это так”, - сказал его двоюродный брат.


“Просвети меня, о наилучший”, - сказал Соклей.


Это только еще больше рассмешило Менедема. “Я знаю тебя, моя дорогая. Ты не сможешь обмануть меня. Всякий раз, когда вы становитесь слишком вежливым для вашего же блага, это означает, что вы не думаете, что я могу вас просветить. Некоторые люди - дураки, простые и неприметные. Им было бы наплевать на ”месяц за месяцем", если бы ты ударил их этим по голове ".


“Но они дураки от природы или только потому, что их не учили быть кем-то другим?” Спросил Соклей.


Он ожидал четкого ответа "или-или". Так его воспитали. Но Менедем сказал: “Вероятно, что-то из каждого. Некоторые люди дураки, как я уже сказал. Они будут вести себя как идиоты, независимо от того, образованны они или нет. Другие - кто знает? Может быть, ты сможешь показать некоторым людям, что безумие есть безумие ”.


Соклей хмыкнул. Ответ его кузена не был аккуратным, но в нем было много смысла. “Достаточно справедливо”, - сказал он и начал отворачиваться.


Но Менедем сказал: “Подожди. Я еще не закончил”.


“Нет?” Сказал Соклей. “Тогда продолжай”.


“Большое вам спасибо”. Ироничный Менедем действительно был опасным существом. Продолжай, что он и сделал: “Если награда, которую ты получишь сейчас , достаточно велика, то и в дальнейшем тебя не будут волновать неприятности. После того, как Александр предпочел Афродиту Гере и Афине, он попросил Елену согревать его постель. Ты думаешь, из-за этого он беспокоился о том, что может случиться с Троей позже? Вряд ли!”


“Ну вот, ты снова проводишь сравнения о женщинах”, - сказал Соклей. Менедем не выпустил из рук рулевого весла, но все равно сделал вид, что собирается поклониться. Но Соклей, немного подумав, был вынужден признать: “Да, это, вероятно, тоже правда”.


“Значит, ты просветленный?” Спросил Менедем.


“Полагаю, что да”.


“Хорошо”. Менедем ухмыльнулся. “У вас есть еще какие-нибудь из этих маленьких проблем, просто сообщите о них мне. Я объясню тебе все начистоту”.


“Иди вой”, - сказал Соклей, что только еще больше рассмешило Менедема.


"Афродита " остановилась в нескольких городах вдоль ликийского побережья, не столько для ведения бизнеса, сколько потому, что прибрежные города, удерживаемые гарнизонами Птолемея, были единственными безопасными местами стоянки в этой части света. Если никого не было поблизости, когда садилось солнце, торговая галера проводила ночь далеко от берега.


Другой причиной, по которой родосцы не вели большого бизнеса в ликийских городах, была надежда, что следующей весной они получат более высокие цены на свои товары в Эгейском море, чем могли бы получить здесь. Финикийские купцы иногда привозили свои товары так далеко на запад; лишь немногие из них добирались до полисов собственно Эллады.


Один из офицеров Птолемея в Мирах купил пару амфор библийского для символики, которую он планировал нанести. “Это даст мальчикам выпить чего-нибудь, чего они раньше не пробовали”, - сказал он.


“Я бы так подумал, да”, - согласился Соклей. “Как тебе нравится быть размещенным здесь?”


“Как мне это нравится?” Солдат скорчил ужасную гримасу. “Мой дорогой сэр, если бы миру нужна была клизма, они бы воткнули шприц прямо сюда”. Это вызвало смех как у Соклея, так и у Менедема. Офицер продолжал: “Ликийцы - шакалы, не более того. И если бы вы убили их всех до единого, вы не принесли бы себе никакой пользы, потому что эти горы просто мгновенно заполнились бы другими людьми-шакалами. Такая страна создана для бандитов ”.


“И пираты”, - добавил Соклей, и они с Менедемом по очереди рассказали о своей битве во Внутреннем море.


“Вам повезло”, - сказал офицер "Птолемея", когда они закончили. “О, я не сомневаюсь, что вы хорошие моряки и у вас хорошая команда, но все равно вам повезло”.


“Я предпочитаю думать, что мы были искусны”. У Менедема была своя доля недостатков, но скромность никогда не входила в их число.


Соклей сухо сказал: “Я предпочитаю думать, что мы тоже действовали умело, но нельзя отрицать, что нам повезло - и мы застали пиратов врасплох”.


“Мы родосцы”, - сказал Менедем. “Если мы не можем превзойти подобный сброд, мы вряд ли заслуживаем нашей свободы. Наш друг здесь, - он наклонил голову к солдату, ” хотел бы очистить горы дочиста. Я хотел бы, чтобы мы могли сделать то же самое с берегом и сжечь каждого триаконтера, пентеконтера и гемиолию, которых мы найдем ”.


“Это было бы хорошо”, - сказал Соклей.


“Это было бы замечательно”, - сказал офицер. “Не задерживайте дыхание”.


Менедем надул щеки, как лягушка, надувающая весной свой горловой мешок. Соклей усмехнулся. То же самое сделал солдат, служивший Птолемею. Менедем сказал: “К сожалению, неудивительно, что большая часть этого города находится на расстоянии пятнадцати или двадцати стадиев от моря. Все в этих краях ожидают появления пиратов, принимают их как должное и даже строят города с их учетом. И это неправильно, разве вы не понимаете?” Он говорил с непривычной серьезностью.


“Нет, это правильно, если вы хотите уберечь свой город от разграбления”, ’ сказал офицер Птолемея.


“Я понимаю, о чем говорит мой кузен”, - сказал ему Соклей. “Он имеет в виду, что люди должны сражаться с пиратами, а не принимать их как часть жизни. Я согласен с ним. Я ненавижу пиратов”.


“О, я тоже согласен с ним в том, что люди должны делать”, - сказал офицер. “Однако то, что они будут делать - это, вероятно, уже другая история”.


Как бы Соклей ни хотел поспорить с ним, он не мог.


Остальная часть путешествия вдоль ликийского побережья прошла гладко. Один триаконтер выскочил из устья реки, когда "Афродита " проплывала мимо, но передумал связываться с ней: одинокий пиратский корабль, даже если на нем была большая абордажная группа вместе с гребцами, вряд ли был уверен в захвате торговой галеры.


“Трусы!” - закричали матросы с "Афродиты", когда триаконтер развернулся и направился обратно к берегу. “Подлые собаки! Бесхребетные, бесчувственные евнухи!”


К огромному облегчению Соклея, эти крики не привели пиратов в ярость настолько, чтобы заставить их повернуть назад. Позже он спросил Менедема: “Почему они так кричат? Они действительно хотят сражаться с оскверненными ликийцами?”


“Я так не думаю”, - ответил его кузен. “Во всяком случае, я определенно надеюсь, что нет. Но разве ты не стал бы выкрикивать свое презрение, если бы враг решил, что он не хочет иметь с тобой ничего общего? Ты собираешься сказать мне, что никогда в жизни не делал ничего подобного?”


Думая об этом, Соклей вынужден был покачать головой. “Нет, я не могу этого сделать. Но я могу сказать тебе, что постараюсь не делать этого снова. Это просто неразумно”.


“Ну, может быть, это и не так”, - сказал Менедем. “Ну и что с того? Люди не всегда разумны. Они не всегда хотят быть разумными. Иногда тебе трудно это понять, если хочешь знать, что я думаю ”.


“Люди должны хотеть быть разумными”, - сказал Соклей.


“Офицер Птолемея сказал прямо, моя дорогая: то, чего люди должны хотеть, и то, чего они хотят, - это два разных зверя”.


Родос находился всего в дне плавания - или чуть больше, если дул сильный ветер, - к западу от Патары. Соклей и Менедем купили там еще несколько окороков, чтобы продать дома. Менедем сказал: “Я подумывал о том, чтобы сделать последнюю остановку в Кауносе, но вместе с этим и к воронам. Я хочу снова вернуться в свой собственный полис”.


“Я не буду ссориться с тобой, моя дорогая”, - ответил Соклей. “У нас будет хорошая прибыль, и она станет еще лучше, когда мы продадим все, что везем из Финикии. Никто не может жаловаться на то, что мы сделали на востоке”.


“Ха!” - мрачно сказал Менедем. “Это только показывает, что ты не знаешь моего отца так хорошо, как тебе кажется”.


Соклей всегда думал, что проблемы Менедема с его отцом были частично его собственной виной. Но он знал, что, рассказав об этом своему двоюродному брату, это ни к чему хорошему не приведет и разозлит Менедема на него. Поэтому он вздохнул, пожал плечами и опустил голову, пробормотав: “Возможно, ты прав”.


Моряки обрадовались, когда узнали, что Менедем намеревался плыть прямо на Родос. Они тоже хотели вернуться домой. Когда северный бриз стал порывистым, они потребовали по очереди взяться за весла. Ветерок или нет, "Афродита" рассекает воды Внутреннего моря, как нож нежное вареное мясо.


Из-за раненой ноги Каллианаксу все еще было больно грести. Используя древко копья вместо палки, он занял свое место на носовой палубе в качестве впередсмотрящего. Торговая галера была всего в паре часов пути от Патары, когда он крикнул: “Парус хо! Парус хо, прямо по курсу!”


“Лучше бы не быть еще одним проклятым богами пиратом, не так близко к Родосу”, - прорычал Менедем. Его руки так крепко сжали штурвал, что побелели костяшки пальцев.


Та же мысль только что пришла в голову Соклею. Он стоял на юте, недалеко от Менедема и Диокла. Как и они оба, он вглядывался в сторону нового корабля. То, что солнце светило им в спину, помогло. И... “Она действительно сокращает дистанцию одним махом, не так ли?” Соклей пробормотал несколько минут спустя.


“Она, конечно, такая”. Его кузен казался обеспокоенным. “Я никогда не видел, чтобы что-то честное двигалось так быстро”. Он крикнул: “Раздавайте оружие, клянусь богами! Кем бы она ни была, ей будет нелегко с нами ”.


Но затем с носа корабля раздался крик Каллианакса: “У нее есть фок-мачта, шкипер!”


“Поберегите оружие!” - Крикнул Менедем. Любая галера, достаточно большая, чтобы нести не только грот, но и фок-мачту, была также достаточно большой, чтобы вместить команду, способную без затруднений одолеть "    "", на самом деле почти наверняка была военной галерой, а не пиратским кораблем.


Прикрывая глаза ладонью, Соклей спросил: “Что это за эмблема, нарисованная на ее парусах? Разве это ... разве это не родосская роза?” Он колебался, опасаясь ошибиться.


Но Менедем, чье зрение, вероятно, было острее, чем у него, опустил голову. “Это так, клянусь богами!” Он снова крикнул, на этот раз с радостным облегчением: “Она одна из наших, ребята!” Моряки закричали и захлопали в ладоши. Но через мгновение, почти нормальным тоном, он продолжил: “Но кто из наших она? Это не обычная трирема, иначе вы увидели бы, как морские пехотинцы топчутся на ее палубе, а ящик для весел был бы полностью обшит деревом, чтобы стрелы и болты из катапульты не разорвали гребцов. Но она слишком большая и слишком быстрая для чего-то другого. Кем, во имя богов, она может быть?”


В голове Соклея зажглась лампа. “Моя дорогая, к черту ворон со мной, если она не твоя трихемиолия”.


