# Сборник детективов

Билл Пронзини

Оглавление

Введение

СЭР АРТУР КОНАН ДОЙЛ

У. СОМЕРСЕТ МОЭМ

КОРНЕЛЛ ВУЛРИЧ

ЛЕСЛИ ЧАРТЕРИС

ЭРЛ СТЭНЛИ ГАРДНЕР

ДЖОН Д. МАКДОНАЛЬД

БРЮС КЕССИДЕЙ

ЭДВАРД Д. ХОХ

ДЖОН ДЖЕЙКС

ПИТЕР О'ДОННЕЛЛ

МАЙКЛ ГИЛБЕРТ

ИАН ФЛЕМИНГ

Профессиональный писатель с 1969 года, БИЛЛ ПРОНЗИНИ опубликовал шестьдесят романов, в том числе три в сотрудничестве со своей женой, писательницей Марсией Мюллер, и двадцать девять в своей популярной серии «Безымянный детектив». Он также является автором четырех научно-популярных книг, десяти сборников рассказов и множества несобранных рассказов, статей, эссе и рецензий на книги; и редактировал или редактировал многочисленные антологии, многие с Мартином Х. Гринбергом. Его работы переведены на восемнадцать языков и опубликованы почти в тридцати странах. Он получил три премии Шамуса, две за лучший роман и премию за заслуги перед жанром (вручена в 1987 году) от журнала Private Eye Writers of America, а также шесть номинаций на премию Эдгара от журнала Mystery Writers of America.


МАРТИН Х. ГРИНБЕРГ — генеральный директор Tekno Books, ведущего поставщика книг, на сегодняшний день выпущено более 1530 книг. Он получил премию Милфорда за жизненные достижения в редактировании научной фантастики в 1989 году, а в апреле 1995 года получил премию Эллери Квин за жизненные достижения в редактировании в области мистики на 50-м ежегодном банкете писателей-детективов Америки, став единственным человеком, который выиграть главные редакционные награды в обоих жанрах. Вместе с Исааком Азимовым и Чарльзом Дж. Во он был редактором шеститомной серии коротких романов «Мамонтовая книга научной фантастики» .


Констебль и Робинсон Лтд.

55-56 Рассел-сквер

Лондон WC1B 4HP

www.constablerobinson.com


Впервые опубликовано в Великобритании издательством Robinson Publishing в 1986 г.


Авторские права на подборку и введение No Билл Пронзини и

Мартин Х. Гринберг, 1986, 2005.


Все права защищены. Эта книга продается при условии, что она не может быть передана в аренду, перепродана, сдана внаем или иным образом в любой форме переплета или обложки, кроме той, в которой она издана, и без авторского удостоверения. аналогичное условие, включая это условие, наложенное на последующего покупателя.


Копия Каталогизации Британской библиотеки в

данных публикации доступна в Британской библиотеке.


ISBN 1-84529-114-X

eISBN 978-1-78033-736-4


Напечатано и переплетено в ЕС


10 9 8 7 6 5 4 3 2 1


СОДЕРЖАНИЕ


Введение


СЭР АРТУР КОНАН ДОЙЛ

Приключение планов Брюса-Партингтона


У. СОМЕРСЕТ МОЭМ

Предатель


КОРНЕЛЛ ВУЛРИЧ

Токио, 1941 год.


ЛЕСЛИ ЧАРТЕРИС

Испепеляющий диверсант


ЭРЛ СТЭНЛИ ГАРДНЕР

Опасная зона


ДЖОН Д. МАКДОНАЛЬД

Преданный


БРЮС КЕССИДЕЙ

Глубокий сон


ЭДВАРД Д. ХОХ

Люди павлина


ДЖОН ДЖЕЙКС

Доктор Свиткилл


ПИТЕР О'ДОННЕЛЛ

Хихикающий вредитель


МАЙКЛ ГИЛБЕРТ

Спойлеры


ИАН ФЛЕМИНГ

Осьминоги


БЛАГОДАРНОСТИ


Настоящим выражается признательность за разрешение перепечатать следующее:


«Предатель» Copyright No 1927, У. Сомерсет Моэм. Перепечатано из Эшендена У. Сомерсетом Моэмом с разрешения Doubleday & Company, Inc. и исполнителей поместья У. Сомерсета Моэма и Уильяма Хайнеманна.


«Токио, 1941» Copyright No 1960, Корнелл Вулрич. Перепечатано с разрешения агентов по недвижимости автора, Scott Meredith Literary Agency, Inc., 845 Third Avenue, New York, NY 10022.


«Испепеляющий диверсант» Copyright No 1944 Лесли Чартерис. Перепечатано с разрешения автора.


«Опасная зона» Авторское право No 1932 г., Эрл Стэнли Гарднер; авторские права обновлены No 1960 г., Эрл Стэнли Гарднер. Перепечатано с разрешения Curtis Brown, Ltd.


«Преданный» Copyright No 1952; авторские права продлены No 1980, John D. MacDonald Publishing, Inc. Перепечатано с разрешения автора.


«Глубокий сон» Авторское право No 1965 г., Pamar Enterprises, Inc. Первоначально опубликовано в журнале Intrigue Mystery Magazine , октябрь 1965 г. Перепечатано с разрешения автора.


«Люди павлина» Copyright No 1965, Fiction Publishing Company. Перепечатано с разрешения автора.


«Доктор. Sweetkill» Copyright No 1965 Pamar Enterprises, Inc. Первоначально опубликовано в журнале Intrigue Mystery Magazine , январь 1966 г. Перепечатано с разрешения автора.


Авторское право No 1972 г., Питер О'Доннелл. Перепечатано из «Части скромности» Питера О'Доннелла с разрешения Mysterious Press и Euro-Features Ltd.


«Спойлеры» Copyright No 1965 Майкл Гилберт. Первоначально опубликовано в Argosy (Великобритания) в октябре 1965 г. Перепечатано с разрешения автора.


«Осьминожка» Copyright No 1963, Ян Флеминг. Перепечатано из Octopussy Яна Флеминга с разрешения New American Library, Нью-Йорк, Нью-Йорк, и Glidrose Productions Ltd., Лондон.


ВВЕДЕНИЕ


В «Мамонтовой книге коротких шпионских романов» собраны двенадцать выдающихся шпионских и шпионских новелл, написанных одними из самых выдающихся писателей в этой области, как прошлого, так и настоящего.

Эти истории охватывают более семидесяти пяти лет написания шпионажа в Соединенных Штатах и Великобритании и рассказывают о самых разных секретных агентах, контрразведчиках и двойных агентах, а также о разных местах — Англии, разных местах в Соединенных Штатах, Японии. , Германия, Италия, Швейцария, за железным занавесом — и стилистические подходы к тому, что стало одной из самых популярных форм литературы в мире. Взятые вместе, они демонстрируют, как развивалась шпионская история по форме, структуре и содержанию на протяжении двадцатого века; как мастера этого жанра художественной литературы адаптировались к меняющимся условиям и событиям. Действительно, шпионская история сильно зависит от реальной истории, поэтому статьи в этом сборнике имеют значительные временные рамки: до и во время Первой мировой войны, межвоенный период, Вторая мировая война, битва времен холодной войны между агентами Запада и теми, кто советского блока. С окончанием холодной войны можно было бы подумать, что шпионские романы исчезли, но они оказались чрезвычайно прочным жанром, а романы о секретных агентах и шпионаже продолжают появляться и сегодня.

На этих страницах представлены несколько хорошо известных вымышленных шпионов: заслуженно известный оперативник У. Сомерсета Моэма — Эшенден, персонаж, основанный на личном опыте автора в шпионаже в Первую мировую войну, квинтэссенция секретного агента Яна Флеминга — Джеймс Бонд, который играет главную роль в одном из его самые занимательные приключения, «Осьминожка», Модести Блейз Питера О'Доннелла, женщина-Джеймс Бонд, чьи таланты нигде не проявляются лучше, чем в громоподобной и часто довольно смешной сказке «Хихикающий вредитель», и утонченная (но иногда довольно смертоносные) пара британских агентов, г-н Колдер и г-н Беренс, которые работают на внешнее отделение Постоянного разведывательного комитета объединенных служб и сталкиваются с одной из своих самых больших проблем в «Спойлерах». Здесь также фигурирует не кто иной, как величайший сыщик мира – Шерлок Холмс в одном из немногих экскурсий сэра Артура Конан Дойла в область шпионской фантастики «Планы Брюса-Партингтона». Лихой мошенник Лесли Чартерис, Святой, также появляется в «Испепеляющем диверсанте», рассказе о деятельности пятой колонны во время Второй мировой войны. А популярный полицейский детектив Эдварда Д. Хоха, капитан Леопольд, оказывается запутанным в паутине интриг, уходящей своими корнями на неспокойный Ближний Восток в «Людях павлина».

Истории, не относящиеся к сериалу, также составляют важную часть этой антологии. Непревзойденный мастер остросюжетного саспенса Корнелл Вулрич подает мощное зелье в своей истории об американце, захваченном в плен в «Токио, 1941». Другой прекрасный автор саспенса и создатель бестселлера Трэвиса МакГи, Джон Д. Макдональд, рассказывает причудливую историю молодой вдовы, которая получает письмо от своего умершего мужа в «Преданном». Отец Перри Мейсона, Эрл Стэнли Гарднер, представляет отставного армейского майора, играющего в международную интригу с его жизнью в качестве приза, в «Опасной зоне».

Еще один писатель-бестселлер, Джон Джейкс, автор чрезвычайно популярных «Семейных хроник Кентов», предлагает захватывающее приключение в области полевого шпионажа в «Докторе Джонсе». Свиткилл. А похожий на Бонда секретный агент Брюса Кэссидэя, Питер Барон, встречает своего самого умного и опасного противника, мистера Сатина, «Человека из ICE», в «Глубоком сне».

«Мамонтовая книга коротких шпионских романов» найдет что-то для каждого любителя шпионской фантастики. Мы надеемся, что вы получите такое же удовольствие от чтения этих двенадцати захватывающих и вдохновляющих новелл, как и мы от их выбора.


Билл Пронзини и Мартин Х. Гринберг


СЭР АРТУР КОНАН ДОЙЛ


Приключение

планов Брюса-Партингтона


В третью неделю ноября 1895 года над Лондоном опустился густой желтый туман. Я сомневаюсь, что с понедельника по четверг из наших окон на Бейкер-стрит можно было видеть очертания домов напротив. Первый день Холмс провел за перекрестным индексированием своего огромного справочника. Второй и третий были терпеливо заняты предметом, который он недавно сделал своим хобби, — музыкой Средневековья. Но когда в четвертый раз, отодвинув от завтрака стулья, мы увидели жирный, тяжелый коричневый вихрь, все еще плывущий мимо нас и сгущающийся маслянистыми каплями на оконных стеклах, нетерпеливая и деятельная натура моего товарища не могла более выносить этого серого существования. . Он беспокойно ходил по нашей гостиной в лихорадке подавленной энергии, грыз ногти, постукивая по мебели и раздражаясь от бездействия.

— В газете нет ничего интересного, Ватсон?

Я знал, что под всем, что представляет интерес, Холмс имел в виду все, что представляет криминальный интерес. Были новости о революции, о возможной войне и о предстоящей смене правительства; но это не входило в кругозор моего спутника. Я не мог видеть ничего зафиксированного в форме преступления, которое не было бы банальным и бесполезным. Холмс застонал и возобновил свои беспокойные блуждания.

«Лондонский преступник, безусловно, скучный малый», — сказал он ворчливым голосом охотника, чья игра его подвела. «Выгляните в это окно, Ватсон. Посмотрите, как фигуры вырисовываются, видны смутно, а затем снова сливаются с грядой облаков. Вор или убийца могут бродить по Лондону в такой день, как тигр бродит по джунглям, невидимый до тех пор, пока он не набросится, а затем заметный только для своей жертвы».

-- Было много мелких краж, -- сказал я.

Холмс презрительно фыркнул.

«Эта большая и мрачная сцена предназначена для чего-то более мирского, чем это», — сказал он. «Этому сообществу повезло, что я не преступник».

"Да действительно!" сказал я сердечно.

«Предположим, что я был бы Бруксом или Вудхаусом, или любым из пятидесяти человек, у которых есть веские причины лишить меня жизни, как долго я мог бы выжить против собственного преследования? Повестка, фальшивая встреча, и все будет кончено. Хорошо, что в латинских странах — странах убийств не бывает туманных дней. Клянусь Юпитером! наконец-то появляется что-то, что сломает наше мертвое однообразие».

Это была горничная с телеграммой. Холмс разорвал ее и расхохотался.

"Ну ну! Что дальше?" сказал он. — Брат Майкрофт приедет.

"Почему нет?" Я спросил.

"Почему нет? Это как если бы вы встретили трамвай, идущий по проселочной дороге. У Майкрофта есть свои рельсы, и он бежит по ним. Его квартира на Пэлл-Мэлл, клуб «Диоген», Уайтхолл — вот его круговорот. Один и только один раз он был здесь. Какие потрясения могли сорвать его с пути?»

— Он не объясняет?

Холмс передал мне телеграмму своего брата.


ДОЛЖЕН ВИДЕТЬ ВАС НА ЗАПАДЕ КАДОГАНА, НЕМЕДЛЕННО.

Майкрофт


«Кадоган Уэст? Я слышал это имя.

«Это ничего не напоминает мне. Но что Майкрофт должен вырваться таким странным образом! Планета могла бы также покинуть свою орбиту. Кстати, ты знаешь, кто такой Майкрофт?

У меня было какое-то смутное воспоминание об объяснении во время «Приключений греческого переводчика».

— Вы сказали мне, что у него был какой-то небольшой офис при британском правительстве.

Холмс усмехнулся.

— Я не так хорошо вас знал в те дни. Нужно быть осторожным, когда говорят о высоких государственных делах. Вы правы, думая, что он находится под управлением британского правительства. Вы также были бы в некотором смысле правы, если бы сказали, что иногда он является британским правительством».

«Мой дорогой Холмс!»

— Я подумал, что могу удивить тебя. Майкрофт получает четыреста пятьдесят фунтов в год, остается подчиненным, не имеет никаких амбиций, не получит ни чести, ни звания, но остается самым незаменимым человеком в стране.

"Но как?"

«Ну, его позиция уникальна. Он сделал это для себя. Ничего подобного раньше не было и больше не будет. У него самый аккуратный и упорядоченный мозг, обладающий наибольшей способностью запоминать факты, из всех ныне живущих людей. Те же великие силы, которые я применил для раскрытия преступлений, он использовал для этого конкретного дела. Ему передаются заключения каждого отдела, и он является центральной биржей, расчетной палатой, которая составляет баланс. Все остальные люди — специалисты, но его специализация — всеведение. Мы предположим, что министру нужна информация по вопросу, касающемуся военно-морского флота, Индии, Канады и биметаллического вопроса; он мог бы получить отдельные советы от различных отделов по каждому из них, но только Майкрофт может сфокусировать их все и небрежно сказать, как каждый фактор повлияет на другой. Они начали с того, что использовали его как кратчайший путь, как средство удобства; теперь он сделал себя незаменимым. В его огромном мозгу все рассортировано по полочкам и может быть раздано в одно мгновение. Снова и снова его слово решало национальную политику. Он живет в нем. Он не думает ни о чем другом, кроме как о том, как в качестве интеллектуального упражнения он разгибается, если я обращаюсь к нему и прошу его дать мне совет по одной из моих маленьких проблем. Но Юпитер сегодня спускается. Что это может значить? Кто такой Кадоган Уэст и что он значит для Майкрофта?

«Он у меня есть», — воскликнул я и бросился среди кучи бумаг на диване. «Да, да, вот он, точно! Кадоган Уэст был молодым человеком, которого нашли мертвым в метро во вторник утром.

Холмс вытянулся по стойке смирно, его трубка была наполовину поднесена ко рту.

«Это должно быть серьезно, Ватсон. Смерть, из-за которой мой брат изменил свои привычки, не может быть обычной. Какое ему до этого дело? Насколько я помню, дело было безликим. По всей видимости, молодой человек выпал из поезда и покончил с собой. Его не грабили, и особых причин подозревать насилие не было. Разве это не так?

-- Было проведено расследование, -- сказал я, -- и выяснилось много новых фактов. При более внимательном рассмотрении я, конечно, должен сказать, что это был курьезный случай».