“Ты так думаешь?” В голосе Менедема редко звучало благоговение, но сейчас, подумал Соклей, был один из таких случаев. “Ты действительно так думаешь?”


“Кем еще она могла быть?” Спросил Соклей. “Она совсем новенькая. Посмотри, какая у нее бледная и непромокаемая обшивка”.


Кем бы она ни была, ее интересовала "Афродита    ". Когда она приблизилась, Соклей увидел, что у нее действительно было три ряда весел. Ее команда убрала задние скамьи верхнего, таламитового, борта, чтобы она могла в спешке спустить мачту, рей и грот, но они еще не были спущены. Офицер на носу корабля бросил неизбежный вызов: “На каком вы корабле?”


“Мы Афродита    , покинули Родос и направляемся домой из Финикии”, - крикнул Менедем в ответ. “А вы на каком корабле?" Ты трихемиолия, не так ли?”


“Вы, должно быть, родиец, иначе не знали бы этого названия”, - ответил офицер. “Да, мы Дикаиозины.”


“Правосудие’, “ пробормотал Соклей. “Хорошее имя для охотника на пиратов”.


Офицер с “Дикаиозины " продолжал: "Афродита    , вы говорите? Кто там у вас шкипер? Это Менедем, сын Филодемоса?”


“Это я”, - гордо сказал Менедем.


“Вы тот парень, у которого была идея создать такой корабль, не так ли? Я слышал, как адмирал Эвдемос так говорил”.


“Это я”, - повторил Менедем с еще большей гордостью, чем раньше. Он ухмыльнулся Соклею. “И теперь я знаю, каково это - смотреть на своего ребенка, а ведь от меня не забеременела даже рабыня”. Соклей фыркнул и ухмыльнулся в ответ.


12


Менедем прогуливался с Соклеем по бедному кварталу Родоса: юго-западной части полиса, недалеко от стены и недалеко от кладбища к югу от нее. Со вздохом Менедем сказал: “Это тот вид обязанностей, которого я хотел бы, чтобы у нас не было”.


“Я знаю”, - ответил Соклей. “Я чувствую то же самое. Но это только делает более важным, чтобы мы хорошо выполняли свою работу”.


“Полагаю, да”. Менедем снова вздохнул.


Тощие голые дети играли на улице. Еще более тощие собаки ссорились из-за мусора. Они настороженно смотрели на детей. Возможно, они боялись, что дети будут бросать в них камни. Может быть, они боялись, что их поймают, убьют и бросят в котел. В этой части города у них, вероятно, были причины для беспокойства. Пьяный, шатаясь, вышел из винной лавки. Он уставился на Менедема и Соклея, затем повернулся к ним спиной, задрал тунику и помочился на стену.


“О Пэт!” - Позвал Менедем, указывая на одного из детей. Он бы сказал: Мальчик! к рабу точно так же.


“Чего ты хочешь?” - подозрительно спросил мальчик, которому было около восьми.


“Где находится дом Аристиона, сына Аристея?”


Мальчик принял вид врожденного идиота. Не зная, вздохнуть ли еще раз или разразиться смехом, Менедем вытащил из-за щеки оболос, зажатый между зубами, и протянул маленькую влажную серебряную монету на ладони. Мальчик подбежал и схватил его. Он засунул его себе в рот. Его друзья взвыли от ярости и ревности. “Я! Я!” - кричали они. “Тебе следовало спросить меня!”


“Теперь ты получил свои деньги”, - дружелюбно сказал Менедем. “Скажи мне то, что я хочу знать, или я выбью из тебя дух”.


Там был язык, который юноша понял. “Пройдите два квартала, затем поверните направо. Это будет на левой стороне улицы, рядом с магазином красильщика”.


“Хорошо. Спасибо”. Менедем повернулся к Соклеосу. “Пойдем, мой дорогой.


И берегитесь собачьего дерьма там. Мы не хотим ступать по нему босиком ”.


“Действительно, нет”, - согласился Соклей.


У них не было проблем с определением красильни: запах несвежей мочи выдавал ее. Рядом с ней стоял маленький аккуратный домик, который, как и многие дома в таком районе, как этот, одновременно служил магазином. На прилавке стояло несколько горшков, ничего особенного, но все крепкие и хорошей формы. Менедем задавался вопросом, насколько вонь от красильни вредит ремеслу гончара. Это не могло помочь.


“Помочь вам, джентльмены?” - спросил горшечник. Это был мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с тем, что осталось от его волос и бороды, совершенно седой. За исключением бороды, он выглядел как более старая версия Аристидаса.


Чтобы быть уверенным, Менедем спросил: “Ты Аристайон, сын Аристея?”


“Это я”, - ответил мужчина. “Боюсь, однако, что у тебя передо мной преимущество, лучший, потому что я не знаю ни тебя, ни твоего друга”. Менедем и Соклей представились. Измученное работой лицо Аристейона просветлело. “О, конечно! Капитан Аристейда и тойхаркхос! Клянусь богами, мой мальчик рассказывает мне еще истории о вас двоих и ваших деяниях! Я не знал, что Афродита    вернулась домой в этом году, потому что ты победил его здесь ”.


Менедем поморщился. Это было еще труднее, чем он опасался. Он сказал: “Боюсь, именно поэтому мы пришли сейчас, благороднейший”. Соклей опустил голову.


“Я не понимаю”, - сказал Аристейон. Но затем, внезапно, его глаза наполнились страхом. Он вздрогнул, как будто Менедем пригрозил ему оружием. “Или ты собираешься сказать мне, что с Аристидасом что-то случилось?”


“Мне жаль”, - сказал Менедем несчастным голосом. “Он был убит грабителями в Иудее. Мой двоюродный брат был с ним, когда это случилось. Он расскажет тебе больше”.


Соклей рассказал историю борьбы с иудейскими бандитами. В интересах отца Аристидаса он немного изменил это, сказав, что моряк получил удар копьем в грудь, а не в живот, и умер сразу: “Я уверен, что он не почувствовал боли”. Он ни словом не обмолвился о том, чтобы перерезать Аристидасу горло, но закончил: “Мы все очень скучаем по нему, как из-за его острого зрения - он был тем человеком, который заметил бандитов, преследующих нас, - так и из-за того, каким прекрасным человеком он был. Я всем сердцем желаю, чтобы все могло быть иначе. Он храбро сражался, и его ранили на фронте ”. Это, несомненно, было правдой.


Аристейон слушал, не говоря ни слова. Он пару раз моргнул. Он слышал, что сказал Соклей, но пока это ничего не значило. Менедем положил на прилавок кожаный мешок. “Вот его плата, господин, за все путешествие, которое он предпринял с нами. Я знаю, это никогда не заменит Аристидаса, но это то, что мы можем сделать”.


Как человек, все еще наполовину погруженный в сон, Аристейон вскинул голову. “Нет, это неправильно”, - сказал он. “Вы должны забрать все серебро, которое он уже вытянул, иначе вы несправедливо лишаете себя этого”.


“Не беспокойся об этом”, - сказал Менедем. “Во-первых, он взял очень мало - как ты знаешь, он берег свое серебро. И, во-вторых, это меньшее, что мы можем сделать, чтобы показать, что мы думали о вашем сыне ”.


“Когда он умер, у всех на ”Афродите" было разбито сердце", - добавил Соклей, и это тоже было не чем иным, как правдой.


Когда он умер. Аристейон, наконец, казалось, не только услышал, но и поверил. Он издал тихий стон, затем полез под прилавок и достал нож. Кряхтя от усилий и боли, он воспользовался им, чтобы выторговать траурную прядь. Седые волосы лежали на прилавке. Менедем взял нож и добавил прядь своих волос. Соклей сделал то же самое; локон, который он отрезал в лудайе, снова начал отрастать. Он без колебаний пожертвовал другим.


“Он был моим единственным мальчиком, который выжил”, - сказал Аристейон далеким голосом. “У меня было еще двое, но они оба умерли молодыми. Я надеялся, что он займет это место после меня. Может быть, в конце концов у него и получилось бы, но он всегда хотел выйти в море. Что мне теперь делать? Клянусь богами, о лучшие, что мне теперь делать?”


У Менедема не было ответа на это. Он посмотрел на Соклея. Его двоюродный брат стоял, закусив губу, едва сдерживая слезы. Очевидно, у него тоже не было ответа. На некоторые вопросы не было ответов.


“Я оплакивал своего отца”, - сказал Аристейон. “Это было тяжело, но это часть естественного порядка вещей, когда сын оплакивает отца. Когда отцу приходится оплакивать сына, хотя… Знаешь, я бы предпочел умереть сам ”. Солнце отражалось от слез, скатывающихся по его щекам.


“Мне жаль”, - прошептал Менедем, и Соклей опустил голову. Нет, на некоторые вопросы вообще не было ответов.


“Благодарю вас, джентльмены, за то, что принесли мне новости”, - сказал Аристейон с изможденным достоинством. “Не выпьете ли вы со мной вина?”


“Конечно”, - сказал Менедем, который ничего так не хотел, как убраться восвояси. Соклей снова молча опустил голову. Если уж на то пошло, он, вероятно, хотел сбежать даже больше, чем Менедем. Но это было частью того, что нужно было сделать.


“Тогда подожди”, - сказал Аристейон и нырнул обратно в ту часть здания, где он жил. Мгновение спустя он вышел с подносом, на котором стояли вода, вино, миска для смешивания и три кубка. Должно быть, он сам изготовил чашу и кубки, потому что они были очень похожи на горшки, которые он продавал. Смешав вино, он налил Менедему и Соклею, затем совершил небольшое возлияние на землю у своих ног. Два двоюродных брата подражали ему. Аристаон поднял свой кубок. “Для Аристидаса”, - сказал он.


“Для Аристидаса”, - эхом повторил Менедем.


“Для Аристидаса”, - сказал Соклей. “Если бы он не заметил приближение бандитов, мы все могли бы погибнуть там, в Иудее, - и в других случаях до этого, в море. Он был хорошим человеком на нашем корабле, и я буду скучать по нему. Всем, кто плавал с ним, будет его не хватать ”.


“Сердечно благодарю тебя, юный сэр. Ты великодушен, говоря такие вещи”. Аристейон поднес кубок к губам и отпил. Менедем и Соклей также выпили в память о своем товарище по кораблю. Вино оказалось лучше, чем Менедем мог ожидать. Как и посуда, изготовленная Аристайном, она предлагала лучший вкус, который нельзя купить за большие деньги.


“Интересно, почему это происходит, ” сказал Соклей, - почему хорошие люди умирают молодыми, в то время как те, кто не так хорош, продолжают жить”. Менедем знал, что он думает о Телеутах. Его кузен сделал еще глоток вина, затем продолжил: “Люди, которые любят мудрость, всегда задавались подобным вопросом”.


“Такова была воля богов”, - сказал Аристейон. “Перед Троей у Ахиллеуса тоже была короткая жизнь, но люди все еще поют о нем даже сейчас”. Он пробормотал начало Илиады: “Ярость!-Пой, богиня, об Ахиллеусе’...“


Соклей часто спорил с Менедемом о том, заслуживают ли Илиада и Одиссея того, чтобы занимать центральное место в эллинской жизни. Он не всегда был самым тактичным из людей; были времена, особенно в том, что он считал поиском истины, когда он был одним из наименее тактичных. Менедем приготовился пнуть его в лодыжку, если он захочет сегодня вести философские споры. Но он только еще раз опустил голову и пробормотал: “Именно так, благороднейший. И Аристидас не будет забыт, пока жив любой из нас, кто знал его ”.