«Судя по тому, как это подействовало на моего брата, я думаю, что оно должно быть самым необычным». Он уютно устроился в своем кресле. — А теперь, Ватсон, факты.

— Этого человека звали Артур Кадоган Уэст. Ему было двадцать семь лет, он не был женат, работал клерком в Вулвичском арсенале.

«Государственные службы. Узрите связь с братом Майкрофтом!»

«Он внезапно уехал из Вулиджа в понедельник вечером. В последний раз его видела его невеста, мисс Вайолет Уэстбери, которую он внезапно оставил в тумане около 7:30 вечера. Между ними не было ссоры, и она не может назвать мотив его поступка. Следующее, что о нем услышали, было, когда его мертвое тело было обнаружено плитоукладчиком по имени Мейсон, недалеко от станции Олдгейт в системе метро в Лондоне.

"Когда?"

«Тело было найдено в шесть утра во вторник. Он лежал среди металлов на левой стороне пути, если двигаться на восток, в точке, близкой к станции, где линия выходит из туннеля, в котором она проходит. Голова была сильно раздроблена — травма вполне могла быть вызвана падением с поезда. Тело могло попасть на линию только таким образом. Если бы его несли с какой-нибудь соседней улицы, он, должно быть, миновал станционные шлагбаумы, где всегда стоит сборщик. Этот пункт кажется абсолютно определенным.

"Очень хороший. Дело достаточно определенное. Мужчина, живой или мертвый, либо упал, либо был сброшен с поезда. Мне многое ясно. Продолжать."

«Поезда, которые пересекают железнодорожные пути, рядом с которыми было найдено тело, следуют с запада на восток, некоторые из них являются чисто столичными, а некоторые — из Виллесдена и отдаленных узлов. Можно с уверенностью сказать, что этот молодой человек, когда встретил свою смерть, ехал в этом направлении в какой-то поздний час ночи, но в какой момент он сел в поезд, установить невозможно».

«Его билет, конечно, покажет это».

«В его карманах не было билета».

«Билета нет! Боже мой, Ватсон, это действительно очень необычно. По моему опыту, невозможно пройти на платформу поезда Метрополитен без предъявления билета. Предположительно, тогда он был у молодого человека. Было ли оно взято у него для того, чтобы скрыть станцию, с которой он прибыл? Возможно. Или он уронил его в карете? Это также возможно. Но пункт представляет любопытный интерес. Я так понимаю, что следов грабежа не было?

"Очевидно нет. Здесь есть список его имущества. В его кошельке было два фунта пятнадцать. У него также была чековая книжка в Вулиджском отделении банка «Кэпитал энд Каунтис». Благодаря этому его личность была установлена. Были также два билета в бельэтаж театра Вулвич, приуроченные к тому же вечеру. Также небольшой пакет технических документов.

Холмс издал радостный возглас.

— Вот и все, Ватсон! Британское правительство – Вулидж Арсенал – технические документы – Брат Майкрофт, цепочка завершена. Но вот он приходит, если я не ошибаюсь, чтобы говорить за себя.

Мгновение спустя в комнату ввели высокого и дородного Майкрофта Холмса. Крепко сложенная и массивная, фигура казалась грубой физической инерцией, но над этим громоздким телом возвышалась голова, такая властная во лбу, такая настороженная в серо-стальных, глубоко посаженных глазах, такая твердая в своих взглядах. губы, и настолько тонкая в своей игре выражения, что после первого взгляда забываешь о грубом теле и вспоминаешь только господствующий ум.

За ним шел наш старый друг Лестрейд из Скотланд-Ярда — худощавый и строгий. Серьезность обоих лиц предвещала какой-то тяжелый поиск. Детектив молча пожал руку. Майкрофт Холмс выбрался из пальто и опустился в кресло.

— Очень надоедливое дело, Шерлок, — сказал он. «Я крайне не люблю менять свои привычки, но власть имущие не потерпят возражений. В нынешнем состоянии Сиама очень неловко, что я должен быть вдали от офиса. Но это настоящий кризис. Я никогда не видел премьер-министра таким расстроенным. Что касается Адмиралтейства – оно гудит, как перевернутый улей. Вы ознакомились с делом?

«Мы только что сделали это. Что это были за технические документы?

«Ах, вот в чем дело! К счастью, не вышло. Пресса была бы в ярости, если бы это произошло. Бумаги, которые этот несчастный юноша держал в кармане, были чертежами подводной лодки «Брюс-Партингтон».

Майкрофт Холмс говорил с торжественностью, показавшей его понимание важности темы. Мы с его братом сидели в ожидании.

«Вы, конечно, слышали об этом? Я думал, что все об этом слышали».

— Только как имя.

«Его важность трудно переоценить. Это была наиболее ревностно охраняемая из всех правительственных тайн. Вы можете поверить мне, что военно-морская война становится невозможной в радиусе операции Брюса Партингтона. Два года назад через Эстимэйтс контрабандой была провезена очень крупная сумма, которая была потрачена на приобретение монополии на изобретение. Были предприняты все усилия, чтобы сохранить тайну. Чрезвычайно сложные планы, содержащие около тридцати отдельных патентов, каждый из которых необходим для работы в целом, хранятся в тщательно продуманном сейфе в секретном кабинете, примыкающем к арсеналу, с противовзломными дверями и окнами. Ни при каких обстоятельствах нельзя было выносить планы из офиса. Если главный конструктор военно-морского флота желал проконсультироваться с ними, даже он был вынужден отправиться для этой цели в офис Вулиджа. И все же здесь мы находим их в карманах мертвого младшего клерка в самом центре Лондона. С официальной точки зрения это просто ужасно».

— Но вы их вернули?

— Нет, Шерлок, нет! Это щепотка. Мы не. Десять бумаг были взяты из Вулиджа. В карманах Кадогана Уэста было семеро. Три самых важных исчезли — украдены, исчезли. Ты должен бросить все, Шерлок. Не обращайте внимания на ваши обычные мелкие головоломки полицейского суда. Это жизненно важная международная проблема, которую вы должны решить. Зачем Кэдоган Уэст взял бумаги, где пропавшие, как он умер, как его тело оказалось там, где оно было найдено, как исправить зло? Найдите ответ на все эти вопросы, и вы сослужите хорошую службу своей стране».

— Почему ты не решаешь это сам, Майкрофт? Вы можете видеть так же далеко, как и я».

— Возможно, Шерлок. Но это вопрос получения подробностей. Дайте мне ваши данные, и я из кресла верну вам отличное экспертное заключение. Но бегать туда-сюда, расспрашивать железнодорожников и лежать на лице с линзой на глазу — это не мое ремесло . Нет, ты единственный человек, который может прояснить ситуацию. Если вы мечтаете увидеть свое имя в следующем списке наград…

Мой друг улыбнулся и покачал головой.

— Я играю в игру ради самой игры, — сказал он. «Но проблема, безусловно, представляет некоторые интересные моменты, и я буду очень рад изучить ее. Еще немного фактов, пожалуйста».

«Я записал наиболее важные из них на этом листе бумаги вместе с несколькими адресами, которые вам пригодятся. Фактическим официальным хранителем бумаг является известный правительственный эксперт сэр Джеймс Уолтер, чьи награды и подзаголовки занимают две строки справочника. Он поседел на службе, джентльмен, фаворит в самых высоких домах и, главное, человек, патриотизм которого не вызывает подозрений. Он один из двоих, у кого есть ключ от сейфа. Могу добавить, что бумаги, несомненно, находились в офисе в рабочее время в понедельник и что сэр Джеймс уехал в Лондон около трех часов, взяв с собой ключи. Он был в доме адмирала Синклера на Барклай-сквер в течение всего вечера, когда произошел этот инцидент».

— Факт подтвержден?

"Да; его брат, полковник Валентайн Уолтер, свидетельствовал о его отбытии из Вулиджа, а адмирал Синклер — о его прибытии в Лондон; так что сэр Джеймс больше не является прямым фактором проблемы».

— Кто был тот человек с ключом?

— Старший клерк и чертежник, мистер Сидней Джонсон. Он мужчина сорока лет, женат, имеет пятерых детей. Он человек молчаливый, угрюмый, но в целом у него отличный послужной список. Он непопулярен среди коллег, но трудолюбив. По его собственным словам, подтвержденным только словами его жены, он был дома весь вечер понедельника в нерабочее время, и его ключ никогда не покидал часовой цепочки, на которой он висит».

— Расскажите нам о Кадогане Уэсте.

«Он прослужил десять лет на службе и проделал хорошую работу. Он имеет репутацию вспыльчивого и импульсивного, но прямого и честного человека. Мы ничего не имеем против него. Он был рядом с Сидни Джонсоном в офисе. Его обязанности сводили его к ежедневному личному контакту с планами. Никто другой с ними не справлялся».

— Кто запер планы той ночью?

"Мистер. Сидни Джонсон, старший клерк.

— Ну, уж совершенно ясно, кто их увез. На самом деле они были найдены при личности этого младшего клерка Кадогана Уэста. Это кажется окончательным, не так ли?

— Да, Шерлок, и все же остается так много необъясненного. Во-первых, зачем он их взял?

— Я полагаю, они представляли ценность?

— Он мог бы легко получить за них несколько тысяч.

«Можете ли вы предложить какой-либо другой возможный мотив для перевозки газет в Лондон, кроме как продать их?»

"Нет, я не могу."

— Тогда мы должны принять это как нашу рабочую гипотезу. Янг Уэст взял бумаги. Теперь это можно было сделать, только имея фальшивый ключ…

«Несколько фальшивых ключей. Он должен был открыть здание и комнату».

— Значит, у него было несколько фальшивых ключей. Он отвез бумаги в Лондон, чтобы продать секрет, намереваясь, без сомнения, получить сами планы обратно тем же утром, прежде чем они будут упущены. Находясь в Лондоне с этой изменнической миссией, он встретил свой конец».

«Мы предположим, что он возвращался в Вулидж, когда его убили и выбросили из купе».

«Олдгейт, где было найдено тело, находится значительно дальше станции Лондонского моста, которая должна была стать его маршрутом в Вулидж».

«Можно представить множество обстоятельств, при которых он проедет по Лондонскому мосту. Например, в вагоне был кто-то, с кем у него было увлекательное интервью. Это интервью привело к жестокой сцене, в которой он погиб. Возможно, он пытался выйти из вагона, выпал на веревке и так погиб. Другой закрыл дверь. Был густой туман, и ничего не было видно».

«Никакое лучшее объяснение не может быть дано с нашими нынешними знаниями; и все же подумай, Шерлок, сколько ты оставляешь нетронутым. Мы предположим, ради аргумента, что молодой Кадоган Уэст решил передать эти бумаги в Лондон. Он, естественно, договорился бы о встрече с иностранным агентом и не спешил бы на вечер. Вместо этого он взял два билета в театр, на полпути проводил свою невесту, а потом вдруг исчез».

— Слепой, — сказал Лестрейд, который с некоторым нетерпением прислушивался к разговору.

«Очень необычный. Это возражение нет. 1. Возражение №. 2: Предположим, что он добирается до Лондона и видит иностранного агента. Он должен вернуть бумаги до утра, иначе пропажа будет обнаружена. Он забрал десять. В его кармане было всего семь. Что стало с остальными тремя? Он точно не оставит их по своей воле. Тогда опять же, где цена его измены? Можно было бы ожидать, чтобы найти крупную сумму денег в его кармане.

— Мне кажется, это совершенно ясно, — сказал Лестрейд. «Я нисколько не сомневаюсь в том, что произошло. Он взял бумаги, чтобы продать их. Он увидел агента. Они не могли договориться о цене. Он снова отправился домой, но агент пошел с ним. В поезде агент убил его, забрал самые необходимые документы и выбросил тело из вагона. Это объясняет все, не так ли?

— Почему у него не было билета?

— В билете должно было быть указано, какая станция находится ближе всего к дому агента. Поэтому он взял его из кармана убитого».

— Хорошо, Лестрейд, очень хорошо, — сказал Холмс. «Ваша теория верна. Но если это правда, то дело окончено. С одной стороны, предатель мертв. С другой стороны, планы подводной лодки Брюса-Партингтона предположительно уже находятся на континенте. Что нам делать?»

«Действовать, Шерлок, действовать!» — воскликнул Майкрофт, вскакивая на ноги. «Все мои инстинкты против этого объяснения. Используйте свои силы! Отправляйтесь на место преступления! Смотрите заинтересованные лица! Не оставляйте камня на камне! За всю вашу карьеру у вас никогда не было такого большого шанса послужить своей стране».

"Ну ну!" — сказал Холмс, пожимая плечами. «Пошли, Ватсон! А вы, Лестрейд, не могли бы вы оказать нам свою компанию на час или два? Мы начнем наше расследование с посещения станции Олдгейт. До свидания, Майкрофт. Я дам вам отчет до вечера, но заранее предупреждаю, что вам нечего ожидать.

Час спустя Холмс, Лестрейд и я стояли на подземной железной дороге в том месте, где она выходит из туннеля прямо перед станцией Олдгейт. Вежливый краснолицый пожилой джентльмен представлял железнодорожную компанию.

— Здесь лежало тело молодого человека, — сказал он, указывая на место в трех футах от металла. «Он не мог упасть сверху, потому что это, как видите, все глухие стены. Следовательно, он мог прийти только с поезда, а этот поезд, насколько мы можем его проследить, должен был пройти около полуночи в понедельник».

— Вагоны были осмотрены на наличие каких-либо следов насилия?

«Таких знаков нет, и билет не найден».

— Нет никаких записей о том, что дверь была найдена открытой?

"Никто."

«Сегодня утром мы получили свежие улики, — сказал Лестрейд. «Пассажир, проехавший мимо Олдгейта в обычном метрополитен-поезде около 11:40 в понедельник вечером, заявляет, что он услышал сильный глухой удар, как будто тело ударилось о линию, как раз перед тем, как поезд прибыл на станцию. Однако стоял густой туман, и ничего не было видно. В то время он не сообщал об этом. Да что там с мистером Холмсом?

Мой друг стоял с выражением напряженности на лице, глядя на железные дороги в том месте, где они выходили из туннеля. Олдгейт — это перекресток, и там была сеть точек. На них были устремлены его жадные, вопрошающие глаза, и я увидел на его остром, настороженном лице то сжатие губ, это дрожание ноздрей и сосредоточенность тяжелых курчавых бровей, которые я так хорошо знал.

— Очки, — пробормотал он. "точки."

"Что из этого? Что ты имеешь в виду?"

— Я полагаю, в такой системе не так уж много точек?

"Нет; их очень мало».

— И кривая тоже. Точки и кривая. Клянусь Юпитером! если бы это было только так».

— Что такое, мистер Холмс? У тебя есть подсказка?

«Идея — указание, не более. Но интерес к делу, безусловно, растет. Уникальный, совершенно уникальный, но почему бы и нет? Я не вижу никаких признаков кровотечения на линии».

— Их почти не было.

— Но я понимаю, что рана была значительная.

«Кость была раздроблена, но серьезных внешних повреждений не было».

«И все же можно было бы ожидать некоторого кровотечения. Нельзя ли мне осмотреть поезд, в котором находился пассажир, услышавший в тумане глухой удар падения?»

— Не боюсь, мистер Холмс. Поезд уже разобрали, а вагоны перераспределили».

— Уверяю вас, мистер Холмс, — сказал Лестрейд, — что каждый вагон был тщательно осмотрен. Я сам об этом позаботился.

Одной из самых очевидных слабостей моего друга было то, что ему не нравились менее бдительные умы, чем его собственные.

-- Очень вероятно, -- сказал он, отворачиваясь. — Как оказалось, я хотел осмотреть не кареты. Ватсон, мы сделали здесь все, что могли. Нам не нужно больше беспокоить вас, мистер Лестрейд. Думаю, теперь наши расследования должны привести нас в Вулидж.

На Лондонском мосту Холмс написал телеграмму своему брату, которую передал мне перед отправкой. Это работало так:


ВИДЕТЬ НЕКОТОРЫЙ СВЕТ В ТЕМНОТЕ, НО ОН ВОЗМОЖНО МЕРГАЕТ . ПОЖАЛУЙСТА , ОТПРАВЬТЕ С ПОМОЩЬЮ ПОСЫЛКИ НА БЕЙКЕР -СТРИТ ПОЛНЫЙ СПИСОК ВСЕХ ИНОСТРАННЫХ ШПИОНОВ ИЛИ МЕЖДУНАРОДНЫХ АГЕНТОВ, КОТОРЫЕ ИЗВЕСТНО НАХОДЯТСЯ В АНГЛИИ , С ПОЛНЫМ АДРЕСОМ .