Менедем сделал большой глоток собственного вина. Он беззвучно одними губами произнес “Эуге”, обращаясь к Соклею. Его кузен лишь слегка пожал плечами, как бы говоря, что не сделал ничего, заслуживающего похвалы. Он помнил тот случай. Для Менедема этого было достаточно. Только позже он задался вопросом, было ли это несправедливо по отношению к Соклеосу.


Они оба позволили Аристайону снова наполнить их кубки. Затем они попрощались. “Еще раз благодарю вас обоих, юные господа, за то, что пришли и рассказали мне… рассказывая мне то, что должно было быть сказано”, - сказал отец Аристидаса.


“Это было наименьшее, что мы могли сделать”, - сказал Менедем. “Мы хотели бы, чтобы нам не приходилось этого делать, вот и все”.


“Да”, - тихо сказал Соклей. Судя по отстраненному выражению его глаз, он снова был среди тех иудейских валунов. “О, да”.


Они в последний раз выразили Аристейону свои соболезнования и покинули гончарную мастерскую. Они не успели уйти далеко, как позади них раздался женский крик. Поморщившись, Менедем сказал: “Аристейон, должно быть, рассказал своей жене”.


“Да”, - согласился Соклей. Они прошли еще несколько шагов, прежде чем он продолжил: “Давай вернемся в твой дом или в мой и напьемся, хорошо? Нам больше ничего не нужно делать сегодня, не так ли?”


“Ничего, что не могло бы сохраниться”. Менедем положил руку на плечо Соклея. “Это хорошая идея - лучшая из тех, что приходили тебе в голову за весь день, я уверен”.


“Будем ли мы так думать утром?” Спросил Соклей.


Менедем пожал плечами. “Это будет утром. Мы побеспокоимся об этом потом”.


Соклей открыл глаза и пожалел, что сделал это. Солнечный свет раннего утра, просачивающийся сквозь ставни, причинял ему боль. У него болела голова. Казалось, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет. Он полез под кровать и нашел ночной горшок. Успокоившись, он подошел к окну, открыл ставни, крикнул: “Выходим!”, чтобы предупредить любого, кто проходил внизу, и выплеснул содержимое горшка на улицу.


Затем, все еще двигаясь медленно, он спустился вниз и сел в прохладном, затененном дворике. Несколько минут спустя Трайсса, рыжеволосая фракийская рабыня семьи, высунула свой вздернутый носик во двор. Соклей помахал ей рукой. Он видел, как она размышляла, сможет ли ей сойти с рук притворство, что она ничего не видит, и решила, что не сможет. Она подошла к нему. “Чего ты хочешь, молодой господин?” она спросила по-гречески с акцентом.


Время от времени он затаскивал ее в постель. Она скорее мирилась с этим, чем наслаждалась, и это была одна из причин, по которой он не делал этого чаще. Это было не то, что он имел в виду сейчас. Он сказал: “Принеси мне чашу хорошо разбавленного вина и ломоть хлеба к нему”.


Облегчение расцвело на ее лице. “Я делаю это”, - сказала она и поспешила прочь. Некоторые просьбы волновали ее гораздо меньше, чем другие. Соклей даже не взглянул на ее зад, когда она ушла на кухню, доказательство того, что он слишком много выпил накануне. Вскоре она вернулась с вином и ячменным рулетом. “Вот ты где. Только что испеченный рулет.”


Конечно же, она была еще теплой из духовки. “Спасибо”, - сказал Соклей. Он сделал движение, как будто хотел оттолкнуть ее. “Продолжай. Я уверена, у тебя полно дел.” Она кивнула и оставила его одного. Он откусил от рулета. Он был вкусным и пресным, как раз то, что нужно его желудку. Он потягивал вино понемногу. Мало-помалу головная боль отступала.


Он почти закончил завтракать, когда его отец спустился вниз. “Привет”, - позвал Лисистратос. “Как дела?”


“Сейчас лучше, чем когда я впервые встал”, - ответил Соклей. “Вино помогло”.


“Жаль, что сейчас не весна”, - сказал Лисистратос. “Из сырой капусты получается толстый кочан, но сейчас неподходящее время года”. Он подошел и сел рядом с сыном. “Я понимаю, почему вы с Менедемом сделали то, что вы сделали. Потерять человека тяжело. Иногда сказать его семье, что он ушел, еще тяжелее”.


“Да”. Соклей опустил голову. “Его отец был таким джентльменом - а потом, когда мы уходили, его мать начала причитать...” Он схватил кубок с вином и сделал пару последних глотков.


“Плохое дело. Очень плохое дело”. Лисистратос поколебался, затем продолжил: “Я слышал, ты выставил себя кем-то вроде героя в той же битве”.


Пожав плечами, Соклей сказал: “Моя стрельба из лука не безнадежна. Хотя мне следовало подстрелить побольше бандитов. Если бы я это сделал, нам не пришлось бы вчера наносить визит Аристейону ”. Он пожалел, что у него нет больше вина. То, что он уже выпил, притупило его головную боль, но еще одна чашка, возможно, притупит его мысли. Он огляделся в поисках Трейссы, затем решил, что это даже к лучшему, что он ее не видит. Человек, который начал бы поливать ее ранним утром, не стоил бы многого по мере того, как день тянулся к концу.


Лисистратос спросил: “Что ты планируешь делать сегодня?”


“Я пойду повидаться с Дамонаксом и сведу с ним счеты”, - ответил Соклей. “Оливковое масло получилось лучше, чем я ожидал, но я не собираюсь наполнять им "Афродиту", если мы поедем в Афины следующей весной. Это было бы все равно что везти малиновую краску в Финикию. Если он не может увидеть все сам, я объясню это настолько ясно, насколько это необходимо ”.


“Я понимаю”. Его отец улыбнулся. “Я не думаю, что тебе придется бить его по голове и плечам или что-то в этом роде. Мы с дядей Филодемосом ясно дали ему понять, что прошлой весной он испытал свою удачу. Однажды мы позволили ему выйти сухим из воды из-за долгов его собственной семьи, но мы не позволим ему быть постоянным якорем, отягощающим прибыль нашей семьи ”.


“Euge!” Сказал Соклей. “Как он это воспринял?”


“Довольно хорошо”, - ответил Лисистратос. “Он очаровательный парень, тут двух слов быть не может”.


“Да, но особенно когда он добивается своего”, - сказал Соклей, что рассмешило его отца. Он продолжил: “Я надеюсь, что увижу Эринну, когда буду там. Она счастлива с Дамонаксом?”


“Похоже, что да”, - сказал Лисистратос. “И ты слышал прошлой ночью? Через несколько месяцев у нее будет ребенок”.


Соклей вскинул голову. “Нет, я этого не делал. Это замечательные новости! Я знаю, как сильно она хочет семью”. Он поколебался, затем спросил: “Если так случится, что это будет девочка, они оставят это у себя или выставят напоказ?”


“Я не знаю”, - сказал его отец. “Я надеюсь, что они сохранили бы это, но это выбор Дамонакса, не мой”. Он выглядел обеспокоенным. “Было бы тяжело, очень тяжело, если бы твоя сестра наконец родила, а затем потеряла ребенка”.


“Я знаю. Это как раз то, о чем я думал”, - сказал Соклей. Но его отец был прав. Это было не то, где они двое имели право голоса. Он съел последний кусочек ячменного рулета, затем поднялся на ноги. “Я сейчас отправлюсь туда. У меня есть цифры, записанные на клочке папируса. Если немного повезет, я поймаю Дамонакса до того, как он отправится на агору или в гимнасион. Прощай, отец.”


“Прощай”. Лисистрат тоже встал и похлопал его по спине. “Ты очень хорошо справился в Финикии - во время всего путешествия, насколько я слышал. Не будь слишком строг к себе из-за того, что ты не был совершенен. Совершенство - для богов ”.


Все говорили Соклею одно и то же. Он тоже говорил это самому себе много раз. То, что ему приходилось продолжать повторять это самому себе, показывало, что он все еще не верил в это. Он задавался вопросом, будет ли он когда-нибудь. Пожав плечами, он направился к двери.


Дом Дамонакса находился в западной части Родоса, недалеко от гимнасиона. Она была намного больше и изящнее, чем у Аристайона, и представляла собой всего лишь побеленную стену и дверной проем во внешний мир. Дамонаксу, который зарабатывал деньги на землях за пределами полиса, не нужен был магазин на фасаде.


Жуя изюм, который он купил у уличного торговца, Соклей постучал в дверь. Он вспомнил, как приходил сюда во время празднования свадьбы Эринны, а перед этим, когда показывал Дамонаксу череп грифона. Он вздохнул. Если бы он взял шесть минаев серебра у человека, который должен был стать его шурином, у пиратов в проливе между Эвбеей и Андросом не было бы шанса украсть череп.


Он постучал снова. “Я иду!” - крикнул раб на хорошем греческом. Мгновение спустя парень открыл маленькую зарешеченную ставню, вделанную в дверь на уровне глаз, и выглянул наружу. “О, приветствую вас, мастер Соклей”, - сказал он и открыл саму дверь. “Входите, сэр. Мастер будет рад вас видеть”.


“Спасибо”, - сказал Соклей. “Я надеюсь, с Дамонаксом все в порядке? И с моей сестрой тоже? Я слышал от своего отца, что она ждет ребенка?”


“Да, это верно”, - ответил раб. “Они оба в полном порядке, насколько кто-либо мог надеяться. Вот, господин, сегодня хороший день. Почему бы тебе не присесть на эту скамейку во внутреннем дворе? Я дам Дамонаксу знать, что ты здесь ”. Он повысил голос до крика: “Мастер! Брат Эринны вернулся из-за океана!”


Брат Эринны, подумал Соклей с кривой усмешкой. Вероятно, именно так его будут знать здесь до конца его жизни. Что ж, достаточно справедливо. Он присел на скамейку, предложенную рабом, и огляделся. Первое, на что упал его взгляд, была цветочная клумба и сад с травами во внутреннем дворе. Он улыбнулся. Они гораздо больше походили на те, что были в доме его семьи, чем в прошлый раз, когда он был здесь. Эринна была увлеченным садовником и делала так, чтобы ее след ощущался.


Раб вернулся к нему. “Он будет здесь совсем скоро. Не хотите ли немного вина, сэр, и немного миндаля или оливок?”


“Миндаль, пожалуйста”, - ответил Соклей. “Большое спасибо”.


Дамонакс и раб, возвращавшийся с закусками, вошли во двор одновременно. Соклей встал и пожал руку своего шурина. “Приветствую”, - сказал Дамонакс с улыбкой, обнажившей его белые зубы. Он был таким же красивым и ухоженным, как всегда; он втер в кожу ароматическое масло, так что от него исходил сладкий запах. Если бы это было немного сильнее, это было бы раздражающе. Как бы то ни было, это просто отмечало его как человека, который наслаждался прекрасными вещами.


“Приветствую”, - эхом отозвался Соклей. “И поздравляю”.