Шерлок


«Это должно быть полезно, Ватсон», — заметил он, когда мы заняли свои места в поезде Вулиджа. «Мы, безусловно, в долгу перед братом Майкрофтом за то, что он познакомил нас с делом, которое обещает стать действительно очень примечательным».

На его энергичном лице все еще сохранялось то выражение напряженной и взволнованной энергии, которое показало мне, что какое-то новое и наводящее на размышления обстоятельство открыло стимулирующую линию мысли. Взгляните на гончую с висячими ушами и поникшим хвостом, когда она валяется у конуры, и сравните ее с той же гончей, которая с блестящими глазами и напряженными мышцами бежит по грудному следу, — так переменился Холмс с утра. . Он отличался от той обмякшей и развалившейся фигуры в мышином халате, которая всего несколько часов назад так беспокойно бродила по окутанной туманом комнате.

«Здесь есть материал. Есть размах», — сказал он. «Я действительно скучен, что не понял его возможностей».

«Даже сейчас они для меня темны».

«Конец темен и для меня, но у меня есть одна мысль, которая может далеко нас завести. Мужчина встретил свою смерть в другом месте, и его тело было на крыше кареты».

"На крыше!"

«Замечательно, не правда ли? Но взгляните на факты. Случайно ли то, что он находится в том самом месте, где поезд качается и качается, когда ходит по стрелке? Разве это не то место, где предмет с крыши может упасть? Точки не повлияют ни на один объект внутри поезда. Либо тело упало с крыши, либо произошло очень любопытное совпадение. Но теперь рассмотрим вопрос о крови. Конечно, не было бы кровотечения на линии, если бы тело кровоточило в другом месте. Каждый факт наводит на размышления сам по себе. Вместе они имеют кумулятивную силу».

— И билет тоже! Я плакал.

"Точно. Мы не могли объяснить отсутствие билета. Это бы объяснило. Все сходится».

«Но если бы это было так, мы все еще так же далеки от разгадки тайны его смерти. Действительно, становится не проще, а страннее».

-- Возможно, -- задумчиво сказал Холмс, -- возможно. Он снова погрузился в безмолвную задумчивость, которая длилась до тех пор, пока медленный поезд не подъехал, наконец, к станции Вулидж. Там он вызвал такси и вытащил из кармана бумагу Майкрофта.

-- Нам предстоит сделать немало дневных визитов, -- сказал он. «Я думаю, что сэр Джеймс Уолтер требует нашего первого внимания».

Дом знаменитого чиновника представлял собой прекрасную виллу с зелеными лужайками, спускавшимися к Темзе. Когда мы добрались до него, туман рассеялся, и пробивался тонкий водянистый солнечный свет. На звонок ответил дворецкий.

— Сэр Джеймс, сэр? сказал он с торжественным лицом. — Сэр Джеймс умер сегодня утром.

"Боже мой!" — в изумлении воскликнул Холмс. "Как он умер?"

— Может быть, вы захотите войти, сэр, и повидать его брата, полковника Валентайна?

— Да, нам лучше так и сделать.

Нас провели в тускло освещенную гостиную, где через мгновение к нам присоединился очень высокий, красивый, светлобородый мужчина лет пятидесяти, младший брат погибшего ученого. Его дикие глаза, перепачканные щеки и всклокоченные волосы говорили о внезапном ударе, обрушившемся на домочадцев. Он был едва красноречив, когда говорил об этом.

-- Это был ужасный скандал, -- сказал он. «Мой брат, сэр Джеймс, был человеком очень деликатной чести, и он не мог пережить такого романа. Это разбило ему сердце. Он всегда так гордился эффективностью своего отдела, и это был сокрушительный удар».

«Мы надеялись, что он мог бы дать нам некоторые указания, которые помогли бы нам прояснить этот вопрос».

— Уверяю вас, для него все это было тайной, как и для вас, и для всех нас. Он уже предоставил все свои знания в распоряжение полиции. Естественно, он не сомневался, что Кадоган Уэст виновен. Но все остальное было немыслимо».

— Вы не можете пролить новый свет на это дело?

«Я сам ничего не знаю, кроме того, что читал или слышал. У меня нет желания быть неучтивым, но вы понимаете, мистер Холмс, что мы очень обеспокоены в настоящее время, и я должен просить вас поторопиться с окончанием нашего разговора.

«Это действительно неожиданное развитие событий», — сказал мой друг, когда мы снова поймали кэб. «Интересно, была ли смерть естественной, или бедняга покончил с собой! Если второе, то можно ли считать это упреком себя за пренебрежение долгом? Мы должны оставить этот вопрос на будущее. Теперь обратимся к Кадоганским Вестам.

Небольшой, но ухоженный дом на окраине города приютил скорбящую мать. Старая дама была слишком ошеломлена горем, чтобы чем-то помочь нам, но рядом с ней была молодая леди с бледным лицом, которая представилась мисс Вайолет Уэстбери, невестой покойного и последней, кто видел его на теле. той роковой ночи.

— Я не могу этого объяснить, мистер Холмс, — сказала она. «Я не закрывал глаза после трагедии, думая, думая, думая день и ночь, каков может быть истинный смысл этого. Артур был самым целеустремленным, благородным и патриотичным человеком на земле. Он скорее отрубил бы себе правую руку, чем продал доверенную ему государственную тайну. Это абсурдно, невозможно, нелепо для любого, кто знал его».

— А факты, мисс Уэстбери?

«Да, да; Я признаю, что не могу их объяснить».

— Он нуждался в деньгах?

"Нет; его потребности были очень просты, а зарплата достаточна. Он накопил несколько сотен, и мы должны были пожениться на Новый год».

«Нет признаков какого-либо психического возбуждения? Ну, мисс Уэстбери, будьте с нами абсолютно откровенны.

Быстрый глаз моего компаньона заметил некоторые изменения в ее поведении. Она покраснела и замялась.

— Да, — сказала она наконец. «У меня было ощущение, что у него что-то на уме».

"Надолго?"

«Только за последнюю неделю или около того. Он был задумчив и обеспокоен. Однажды я надавил на него по этому поводу. Он признался, что что-то было, и что это касалось его официальной жизни. «Это слишком серьезно для меня, чтобы говорить об этом, даже с вами», сказал он. Больше я ничего не мог получить».

Холмс выглядел серьезным.

— Продолжайте, мисс Вестбери. Даже если это говорит против него, продолжайте. Мы не можем сказать, к чему это может привести».

«Действительно, мне больше нечего сказать. Раз или два мне показалось, что он хотел мне что-то сказать. Однажды вечером он говорил о важности секрета, и я припоминаю, что он сказал, что, несомненно, иностранные шпионы дорого заплатят, чтобы получить его.

Лицо моего друга стало еще серьезнее.

"Что-нибудь еще?"

«Он сказал, что мы вялы в таких делах — что предателю будет легко получить планы».

— Разве только недавно он делал такие замечания?

— Да, совсем недавно.

— А теперь расскажи нам о том последнем вечере.

«Мы должны были пойти в театр. Туман был настолько густым, что такси было бесполезно. Мы шли пешком, и наш путь пролегал недалеко от офиса. Внезапно он умчался в туман».

"Без мира?"

«Он воскликнул; это все. Я ждал, но он так и не вернулся. Потом я пошел домой. На следующее утро, после того, как офис открылся, они пришли узнать. Около двенадцати часов мы узнали ужасную новость. О, мистер Холмс, если бы вы только могли, только могли бы спасти его честь! Это было так важно для него».

Холмс печально покачал головой.

-- Пойдемте, Уотсон, -- сказал он, -- наши пути лежат в другом месте. Следующей нашей станцией должен быть офис, из которого были взяты бумаги.

«Раньше это было достаточно черным по отношению к этому молодому человеку, но наши расследования делают его еще более черным», — заметил он, когда кэб неуклюже тронулся. «Его предстоящая женитьба дает мотив для преступления. Он естественно хотел денег. Идея была у него в голове, с тех пор как он о ней говорил. Он чуть не сделал девушку соучастницей измены, рассказав ей о своих планах. Все очень плохо».

«Но ведь, Холмс, характер идет на что-то? С другой стороны, зачем ему оставлять девушку на улице и убегать, чтобы совершить преступление?

"Точно! Безусловно, есть возражения. Но это грозное дело, с которым им предстоит столкнуться».

Мистер Сидней Джонсон, старший клерк, встретил нас в конторе и принял с тем уважением, на которое всегда внушала визитная карточка моего компаньона. Это был худощавый, грубый человек средних лет в очках, с осунувшимися щеками и подергивающимися руками от нервного напряжения, которому он подвергся.

— Плохо, мистер Холмс, очень плохо! Вы слышали о смерти вождя?

— Мы только что из его дома.

«Место неорганизованное. Шеф мертв, Кэдоган Уэст мертв, наши документы украдены. И тем не менее, когда мы закрылись в понедельник вечером, мы были таким же эффективным офисом, как и любой другой государственный служащий. Господи, страшно подумать! Это Запад, из всех людей, должен был сделать такое!»

— Значит, вы уверены в его вине?

«Другого выхода я не вижу. И все же я бы доверял ему, как доверяю себе».

«В котором часу офис был закрыт в понедельник?»

"В пять."

— Ты закрыл его?

«Я всегда выхожу последним».

— Где были планы?

«В том сейфе. Я поставил их туда сам».

— У здания нет сторожа?

— Есть, но у него есть и другие отделы, о которых нужно заботиться. Он старый солдат и самый надежный человек. В тот вечер он ничего не видел. Конечно, туман был очень густым».

«Предположим, что Кадоган Уэст захочет пробраться в здание в нерабочее время; ему понадобятся три ключа, не так ли, прежде чем он сможет добраться до бумаг?

— Да, он бы это сделал. Ключ от входной двери, ключ от кабинета и ключ от сейфа.

— Эти ключи были только у сэра Джеймса Уолтера и у вас?

«У меня не было ключей от комнаты — только от сейфа».

«Был ли сэр Джеймс человеком аккуратным в своих привычках?»

«Да, я думаю, что он был. Я знаю, что, что касается этих трех ключей, он держал их на одном кольце. Я часто видел их там».

— И это кольцо отправилось с ним в Лондон?

— Он так сказал.

— А ваш ключ никогда не покидал вас?

"Никогда."

«Тогда у Уэста, если он виновник, должен быть дубликат. И все же ничего не было найдено на его теле. Еще один момент: если клерк в этой конторе захочет продать планы, не будет ли проще скопировать планы для себя, чем взять оригиналы, как это и было сделано на самом деле?»

«Для эффективного копирования планов потребуются значительные технические знания».

— Но я полагаю, что либо сэр Джеймс, либо вы, либо Уэст обладали этими техническими знаниями?

— Несомненно, да, но я умоляю вас не пытаться втянуть меня в это дело, мистер Холмс. Какой смысл в наших рассуждениях таким образом, когда первоначальные планы действительно были найдены на Западе?

«Ну, это, конечно, странно, что он рискнул взять оригиналы, если бы он мог безопасно сделать копии, которые в равной степени сослужили бы его очередь».

«Необычный, без сомнения, и все же он сделал это».

«Каждое расследование в этом случае обнаруживает что-то необъяснимое. Сейчас не хватает трех документов. Они, как я понимаю, жизненно важные.

— Да, это так.

— Вы хотите сказать, что любой, у кого есть эти три документа и без семи других, может построить подводную лодку Брюса-Партингтона?

«Я доложил об этом в Адмиралтейство. Но сегодня я снова просмотрел рисунки и не уверен в этом. Двойные клапаны с автоматическими саморегулирующимися прорезями нарисованы на одном из возвращенных документов. Пока иностранцы не придумали, что для себя они не могут сделать лодку. Конечно, они могут вскоре преодолеть трудности.

— Но три пропавших рисунка — самые важные?

«Несомненно».

— Думаю, с вашего позволения, я сейчас пройдусь по помещению. Я не припомню ни одного другого вопроса, который хотел бы задать».

Он осмотрел замок сейфа, дверь комнаты и, наконец, железные ставни окна. Только когда мы были на лужайке снаружи, его интерес сильно возбудился. За окном рос лавровый куст, и на нескольких ветвях были следы искривления или поломки. Он внимательно рассмотрел их в свою линзу, а затем какие-то тусклые и смутные следы на земле под ними. Наконец он попросил приказчика закрыть железные ставни, а мне указал, что они почти не сходятся в середине и что любой снаружи может видеть, что делается внутри комнаты.

«Показания испорчены трехдневной задержкой. Они могут означать что-то или ничего. Что ж, Ватсон, я не думаю, что Вулидж сможет нам дальше помочь. Это небольшой урожай, который мы собрали. Посмотрим, сможем ли мы добиться большего успеха в Лондоне».

Тем не менее, мы добавили еще один сноп к нашему урожаю, прежде чем покинуть Вулвич-Стейшн. Клерк в кассе мог с уверенностью сказать, что видел Кадогана Уэста, которого хорошо знал в лицо, в понедельник вечером и что он отправился в Лондон в 8.15 на Лондонский мост. Он был один и взял единственный билет третьего класса. Клерка поразила тогда его взволнованная и нервная манера поведения. Его так трясло, что он едва мог подобрать сдачу, и клерк помог ему с ней. Ссылка на расписание показала, что поезд в 8.15 был первым поездом, на который Уэст смог сесть после того, как он оставил даму около 7.30.

«Давайте реконструируем, Ватсон», — сказал Холмс после получасового молчания. «Я не знаю, чтобы во всех наших совместных исследованиях у нас когда-либо был случай, который был бы более трудным для понимания. Каждое новое продвижение, которое мы делаем, только открывает новый гребень за его пределами. И все же мы, безусловно, добились заметного прогресса.

«Эффект наших расследований в Вулидже в основном был против молодого Кадогана Уэста; но признаки в окне поддавались бы более благоприятной гипотезе. Предположим, например, что к нему обратился какой-то иностранный агент. Это могло быть сделано под такими обещаниями, которые помешали бы ему говорить об этом, но, тем не менее, побудили бы его мысли в направлении, указанном его замечаниями своей невесте. Очень хороший. Предположим теперь, что, идя с барышней в театр, он вдруг в тумане увидал мельком того самого агента, идущего по направлению к конторе. Он был порывистым человеком, быстрым в решениях. Все уступило место его долгу. Он последовал за мужчиной, подошел к окну, увидел абстракцию документов и преследовал вора. Таким образом, мы преодолеваем возражение, что никто не станет брать оригиналы, если можно сделать копии. Этот посторонний должен был взять оригиналы. Пока это держится вместе».

"Каким будет следующий шаг?"

«Тогда у нас возникают трудности. Можно было бы предположить, что при таких обстоятельствах первым делом молодого Кадогана Уэста было бы схватить злодея и поднять тревогу. Почему он этого не сделал? Могло ли это быть официальное начальство, которое взяло бумаги? Это объясняет поведение Уэста. Или вождь мог ускользнуть от Уэста в тумане, и Уэст сразу же отправился в Лондон, чтобы выгнать его из его собственных комнат, полагая, что он знает, где находятся комнаты? Звонок, должно быть, был очень настойчивым, так как он оставил девушку стоять в тумане и не пытался с ней связаться. Наш след здесь остывает, и существует огромный разрыв между любой гипотезой и тем, что тело Уэста с семью бумагами в кармане лежало на крыше поезда Метрополитен. Мой инстинкт теперь состоит в том, чтобы работать с другого конца. Если Майкрофт дал нам список адресов, мы сможем выбрать нашего человека и пойти по двум следам вместо одного.

И действительно, на Бейкер-стрит нас ждала записка. Правительственный посланник привез его в спешке. Холмс взглянул на него и бросил мне.


Мелких сошек много, но мало кто справился бы с таким большим делом. Единственными мужчинами, заслуживающими внимания, являются Адольф Мейер с Грейт-Джордж-стрит, 13, Вестминстер; Луи Ла Ротьер из особняка Кэмпден, Ноттинг-Хилл; и Хьюго Оберштейн, Колфилд Гарденс, 13, Кенсингтон. Последний, как известно, был в городе в понедельник, а теперь сообщается, что он уехал. Рад слышать, что вы увидели свет. Кабинет с величайшей тревогой ожидает вашего окончательного доклада. Срочные представления поступили из самой высшей четверти. Вся сила государства за вашей спиной, если она вам понадобится.

МАЙКРОФТ _


-- Боюсь, -- сказал Холмс, улыбаясь, -- что ни лошади королевы, ни все люди королевы не помогут в этом деле. Он разложил свою большую карту Лондона и с нетерпением склонился над ней. -- Ну-ну, -- сказал он вскоре с восклицанием удовлетворения, -- наконец-то дела понемногу поворачиваются в нашу сторону. Что ж, Ватсон, я искренне верю, что мы все-таки справимся. Он хлопнул меня по плечу с внезапным взрывом веселья. "Все я выхожу. Это только разведка. Я не сделаю ничего серьезного без моего верного товарища и биографа. Оставайся здесь, и есть вероятность, что ты снова увидишь меня через час или два. Если время поджимает, возьми блокнот и ручку и начни свой рассказ о том, как мы спасли штат.

Я почувствовал некоторое отражение его восторга в своем уме, потому что я хорошо знал, что он не отступит так далеко от своей обычной строгости в поведении, если только не будет веской причины для ликования. Весь долгий ноябрьский вечер я с нетерпением ждал его возвращения. Наконец, вскоре после девяти часов, прибыл посыльный с запиской:


Я обедаю в ресторане «Голдини» на Глостер-роуд в Кенсингтоне. Пожалуйста, приходите немедленно и присоединяйтесь ко мне там. Возьмите с собой джем, темный фонарь, долото и револьвер.

Ш .


Это было хорошее снаряжение для респектабельного гражданина, чтобы нести его по тусклым, затянутым туманом улицам. Я аккуратно спрятал их все в пальто и поехал прямо по указанному адресу. Там сидел мой друг за маленьким круглым столиком у дверей кричащего итальянского ресторана.

«Вы что-нибудь поели? Тогда присоединяйтесь ко мне в кофе и кюрасао. Попробуйте одну из сигар владельца. Они менее ядовиты, чем можно было бы ожидать. У тебя есть инструменты?

— Они здесь, в моем пальто.

"Отличный. Позвольте мне дать вам краткий очерк того, что я сделал, с некоторыми указаниями на то, что мы собираемся сделать. Теперь вам должно быть очевидно, Ватсон, что тело этого молодого человека было положено на крышу поезда. Это было ясно с того момента, как я определил, что он упал именно с крыши, а не из кареты».

— А нельзя ли было сбросить его с моста?

«Я должен сказать, что это было невозможно. Если вы осмотрите крыши, то обнаружите, что они слегка закруглены и вокруг них нет перил. Поэтому можно с уверенностью сказать, что на него поставили молодого Кадогана Уэста».

— Как его можно было туда поместить?

«Это был вопрос, на который мы должны были ответить. Есть только один возможный способ. Вы знаете, что в некоторых точках Вест-Энда метро проходит без туннелей. У меня было смутное воспоминание, что, когда я путешествовал по нему, я время от времени видел окна прямо над головой. А теперь предположим, что под таким окном остановился поезд, не будет ли труда положить тело на крышу?

— Это кажется маловероятным.

«Мы должны вернуться к старой аксиоме, согласно которой, когда все другие случайности терпят неудачу, все, что остается, каким бы невероятным оно ни было, должно быть истиной. Здесь все другие непредвиденные обстоятельства потерпели неудачу. Когда я узнал, что главный международный агент, только что уехавший из Лондона, живет в ряду домов, примыкающих к метро, я так обрадовался, что вы даже удивились моему внезапному легкомыслию.

— О, это было, да?

«Да, это было так. Моей целью стал мистер Хьюго Оберштейн из Колфилд Гарденс, 13. Я начал свои операции на станции Глостер-Роуд, где очень услужливый чиновник сопровождал меня вдоль путей и позволил мне убедиться не только в том, что окна черного этажа Колфилд-Гарденс открываются на линии, но и в еще более существенном факте, что, благодаря до пересечения одной из крупных железных дорог поезда метро часто задерживаются на несколько минут неподвижно на этом самом месте».

«Великолепно, Холмс! У тебя это есть!"

— Пока… пока, Ватсон. Мы наступаем, но цель далека. Что ж, увидев заднюю часть Колфилд-Гарденс, я посетил переднюю часть и убедился, что птица действительно прилетела. Это довольно большой дом, без мебели, насколько я мог судить, в верхних комнатах. Оберштейн жил там с единственным камердинером, который, вероятно, был его сообщником, полностью доверявшим ему. Мы должны иметь в виду, что Оберштейн отправился на континент, чтобы распорядиться своей добычей, но не с какой-либо идеей бегства; потому что у него не было причин опасаться ордера, и мысль о любительском посещении дома, безусловно, никогда не придет ему в голову. Но это именно то, что мы собираемся сделать».

«Не могли бы мы получить ордер и легализовать его?»

— Вряд ли на доказательствах.

«На что мы можем надеяться?»

«Мы не можем сказать, какая корреспонденция может быть там».

— Мне это не нравится, Холмс.

— Дорогой мой, ты будешь караулить на улице. Я займусь криминальной частью. Не время зацикливаться на пустяках. Подумайте о записке Майкрофта, Адмиралтействе, Кабинете, возвышенном человеке, ожидающем новостей. Мы обязательно поедем.

Мой ответ был встать из-за стола.

Он вскочил и пожал мне руку.

-- Я знал, что в конце концов ты не дрогнет, -- сказал он, и на мгновение я увидел в его глазах что-то более близкое к нежности, чем когда-либо видел. В следующее мгновение он снова стал своим властным, практичным «я».

«Это почти полмили, но спешить некуда. Пойдем, -- сказал он. «Не роняйте инструменты, умоляю. Ваш арест как подозрительной личности был бы самым неприятным осложнением.

Сады Колфилда были одним из тех рядов домов с плоским фасадом, колоннами и портиками, которые так характерны для средней викторианской эпохи в лондонском Вест-Энде. Рядом, по-видимому, был детский праздник, ибо веселый гул юных голосов и стук рояля разносились сквозь ночь. Туман еще висел вокруг и заслонял нас своей дружелюбной тенью. Холмс зажег фонарь и осветил массивную дверь.

-- Это серьезное предложение, -- сказал он. «Он определенно заперт так же, как и заперт. Нам бы лучше в этом районе. Внизу есть отличная арка на случай, если слишком рьяный полицейский вторгнется. Помогите мне, Ватсон, и я сделаю то же самое для вас.

Через минуту мы оба были в этом районе. Едва мы достигли темных теней, как в тумане вверху послышались шаги полицейского. Когда его мягкий ритм стих, Холмс принялся за нижнюю дверь. Я видел, как он нагнулся и напрягся, пока с резким грохотом дверь не распахнулась. Мы прыгнули в темный проход, закрывая за собой дверь области. Холмс вел их вверх по изогнутой лестнице без ковра. Его маленький веер желтого света освещал низкое окно.

«Вот мы и пришли, Ватсон, это должно быть то самое». Он распахнул ее, и при этом раздался низкий резкий ропот, постепенно перерастающий в громкий рев, когда мимо нас в темноте промчался поезд. Холмс осветил подоконник. Он был густо покрыт сажей от проезжающих двигателей, но черная поверхность местами была размыта и потерта.

«Вы можете видеть, где они покоили тело. Привет, Ватсон! что это? Не может быть никаких сомнений, что это след крови. Он указывал на слабое обесцвечивание на деревянной раме окна. «Вот он и на камне лестницы. Демонстрация завершена. Давай останемся здесь, пока не остановится поезд.

Нам не пришлось долго ждать. Следующий же поезд с грохотом вылетел из туннеля, как и прежде, но замедлил ход на открытом воздухе, а затем со скрипом тормозов остановился прямо под нами. От подоконника до крыши вагона не было и четырех футов. Холмс тихо закрыл окно.

-- Пока что мы оправданы, -- сказал он. — Что вы об этом думаете, Ватсон?

"Шедевр. Вы никогда не поднимались на большую высоту».

«В этом я не могу с вами согласиться. С того момента, как мне пришла в голову мысль о том, что тело находится на крыше, что, конечно, было не очень заумным, все остальное было неизбежным. Если бы не серьезные интересы, дело до этого момента было бы незначительным. Наши трудности еще впереди. Но, может быть, мы найдем здесь что-нибудь, что поможет нам.

Мы поднялись по кухонной лестнице и вошли в анфиладу комнат на первом этаже. Одной из них была столовая, строго обставленная и не содержавшая ничего интересного. Вторая была спальней, которая тоже была пуста. Оставшаяся комната казалась более многообещающей, и мой спутник занялся систематическим осмотром. Она была завалена книгами и бумагами и, очевидно, использовалась как кабинет. Быстро и методично Холмс перебирал содержимое ящика за ящиком и шкафа за шкафом, но на его суровом лице не отразилось ни малейшего проблеска успеха. К концу часа он был не дальше, чем в начале.

— Хитрый пес замел следы, — сказал он. «Он не оставил ничего, что могло бы обвинить его. Его опасная переписка уничтожена или удалена. Это наш последний шанс».

Это была маленькая жестяная касса, стоявшая на письменном столе. Холмс вскрыл его долотом. Внутри было несколько рулонов бумаги, исписанных цифрами и расчетами, без каких-либо примечаний, показывающих, к чему они относятся. Повторяющиеся слова «давление воды» и «давление на квадратный дюйм» предполагали некоторую возможную связь с подводной лодкой. Холмс нетерпеливо отбросил их в сторону. Остался только конверт с небольшими полосками газет внутри. Он вытряхнул их на стол, и я сразу понял по его взволнованному лицу, что надежды его оправдались.

«Что это, Ватсон? А? Что это? Запись серии сообщений в рекламных объявлениях газеты. Колонка агонии Daily Telegraph в печати и на бумаге. Правый верхний угол страницы. Никаких дат – но сообщения упорядочиваются сами собой. Это должно быть первым:


«Надеялся услышать раньше. Условия согласованы. Напишите полностью по адресу, указанному на карточке.

« ПЬЕРРО


«Далее идет:


«Слишком сложно для описания. Должен быть полный отчет. Вещи ждут вас, когда товары доставлены.

« ПЬЕРРО


«Тогда идет:


«Материя давит. Должен отозвать предложение, если контракт не завершен. Назначить встречу письмом. Подтвердится по объявлению.

« ПЬЕРРО


"Окончательно:


«Понедельник, после девяти. Два крана. Только мы сами. Не будьте такими подозрительными, оплата наличными при доставке товара.

« ПЬЕРРО


«Довольно полная запись, Ватсон! Если бы мы только могли добраться до человека на другом конце!» Он сидел в задумчивости, постукивая пальцами по столу. Наконец он вскочил на ноги.

«Ну, может быть, это будет не так уж и сложно, в конце концов. Здесь больше нечего делать, Ватсон. Я думаю, мы могли бы заехать в редакцию «Дейли телеграф » и подвести итоги хорошего рабочего дня.


Майкрофт Холмс и Лестрейд пришли по предварительной договоренности после завтрака на следующий день, и Шерлок Холмс рассказал им о наших вчерашних событиях. Профессионал покачал головой по поводу нашего признания в краже со взломом.

— Мы не можем делать такие вещи в полиции, мистер Холмс, — сказал он. «Неудивительно, что вы получаете результаты, недоступные нам. Но однажды вы зайдете слишком далеко и окажетесь и ваш друг в беде.

«За Англию, дом и красоту — а, Ватсон? Мученики на алтаре нашей страны. Но что ты думаешь об этом, Майкрофт?

«Отлично, Шерлок! Замечательно! Но какая от этого польза?

Холмс взял лежавшую на столе газету «Дейли телеграф» .

— Вы видели сегодня рекламу Пьеро?

"Что? Другой?"

"Да, вот оно:


"Сегодня вечером. Тот же час. То же место. Два крана. Самое жизненно важное. Ваша собственная безопасность под угрозой.

« ПЬЕРРО


«Клянусь Джорджем!» — воскликнул Лестрейд. — Если он ответит, что мы его поймали!

«Это была моя идея, когда я ее вставил. Я думаю, если бы вы оба сочли удобным пойти с нами около восьми часов в Сады Колфилда, мы, возможно, немного приблизились бы к решению».


Одной из самых замечательных черт Шерлока Холмса была его способность отключать свой мозг и переключать все свои мысли на более легкие вещи всякий раз, когда он убеждал себя, что больше не может работать с пользой. Я помню, что в течение всего того памятного дня он погрузился в монографию, которую взялся о полифонических мотетах Лассюса. Что до меня, то я не обладал этой способностью отрешиться, и поэтому день казался бесконечным. Большое национальное значение вопроса, напряженность в высших кругах, непосредственный характер эксперимента, который мы проводили, — все это в совокупности действовало мне на нервы. Я испытал облегчение, когда, наконец, после легкого обеда мы отправились в нашу экспедицию. Лестрейд и Майкрофт встретили нас по предварительной договоренности у станции Глостер Роуд. Парадная дверь дома Оберштейна была оставлена открытой прошлой ночью, и мне было необходимо, так как Майкрофт Холмс категорически и с негодованием отказывался перелезать через перила, пройти и открыть дверь холла. К девяти часам мы все уже сидели в кабинете, терпеливо ожидая нашего человека.

Прошел час и еще один. Когда пробило одиннадцать, размеренный бой больших церковных часов, казалось, прозвучал как панихида о наших надеждах. Лестрейд и Майкрофт ерзали на своих местах и по два раза в минуту поглядывали на часы. Холмс сидел молча и сосредоточенно, веки его были полуопущены, но все чувства были начеку. Он резко поднял голову.

-- Он идет, -- сказал он.

За дверью кто-то украдкой шагнул. Теперь оно вернулось. Снаружи мы услышали шорох, а затем два резких удара молотком. Холмс встал, жестом приглашая нас оставаться на своих местах. Газ в холле был просто точкой света. Он открыл внешнюю дверь, а затем, когда мимо него проскользнула темная фигура, закрыл и запер ее. "Сюда!" мы услышали, как он сказал, и мгновение спустя наш человек стоял перед нами. Холмс последовал за ним вплотную, и когда человек повернулся с криком удивления и тревоги, он схватил его за воротник и швырнул обратно в комнату. Прежде чем наш заключенный успел восстановить равновесие, дверь закрылась, и Холмс встал, прислонившись к ней спиной. Мужчина огляделся, пошатнулся и без чувств упал на пол. От потрясения широкополая шляпа слетела с его головы, галстук сполз с губ, и появилась длинная светлая борода и мягкие, красивые, тонкие черты полковника Валентайна Уолтера.

Холмс удивленно присвистнул.

— На этот раз вы можете записать меня в задницу, Уотсон, — сказал он. «Это была не та птица, которую я искал».

"Кто он?" — с нетерпением спросил Майкрофт.

«Младший брат покойного сэра Джеймса Уолтера, главы Департамента подводных лодок. Да, да; Я вижу падение карт. Он приходит в себя. Я думаю, вам лучше предоставить его осмотр мне.

Мы перенесли распростертое тело на диван. Вот наш арестант сел, огляделся с испуганным лицом и провел рукой по лбу, как человек, не верящий своим чувствам.

"Что это?" он спросил. — Я пришел сюда, чтобы навестить мистера Оберштейна.

— Все известно, полковник Уолтер, — сказал Холмс. «Как английский джентльмен мог вести себя подобным образом, я не понимаю. Но вся ваша переписка и отношения с Оберштейном нам известны. Таковы и обстоятельства, связанные со смертью молодого Кадогана Уэста. Позвольте мне посоветовать вам заслужить хотя бы небольшое доверие к покаянию и исповеди, так как есть еще некоторые подробности, о которых мы можем узнать только из ваших уст».

Мужчина застонал и закрыл лицо руками. Мы ждали, но он молчал.

-- Уверяю вас, -- сказал Холмс, -- что все необходимое уже известно. Мы знаем, что вы нуждались в деньгах; что вы сняли отпечаток ключей, которые держал ваш брат; и что вы вступили в переписку с Оберштейном, который отвечал на ваши письма через рекламные колонки Daily Telegraph . Нам известно, что вы спустились в офис в тумане в понедельник вечером, но вас заметил и преследовал молодой Кадоган Уэст, у которого, вероятно, были какие-то причины подозревать вас. Он видел вашу кражу, но не мог поднять тревогу, так как вполне возможно, что вы везете бумаги своему брату в Лондон. Оставив все свои личные заботы, как добропорядочный гражданин, он следовал за вами в тумане и следовал за вами по пятам, пока вы не достигли этого самого дома. Тут он вмешался, и тогда, полковник Уолтер, вы добавили к государственной измене еще более ужасное преступление — убийство.