“Я очень тебе благодарен”. Улыбка Дамонакса стала шире. Он казался довольным жизнью и своим браком. Соклей надеялся, что так оно и есть. Это, вероятно, означало бы, что Эринна тоже была довольна. “Садись снова, лучшая. Чувствуй себя как дома”.


“Любезно с твоей стороны”, - сказал Соклей. Раб обслужил их двоих и удалился. Соклей съел миндаль. Он склонил голову к Дамонаксу. “Жареный с чесноком. Вкусная.”


“Я люблю их такими. Рад, что они тебе тоже нравятся”, - ответил его шурин. Он вел вежливую светскую беседу; его манеры всегда были почти безупречны. Только после четверти часа болтовни и сплетен о том, что происходило на Родосе, пока Соклей отсутствовал, Дамонакс начал переходить к сути: “Я надеюсь, ваше путешествие было успешным и прибыльным?”


“Я думаю, что в конечном итоге у нас все будет неплохо, ” сказал Соклей, “ хотя многое из того, что мы купили - особенно бальзам, малиновую краску и библиан, - нам придется перепродать, прежде чем мы сможем реализовать прибыль, которую, я уверен, мы получим”.


“Я понимаю”, - сказал Дамонакс. “Я надеюсь, мое масло было хорошо принято?” Он был напряжен, но изо всех сил старался не показывать этого. Здесь была суть дела, конечно же.


“Качество было хорошим”, - ответил Соклей. “Большую часть мы продали в Сидоне. Вот что мы сделали для нее.” Он достал клочок папируса, на котором подсчитал, сколько серебра заработало оливковое масло.


Когда Дамонакс увидел цифру внизу, его лицо просветлело. “Но это замечательно!” - воскликнул он. “Это немного больше, чем я ожидал. Я смогу расплатиться со многими долгами ”.


“Я рад это слышать, лучший”, - сказал Соклей. “Тем не менее, как я слышал, мои отец и дядя сказали вам, я не думаю, что нам понадобится еще один груз оливкового масла, когда мы отправимся в путь следующей весной. Я сообщаю вам об этом сейчас, чтобы вы не могли сказать, что мы преподносим вам сюрприз ”.


“Но почему бы и нет, когда у тебя все так хорошо получилось?” сказал его шурин. “Ты заработал на этом деньги”.


“Да, но не столько деньгами, сколько другими товарами, которые имеют большую ценность и меньший объем”, - ответил Соклей. “И я должен сказать, что, по-моему, нам повезло выступить так же хорошо, как в прошлом сезоне парусного спорта. Я сомневаюсь, что мы смогли бы приблизиться к тому, что заработали, если отправимся в Афины, как это выглядит вероятным. Афины экспортируют нефть; вы не привозите ее туда ”.


Дамонакс присвистнул, на низкой, несчастной ноте. “Ты очень откровенен, не так ли?”


“Я должен быть таким, не так ли?” Ответил Соклей. “Теперь ты часть моей семьи. Я вел для тебя бизнес, и я рад, что все прошло так хорошо. Вы должны понять, почему я не верю, что все снова пойдет так хорошо. Я ничего не имею против вас или вашей нефти. В большом количестве, на круглом корабле без больших затрат на ежедневную оплату команды акатоса, это было бы великолепно. Но "Афродита" действительно неподходящий корабль для этого. Менедем чувствует то же самое, даже сильнее, чем я ”.


“Правда?” Спросил Дамонакс. Соклей опустил голову. Дамонакс хмыкнул. “И он капитан, и он не женат на твоей сестре”.


“Обе эти вещи также верны”, - согласился Соклей. Пытаясь смягчить разногласия, он продолжил: “Это не злой умысел, благороднейший, единственное дело. Серебро не вырастает из земли, как солдаты, после того как Кадмос посеял зубы дракона”.


“О, да. Я понимаю это”. Его шурин выдавил кривую усмешку. “Мои собственные неудачи за последние пару лет заставили меня слишком болезненно осознать это”.


Насколько он был разгневан? Не слишком, иначе он показал бы это более открыто. Эллины смотрели свысока на людей, которые чувствовали одно, но притворялись другим. Как вы могли доверять кому-либо подобному? Просто - ты не смог. Соклей сказал: “Могу я увидеть свою сестру на несколько минут? Я хотел бы лично поздравить ее”.


Как муж Эринны, Дамонакс мог сказать "да" или "нет" по своему выбору. “Конечно, в этом нет ничего скандального, не тогда, когда ты ее брат”, - пробормотал он. “Ну, почему бы и нет?” Он позвал рабыню, чтобы привести ее вниз из женских покоев.


Судя по поспешности, с которой Эринна появилась во дворе, она, должно быть, надеялась, что Соклей спросит о ней. “Привет”, - сказала она, взяв его руки в свои. “Рад тебя видеть”.


“Рад видеть тебя, моя дорогая”, - ответил он. “Ты хорошо выглядишь. Я рад. И я очень рад, что у тебя будет ребенок. Я был счастливее, чем могу выразить словами, когда отец рассказал мне ”.


Ее глаза сияли, когда она улыбалась. Она высвободила правую руку, положив ее на живот. Когда она сделала это, Соклей смог увидеть начало выпуклости там, под ее длинным хитоном. “Пока все, кажется, хорошо”, - сказала она. “У тебя будет племянник до того, как ты отплывешь следующей весной”. Она даже не упомянула о возможности рождения девочки.


“Это будет прекрасно”, - сказал Соклей, а затем застыл, оглядываясь по сторонам, размышляя, что сказать дальше. Они с Эринной не могли разговаривать так, как тогда, в доме его семьи, не с Дамонаксом, стоящим там и слушающим каждое слово. Он был глупцом, воображая, что они могут. Судя по выражению лица его сестры, она поняла то же самое. Он вздохнул. “Мне лучше идти. Это замечательно, что у тебя будет ребенок. Я помогу избаловать его для вас двоих ”.


Дамонакс усмехнулся на это снисходительно, по-мужски. Эринна улыбнулась, но выглядела разочарованной, когда Соклей развернулся и направился к двери. На мгновение он задумался, почему. Он мог сказать, что она тоже знала, что они не могут разговаривать так, как в старые времена. Какой смысл притворяться, что они могут?


Затем он подумал, Ты можешь выйти за эту дверь. Ты можешь делать в городе все, что тебе заблагорассудится. Эринна - уважаемая жена. Это значит, что она должна остаться здесь. Подобные ограничения раздражали ее спину, когда она жила в доме своего отца. Для замужней женщины они были еще сильнее, еще суровее.


“Береги себя”, - крикнула ему вслед Эринна.


“И ты, моя дорогая”, - ответил Соклей. “И ты”. Затем он поспешил прочь, не желая оглядываться.


Филодем сидел в андроне, пил вино и ел оливки. Когда Менедем выходил из дома, он хотел притвориться, что не заметил, как отец помахал ему рукой. Он хотел, да, но у него не хватило смелости. Он остановился и помахал в ответ. “Привет, отец”, - сказал он. “Что я могу для тебя сделать?”


“Иди сюда”. Филодемос звучал так же безапелляционно, как обычно. “Тебе ведь не нужно идти пить или распутничать прямо сию минуту, не так ли?”


Шерсть Менедема встала дыбом. Его отец всегда считал, что он неправ. Иногда он, конечно, ошибался, но не всегда. “Я иду”, - ответил он со всем достоинством, на которое был способен. “На самом деле, однако, я собирался на агору, а не выпивать или распутничать”.


“Тебе достаточно легко это говорить”. Филодем закатил глаза к небесам. “Я не могу доказать, что ты неправ”. Судя по его тону, вопрос доказательства был всего лишь деталью.


Взяв оливку из чаши, стоявшей на столе перед его отцом, Менедем попробовал сделать свой собственный выпад: “Это у тебя здесь кубок с вином”.


“Да, и она также должным образом полита”, - отрезал его отец. “Хочешь попробовать, чтобы ты мог убедиться сам?”


“Нет, не бери в голову”, - сказал Менедем. “Зачем ты позвал меня?” Разве что придраться ко мне, добавил он, но только про себя. Это сделало бы все еще хуже.


“Зачем я позвал тебя?” Эхом отозвался Филодем. Он сам сделал глоток из кубка, возможно, чтобы скрыть свое замешательство. Менедем задавался вопросом, позвонил ли он по какой-то реальной причине вообще или просто для того, чтобы вывести его из себя. Наконец Филодем сказал: “По поводу восточного маршрута. Да, именно так - о восточном маршруте. Как ты думаешь, мы сможем пользоваться им каждый год?”


Это был законный вопрос; Менедем вряд ли мог это отрицать. Он сказал: “Мы можем, господин, но я не думаю, что это было бы мудро. Это не просто пираты. Война между Антигоном и Птолемеем, похоже, разгорается. В наши дни любой корабль, направляющийся в Финикию, рискует ”.


Филодем хмыкнул. “Если ты так говоришь, нам не следовало посылать Афродиту    .”


“Возможно, нам не следовало этого делать”, - согласился Менедем.


На этот раз его отец не просто хмыкнул. Он изумленно моргнул. “Ты действительно так говоришь? Ты, парень, который провел корабль через карфагенскую осаду в Сиракузы пару лет назад?”


Уши Менедема загорелись, он опустил голову. “Да, отец, я действительно так говорю. Доставить "Афродиту" в Сиракузы было одним из рисков. Как только мы миновали карфагенский флот, все было в порядке. Но на каждом отрезке пути отсюда до Финикии есть риск от пиратов и македонских маршалов. Мы попали в беду, и я думаю, что почти любой корабль, направляющийся в ту сторону, попал бы в беду. Мы вышли с другой стороны, все в порядке. Выйдет ли другой корабль… Ну, кто знает?”


“Может быть, ты действительно начинаешь немного взрослеть”, - пробормотал Филодем, скорее себе, чем Менедему. “Кто бы в это поверил ?”


“Отец...” Менедем замолчал. Он не хотел ссориться, если мог этого избежать. Поскольку это было так, он продолжал говорить о борьбе между маршалами: “Сестра Александра Македонского когда-нибудь выбралась из Сард? Когда мы направлялись на восток, ходили разговоры, что она хотела сбежать с Антигона и перебраться к Птолемею. Неужели старый Одноглазый позволил Клеопатре выйти сухой из воды? После этого мы ничего не слышали о том, чтобы отправиться в Сидон или вернуться ”.


“Клеопатра мертва. Это ответ на твой вопрос?” Ответил Филодем.


“Оймой!” Воскликнул Менедем, хотя на самом деле не был сильно удивлен. “Так Антигон прикончил ее?”


“Он говорит , что нет”, - ответил Филодем. “Но когда она попыталась покинуть Сардис, его тамошний губернатор не позволил ей уехать. Позже несколько ее служанок убили ее. Они бы не сделали этого, если бы губернатор не приказал им, и он не приказал бы им, если бы Антигон не приказал ему. Он устроил шоу, предавая их смерти впоследствии, но тогда он бы это сделал ”.


“Да”. Менедем прищелкнул языком между зубами. “Соклей позвонил этому человеку, когда мы впервые услышали, что Клеопатра хочет сбежать с Антигона. Она не вышла бы за него замуж, и она была слишком ценным призом для него, чтобы позволить кому-либо из других маршалов заполучить ее ”. Он вздохнул. “Итак, теперь никого из родственников Александра не осталось в живых. Эти македонцы - кровожадные ублюдки, не так ли?”


“Так оно и есть”. Филодемос опустил голову. “А твой кузен умный парень”. Что означает, что ты им не являешься. Менедем услышал добавление, хотя его отец этого не произносил. Это задело. Так было всегда. А потом Филодем вздрогнул, как собака, почуявшая запах. “Или ты хочешь сказать мне, что мы не должны возвращаться в Сидон, потому что ты сделал невозможным возвращение ни одного корабля из нашей семьи в Сидон? Чью жену ты развратил, пока был там? Может быть, командира гарнизона?”


“Ничья, клянусь богами”, - сказал Менедем.


“Это правда?” Но Филодем сдержался, прежде чем Менедем по-настоящему разозлился. “Ты не лжешь о своих изменах; я скажу это. Если уж на то пошло, ты наслаждаешься ими. Тогда ладно. Это хорошие новости ”.


“Как я уже сказал, у меня не было никаких прелюбодеяний, которыми можно было бы наслаждаться”, - ответил Менедем. “Соклей сделал - жена трактирщика в Иудайе - но не я”.


“Соклей… твой кузен... соблазнил жену другого мужчины?” - спросил его отец. Менедем опустил голову. Филодем хлопнул себя ладонью по лбу. “Papai! К чему приходит молодое поколение?”


“Вероятно, примерно то же, что и ваша, и та, что была до вашей, и та, что была до этого, и та, что была до этого”, - сказал Менедем с веселой усмешкой. “Аристофан жаловался на молодое поколение сто лет назад”.


“Ну, а что, если бы он это сделал?” Возразил Филодем. “Он был афинянином, и все знают о них. Ты и твой двоюродный брат - родосцы. Хорошие люди. Разумные люди ”.


“А как насчет Нестора в Илиаде?” Сказал Менедем. “Он тоже жаловался на молодое поколение”.


Это заставило Филодемоса задуматься. Он любил Гомера не меньше, чем Менедем; любовь к Илиаде и Одиссее Менедем унаследовал от своего отца. Филодем ответил наилучшим образом, на какой был способен: “Вы не можете сказать мне, что мы, эллины, не скатились со времен героев”.


“Может быть”, - сказал Менедем. “Говоря о спуске, сколько речей произнес Ксантос в Ассамблее, пока меня не было?“


Его отец бросил на него кислый взгляд. Ксантос был человеком поколения Филодемоса: фактически, был другом Филодемоса. Он также был большим и невыносимым занудой. Филодем едва ли мог это отрицать. К его чести, он и не пытался. “Вероятно, слишком много”, - ответил он. Затем, чтобы опередить Менедема, он добавил: “И да, он дал им все снова, при первом же удобном случае, как только увидел меня”.


“А как Сикон?” Спросил Менедем. “У меня едва ли была возможность пожелать ему доброго дня, но вчера вечером были очень вкусные угри, ты не находишь?”


“Я всегда любил угрей”, - сказал Филодемос. “А Сикон настолько хороший повар, насколько это вообще возможно”. Он снова закатил глаза. Повара имели - и заслуживали - репутацию тиранов в семьях, в которых они жили.


“Он все еще ссорится с твоей женой?” Осторожно спросил Менедем. Чем меньше он будет говорить о Баукисе в присутствии своего отца, тем лучше. Он был уверен в этом. Но он не мог игнорировать ее вражду с Сиконом. То, как они набросились друг на друга, заставило всю округу с трудом игнорировать это.


“Они... все еще не ладят так хорошо, как могли бы”, - сказал Филодемос.


“Ты действительно должен что-то с этим сделать, отец”. Менедем снова воспользовался шансом перейти в наступление.


“Подожди, пока у тебя не будет жены. Подожди, пока ты не начнешь вести домашнее хозяйство с темпераментным поваром - и другого сорта не будет”, - сказал Филодемос. “Лучше, если они будут орать друг на друга, чем если они оба будут орать на меня”.


Менедему это показалось советом труса. Он сказал: “Лучше бы они не кричали. Тебе следовало бы опустить ногу”.


“Ха!” - сказал его отец. “Сколько раз я вступался за тебя? Сколько пользы это принесло мне?”


“Этим летом не я преследовал женщин”, - сказал Менедем. Его отец фыркнул на такое уточнение, но продолжил: “И Афродиту    тоже заливал столько оливкового масла не я. Нет - я был тем, кто не только продал ее, но и получил за нее чертовски хорошую цену ”.


“Я говорил тебе раньше - нам больше не придется беспокоиться об этом”, - сказал Филодемос. “Дамонаксу и его семье нужно было серебро, которое приносила нефть. Иногда ничем нельзя помочь. Иногда родственники ничем не могут помочь, что у тебя есть ”.


Судя по тому, как он смотрел на Менедема, он думал не только о Дамонаксе. “Если ты извинишь меня, отец ...”, - сказал Менедем и покинул андрон, прежде чем узнал, простит ли его Филодем. Он тоже выбежал из дома. Если Филодем и пытался позвать его обратно, он заставил себя не слышать.


Почему я беспокоюсь? он задавался вопросом. Что бы я ни делал, это никогда не удовлетворит его. И, зная, что это никогда не удовлетворит его, почему я так злюсь, когда это не так? Но ответ на этот вопрос был слишком очевиден. Он мой отец. Если мужчина не может угодить собственному отцу, что он за человек?


Вокруг прыгали воробьи, расклевывая землю в поисках всего, что им удавалось найти. Менедем указал на одну из них, которая улетела на несколько локтей, но затем снова зажглась и вернулась к клеванию. Твой отец сердится на тебя, потому что ты не собираешь достаточно семян, чтобы удовлетворить его потребности? Птица прыгала туда-сюда. Какие бы у нее ни были заботы - пустельги, змеи, хорьки, - ее отца среди них не было. Ах, маленькая птичка, ты не знаешь, когда тебе хорошо.


День был теплым и ярким. Ставни на окнах верхнего этажа были открыты, чтобы впускать воздух и свет. Из них доносилась музыка: Баукис тихо напевала себе под нос, прядя шерсть в нить. Эту песню могла бы спеть любая девушка, чтобы скоротать время, выполняя работу, которая требовала выполнения, но была не очень интересной. В ее голосе, хотя и достаточно правдивом, не было ничего необычного.


Однако, слушая ее, Менедем пожалел, что его уши не заткнуты воском, как у Одиссея, когда он проплывал мимо сладко поющих Сирен. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Всегда хуже, когда я злюсь на Отца ... а я злюсь на него так часто. Он сбежал из собственного дома, как будто Фурии преследовали его. И, возможно, так оно и было.


Соклей поклонился Химилькону в переполненном портовом складе "Финикийца". “Мир тебе, мой господин”, - сказал он по-арамейски.


“И тебе также мир”, - ответил торговец на том же языке, отвечая на его поклон. “Твой раб надеется, что скудное обучение, которое он дал тебе, принесло хоть какую-то пользу в твоем путешествии”.


“Действительно”. Соклей намеренно кивнул, вместо того чтобы опустить голову. “Твой слуга пришел сюда, чтобы поблагодарить за твою щедрую помощь”.


Химилкон приподнял густую темную бровь. “Сейчас ты говоришь лучше, намного лучше, чем тогда, когда плыл в Финикию. Ты не только говоришь более свободно, но и твой акцент улучшился”.


“Я полагаю, это происходит от того, что я так много слышу и говорю на этом языке”, - сказал Соклей, все еще на арамейском. “Однако я не смог бы этого сделать, если бы ты не наставил меня на путь истинный”.


“Ты добр, мой господин, более добр, чем нужно”. На лице Химилкона все еще было то оценивающее выражение. Он почесал свою курчавую черную бороду. “Я думаю, большинство людей вообще не смогли бы этого сделать. Особенно это касается ионийцев, которые ожидают, что все должны знать греческий, и не одобряют идею изучения иностранного языка”.


“Это не совсем так”, - сказал Соклей, хотя и знал, что это в значительной степени так. “Даже Менедем выучил несколько слов, пока был в Сидоне”.


“В самом деле?” Химилкон снова приподнял бровь. “Должно быть, он встретил там хорошенькую женщину, а?”


“Ну, нет, или я так не думаю”. Соклей был слишком честен, чтобы лгать финикийцу. “На самом деле, это я встретил там хорошенькую женщину - в Иерусалиме, а не в Сидоне”.


“Правда? Это меня удивляет”, - сказал Химилкон. “Я бы и не подумал, что у Иудаиои есть красивые женщины”. Он не потрудился скрыть свое презрение. “Ты видел, какие странные и глупые у них обычаи?”


“Они без ума от своего бога, в этом нет сомнений”, - сказал Соклей. “Но все же, мой господин, зачем беспокоиться о них? Они никогда ничего не добьются, по крайней мере, когда окажутся в ловушке вдали от моря на маленьком участке земли, который больше никому не нужен ”.


“Ты можешь сказать это - ты иониец”, - ответил Химилкон. “У твоего народа никогда не было с ними особых проблем. У нас, финикийцев, были”.


“Расскажи мне больше, мой учитель”, - сказал Соклей.


“Было время, например, когда мелкий царь среди иудеев женился на дочери царя Сидона - ее звали Иезавель”, - сказал Химилкон. “Она хотела продолжать оказывать почтение своим собственным богам, пока жила среди иудаиои. Они позволили ей? Нет! Когда она продолжила попытки, они убили ее и скормили своим собакам. Ее, дочь короля и жену короля! Они скормили ее собакам! Можете ли вы представить себе такой народ?”


“Шокирует”, - сказал Соклей. Но его это не сильно удивило. Он легко мог представить Иудаистов, делающих такие вещи. Он продолжил: “Я думаю, однако, что они станут более цивилизованными, когда будут иметь дело с нами, ионийцами”.


“Возможно”, - сказал Химилкон: возможно человека, слишком вежливого, чтобы сказать: "Чепуха!" тому, кто ему нравился. “Я, например, поверю в это, когда увижу”.


Соклей тоже не хотел спорить, не тогда, когда он пришел поблагодарить финикийца за уроки арамейского. Снова поклонившись, он сказал: “Твой раб благодарен за то, что ты выслушал его, и теперь должен уйти”.


“Пусть боги хранят тебя в безопасности”, - сказал Химилкон, кланяясь ему в ответ. Соклей вышел со склада, мимо полок, заваленных сокровищами, и других, заваленных мусором еще выше. Химилкон, без сомнения, был бы так же увлечен продажей мусора, как и сокровищ. Он был торговцем до кончиков пальцев ног.


После полумрака в логове Химилкона яркое утреннее солнце, отражающееся от воды Великой Гавани, заставило Соклеоса моргать и тереть глаза, пока он не привык к этому. Он увидел Менедема, разговаривающего с плотником у основания причала примерно в плетроне от него. Помахав рукой, он направился к ним.


Его двоюродный брат хлопнул плотника по спине, сказав: “Увидимся позже, Хремес”, и подошел к нему. “Привет. Как дела?”


“Неплохо”, - ответил Соклей. “Сам?”


“Я мог быть хуже”, - сказал Менедем. “Я мог быть лучше, но мог быть и хуже. Ты издавал ужасные рычащие и шипящие звуки с Химилконом?”