"Я не! Я не! Перед Богом клянусь, что не делал!» — воскликнул наш несчастный узник.

— Тогда расскажи нам, как Кадоган Уэст встретил свой конец до того, как ты положил его на крышу железнодорожного вагона.

"Я буду. Я клянусь вам, что я буду. Я сделал все остальное. Я признаю это. Это было именно так, как вы говорите. Долг на бирже должен был быть оплачен. Мне очень нужны были деньги. Оберштейн предложил мне пять тысяч. Это должно было спасти меня от разорения. Но что касается убийства, то я так же невиновен, как и вы.

"Что случилось потом?"

— У него были свои подозрения и раньше, и он преследовал меня, как вы описываете. Я не знал этого, пока не оказался у самой двери. Был густой туман, и на три ярда не было видно. Я дважды постучал, и Оберштейн подошел к двери. Подбежал молодой человек и спросил, что мы собираемся делать с бумагами. У Оберштейна был короткий спасательный круг. Он всегда носил его с собой. Когда Уэст ворвался вслед за нами в дом, Оберштейн ударил его по голове. Удар оказался смертельным. Он был мертв в течение пяти минут. Вот он лежал в зале, и мы не знали, что делать. Затем у Оберштейна возникла идея о поездах, которые останавливались у него под задним окном. Но сначала он рассмотрел бумаги, которые я принес. Он сказал, что три из них необходимы, и что он должен их сохранить. «Вы не можете оставить их себе, — сказал я. — Если их не вернут, в Вулвиче начнется ужасная ссора». «Я должен их сохранить, — сказал он, — потому что они такие технические, что за это время невозможно сделать копии». «Тогда они должны вернуться сегодня вечером все вместе», — сказал я. Он немного подумал, а потом закричал, что у него получилось. "Три я буду держать," сказал он. — Остальные мы запихнем в карман этого молодого человека. Когда его найдут, все дело, несомненно, будет поставлено на его счет. Я не видел другого выхода из этого, поэтому мы сделали, как он предложил. Мы ждали полчаса у окна, пока поезд не остановился. Она была такой густой, что ничего не было видно, и мы без труда опустили тело Уэста в поезд. На этом дело, насколько я мог судить, было кончено.

— А твой брат?

«Он ничего не сказал, но однажды поймал меня с ключами, и я думаю, что он подозревал. Я прочитал в его глазах, что он подозревает. Как вы знаете, он больше никогда не поднимал головы.

В комнате повисла тишина. Его сломал Майкрофт Холмс.

«Вы не можете возместить ущерб? Это облегчило бы вашу совесть и, возможно, наказание.

«Какое возмещение я могу сделать?»

— Где Оберштейн с бумагами?

"Я не знаю."

— Он не дал вам адреса?

«Он сказал, что письма в Hôtel du Louvre в Париже в конечном итоге дойдут до него».

«Тогда возмещение ущерба все еще в ваших силах», — сказал Шерлок Холмс.

«Я сделаю все, что смогу. Я не обязан этому парню особой доброжелательностью. Он был моей погибелью и моим падением».

«Вот бумага и ручка. Садись за этот стол и пиши под мою диктовку. Направьте конверт по указанному адресу. Это верно. Теперь письмо:


"Уважаемый господин,

«Что касается нашей сделки, вы, несомненно, уже заметили, что отсутствует одна существенная деталь. У меня есть отслеживание, которое сделает его полным. Однако это навлекло на меня дополнительные хлопоты, и я должен просить вас о дополнительном авансе в размере пятисот фунтов. Я не доверю его почте и не возьму ничего, кроме золота или банкнот. Я бы приехал к вам за границу, но это вызвало бы замечание, если бы я сейчас покинул страну. Поэтому я рассчитываю встретиться с вами в курительной комнате отеля «Чаринг-Кросс» в полдень в субботу. Помните, что будут взяты только английские банкноты или золото.


«Это будет очень хорошо. Я очень удивлюсь, если он не доставит нашего человека.

И это произошло! Это вопрос истории — той тайной истории нации, которая часто гораздо более интимна и интересна, чем ее публичные хроники, — что Оберштейн, жаждущий совершить переворот своей жизни, попался на удочку и был благополучно поглощен на пятнадцать лет. в британской тюрьме. В его сундуке были найдены бесценные планы Брюса-Партингтона, которые он выставил на аукционы во всех военно-морских центрах Европы.

Полковник Уолтер умер в тюрьме к концу второго года своего заключения. Что касается Холмса, то он вернулся освеженным к своей монографии о полифонических мотетах Лассюса, которая с тех пор была напечатана для частного обращения и, по мнению экспертов, является последним словом по этому вопросу. Несколько недель спустя я случайно узнал, что мой друг провел день в Виндзоре, откуда вернулся с удивительно красивой изумрудной булавкой для галстука. Когда я спросил его, купил ли он ее, он ответил, что это подарок от одной любезной дамы, в интересах которой ему когда-то посчастливилось выполнить небольшое поручение. Он больше ничего не сказал; но мне кажется, что я могу угадать имя этой дамы, и я почти не сомневаюсь, что изумрудная булавка навсегда напомнит моему другу об авантюрных планах Брюса-Партингтона.


У. СОМЕРСЕТ МОЭМ


Предатель


Когда Эшенден, получивший поручение о ряде шпионов, работающих из Швейцарии, был впервые отправлен туда, Р., желая, чтобы он ознакомился с докладами, которые ему необходимо будет получить, вручил ему сообщения, пачку машинописных документы человека, известного в секретных службах как Густав.

«Он лучший парень, который у нас есть, — сказал Р. — Его информация всегда очень полна и обстоятельна. Я хочу, чтобы вы уделяли его докладам самое пристальное внимание. Конечно, Густав умный малый, но нет причин, по которым мы не должны получать такие же хорошие отчеты от других агентов. Это просто вопрос точного объяснения того, чего мы хотим».

Густав, живший в Базеле, представлял швейцарскую фирму с филиалами во Франкфурте, Мангейме и Кельне и благодаря своему бизнесу мог без риска въезжать в Германию и выезжать из нее. Он путешествовал вверх и вниз по Рейну и собирал материалы о передвижении войск, производстве боеприпасов, душевном состоянии страны (точка, на которой Р. делал упор) и других вопросах, по которым союзники хотели получить информацию. В его частых письмах к жене скрывался хитроумный код, и как только она получала их в Базеле, она отправляла их Эшендену в Женеву, который извлекал из них важные факты и сообщал их в надлежащем месте. Каждые два месяца Густав приходил домой и готовил один из отчетов, которые служили образцом для других шпионов в этом конкретном отделе секретной службы.

Его работодатели были довольны Густавом, а у Густава были причины быть довольными своими работодателями. Его услуги были так полезны, что ему не только платили больше, чем другим, но и время от времени за особые сенсации он получал солидную премию.

Это продолжалось больше года. Тут что-то возбудило в Р. быстрые подозрения: он был человек удивительной живости, не столько ума, сколько инстинкта, и ему вдруг показалось, что происходит какая-то ерунда. Он не сказал Эшендену ничего определенного (что бы Р. ни предположил, он был склонен держать при себе), но велел ему ехать в Базель, поскольку Густав был в то время в Германии, и поговорить с женой Густава. Он предоставил Эшендену решать направление разговора.

Приехав в Базель и оставив сумку на вокзале, так как он еще не знал, придется ли ему оставаться или нет, он сел на трамвайчике до угла улицы, на которой жил Густав, и быстрым взглядом увидел что его не преследовали, пошел к дому, который искал. Это был многоквартирный дом, производивший впечатление приличной бедности, и Эшенден предположил, что в нем жили клерки и мелкие торговцы. Сразу за дверью была лавка сапожника, и Эшенден остановился.

— Здесь живет герр Грабов? — спросил он на своем не слишком беглом немецком языке.

— Да, я видел, как он поднимался несколько минут назад. Вы найдете его внутри.

Эшенден был поражен, так как только накануне он получил через жену Густава письмо, адресованное из Мангейма, в котором Густав с помощью своего кода сообщил номера некоторых полков, только что перешедших Рейн. Эшенден счел неразумным задавать сапожнику тот вопрос, который возник у него на устах, поэтому поблагодарил его и поднялся на третий этаж, где, как он уже знал, живет Густав. Он позвонил в колокольчик и услышал, как он звенит внутри. Через мгновение дверь отворил щеголеватый человечек с круглой гладко выбритой головой и в очках. На нем были ковровые тапочки.

— Герр Грабов? — спросил Эшенден.

— К вашим услугам, — сказал Густав.

"Могу ли я войти?"

Густав стоял спиной к свету, и Эшенден не мог видеть выражение его лица. Он почувствовал минутное колебание и назвал имя, под которым получал письма Густава из Германии.

— Заходите, заходите. Я очень рад вас видеть.

Густав провел меня в душную маленькую комнату, тяжелую резной дубовой мебелью, а на большом столе, покрытом скатертью из зеленого вельвета, стояла пишущая машинка. Густав, по-видимому, был занят составлением одного из своих бесценных отчетов. У открытого окна сидела женщина и штопала носки, но по слову Густава встала, собрала свои вещи и ушла. Эшенден нарушил прекрасную картину супружеского счастья.

"Садитесь, пожалуйста. Какое счастье, что я оказался в Базеле! Давно хотел с тобой познакомиться. Я только что вернулся из Германии. Он указал на листы бумаги возле пишущей машинки. — Я думаю, вы будете довольны новостями, которые я принес. У меня есть очень ценная информация». Он усмехнулся. «Никогда не жалко получить бонус».

Он был очень сердечен, но Эшендену его сердечность казалась фальшивой. Густав не сводил глаз, улыбаясь из-под очков, настороженно устремленных на Эшендена, и, возможно, в них была легкая нервозность.

— Вы, должно быть, ехали быстро, раз добрались сюда всего через несколько часов после того, как ваше письмо, отправленное сюда, а затем пересланное вашей женой, попало ко мне в Женеву.

«Это очень вероятно. Одна вещь, которую я должен был вам сказать, это то, что немцы подозревают, что информация передается посредством коммерческих писем, и поэтому они решили задержать всю почту на границе на восемь и сорок часов».

— Понятно, — дружелюбно сказал Эшенден. — И не поэтому ли вы предусмотрительно датировали свое письмо через сорок восемь часов после того, как отправили его?

"Это я сделал? Это было очень глупо с моей стороны. Должно быть, я ошибся с днем месяца.

Эшенден посмотрел на Густава с улыбкой. Это было очень тонко; Густав, деловой человек, слишком хорошо знал, насколько важна в его конкретной работе точность даты. Окольные пути, по которым необходимо было получать информацию из Германии, затрудняли быструю передачу новостей, и было важно точно знать, в какие дни произошли определенные события.

— Позвольте мне взглянуть на ваш паспорт, — сказал Эшенден.

— Что вам нужно от моего паспорта?

«Я хочу видеть, когда вы въехали в Германию и когда выехали».

«Но вы же не воображаете, что мои приезды и отъезды отмечаются в моем паспорте? У меня есть способы пересечь границу.

Эшенден много знал об этом. Он знал, что и немцы, и швейцарцы строго охраняют границу.

"Ой? Почему бы вам не пересечься обычным способом? Вы были наняты, потому что ваша связь со швейцарской фирмой, поставляющей необходимые товары в Германию, позволяла вам путешествовать туда и обратно без подозрений. Я понимаю, что при попустительстве немцев можно пройти мимо немецких часовых, но как насчет швейцарцев?

Густав принял возмущенный вид.

"Я вас не понимаю. Вы хотите сказать, что я на службе у немцев? Даю вам честное слово. . . Я не позволю, чтобы моя прямолинейность подвергалась сомнению».

«Вы не будете единственным, кто берет деньги с обеих сторон и не предоставляет ценную информацию ни той, ни другой».

«Ты делаешь вид, что моя информация не имеет никакой ценности? Почему же тогда вы дали мне больше бонусов, чем получил любой другой агент? Полковник неоднократно выражал высочайшее удовлетворение моими услугами».

Теперь была очередь Эшендена быть сердечным.

«Ну, ну, мой дорогой друг, не пытайтесь оседлать лошадь. Вам не кажется, что мы оставляем заявления наших агентов без подтверждения или что мы настолько глупы, что не следим за их передвижениями? Даже самые лучшие шутки не выдерживают бесконечного повторения. Я в мирное время юморист по профессии и говорю вам это по горькому опыту». Теперь Эшенден подумал, что настал момент, чтобы попытаться блефовать; он кое-что знал об отличной, но сложной игре в покер. «У нас есть информация, что вы не были в Германии ни теперь, ни с тех пор, как вы были у нас наняты, а тихо сидели здесь, в Базеле, и все ваши сообщения основаны только на вашем богатом воображении».

Густав посмотрел на Эшендена и увидел лицо, выражающее только терпимость и хорошее настроение. Улыбка медленно скользнула по его губам, и он слегка пожал плечами.

— Неужели вы думаете, что я был таким дураком, чтобы рисковать жизнью из-за пятидесяти фунтов в месяц? Я люблю мою жену."

Эшенден откровенно рассмеялся.

"Я поздравляю вас. Не каждый может обольщаться тем, что целый год дурачил нашу разведку».

«У меня была возможность зарабатывать деньги без каких-либо трудностей. Моя фирма перестала посылать меня в Германию в начале войны, но я узнал все, что мог, от других путешественников, держал ухо востро в ресторанах и пивных, читал немецкие газеты. Я получил массу удовольствия, посылая вам отчеты и письма».

— Неудивительно, — сказал Эшенден.

"Чем ты планируешь заняться?"

"Ничего. Что мы можем сделать? Вы не считаете, что мы будем продолжать платить вам жалованье?

— Нет, я не могу этого ожидать.

— Кстати, если не нескромно, могу я спросить, не играли ли вы с немцами в одну и ту же игру?

— О нет, — яростно воскликнул Густав. «Как ты можешь так думать? Мои симпатии абсолютно про-союзнические. Мое сердце полностью с тобой».

"А почему бы не?" — спросил Эшенден. «У немцев есть все деньги в мире, и нет никаких причин, по которым вы не должны получить часть из них. Мы могли бы время от времени давать вам информацию, за которую немцы были бы готовы платить».

Густав барабанил пальцами по столу. Он взял лист уже бесполезного отчета.

«Немцы — опасные люди, с которыми можно вмешиваться».

«Вы очень умный человек. И ведь, даже если ваша зарплата остановлена, вы всегда можете заработать бонус, принося нам новости, которые могут быть нам полезны. Но это должно быть обосновано; в дальнейшем мы платим только по результатам».

«Я подумаю об этом».

На мгновение или два Эшенден оставил Густава в своих размышлениях. Он зажег сигарету и смотрел, как дым, который он вдохнул, растворяется в воздухе. Он тоже думал.

— Есть ли что-нибудь особенное, что вы хотите узнать? — неожиданно спросил Густав.

Эшенден улыбнулся.

«Для вас это стоило бы пару тысяч швейцарских франков, если бы вы могли сказать мне, что немцы делают со своим шпионом в Люцерне. Он англичанин, и его зовут Грантли Кейпор.

— Я слышал это имя, — сказал Густав. Он сделал паузу. "Как долго вы можете остаться здесь?"

«Столько, сколько необходимо. Я сниму номер в гостинице и дам вам номер. Если вам есть что сказать мне, вы можете быть уверены, что найдете меня в моей комнате в девять утра каждое утро и в семь вечера.

«Я не должен рисковать, приезжая в отель. Но я могу писать».

"Очень хорошо."

Эшенден поднялся, чтобы уйти, и Густав проводил его до двери.

— Значит, мы расстанемся без обид? он спросил.

"Конечно. Ваши отчеты останутся в наших архивах как образцы того, каким должен быть отчет».