“Да, я говорил по-арамейски. Вы не можете сказать, что мое обучение этому не пригодилось”.


“Нет, я не думаю, что смогу”, - согласился Менедем. “В конце концов, ты никогда не смог бы соблазнить жену того трактирщика, если бы не умел говорить на ее языке”.


“Это не то, что я имел в виду”, - сказал Соклей. “Я говорил о пчелином воске, бальзаме, вышитой ткани и помощи, которую я оказал тебе в Сидоне. Я думаю об этих вещах, и о чем вы говорите? О чем еще, как не о женщине?”


“Я имею право говорить о ней. Я не ложился с ней в постель”, - сказал Менедем. “Я ни с кем не ложился в постель в этот парусный сезон, если не считать шлюх - и я бы не стал, поверь мне. Ты был единственным, кто хорошо провел время”.


“Это было не такое уж хорошее время”, - сказал Соклей. “Это было странно и печально”.


Его двоюродный брат начал петь меланхоличную песню о любви. Объектом привязанности влюбленного в песне был симпатичный мальчик, но это не остановило Менедема. “О, иди выть!” Сказал Соклей. “Это тоже было не так”. Сами по себе занятия любовью были прекрасны. Он бы вспоминал об этом с нежностью, если бы Зилпа не изменила свое мнение о нем в тот момент, когда они закончили. Но она изменила, и он ничего не мог с этим поделать сейчас.


“Ну, и на что было это похоже?” Спросил Менедем с ухмылкой.


Чтобы не отвечать, Соклей посмотрел на море. Он указал. “Привет!” - сказал он. “Что это за корабль?”


Такой вопрос всегда привлек бы внимание шкипера торгового судна. Менедем повернулся и тоже посмотрел на море, прикрывая глаза ладонью. “К черту ворон со мной, если это не Дикаиозина, возвращающаяся из своего круиза”, - ответил он. “Может быть, мы отправимся в военно-морскую гавань и посмотрим на нее поближе?”


“Почему бы и нет, лучший?” Сказал Соклей, хотя не смог удержаться и добавил: “Мы почти смогли рассмотреть ее ближе, чем хотели, когда возвращались на Родос”.


“О, ерунда”, - сказал Менедем. “Трихемиолия создана для охоты на пиратов - в этом весь смысл этого типа. Конечно, она собирается подойти к любому камбузу, который заметит, и принюхаться, как собака к заду другой собаки ”.


“У тебя всегда был дар к едким фигурам речи”, - сказал Соклей, после чего его кузен зажал нос.


Посмеиваясь, они подошли к военно-морской гавани, которая лежала к северу от Великой гавани. Как и у последней, у нее были длинные мели, защищающие ее воды от ветра и непогоды. Вдоль нее выстроились корабельные сараи, чтобы родосские военные суда можно было вытаскивать из моря, сохраняя их древесину сухой, а сами они - легкими и быстроходными. Более узкие ангары укрывали триремы, охотящиеся на пиратов; более широкие защищали пятерки, которые сражались бы против любого флота, осмелившегося двинуться против Родоса.


Указывая на “Дикаиозину", которая вошла в гавань через северный вход, Менедем сказал: "Им не пришлось строить для нее ничего особенного: она поместится в том же ангаре, что и любая трирема”.


“Верно”. Соклей опустил голову. "трихемиолия" напомнила ему о триреме, лишенной всего, что добавляло лишнего веса даже драхме. В наши дни на триремах были установлены выступающие ящики для весел, через которые гребли верхние, или транитные, гребцы, прикрытые досками для защиты от стрел. Не Дикаиозина: ее корабль был открыт. Он также не был полностью экипирован, чтобы разместить на нем максимальное количество морских пехотинцев. Только узкая полоса настила проходила по средней линии судна от носовой палубы до юта.


Налегая на весла, команда Dikaiosyne расположила судно прямо перед корабельным сараем. Двое обнаженных рабов вышли из сарая и прикрепили прочный трос к корме корабля. Один из них повернул голову и крикнул в сторону сарая. Еще больше рабов внутри тянули за огромный трос. Трос натянулся. Мало-помалу рабочая бригада вытащила trihemiolia из моря и подняла по наклонному трапу внутри корабельного сарая. Буковая обшивка ее защитного фальшкиля заскрежетала по бревнам трапа.


Как только корма корабля показалась из воды, рабы у шпиля остановились. Моряки и морские пехотинцы начали покидать Дикайосину, облегчая ее, чтобы перевозчикам было легче. Легче, однако, было относительным понятием; Соклей не стал бы напрягаться, чтобы согнуть спину и надавить на один из огромных прутьев троса.


Он и Менедем помахали команде "трихемиолии". “Приветствую вас, лучшие!” - Позвал Менедем. “ Как прошла охота?”


“Хорошо”, - ответил моряк, на котором была только набедренная повязка. Он засмеялся. “Когда мы направлялись прочь от Родоса, мы до смерти напугали одну из наших торговых галер, возвращавшихся домой. Она выглядела как пират, пока мы не подошли поближе. Мы все были готовы потопить ее и позволить ее команде попытаться доплыть обратно до Родоса, но у них были правильные ответы, поэтому мы позволили им уйти ”. Он говорил с некоторым грубым сожалением.


Соклей тоже мог бы посмеяться над этим - сейчас. Он поклонился моряку. “К вашим услугам, сэр. Мы тойхархи и капитан с ”Афродиты    . "


“Это правда?” Парень еще немного посмеялся, отвечая на поклон. “Ну, тогда, держу пари, ты рад, что мы остановились и задали вопросы”.


“О, можно и так сказать”, - согласился Менедем. “Да, можно и так сказать. Как пошли дела, когда вы добрались до ликийского побережья?”


“Довольно хорошо”, - ответил моряк с "Дикаиозины ". “Она быстра, как скачущая лошадь, эта Справедливость . Мы отправились за одним гемиолием, который не мог быть никем иным, кроме как пиратом. В большинстве случаев эти ублюдки готовы показать пятки чему угодно, даже триреме. Но мы не просто не отставали - мы обогнали ее. Наконец, главный парень вытащил ее на берег. Пираты на ее борту бросились в лес и спаслись, но мы послали людей на берег и сожгли корабль ”.


“Euge!” Сказал Соклей. “К воронам - на крест - с пиратами”.


“Жаль, что ты не мог сжечь их тоже”, - добавил Менедем.


“Мы потопили еще пару человек, и много прощаний с достойными кнута негодяями, которых они везли”, - сказал моряк. “Позвольте мне сказать вам, что тот, кто придумал идею для Дикаиозины , был довольно умным парнем. А теперь прощайте, друзья - я ухожу выпить вина и зайти пару раз в мужской бордель ”. Помахав рукой и улыбнувшись, он поспешил прочь.


“Ну, ты довольно умный парень, что ты об этом думаешь?” Спросил Соклей.


“Мне это нравится”, - сказал Менедем. “Пусть пираты остерегаются, клянусь богами. Вот корабль, с которым они не могут надеяться сразиться, и тот, который может выследить их, даже когда они пытаются бежать. Я надеюсь, что мы построим флот трихемиоли, большой флот. Это сделало бы вещи намного безопаснее для шкиперов торговых судов. Что ты думаешь, моя дорогая?”


“Я с тобой”, - ответил Соклей. “Если хоть немного повезет, твое имя будет жить вечно - и ты этого заслуживаешь”.


Он ожидал, что его двоюродный брат после этого будет важничать еще больше. Он не каждый день восхвалял Менедема. Когда он это сделал, Менедем должен был знать, что он имел в виду именно это, и быть уверенным, что такая похвала была вполне заслуженной. Но Менедем, как это случилось, думал не о нем в тот момент. Со вздохом он сказал: “Я мог бы стать таким же знаменитым, как Александр, и этого было бы недостаточно, чтобы удовлетворить моего отца. Он был бы убежден, что никто никогда не слышал обо мне”.


“Ты, должно быть, преувеличиваешь”, - сказал Соклей. “Не может быть, чтобы все было так плохо”.


“На самом деле, может быть и хуже. Это может быть - и это так”, - сказал Менедем.


“Это... прискорбно”, - сказал Соклей. “И ты не дал ему повода жаловаться на этот парусный сезон. Видишь, какой удобной вещью была твоя клятва?”


“О, да”. Но это был сарказм его двоюродного брата, а не согласие. “Он начал ругать все молодое поколение, не только меня”.


“Почему он начал ругаться на...?” Соклей осекся. “Ты рассказал ему о Зилпе?” - спросил он в смятении.


“Боюсь, что так и было, о лучший. Мне жаль. В любом случае, часть меня сожалеет. Он выставлял тебя образцом, и я хотел показать ему, что ты тоже сделана из плоти и крови, а не отлита из бронзы или высечена из мрамора. Но это был не тот урок, который он извлек. Полагаю, я должен был знать, что этого не будет ”.


“Да, ты должен был”. На мгновение Соклей пришел в ярость. Однако он обнаружил, что не может сдержать свой гнев. “Неважно. С этим ничего не поделаешь, и это не значит, что ты рассказала ему о чем-то, чего я не делал.” Он пнул камешек тыльной стороной ноги. “Теперь я понимаю искушение, которого никогда не понимал раньше. Когда женщина хочет тебя настолько, что готова отдаться тебе, невзирая на риск, - это мощная приманка. Неудивительно, что тебе нравится ловить рыбу в этих водах”.


“Неудивительно”, - согласился Менедем. “Однако на рыбалке ты ешь то, что поймал. С женщинами, если хочешь, то то, что ты поймал, съедает тебя”.


Соклей скорчил ему гримасу. “Я должен был знать лучше. Здесь я пытался сказать тебе, что нашел некоторое сочувствие к тому, что ты делаешь, и что я получаю за это? Непристойный каламбур, вот что. Я думаю, весь твой Аристофан ударил тебе в голову - или куда-то еще.”


“Почему, что ты можешь иметь в виду, моя дорогая?” Лукаво спросил Менедем. Соклей скорчил другую гримасу. Менедем продолжил в более серьезном ключе: “Хотя ты прав. Вот что делает жен более забавными, чем шлюх - они действительно этого хотят. Любой может купить пизду шлюхи. Жены бывают разные. Во всяком случае, некоторые жены такие ”.


“Совершенно верно. Некоторые жены остаются верны своим мужьям”.


“Ну, да, но это не те, что я имел в виду”, - сказал Менедем. “Некоторые жены тоже готовы отдать это кому угодно. Они того не стоят. Эта ужасная гарпия Эмаштарт...” Он содрогнулся. “В этой поездке тебе везло с женщинами, поверь мне”.


“У меня не все было хорошо”, - сказал Соклей.


“Моя была почти совсем плоха”, - сказал Менедем. “Я мог бы сделать ее лучше, но...” Он тряхнул головой.


“Что ты имеешь в виду?” Спросил Соклей.


“Ничего. Совсем ничего. Ничего”, - быстро ответил Менедем.


Он лгал. Соклей в этом не сомневался. Но, какой бы ни была правда, его кузен не отдал бы ее ему.


Из кухни доносился восхитительный запах. Менедем направился туда, принюхиваясь, как охотничья собака, идущая по следу зайца. Он просунул нос в дверь. “Что это такое?” - спросил он повара. “Что бы это ни было, ты превзошел самого себя”.