Эшенден провел два или три дня в Базеле. Его это не очень забавляло. Он проводил много времени в книжных магазинах, перелистывая страницы книг, которые стоило бы прочесть, если бы жизнь длилась тысячу лет. Однажды он увидел Густава на улице. На четвертое утро вместе с кофе ему принесли письмо. Конверт принадлежал неизвестной ему коммерческой фирме, а внутри лежал машинописный лист. Не было ни адреса, ни подписи. Эшенден подумал, знал ли Густав, что пишущая машинка может выдать своего владельца так же точно, как и почерк. Дважды внимательно прочитав письмо, он поднес бумагу к свету, чтобы увидеть водяной знак (у него не было на то причин, кроме того, что так всегда делают сыщики детективных романов), затем чиркнул спичкой и смотрел, как она горит. Он скомкал обугленные фрагменты в руке.

Он встал, воспользовавшись своим положением, чтобы позавтракать в постели, собрал чемодан и сел на ближайший поезд в Берн. Оттуда он смог послать кодовую телеграмму Р. Инструкции были даны ему в устной форме через два дня, в спальне его гостиницы, в час, когда никто не мог быть замечен прогуливающимся по коридору, и в пределах двадцати часов. За четыре часа, хотя и окольным путем, он прибыл в Люцерн.

Сняв номер в отеле, в котором ему было приказано остановиться, Эшенден вышел; был прекрасный день в начале августа, и солнце сияло на безоблачном небе. Он не был в Люцерне с тех пор, как был мальчиком, и смутно помнил крытый мост, большого каменного льва и церковь, в которой он сидел, скучая, но впечатленный, пока они играли на органе; и теперь, бродя по тенистой набережной (а озеро выглядело таким же безвкусным и ненастоящим, как на открытках с картинками), он старался не столько найти дорогу в полузабытой сцене, сколько воссоздать в уме какое-то воспоминание о застенчивый и жадный юноша, столь нетерпеливый к жизни (которую он видел не в настоящем своего отрочества, а только в будущем своей зрелости), который так давно там бродил. Но ему казалось, что самое яркое из его воспоминаний было не о нем самом, а о толпе; он как будто помнил солнце, жару и людей; поезд был битком набит, гостиница тоже, пароходы по озеру были битком набиты, и на причалах и на улицах вы пробирались среди толпы отдыхающих. Они были толстые, старые, уродливые и странные, и от них воняло. Теперь, в военное время, Люцерн был таким же безлюдным, каким он должен был быть до того, как мир в целом обнаружил, что Швейцария — игровая площадка Европы. Большинство отелей было закрыто, улицы были пусты, гребные лодки лениво покачивались у кромки воды, и их некому было взять напрокат, а на аллеях у озера можно было увидеть только серьезных швейцарцев, заявляющих о своем нейтралитете. , как такса, на прогулку с ними. Эшенден почувствовал себя воодушевленным одиночеством и, усевшись на скамью лицом к воде, намеренно отдался этому ощущению. Правда, озеро было нелепое, вода слишком голубая, горы слишком снежные, и красота его, бьющая в лицо, скорее раздражала, чем трепетала; но все же было что-то приятное в этой перспективе, бесхитростная откровенность, как в одной из Мендельсоновских « Песен без слов» , что вызывало у Эшендена самодовольную улыбку. Люцерна напомнила ему восковые цветы под стеклянными колпаками, часы с кукушкой и причудливую работу из берлинской шерсти. Пока держалась хорошая погода, он был готов веселиться. Он не понимал, почему бы ему хотя бы не попытаться совместить удовольствие для себя с пользой для своей страны. Он путешествовал с новеньким паспортом в кармане, под чужой фамилией, и это давало ему приятное ощущение владения новой личностью. Он часто слегка уставал от самого себя, и на какое-то время его отвлекало то, что он был просто созданием поверхностного изобретения Р. Опыт, которым он только что наслаждался, апеллировал к его острому чувству абсурда. Р., правда, не видел в этом забавы: то чувство юмора, которым обладал Р., было сардоническим, и он не имел склонности принимать всерьез шутки за свой счет. Для этого надо уметь смотреть на себя со стороны и быть одновременно зрителем и актером в приятной комедии жизни. Р. был солдатом и считал самоанализ нездоровым, неанглийским и непатриотичным.

Эшенден встал и медленно пошел к своему отелю. Это была небольшая немецкая гостиница второго класса, безукоризненно чистая, и из его спальни открывался прекрасный вид; он был обставлен ярко лакированной смоляной сосной, и хотя в холодный сырой день он был бы жалким, в такую теплую и солнечную погоду он был веселым и приятным. В холле стояли столики, он сел за один из них и заказал бутылку пива. Хозяйке было любопытно узнать, почему в это мертвое время года он приехал погостить, и он был рад удовлетворить ее любопытство. Он сказал ей, что недавно оправился от приступа тифа и приехал в Люцерн, чтобы восстановить свои силы. Он работал в отделе цензуры и воспользовался случаем, чтобы освежить свой ржавый немецкий. Он спросил ее, может ли она порекомендовать ему учителя немецкого языка. Хозяйка дома была белокурой пышнотелой швейцаркой, добродушной и болтливой, так что Эшенден был уверен, что она повторит в надлежащем месте информацию, которую он ей сообщил. Теперь была его очередь задать несколько вопросов. Она много говорила о войне, из-за которой отель, в этот месяц настолько переполненный, что приходилось искать комнаты для посетителей в соседних домах, был почти пуст. Несколько человек пришли с улицы, чтобы поесть на пенсии , но постоянных гостей у нее было всего двое. Один был пожилой ирландской парой, которая жила в Веве и проводила лето в Люцерне, а другой был англичанином и его женой. Она была немкой, и поэтому они были вынуждены жить в нейтральной стране. Эшенден старался не проявлять к ним особого интереса — он узнал в описании Грэнтли Кейпор, — но по собственному желанию она сказала ему, что большую часть дня они гуляли по горам. Герр Кайпор был ботаником и очень интересовался флорой страны. Его дама была очень милой женщиной и остро чувствовала свое положение. Эх, война не может длиться вечно. Хозяйка суетливо удалилась, и Эшенден поднялся наверх.

Обед был в семь, и, желая быть в столовой раньше всех, чтобы иметь возможность подвести итоги своим прибывающим гостям, он спустился, как только услышал звонок. Это была очень простая, чопорная, выбеленная комната со стульями из той же блестящей смоляной сосны, что и в его спальне, а на стенах олеографии швейцарских озер. На каждом столике стоял букет цветов. Все было опрятно и чисто и предвещало плохой ужин. Эшенден хотел бы наверстать упущенное, заказав бутылку лучшего рейнского вина, которое есть в отеле, но не решился привлечь к себе внимание экстравагантностью (увидел на двух-трех столах полупустые бутылки столового вина). хокке, что навело его на мысль, что его товарищи по гостям пьют бережливо), и поэтому ограничился тем, что заказал пинту лагера. Вскоре вошли один или два человека, одинокие мужчины с какой-то профессией в Люцерне и, очевидно, швейцарцы, и каждый сел за свой маленький столик и развязал салфетки, которые они аккуратно связали в конце завтрака. Они прислоняли газеты к кувшинам с водой и читали, шумно поглощая суп. Затем вошел очень старый высокий согбенный мужчина с седыми волосами и висячими усами в сопровождении маленькой седой старушки в черном. Это, несомненно, были ирландский полковник и его жена, о которых говорила хозяйка. Они сели на свои места, и полковник налил наперсток вина жене и наперсток себе. Они молча ждали, когда пышногрудая, сердечная служанка подаст им обед.

Наконец прибыли люди, которых ждал Эшенден. Он изо всех сил старался читать немецкую книгу и только благодаря самообладанию позволил себе лишь на одно мгновение поднять глаза, когда они вошли. Его взгляд показал ему человека лет сорока пяти с короткие темные волосы, несколько седые, среднего роста, но дородные, с широким румяным чисто выбритым лицом. На нем была рубашка с открытым воротом, с широким воротником и серый костюм. Он шел впереди жены, и от нее Эшенден только производил впечатление немки скромной и запыленной. Грантли Кейпор сел и начал громким голосом объяснять официантке, что они совершили огромную прогулку. Они были на какой-то горе, название которой ничего не значило для Эшендена, но вызывало у девушки выражение удивления и энтузиазма. Затем Кайпор, по-прежнему бегло говоря по-немецки, но с заметным английским акцентом, сказал, что они так опоздали, что даже не подошли помыться, а только что ополоснули руки на улице. У него был звонкий голос и веселые манеры.

«Скорее подавай, мы с голоду замёрзли, а пива принеси, три бутылки принеси. Либер Готт , какая у меня жажда!»

Он казался человеком буйной жизненной силы. Он внес в эту унылую, чересчур чистую столовую дыхание жизни, и все в ней вдруг оживились. Он стал говорить с женой по-английски, и все, что он говорил, было слышно всем; но в настоящее время она прервала его с замечанием, сделанным вполголоса. Кайпор остановился, и Эшенден почувствовал, что его взгляд обращен в его сторону. Миссис Кейпор заметила появление незнакомца и обратила на это внимание своего мужа. Эшенден перевернул страницу книги, которую притворялся, что читает, но почувствовал, что взгляд Кэйпор пристально смотрит на него. Когда он снова обратился к жене, это было так тихо, что Эшенден даже не мог сказать, на каком языке он говорил, но когда служанка принесла им суп, Кайпор, его голос все еще тихим, задал ей вопрос. Было ясно, что он спрашивает, кто такой Эшенден. Эшенден уловил ответ горничной, но одно слово «земля» .

Один или два человека поужинали и пошли ковырять в зубах. Старый ирландский полковник и его старая жена встали из-за стола, и он отошел в сторону, чтобы пропустить ее. Они съели свою еду, не обменявшись ни словом. Она медленно подошла к двери; но полковник остановился, чтобы перемолвиться словечком со швейцарцем, который мог бы быть местным поверенным, и когда она подошла к нему, то стояла там, скучая и с овечьим взглядом, терпеливо ожидая, когда ее муж придет и откроет ей дверь. Эшенден понял, что она никогда не открывала для себя дверь. Она не знала, как это сделать. Через минуту полковник своей старой, старой походкой подошел к двери и отворил ее; она потеряла сознание, и он последовал за ней. Это маленькое происшествие дало ключ ко всей их жизни, и по нему Эшенден начал реконструировать их истории, обстоятельства и характеры; но он подтянулся: он не мог позволить себе роскоши творчества. Он закончил ужин.

Выйдя в холл, он увидел привязанного к ножке стола бультерьера и мимоходом машинально опустил руку, чтобы погладить висячие, мягкие уши собаки. Хозяйка стояла у подножия лестницы.

«Чей этот милый зверь?» — спросил Эшенден.

— Он принадлежит герру Кейпору. Фрици, так его зовут. Герр Кэйпор говорит, что у него более длинная родословная, чем у короля Англии.

Фрици потерся о ногу Эшендена и искал носом его ладонь. Эшенден поднялся наверх за своей шляпой, а когда спустился, увидел, что Кайпор стоит у входа в отель и разговаривает с хозяйкой. По внезапной тишине и их скованным манерам он догадался, что Кайпор наводит справки о нем. Когда он прошел между ними, на улицу, краем глаза он заметил, как Кайпор бросила на него подозрительный взгляд. Тогда это открытое, веселое красное лицо приобрело лукаво-хитрое выражение.

Эшенден прогуливался, пока не нашел таверну, где можно было выпить кофе под открытым небом, и, чтобы вознаградить себя за бутылку пива, которую чувство долга заставило его выпить за обедом, заказал лучший бренди, который был в доме. Он был рад наконец встретиться лицом к лицу с человеком, о котором он так много слышал, и надеялся через день или два познакомиться с ним. Никогда не бывает очень трудно узнать любого, у кого есть собака. Но он не торопился; он позволял вещам идти своим чередом: с целью, которую он имел в виду, он не мог позволить себе торопиться.

Эшенден рассмотрел обстоятельства. Грантли Кейпор был англичанином, родившимся по паспорту в Бирмингеме, и ему было сорок два года. Его жена, на которой он был женат одиннадцать лет, была немкой по происхождению и по происхождению. Это было достоянием общественности. Информация о его прошлом содержалась в частном документе. Согласно этому, он начал жизнь в адвокатской конторе в Бирмингеме, а затем увлекся журналистикой. Он был связан с английской газетой в Каире и с другой в Шанхае. Там он попал в беду за попытку получить деньги обманным путем и был приговорен к небольшому сроку лишения свободы. Все следы его были потеряны в течение двух лет после его освобождения, когда он снова появился в судоходной конторе в Марселе. Оттуда, все еще занимаясь судоходством, он отправился в Гамбург, где женился, и в Лондон. В Лондоне он открыл для себя экспортный бизнес, но через некоторое время потерпел неудачу и был объявлен банкротом. Он вернулся в журналистику. С началом войны он снова занялся судоходством и в августе 1914 года спокойно жил со своей женой-немкой в Саутгемптоне. В начале следующего года он сказал своим хозяевам, что из-за национальности жены его положение невыносимо; они не нашли в нем вины и, признав, что он попал в затруднительное положение, удовлетворили его просьбу о переводе его в Геную. Здесь он оставался до тех пор, пока Италия не вступила в войну, но затем дал уведомление и с его документами в полном порядке пересек границу и поселился в Швейцарии.

Все это указывало на человека сомнительной честности и неустроенного нрава, без образования и без финансового положения; но факты ни для кого не имели значения, пока не обнаружилось, что Кайпор определенно с начала войны, а может быть, и раньше состоял на службе в германском разведывательном управлении. У него была зарплата сорок фунтов в месяц. Но, хотя это было опасно и коварно, не было бы предпринято никаких шагов, чтобы расправиться с ним, если бы он удовлетворился передачей таких новостей, которые он мог получить в Швейцарии. Там он не мог причинить большого вреда, и, возможно, даже можно было бы использовать его для передачи информации, которую желательно сообщить противнику. Он и понятия не имел, что о нем что-либо известно. Его письма, а он получал немало, подвергались строгой цензуре; существовало несколько кодов, которые люди, занимавшиеся такими вопросами, в конце концов не смогли расшифровать, и вполне возможно, что рано или поздно со временем удастся заполучить организацию, которая все еще процветала в Англии. Но затем он сделал то, что привлекло к нему внимание Р. Если бы он знал это, никто бы не упрекнул его в том, что он трясся в своих ботинках: Р. был не очень хорошим человеком, с которым можно было бы оказаться не на той стороне. Кайпор завязал знакомство в Цюрихе с молодым испанцем по имени Гомес, недавно поступившим на британскую разведку, своей национальностью вселил в него уверенность и сумел выведать у него факт, что тот занимается шпионажем. Вероятно, испанец, с очень человеческим желанием показаться важным, только и делал, что говорил таинственно; но, по информации Кайпора, за ним наблюдали, когда он ездил в Германию, и однажды его поймали, когда он отправлял письмо в коде, который в конечном итоге был расшифрован. Его судили, осудили и расстреляли. Было достаточно плохо потерять полезного и бескорыстного агента, но это влекло за собой, помимо смены безопасного и простого кода. Р. не был доволен. Но Р. был не из тех, кто позволит жажде мести помешать достижению его главной цели, и ему пришло в голову, что, если Кайпор просто предал свою страну из-за денег, можно было бы заставить его взять больше денег, чтобы предать его. работодатели. Тот факт, что ему удалось передать в их руки агента союзников, должен казаться им залогом его добросовестности. Он может быть очень полезен. Но Р. понятия не имел, что за человек Кайпор, он прожил свою жалкую, скрытую жизнь безвестно, и единственная сохранившаяся его фотография была сделана на паспорт. Инструкции Эшендена заключались в том, чтобы познакомиться с Кайпором и посмотреть, есть ли шанс, что он будет честно работать на британцев: если он думает, что есть, он имеет право прощупать его и, если его предложения будут встречены благосклонно, сделать определенные предложения. Это была задача, требующая такта и человеческого знания. Если, с другой стороны, Эшенден пришел к выводу, что Кайпор нельзя купить, он должен был наблюдать и сообщать о его перемещениях. Информация, которую он получил от Густава, была расплывчатой, но важной; в нем был только один момент, который был интересен, а именно то, что глава германского разведывательного управления в Берне все больше беспокоился о бездействии Кайпора. Кайпор просил более высокую зарплату, и майор фон П. сказал ему, что он должен ее заработать. Возможно, он уговаривал его поехать в Англию. Если бы его удалось убедить пересечь границу, дело Эшендена было бы сделано.

— Какого черта, ты думаешь, я уговорю его сунуть голову в петлю? — спросил Эшенден.

«Это не будет петля; это будет расстрельная команда», — сказал Р.

— Кайпор умница.

— Ну будь умнее, черт бы тебя побрал.

Эшенден решил, что не будет предпринимать никаких шагов для знакомства с Кайпором, но позволит ему сделать первые шаги. Если от него требовали результатов, то ему наверняка пришло в голову, что стоило бы заговорить с англичанином, служившим в цензурном ведомстве. Эшенден был подготовлен с запасом информации, обладание которой не могло ни в малейшей степени принести пользу Центральным державам. Имея фальшивое имя и фальшивый паспорт, он почти не опасался, что Кайпор догадается, что он британский агент.

Эшендену не пришлось долго ждать. На следующий день он сидел в дверях отеля, пил чашку кофе и уже в полусне после основательного mittagessen , когда Кайпоры вышли из столовой. Миссис Кейпор поднялась наверх, и Кейпор выпустил свою собаку. Собака подбежала и дружелюбно прыгнула на Эшендена.

— Иди сюда, Фрици, — крикнула Кайпор, а затем Эшендену: — Мне очень жаль. Но он довольно нежен.

— О, все в порядке. Он не причинит мне вреда».

Кайпор остановился в дверях.

«Он бультерьер. Их не часто увидишь на континенте. Пока он говорил, казалось, что он оценивает Эшендена; — обратился он к горничной. — Кофе, пожалуйста, фройляйн . Вы только что приехали, не так ли?

— Да, я пришел вчера.

"Действительно? Я не видел тебя вчера в столовой. Ты собираешься остаться?

"Я не знаю. Я был болен и пришел сюда, чтобы выздороветь».

Горничная пришла с кофе и, увидев, как Кайпор разговаривает с Эшенденом, поставила поднос на стол, за которым он сидел. Кайпор слегка смущенно рассмеялся.

— Я не хочу навязывать себя тебе. Я не знаю, почему горничная поставила мой кофе на ваш стол.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Эшенден.

— Очень мило с твоей стороны. Я так долго жил на континенте, что постоянно забываю, что мои соотечественники склонны смотреть на это как на позорную дерзость, если вы разговариваете с ними. Кстати, вы англичанин или американец?

— Английский, — сказал Эшенден.

Эшенден был по натуре очень застенчивым человеком, и он тщетно пытался вылечить себя от неблаговидного в его возрасте недостатка, но при случае умел эффективно им воспользоваться. Теперь он нерешительно и неуклюже объяснил факты, которые накануне рассказал хозяйке и что, по его убеждению, она уже передала информацию Кайпору.

«Вы не могли бы приехать в лучшее место, чем Люцерн. Это оазис мира в этом утомленном войной мире. Когда вы здесь, вы можете почти забыть, что идет такая вещь, как война. Вот почему я пришел сюда. По профессии я журналист».

— Я не мог не задаться вопросом, писали ли вы, — сказал Эшенден с нетерпеливой робкой улыбкой.

Было ясно, что он не узнал об этом «оазисе мира в измученном войной мире» в судоходной конторе.

— Видите ли, я женился на немке, — серьезно сказал Кайпор.

"Да неужели?"

«Я не думаю, что кто-то может быть более патриотичным, чем я, я англичанин насквозь, и я не против сказать вам, что, по моему мнению, Британская империя является величайшим инструментом добра, который когда-либо видел мир. но, имея жену-немку, я, естественно, вижу во многом обратную сторону медали. Не надо говорить мне, что у немцев есть недостатки, но, честно говоря, я не готов признать, что они воплощения дьявола. В начале войны моей бедной жене пришлось очень тяжело в Англии, и я, например, не мог бы ее винить, если бы она чувствовала себя из-за этого довольно горько. Все думали, что она шпионка. Это заставит вас смеяться, когда вы узнаете ее. Она типичная немецкая домохозяйка , которая не заботится ни о чем, кроме своего дома, мужа и нашего единственного ребенка Фрици. Кайпор погладил свою собаку и рассмеялся. — Да, Фрици, ты ведь наш ребенок, не так ли? Естественно, это делало мое положение очень неловким, я был связан с очень важными бумагами, и моих редакторов это не устраивало. Ну, короче говоря, я думал, что самым достойным выходом будет уйти в отставку и переехать в нейтральную страну, пока буря не уляжется. Мы с женой никогда не обсуждаем войну, хотя должен вам сказать, что это больше касается меня, чем ее, она гораздо более терпима, чем я, и охотнее смотрит на это ужасное дело с моей точки зрения, чем я. я от нее.

— Странно, — сказал Эшенден. «Как правило, женщины гораздо более бешеные, чем мужчины».

«Моя жена — очень замечательный человек. Я хотел бы познакомить вас с ней. Кстати, я не знаю, знаете ли вы мое имя. Грантли Кэйпор.

— Меня зовут Сомервиль, — сказал Эшенден.

Он рассказал ему тогда о своей работе в отделе цензуры, и ему показалось, что в глазах Кайпора появилось какое-то пристальное внимание. Вскоре он сказал ему, что ищет кого-нибудь, кто будет давать ему уроки разговорной речи по-немецки, чтобы он мог подточить свое заржавевшее знание языка; и пока он говорил, мысль мелькнула у него в голове: он взглянул на Кайпора и увидел, что та же мысль пришла к нему. В тот же миг им пришло в голову, что было бы неплохо, если бы учителем Эшендена стала миссис Кейпор.

«Я спросил нашу домовладелицу, не может ли она найти мне кого-нибудь, и она ответила, что думает, что сможет. Я должен спросить ее снова. Должно быть нетрудно найти человека, который готов приходить и говорить со мной по-немецки по часу в день.

— Я бы никого не взял по рекомендации хозяйки, — сказал Кайпор. «В конце концов, вам нужен кто-то с хорошим северогерманским акцентом, а она говорит только по-швейцарски. Я спрошу у жены, знает ли она кого-нибудь. Моя жена очень образованная женщина, и вы можете доверять ее рекомендации».

"Очень мило с Вашей стороны."

Эшенден спокойно наблюдал за Грантли Кейпором. Он заметил, как маленькие серо-зеленые глазки, которых он не мог видеть прошлой ночью, противоречили красной добродушной прямоте лица. Они были быстры и изворотливы, но когда разум позади них был захвачен неожиданной идеей, они внезапно замерли. Это давало своеобразное ощущение работы мозга. Эти глаза не внушали доверия; Кайпор делал это своей веселой, добродушной улыбкой, открытостью широкого, обветренного лица, удобной тучностью и бодростью своего громкого, басовитого голоса. Сейчас он изо всех сил старался быть любезным. Пока Эшенден разговаривал с ним, все еще немного застенчиво, но приобретая уверенность благодаря своей беззаботной, сердечной манере, способной расположить к себе любого, он заинтриговал, вспомнив, что этот человек был обычным шпионом. Его разговору придавало остроту мысль о том, что он был готов продать свою страну не более чем за сорок фунтов в месяц. Эшенден знал Гомеса, молодого испанца, которого предал Кайпор. Это был бойкий юноша, любивший приключения, и он взялся за свою опасную миссию не из-за заработанных ею денег, а из страсти к романтике. Ему было забавно перехитрить неуклюжего немца, и его чувство абсурда взволновало, когда он сыграл роль в шокирующем шиллинге. Не очень приятно было думать о нем сейчас, в шести футах под землей, во дворе тюрьмы. Он был молод и обладал определенной грацией жестов. Эшенден задавался вопросом, чувствовал ли Кайпор угрызения совести, когда предал его гибели.

— Я полагаю, вы немного знаете немецкий? — спросил Кайпор, заинтересовавшись незнакомцем.

«О да, я был студентом в Германии и бегло говорил на нем, но это было давно, и я забыл. Я до сих пор могу читать это очень комфортно».

— О да, я заметил, что прошлой ночью вы читали немецкую книгу.

Дурак! Прошло совсем немного времени с тех пор, как он сказал Эшендену, что не видел его за обедом. Интересно, заметил ли Кайпор промах? Как трудно было никогда не сделать его! Эшенден должен быть настороже; больше всего его нервировала мысль о том, что он может недостаточно охотно откликнуться на свое вымышленное имя Сомервиль. Конечно, всегда оставался шанс, что Кайпор специально оговорился, чтобы увидеть по лицу Эшендена, заметил ли он что-нибудь. Кайпор встал.

«Есть моя жена. Мы идем на прогулку в одну из гор каждый день. Я могу рассказать вам несколько очаровательных прогулок. Цветы и сейчас прекрасны».

— Боюсь, мне придется подождать, пока я немного окрепну, — сказал Эшенден с легким вздохом.

У него от природы было бледное лицо, и он никогда не выглядел таким крепким, как был. Миссис Кейпор спустилась вниз, и ее муж присоединился к ней. Они шли по дороге, Фрици прыгал вокруг них, и Эшенден увидел, что Кайпор сразу же заговорил многословно. Очевидно, он рассказывал жене о результатах беседы с Эшенденом. Эшенден посмотрел на солнце, так весело освещающее озеро; тень ветерка колыхала зеленые листья деревьев; все приглашало на прогулку: он встал, пошел в свою комнату и, бросившись на кровать, очень приятно заснул.

В тот вечер, когда Кайпоры заканчивали ужинать, он пошел ужинать, потому что в меланхолии он бродил по Люцерну в надежде найти коктейль, который позволил бы ему столкнуться с картофельным салатом, который он предвидел, и, выходя из столовой, Кайпор остановился. и спросил его, не выпьет ли он с ними кофе. Когда Эшенден присоединился к ним в холле, Кайпор встал и представил его своей жене. Она сухо поклонилась, и на ее лице не появилось ответной улыбки в ответ на вежливое приветствие Эшендена. Нетрудно было заметить, что ее отношение было определенно враждебным. Это успокоило Эшендена. Это была некрасивая женщина лет сорока, с грязной кожей и неясными чертами лица; ее тусклые волосы были заплетены в косу вокруг головы, как у наполеоновской королевы Пруссии; она была крепко сложена, скорее пухлая, чем толстая, и крепкая. Но она не выглядела глупой; Напротив, она выглядела женщиной с характером, и Эшенден, достаточно проживший в Германии, чтобы распознать этот тип, был готов поверить, что, хотя она способна делать работу по дому, готовить обед и взбираться на гору, она может быть также чрезвычайно хорошо информирована. . На ней была белая блузка, обнажавшая загорелую шею, черная юбка и тяжелые прогулочные ботинки. Кайпор, обращаясь к ней по-английски, по-своему весело рассказал ей, как будто она уже не знала, что Эшенден рассказал ему о себе. Она мрачно слушала.

«Кажется, вы сказали мне, что понимаете немецкий», — сказал Кайпор, его большое красное лицо было озарено вежливой улыбкой, но его маленькие глазки беспокойно бегали по сторонам.

«Да, я некоторое время был студентом в Гейдельберге».

"Действительно?" — сказала миссис Кейпор по-английски, и выражение легкого интереса на мгновение прогнало угрюмость с ее лица. «Я очень хорошо знаю Гейдельберг. Я проучился там год».

Ее английский был правильным, но хриплым, а ударение, которое она придавала своим словам, было неприятным. Эшенден рассыпался в похвалах старому университетскому городку и красоте окрестностей. Она слушала его, с точки зрения своего тевтонского превосходства, скорее терпимо, чем с энтузиазмом.

«Хорошо известно, что долина Неккара — одно из самых красивых мест во всем мире, — сказала она.

— Я не говорил вам, моя дорогая, — сказал тогда Кайпор, — что мистер Сомервиль ищет кого-нибудь, кто мог бы давать ему уроки разговорной речи, пока он здесь. Я сказал ему, что, возможно, вы могли бы предложить учителя.

«Нет, я не знаю никого, кого я могла бы добросовестно порекомендовать», — ответила она. «Швейцарский акцент невыносимо ненавистен. Мистеру Сомервиллю будет только вред, если он поговорит со швейцарцем.

— Если бы я был на вашем месте, мистер Сомервиль, я бы попытался убедить свою жену давать вам уроки. Она, если можно так сказать, очень культурная и высокообразованная женщина.

« Ах , Грантли, у меня нет времени. У меня есть своя работа».

Эшенден увидел, что ему предоставляется возможность. Ловушка была подготовлена, и все, что ему нужно было сделать, это попасть в нее. Он повернулся к миссис Кейпор с манерой, которую он пытался сделать застенчивой, осуждающей и скромной.

«Конечно, было бы слишком замечательно, если бы вы давали мне уроки. Я должен смотреть на это как на настоящую привилегию. Естественно, я не хотел бы мешать вашей работе, я здесь только для того, чтобы выздороветь, мне нечего делать, и я бы полностью использовал свое время для вашего удобства.

Он почувствовал, как вспышка удовлетворения переходила от одного к другому, а в голубых глазах миссис Кейпор ему показалось, что он увидел темный огонек.

«Конечно, это будет чисто деловая договоренность, — сказал Кайпор. «Нет никаких причин, по которым моя хорошая жена не может заработать немного денег на булавки. Вам не кажется, что десять франков в час слишком много?

-- Нет, -- сказал Эшенден, -- я считаю, что мне повезло, что у меня для этого есть первоклассный учитель.

«Что ты скажешь, моя дорогая? Конечно, вы можете уделить час, и вы окажете этому джентльмену услугу. Он узнал бы, что все немцы не такие дьявольские изверги, какими их считают в Англии».

Лоб миссис Кейпор был беспокойно нахмурен, и Эшенден не мог не думать с опаской о том часовом разговоре в день, которым он собирался обменяться с ней. Одному небу известно, как ему придется ломать голову над темами для разговора с этой тяжелой и угрюмой женщиной. Теперь она сделала заметное усилие.

— Я буду очень рад дать мистеру Сомервиллю уроки разговорной речи.

— Поздравляю вас, мистер Сомервиль, — шумно сказал Кайпор. «Тебя ждет угощение. Когда ты начнешь, завтра в одиннадцать?

— Это меня бы очень устроило, если бы это устраивало миссис Кейпор.

«Да, этот час ничуть не хуже другого», — ответила она.

Эшенден оставил их, чтобы обсудить счастливый исход их дипломатии. Но когда на следующее утро, ровно в одиннадцать, он услышал стук в дверь (поскольку было условлено, что миссис Кейпор будет давать ему урок в его комнате), он не без волнения открыл ее. Ему надлежало быть откровенным, немного нескромным, но явно опасающимся немки, достаточно умной и импульсивной. Лицо миссис Кейпор было мрачным и угрюмым. Она явно ненавидела иметь с ним что-либо общее. Но они сели, и она начала несколько властно расспрашивать его о его знании немецкой литературы. Она исправляла его ошибки с точностью, а когда он указывал ей на некоторые затруднения в немецкой конструкции, объясняла их ясно и точно. Было очевидно, что, хотя она и ненавидела давать ему уроки, она собиралась преподать его добросовестно. У нее, казалось, была не только способность к обучению, но и любовь к нему, и с течением времени она начала говорить с большей серьезностью. Уже только с усилием она вспомнила, что он грубый англичанин. Эшенден, заметив бессознательную борьбу внутри нее, не на шутку развлекся; и это было правдой, когда позже в тот же день Кайпор спросил его, как прошел урок, он ответил, что он был очень удовлетворительным; Миссис Кэйпор была прекрасным учителем и очень интересным человеком.

— Я же говорил тебе. Она самая замечательная женщина, которую я знаю».

И у Эшендена возникло ощущение, что, когда Кайпор сказал это своим сердечным смехом, он впервые был совершенно искренен.

Через день или два Эшенден догадался, что миссис Кейпор давала ему уроки только для того, чтобы помочь Кейпор сблизиться с ним, ибо она строго ограничивала себя вопросами литературы, музыки и живописи; и когда Эшенден ради эксперимента завел разговор о войне, она оборвала его.

«Я думаю, что нам лучше избегать этой темы, герр Сомервиль, — сказала она.