“Спасибо, молодой господин”, - ответил Сикон. “Ничего особенного - просто креветки, запеченные с небольшим количеством масла, тмина и лука-порея”.


“Ничего особенного", - говорит он. Менедем проделал весь этот путь до конца. “Если бы у богов был ты в качестве повара, они были бы добрее, чем есть”.


“Это любезно с твоей стороны - очень любезно”. Сикон зачерпнул креветку, все еще в панцире, с глиняной формы для запекания и протянул ее Менедему. “Вот. Почему бы тебе не попробовать что-нибудь? Ужин будет еще не скоро, и я полагаю, ты проголодался ”.


“Умираю с голоду”, - согласился Менедем. Как это часто бывало, лесть была вознаграждена. Держа креветку за хвост, он вышел из кухни. Он остановился у входа, чтобы очистить от скорлупы и откусить большой кусок, затем восторженно вздохнул. На вкус все было так же вкусно, как и пахло. Он не мог представить себе более высокой похвалы. Еще один кусочек доставил ему до хвоста. Он взял креветку за самый кончик, аккуратно откусил и вытащил изо рта. Мякоть, застрявшая в хвосте, высвободилась. Смакуя последний вкусный кусочек, он бросил пустой хвост на землю рядом с остальной скорлупой.


“Надеюсь, тебе это понравилось”.


Судя по голосу Баукис, она надеялась, что Менедем подавился креветками. “О. Привет, ” сказал он молодой жене своего отца. Внезапно угощение перестало казаться таким сладким и сочным. Он продолжил: “Я не заметил, как вы вошли во двор”.


“Я уверена в этом”. Ее голос звучал еще холоднее. “У тебя были закрыты глаза, когда ты пускал слюни над морепродуктами”.


Это задело. “Я не пускаю слюни”, - сказал Менедем. “И это было вкусно. Ты сам увидишь - ужин не заставит себя долго ждать”.


“Я уверен, что Сикон дал тебе эту креветку по доброте душевной”.


Менедем задавался вопросом, где Баукис, которая была очень молода и которая, как любая женщина из хорошей семьи, вела уединенную жизнь, научилась такой иронии. “Ну, а почему еще?” он спросил.


“Чтобы тебе было сладко, вот почему!” Баукис вспыхнул. “Пока ты время от времени получаешь маленькие лакомые кусочки, тебе все равно, сколько они стоят. Твой язык доволен, твой животик доволен, а воронам - все остальное”.


“Это несправедливо”, - сказал он неловко. Был ли Сикон достаточно хитер, чтобы сделать такое? Легко. Следующий вопрос, который задал себе Менедем, был сложнее. Настолько ли я глуп, чтобы поддаться на подобную уловку? Он вздохнул. Ответ на этот вопрос выглядел таким же, как и предыдущий: легко.


“Ты прав - это не справедливо, но что я могу с этим поделать?” Баукис выглядел и говорил на грани слез. “Если рабы в моем собственном доме не повинуются мне, кто я - жена или просто ребенок? И если никто другой в семье не поддержит меня против рабыни, то я вообще ребенок или только сам раб?”


В ее словах была болезненная доля правды - определенно болезненная для нее. Но Менедем сказал: “Моя дорогая, ты останешься без союзников, если выберешь неправильный бой. Боюсь, именно это здесь и произошло. Мы действительно можем позволить себе хорошо питаться, так почему бы и нет?”


Она уставилась на него, а затем действительно начала плакать. “О! Ты ненавидишь меня! Все меня ненавидят!” - бушевала она. Она отвернулась от него и бросилась к лестнице. Она поднялась. Мгновение спустя хлопнула дверь в женскую половину.


“О, чума”, - пробормотал Менедем. Теперь он был готов к тому, что на него разозлится не только Баукис, но и его отец. Филодем мог найти любое оправдание, чтобы разозлиться на него, но Баукис… Он пробормотал еще что-то. То, что она умчалась от него, было последним, чего он хотел - даже если это может быть лучшим и безопасным решением для тебя, сказал он себе.


Хлопнувшая дверь вывела его отца во двор. “Во имя богов, что теперь?” Нахмурившись, спросил Филодем.


Несмотря на этот хмурый вид, Менедем испытал определенное облегчение оттого, что он мог первым рассказать своему отцу о случившемся. Если бы Филодем сначала прислушался к Баукису, он, вероятно, не обратил бы внимания ни на кого другого впоследствии. Менедем кратко изложил’ что привело к внезапному уходу Баукиса. Когда он закончил, он ждал, что Филодем начнет ругать его.


Но все, что сделал Филодем, это медленно опустил голову. “Что ж, может быть, это и к лучшему”, - сказал он.


“Господин?” Менедем разинул рот, едва веря своим ушам.


“Может быть, это и к лучшему”, - повторил Филодем. “Ее ссора с Сиконом длится слишком долго. Я не хотел совать туда свой нос; одна или другая из них откусила бы его. Но, может быть, она обратит на тебя внимание. Она относится к тебе серьезно, хотя я уверен, что не могу представить почему.”


“Большое тебе спасибо”, - пробормотал Менедем. Его отец не мог похвалить его, не подмешав немного уксуса в мед. Несмотря на это, он был рад узнать, что Баукис действительно отнесся к нему серьезно.


Она не спустилась к ужину. Сикон прислал ей несколько креветок, а также прекрасные белые ячменные булочки для сайтоса и кубок вина. Когда рабыня принесла блюдо, на котором не осталось ни одной креветки, повар выглядел почти невыносимо самодовольным. Менедему захотелось дать ему затрещину. Даже Филодем заметил это и сказал: “Злорадствовать - плохая идея”.


Каким бы суровым он ни был со своим собственным сыном, обычно он был мягок с поваром. Сикон уловил суть. “Хорошо, хозяин, я запомню”, - пообещал он.


“Смотри, чтобы ты это сделал”, - сказал Филодем.


Тучи, опускающиеся с севера, не только предупреждали о начале осенних дождей, но и принесли темноту раньше, чем она наступила бы при хорошей погоде. Менедем был так же рад вернуться на Родос. Он бы не хотел пытаться вести "Афродиту" сквозь дождь, туман и, в лучшем случае, при слабом освещении. Он тряхнул головой. Нет, он бы совсем этого не хотел. Слишком легко оказаться на мели, даже не узнав, что у тебя проблемы.


Зевая, он поднялся наверх, в постель. От этих длинных ночей ему захотелось свернуться калачиком, как соне, и спать, и спать. Но он еще не задремал, когда его отец тоже поднялся наверх. Филодем вошел в женскую половину. Несколько минут спустя кровать там начала ритмично поскрипывать.


Менедем натянул гиматий на голову, чтобы заглушить шум. Бесполезно. Через некоторое время он прекратился. Спустя гораздо большее время он заснул.


На следующее утро он проснулся до восхода солнца и на цыпочках спустился на кухню за ячменными булочками, оливковым маслом и вином, чтобы перекусить, затем сел на скамейку во дворе, чтобы поесть. Ему удалось криво усмехнуться, когда его взгляд переместился на лестницу. После напряженной ночи, как долго его отец будет спать?


Едва эта мысль пришла ему в голову, как он услышал шаги на лестнице. Но спускался не его отец, а Баукис. Она остановилась в дверях, когда увидела стоящего перед ней Менедема. На мгновение он подумал, что она удалится. Однако после короткой паузы она вышла. “Приветствую”, - сказала она и, взяв себя в руки, “Добрый день”.


“Добрый день”, - серьезно ответил он. “Как дела?”


“Хорошо”. Баукис подумал об этом, затем внес небольшую поправку: “Достаточно хорошо”.


“Я рад”, - сказал Менедем, как будто не слышал исправления. Он не хотел продолжать ссору с ней. “Булочки вчерашней выпечки все еще очень вкусные”, - предложил он. Что бы она ни думала о выборе Сикон для опсона, она не могла жаловаться на сайтосы… могла ли она?


Она подошла ближе. “Они?” - спросила она бесцветным голосом. Менедем опустил голову. Она тихо вздохнула. “Хорошо”, - пробормотала она и пошла на кухню, чтобы приготовить себе завтрак.


Когда она вышла снова, Менедем подвинулся на скамье, чтобы дать ей больше места, чтобы сесть. Она поколебалась, но села. Она сделала небольшое возлияние из своего кубка с вином, прежде чем оторвать кусок от ячменной булочки, обмакнуть его в масло и съесть.


В этот момент Сикон вышел из своей маленькой комнаты на первом этаже. “Добрый день, молодой господин”, - сказал он, “Добрый день, госпожа”. Что бы он ни думал о Баукисе, он помнил предупреждение Филодемоса и держал это при себе.


“Привет”, - сказал Менедем. Он подумал, будет ли Баукис ругать кухарку за то, что она не встала раньше нее и усердно работала. Она редко упускала шанс разжечь их вражду.


Но все, что она сказала этим утром, было: “Добрый день, Сикон”. Выглядя одновременно удивленным и испытывающим облегчение - он, очевидно, тоже ожидал от нее рычания - Сикон поспешил на кухню. Загремели горшки. Загремели дрова в камине. Баукис издал звук, который безошибочно можно было принять за фырканье смеха. “Он хвастается, насколько он занят”.


“Ну да”, - согласился Менедем. Повару не нужно было производить и половины того шума.


Баукис подумал то же самое. “Знаешь, он действительно старый мошенник”.


“Ну... да”, - снова сказал Менедем. “Но он действительно хороший повар, ты знаешь”.


“Полагаю, да”, - неохотно согласился Баукис. Она отпила вина. “Мне не нравится ссориться с тобой”.


“Мне никогда не нравилось ссориться с тобой”, - сказал Менедем, что было ничем иным, как правдой.


“Хорошо”. Баукис съела еще немного своей ячменной булочки. “Это тоже вкусно”, - признала она, слизывая крошки и мазок масла с кончиков пальцев несколькими быстрыми движениями кончика языка.


Менедем зачарованно наблюдал. “Да, это так, не так ли?” - сказал он на удар сердца медленнее, чем следовало. Возможно, он говорил о ячменном рулете. С другой стороны, его могло и не быть.


Баукис, к его облегчению, предпочел ответить так, как если бы это было так: “Сикон почти так же хорош с сайтосом, как и с опсоном”.


“Ты не должен был говорить мне это”, - сказал Менедем. Она удивленно подняла бровь. “Клянусь богами, Баукис, ты не должен”, - настаивал он. “Тебе следует пойти прямо на кухню и сказать об этом Сикону в лицо”.


Ей не нужно было думать об этом, но она сразу же опустила голову. “Ты прав - я должна. Я должна, и я сделаю”. Она поднялась на ноги и направилась на кухню, как гоплит, идущий на битву. Менедем, однако, не стал бы смотреть на гоплита, идущего на битву подобным образом.


Ему было трудно прочесть выражение ее лица, когда она снова вышла. “Ну?” он спросил.


“Он спросил меня, сколько вина я выпил, и потрудился ли я вообще добавить в него воды. Этот человек!” Баукис выглядела так, словно не знала, то ли разозлиться, то ли расхохотаться. Через мгновение смех победил.


“Что тут смешного?” Филодем позвал с нижней площадки лестницы.


Менедем поднялся на ноги. “Приветствую тебя, отец”.


“Добрый день, сэр”, - добавила Баукис, чопорно, как и подобает молодой жене.


“Что тут смешного?” Отец Менедема снова спросил. Баукис объяснил. Филодем выслушал, затем усмехнулся. “Позволь мне понять тебя, моя дорогая”, - сказал он через мгновение. “Ты пошла к Сикону и сказала ему это? И тогда он сказал это тебе?”


“Совершенно верно, сэр”, - ответил Баукис. “Это была идея Менедема”.


“Было так?” Отец Менедема одарил его долгим взглядом. “Что ж, рад за тебя”, - сказал он наконец. “На самом деле, это хорошо для вас обоих. Давно пора всем вспомнить, что мы все живем здесь в одном доме”. Он пошел на кухню, чтобы приготовить себе завтрак.


“Спасибо тебе, Менедем”, - тихо сказал Баукис.


“Почему?” - спросил он. “Я ничего не делал - это сделала ты”. Он улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, выглядя такой счастливой, какой он не видел ее с тех пор, как она появилась в доме.


Филодем вышел, жуя булочку и держа в другой руке кубок вина. “Я говорил тебе, сынок, что иду сегодня вечером на симпозиум к Ксантосу?” сказал он. “Ты тоже приглашен, если хочешь пойти со мной”.


“Нет, спасибо”, - сразу же ответил Менедем, изображая огромный зевок.


Филодемос снова усмехнулся. “Я сказал его рабу, что почти уверен, что у тебя была другая встреча, ” сказал он, - но я действительно думал, что дам тебе знать об этом. Вино, еда и артисты будут хорошими”.


“Без сомнения, сэр, но цена - выслушать одну из ветреных речей Ксантоса, а может быть, и не одну”, - ответил Менедем. “Это больше, чем я готов заплатить, большое вам спасибо. А с Сиконом на кухне здешняя еда тоже будет вкусной”.


“Так и будет”, - согласилась Баукис таким тоном, как будто она действительно усердно трудилась, чтобы отдать должное повару. Менедем задавался вопросом, как долго это продлится, но был готов, даже жаждал насладиться этим, пока это продолжалось.


Филодем тоже выглядел довольным. Он казался веселым с тех пор, как встал, что было необычно. Менедем вспомнил, как прошлой ночью скрипела кровать. “Тогда все в порядке”, - сказал его отец. “Я выполнил свой долг - я рассказал тебе о симпозиуме. Что касается этого, то решать тебе”.


“Спасибо, что дал мне так много простора для плавания”. Менедем говорил серьезно; его отец чаще предпочитал отдавать приказы рявком, чем позволять ему делать свой собственный выбор. Приказать ему отправиться к Ксантосу было бы слишком даже для Филодемоса, но об этом не могло быть и речи. Зная это, Менедем тоже попытался быть вдумчивым: “Я бы хотел, чтобы сейчас был сезон капусты, чтобы помочь тебе завтра справиться с головной болью”.


“Единственное, что действительно помогает от головной боли, - это еще немного вина, если твой желудок выдержит”, - сказал его отец. Но затем, как это с ним редко случалось, он понял, что отвергает добрые слова Менедема, и сдержался. “Спасибо”, - добавил он хрипло. “Сырая капуста лучше, чем ничего; я скажу это”.


Одетый в свой лучший хитон (но все еще босиком, как и подобает человеку, который сам провел много лет в море), Филодем отправился в дом Ксантоса поздно вечером того же дня. Менедем знал, что однажды посреди ночи он вернется домой, пошатываясь, с венком, украшенным лентами, с песнями на устах и одним-двумя факелоносцами, освещающими его путь по темным улицам Родоса.


И вот я остаюсь дома, подумал Менедем. Кто из нас старик, а кто молодой? Затем он напомнил себе, куда направлялся его отец. Он использовал правильное слово, описывая те речи. В доме Ксантоса таилось больше ветров, чем в мешке из бычьей кожи, который король Айолос дал Одиссею, чтобы помочь ему вернуться домой, - и все они тоже выйдут сегодня ночью. Менедем рассмеялся. Конечно же, ему понравился его выбор больше, чем выбор его отца.


Он был почти уверен, что у него ужин получше, чем у его отца, независимо от того, что приготовил Ксантос. Сикон принес с рынка отличного ската. Он испек его по-сицилийски, с сыром и киренским сильфием. Он также испек легкий, пышный хлеб из пшеничной муки для сайтоса. Изобилуя, Менедем сказал: “Это роскошь, с которой не могли сравниться великие персидские цари”.


Повар наклонился к нему и сказал: “И жена твоего отца тоже не ворчала по поводу рыбы. По-моему, это лучшая роскошь из всех”.


После ужина, когда уже наступила ночь, Менедем поднялся в свою спальню. Но сытый желудок не вызвал у него сонливости, как это часто бывало. Он некоторое время ворочался с боку на бок, затем снова надел свой хитон и спустился вниз во двор, чтобы дождаться своего отца. Он мог подразнить его по поводу того, насколько тот был пьян, и похвастаться прекрасным лучом, по которому Филодемос скучал.


Все было темным, прохладным и тихим. Сикон и другие рабы уже давно отправились спать. Облака проплывали мимо луны, чаще скрывая ее, чем нет, хотя дождь все еще продолжался. Козодой пролетел над головой; его квакающий крик напомнил Менедему лягушку. Вдалеке ухнула сова. Еще дальше залаяла собака, затем другая.


Менедем зевнул. Теперь, когда он выбрался из постели, ему захотелось вернуться в нее. Посмеиваясь над собой, он направился к лестнице. Затем он остановился в удивлении, потому что кто-то еще спускался во двор.


Заметив его движение, Баукис тоже удивленно остановился прямо у подножия лестницы. “Кто там?” - тихо позвала она, а затем, когда луна вышла из-за одного из этих облаков, “О. Это ты, Менедем? Я собирался дождаться твоего отца ”.


“Я тоже был там”, - ответил он. “Мы можем подождать вместе, если хочешь. Мы не дадим друг другу уснуть - я уже начал засыпать здесь один”.


“Хорошо”. Баукис подошел к скамейке во внутреннем дворе. “Тебе не холодно в одном хитоне?” спросила она. “Мне холодно, и на мне накидка”.


“Не я”, - сказал он, садясь рядом с ней. “Моряка всегда можно заметить в толпе. Это будет босоногий парень, который никогда не утруждает себя гиматиями. Единственная причина, по которой я беру мантию на борт "Афродиты ”, - использовать ее вместо одеяла, когда я сплю на борту корабля ".


“О”, - сказала она. Снова ухнула сова. Еще одно облако закрыло луну. Она посмотрела в сторону входа. “Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем Филодемос вернется домой”.


“Вероятно, еще довольно долго”, - сказал Менедем, имевший значительный опыт участия в симпозиумах. “Ксантос не из тех, кто заказывает крепкую смесь к вину, поэтому людям придется много выпить, прежде чем они как следует напьются”.


“И прежде чем он выведет девушек-флейтисток, танцовщиц и акробаток, или кого там еще он нанял у владельца борделя”. Голос Баукис оставался тихим, но она не смогла сдержать рычания.


“Ну, да”. Менедем знал, что его голос звучит неловко. “Это то, что мужчины делают на симпозиумах”.


“Я знаю”. Баукис вложил в эти два слова сокрушительное презрение.


Любой ответ был бы хуже, чем никакого. Менедем даже не пожал плечами. Снова взошла луна. В ее бледном свете Баукис увидела, как она сердито уставилась в землю у себя под ногами. Что-то маленькое пронеслось рядом с андроном. Ее голова повернулась в его сторону. То же самое сделал и Менедем. “Просто мышь”, - сказал он.


“Полагаю, да”, - сказала она, а затем, слегка ссутулив плечи, добавила: “Мне холодно”.


Прежде чем он успел подумать, он обнял ее одной рукой. Она вздохнула и придвинулась ближе к нему. В следующее мгновение они целовались, его руки гладили ее волосы, ее рука ласкала его щеку, мягкая, упругая плоть ее грудей сводила с ума, прижимаясь к нему.


И через мгновение после этого они разлетелись в стороны, как будто каждый обнаружил, что другой раскалился докрасна. “Мы не можем”, - выдохнул Баукис.


“Мы не осмеливаемся”, - согласился Менедем. Его сердце тяжело забилось в груди. “Но, о, дорогая, как я хочу!”


“Так что...” Баукис вскинула голову. Она не собиралась признаваться в этом, возможно, даже самой себе. Она сменила курс: “Я знаю, что ты хочешь, дорогая Мене...” Она снова тряхнула головой. “Я знаю, что хочешь. Но мы не можем. Мы не должны. Скандал! Я пытаюсь быть - я хочу быть - достойной женой твоему отцу. И если кто-нибудь увидит нас… Если кто-нибудь увидит нас...” Она в тревоге огляделась.


“Я знаю”, - мрачно сказал Менедем. “О, клянусь богами, откуда я знаю. И я знаю, что это неправильно, и я знаю... ” Он вскочил на ноги и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки даже в темноте, не боясь споткнуться. Он закрыл дверь в свою комнату и запер ее на засов, как будто хотел отгородиться от искушения. Но оно было там, внутри, с ним, внутри него, и теперь, когда он знал, что оно обитало и в жене его отца…


Он снова лег, но не заснул. Некоторое время спустя Филодем вернулся домой. Баукис приветствовал его так, как будто ничего не случилось. Менедем знал, что утром ему придется сделать то же самое. Это будет нелегко. Он также знал это, знал слишком хорошо. С этого момента ничто в мире не будет легким.


ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА


Действие "Священной земли " разворачивается в 308 году до н.э. Сам Менедем - историческая фигура. Соклей и другие члены их семей вымышлены. Другими реальными людьми, которые появляются в романе, являются брат Птолемея Менелайос, кифарист Арейос и Гекатай из Абдеры. Исторические личности, упомянутые в романе, но фактически не присутствующие на сцене, включают Птолемея; Антигона; Лисимахоса; Кассандроса; дочь Филиппа Македонского Клеопатру; царя Саламина Никокреона; и его жертв, кифариста Стратоника и Анаксархоса из Абдеры.


Рассказ Гекатея из Абдеры о евреях сохранился, хотя и с трудом. Диодор Сицилийский довольно широко цитировал его в своей "всеобщей истории", написанной в первом веке до н.э. Эта часть работы Диодора сама по себе не существует в оригинале, но, в свою очередь, была приведена византийским ученым-патриархом Фотием в девятом веке н. э. Насколько отрывок Фотия из работы Диодора Гекатея похож на последний, остается предметом научных дебатов, и, очевидно, на этот вопрос никогда не будет дан полный ответ без чудесно удачной находки папируса. Гекатай работал в Египте. На самом деле он, вероятно, не побывал в самой Палестине, но романист имеет право время от времени немного искажать историю.


Как обычно в этой серии, я написал большинство названий мест и людей так, как это сделал бы грек: таким образом, Ликия, а не Ликия; Кассандрос, а не Кассандр. Я нарушил это правило для топонимов, имеющих устоявшееся английское написание: Родос, Кипр и так далее. Я также нарушил его для Александра Македонского и Филиппа Македонского. В этот период доминируют два великих македонца, хотя Александр был мертв около пятнадцати лет, когда началась Священная земля . Также, как обычно, переводы с греческого, к лучшему или к худшему, мои собственные.