Она продолжала давать уроки с величайшей тщательностью, и он стоил своих денег, но каждый день она приходила с одним и тем же угрюмым лицом, и только в интересах преподавания она на мгновение потеряла свою инстинктивную неприязнь к нему. Эшенден по очереди, но тщетно, использовал все свои уловки. Он был заискивающим, остроумным, скромным, благодарным, льстивым, простым и робким. Она оставалась холодно враждебной. Она была фанатиком. Ее патриотизм был агрессивным, но бескорыстным, и, одержимая идеей превосходства всего немецкого, она ненавидела Англию яростной ненавистью, потому что в этой стране она видела главное препятствие для их распространения. Ее идеалом был немецкий мир, в котором остальные нации, находящиеся под гегемонией большей, чем у Рима, должны пользоваться преимуществами немецкой науки, немецкого искусства и немецкой культуры. В концепции была великолепная дерзость, которая апеллировала к чувству юмора Эшендена. Она не была дурой. Она много читала на нескольких языках и могла говорить о прочитанных книгах со здравым смыслом. Она знала современную живопись и современную музыку, что немало впечатлило Эшендена. Было забавно слушать, как она однажды перед обедом играла одну из этих серебристых пьес Дебюсси: она играла ее с пренебрежением, потому что она была французской и такой легкой, но с гневной оценкой ее изящества и веселья. Когда Эшенден поздравил ее, она пожала плечами.

«Декадентская музыка декадентской нации», — сказала она. Затем сильными руками она взяла первые звучные аккорды сонаты Бетховена; но она остановилась. «Я не умею играть, у меня нет практики, а ты, англичанин, что ты знаешь о музыке? У вас не было композитора со времен Перселла!»

— Что вы думаете об этом заявлении? Эшенден, улыбаясь, спросил Кайпора, который стоял рядом.

«Я признаю его истинность. Тому немногому, что я знаю о музыке, меня научила жена. Хотел бы я, чтобы ты слышал, как она играет, когда она на тренировке». Он положил свою толстую руку с квадратными короткими пальцами ей на плечо. «Она может тронуть струны вашего сердца чистой красотой».

— Тупица Керл , — сказала она тихим голосом. — Глупый малый, — и Эшенден увидел, как на мгновение задрожали ее губы, но она быстро оправилась. «Вы, англичане, не умеете рисовать, не умеете лепить, не умеете писать музыку».

«Некоторые из нас могут время от времени писать приятные стихи», — сказал Эшенден с хорошим настроением, потому что это не было его делом, чтобы его выпускали, и, сам не зная почему, две строчки, пришедшие ему на ум, он сказал их:


«Куда, о великолепный корабль, твои белые паруса толпятся, Наклоняясь над грудью настойчивого Запада».


-- Да, -- сказала миссис Кейпор странным жестом, -- вы умеете писать стихи. Интересно, почему."

И, к удивлению Эшендена, она на своем гортанном английском процитировала следующие две строчки стихотворения, которое он процитировал.

— Пойдем, Грантли, миттагессен готов, пойдем в столовую.

Они покинули Эшенден в раздумьях.

Эшенден восхищался добром, но не возмущался злом. Люди иногда считали его бессердечным, потому что он чаще интересовался другими, чем привязывался к ним, и даже в тех немногих, к кому он был привязан, его глаза одинаково ясно видели достоинства и недостатки. Когда ему нравились люди, то не потому, что он был слеп к их недостаткам, он не обращал внимания на их недостатки, а принимал их, снисходительно пожимая плечами, или потому, что приписывал им достоинства, которых они не имели; и поскольку он судил о своих друзьях с искренностью, они никогда не разочаровывали его, и поэтому он редко терял кого-либо. Он не просил ни от кого больше, чем мог дать. Он смог продолжить изучение Кайпоров без предубеждений и без страсти. Миссис Кейпор показалась ему более порядочной, а потому более понятной из них двоих; она явно ненавидела его; хотя ей было так необходимо быть вежливой с ним, ее антипатия была достаточно сильна, чтобы вырывать у нее время от времени выражение грубости; и если бы она была в состоянии сделать это безопасно, она убила бы его без колебаний. Но по давлению пухлой руки Кайпора на плечо жены и по беглому дрожанию ее губ Эшенден угадал, что эту неказистую женщину и этого подлого толстяка связывает глубокая и искренняя любовь. Это было трогательно. Эшенден собрал наблюдения, которые он делал в течение последних нескольких дней, и мелочи, которые он заметил, но которым не придавал значения, вернулись к нему. Ему казалось, что миссис Кейпор любит своего мужа, потому что у нее более сильный характер, чем у него, и потому что она чувствует его зависимость от нее; она любила его за то, что он восхищался ею, и можно было догадаться, что до встречи с ним эта коренастая, некрасивая женщина с ее тупостью, здравым смыслом и отсутствием юмора не могла бы сильно пользоваться восхищением мужчин; ей нравилась его сердечность и его шумные шутки, и его бодрость будоражила ее вялую кровь; он был большим прыгучим мальчиком, и он никогда не был бы никем другим, и она чувствовала себя по отношению к нему как мать; она сделала его таким, какой он есть, и он был ее мужчиной, и она была его женщиной, и она любила его, несмотря на его слабость (ибо с ее ясной головой она, должно быть, всегда сознавала это), она любила его все , было , как Изольда любила Тристана. Но тогда был шпионаж. Даже Эшенден при всей его терпимости к человеческим слабостям не мог не чувствовать, что предавать свою страну за деньги - не очень красивое занятие. Конечно, она знала об этом, возможно, именно через нее к Кайпору впервые обратились; он бы никогда не взялся за такую работу, если бы она не побудила его к ней. Она любила его и была честной и порядочной женщиной. Какими коварными средствами она убедила себя заставить своего мужа принять такое низкое и бесчестное призвание? Эшенден заблудился в лабиринте догадок, пытаясь собрать воедино действия ее разума.

Грантли Кайпор был другой историей. В нем было мало поводов для восхищения, но в этот момент Эшенден не искал объекта восхищения; но было много необычного и много неожиданного в этом грубом и вульгарном человеке. Эшенден с удовольствием наблюдал, как обходительно шпион пытался заманить его в свои дела. Это было через пару дней после его первого урока, когда Кайпор после обеда, когда его жена поднялась наверх, тяжело бросился на стул рядом с Эшенденом. Его верный фриц подошел к нему и положил свою длинную морду с черным носом ему на колено.

«У него нет мозгов, — сказал Кайпор, — но сердце золотое. Посмотрите на эти маленькие розовые глазки. Вы когда-нибудь видели что-нибудь настолько глупое? И какое уродливое лицо, но какая невероятная прелесть!»

— Он у тебя давно? — спросил Эшенден.

«Я получил его в 1914 году, как раз перед началом войны. Кстати, что вы думаете о новостях сегодня? Конечно, мы с женой никогда не обсуждаем войну. Вы не представляете, какое для меня облегчение найти соотечественника, которому я могу открыть свое сердце».

Он вручил Эшендену дешевую швейцарскую сигару, и Эшенден, принеся прискорбную жертву долгу, принял ее.

«Конечно, у немцев нет шансов, — сказал Кайпор, — ни малейшего шанса. Я знал, что их избили, как только мы вошли». Его манера была серьезной, искренней и доверительной. Эшенден ответил банальным ответом.

«Самое большое горе в моей жизни, что из-за национальности жены я не мог выполнять никакой военной работы. Я пытался записаться в день, когда началась война, но меня не взяли из-за моего возраста, но я не против сказать вам, что если война будет продолжаться еще долго, с женой или без жены, я уйду. сделать что-то. С моим знанием языков я должен быть полезен в отделе цензуры. Вот где ты был, не так ли?

Это была цель, к которой он стремился, и теперь, отвечая на его меткие вопросы, Эшенден дал ему информацию, которую он уже подготовил. Кайпор придвинул стул поближе и понизил голос.

«Я уверен, что вы не сказали бы мне ничего такого, чего никто не должен знать, но ведь эти швейцарцы настроены абсолютно прогермански, и мы не хотим, чтобы кто-нибудь подслушал».

Затем он пошел по другому пути. Он рассказал Эшендену несколько вещей, носивших определенную тайну.

«Знаете, я бы никому об этом не рассказал, но у меня есть один или два друга, которые занимают довольно влиятельное положение и знают, что могут мне доверять».

Ободренный таким образом Эшенден был несколько более намеренно нескромным, и когда они расставались, у обоих были причины быть довольными. Эшенден догадался, что на следующее утро пишущая машинка Кайпора будет занята и что чрезвычайно энергичный майор в Берне вскоре получит весьма интересное сообщение.

Однажды вечером, поднимаясь после ужина наверх, Эшенден прошел мимо открытой ванной. Он увидел Кайпоров.

— Войдите, — крикнул Кайпор своим сердечным тоном. «Мы моем фрици».

Бультерьер постоянно сильно пачкался, и Кайпор гордился тем, что видел его чистым и белым. Эшенден вошел. Миссис Кэйпор с закатанными рукавами и в большом белом фартуке стояла в конце ванны, а Кайпор в брюках и майке, с обнаженными толстыми веснушчатыми руками, намыливал несчастную собаку. .

«Мы должны делать это ночью, — сказал он, — потому что Фитцджеральды используют эту ванну, и у них будет припадок, если они узнают, что мы мыли в ней собаку. Мы ждем, пока они лягут спать. Пойдем, Фрици, покажи джентльмену, как красиво ты себя ведешь, когда тебе моют лицо.

Бедное животное, скорбящее, но слабо виляющее хвостом, чтобы показать, что, как ни отвратительна была эта операция, проделанная над ним, он не питал злобы к богу, который это сделал, стоял посреди ванны в шести дюймах воды. Он был весь намылен, а Кайпор, болтая между тем, мыл его своими большими толстыми руками.

«О, какой красивой собакой он станет, когда станет белым, как снег. Его хозяин будет так же горд, как Панч, прогуливаясь с ним, и все маленькие собачки скажут: боже мой, что это за красивый аристократический бультерьер, который ходит так, как будто ему принадлежит вся Швейцария? Теперь стой спокойно, пока тебе моют уши. Ты же не мог выйти на улицу с грязными ушами, не так ли? Как противный маленький швейцарский школьник. Дворянство обязывает . Теперь черный нос. О, и все мыло попадет в его маленькие розовые глазки, и они умнеют.

Миссис Кейпор слушала этот вздор с добродушной вялой улыбкой на широком некрасивом лице и вскоре серьезно взяла полотенце.

«Сейчас он собирается нырнуть. Апси-маргаритка.

Кайпор схватил собаку за передние лапы и нырнул один раз, и еще раз нырнул. Была борьба, шквал и плеск. Кайпор вытащил его из ванны.

— А теперь иди к маме, она тебя высушит.

Миссис Кейпор села и, взяв пса между своими сильными ногами, стала тереть его, пока пот не выступил у нее со лба. И Фрици, немного потрясенный и запыхавшийся, но счастливый, что все кончилось, стоял со своим милым глупым лицом, белым и блестящим.

— Кровь покажет, — ликующе воскликнул Кайпор. «Он знает имена не менее шестидесяти четырех своих предков, и все они были благородного происхождения».

Эшенден был слегка обеспокоен. Он немного дрожал, когда поднимался по лестнице.

Затем, в одно из воскресений, Кайпор сказал ему, что они с женой собираются на экскурсию и позавтракают в каком-нибудь маленьком горном ресторанчике; и он предложил, чтобы Эшенден, каждый платящий свою долю, пошел с ними. После трех недель в Люцерне Эшенден подумал, что его силы позволят ему рискнуть. Они вышли рано: миссис Кэйпор деловитая в прогулочных ботинках, тирольской шляпе и альпенштоке, а Кэйпор в чулках и больших брюках выглядела очень британской. Ситуация позабавила Эшендена, и он был готов наслаждаться своим днем; но он хотел держать глаза открытыми; не исключено, что Кайпоры узнали, кем он был, и не стоило подходить слишком близко к пропасти. Миссис Кэйпор, не колеблясь, подтолкнет его, а Кайпор, несмотря на всю свою веселость, был неприятным клиентом. Но на первый взгляд ничто не могло омрачить удовольствие Эшендена золотым утром. Воздух был ароматным. Кайпор был полон разговоров. Он рассказывал забавные истории. Он был весел и весел. Пот катился по его огромному красному лицу, и он смеялся над собой, потому что был таким толстым. К удивлению Эшендена, он продемонстрировал своеобразное знание горных цветов. Как только он свернул с дороги, чтобы сорвать один, он увидел немного в стороне от тропы и принес его своей жене. Он смотрел на это нежно.

— Разве это не прекрасно? — воскликнул он, и его бегающие серо-зеленые глаза на мгновение стали искренними, как у ребенка. «Это как стихотворение Уолтера Сэвиджа Лэндора».

«Ботаника — любимая наука моего мужа, — сказала миссис Кейпор. «Иногда я смеюсь над ним. Он предан цветам. Часто, когда у нас едва хватало денег, чтобы заплатить мяснику, он тратил все, что было в его кармане, чтобы принести мне букет роз».

-- Qui fleurit sa maison fleurit son coeur , -- сказал Грантли Кейпор.

Эшенден раз или два видел, как Кайпор, возвращаясь с прогулки, преподносила миссис Фицджеральд букет горных цветов со слоновьей любезностью, которая не совсем неприятна; и то, что он только что узнал, придавало этому милому действу известное значение. Его страсть к цветам была искренней, и когда он подарил их старой ирландской даме, он подарил ей что-то ценное. Это показало настоящую доброту сердца. Эшенден всегда считал ботанику утомительной наукой, но Кайпор, оживленно болтая на ходу, смог вдохнуть в нее жизнь и интерес. Должно быть, он хорошо изучил его.

«Я никогда не писал книги, — сказал он. «Книг уже слишком много, и любое желание писать, которое у меня есть, удовлетворяется более выгодной и довольно эфемерной композицией статьи для ежедневной газеты. Но если я останусь здесь подольше, у меня есть желание написать книгу о полевых цветах Швейцарии. О, если бы ты был здесь немного раньше. Они были чудесны. Но для этого хочется быть поэтом, а я всего лишь бедный газетчик.

Любопытно было наблюдать, как ему удавалось сочетать настоящие эмоции с ложными фактами.

Когда они подошли к гостинице, откуда открывался вид на горы и озеро, было приятно видеть, с каким чувственным наслаждением он влил себе в горло бутылку ледяного пива. Нельзя было не сочувствовать человеку, который так радовался простым вещам. Они вкусно пообедали яичницей-болтуньей и горной форелью. Даже миссис Кейпор была тронута своим окружением до непривычной мягкости; гостиница находилась в приятном сельском месте, она выглядела как швейцарское шале в книге о путешествиях начала девятнадцатого века; и она относилась к Эшендену с чем-то меньшим, чем ее обычная враждебность. Когда они прибыли, она разразилась громкими немецкими восклицаниями о красоте этой сцены, и теперь, быть может, смягчившаяся от еды и питья, ее глаза, остановившиеся на величии перед ней, наполнились слезами. Она протянула руку.

«Это ужасно, и мне стыдно, несмотря на эту ужасную и несправедливую войну, я не чувствую в своем сердце ничего, кроме счастья и благодарности».

Кайпор взял ее руку, пожал ее и, что было для него необычно, обратился к ней по-немецки и назвал ее ласковыми именами. Это было абсурдно, но трогательно. Эшенден, предоставив им свои эмоции, прошелся по саду и сел на скамейку, приготовленную для удобства туриста. Зрелище было, конечно, захватывающее, но захватывало; это было похоже на музыкальное произведение, которое было очевидным и шутливым, но на мгновение разрушило ваш самоконтроль.

И пока Эшенден лениво медлил на этом месте, он размышлял над тайной предательства Грантли Кейпора. Если ему и нравились странные люди, то он нашел в нем человека, который был невероятно странным. Было бы глупо отрицать, что у него были приятные черты. Его веселость не предполагалась, он был без притворства сердечным малым, и у него был настоящий добрый характер. Он всегда был готов сделать добро. Эшенден часто наблюдал за ним со старым ирландским полковником и его женой, которые были единственными обитателями отеля; он добродушно слушал скучные рассказы старика о египетской войне и был с ней очарователен. Теперь, когда Эшенден подружился с Кайпором, он обнаружил, что смотрит на него не с отвращением, а с любопытством. Он не думал, что стал шпионом только из-за денег; у него был скромный вкус, и того, что он заработал в судоходной конторе, должно быть, хватило бы такому хорошему управляющему, как миссис Кейпор; а после объявления войны не было недостатка в оплачиваемой работе для мужчин старше призывного возраста. Может быть, он был одним из тех людей, которые предпочитают окольные пути прямым ради запутанного удовольствия, которое они получают, одурачивая своих собратьев; и что он стал шпионом не из ненависти к стране, посадившей его в тюрьму, и даже не из любви к жене, а из желания наколоть шишек, которые даже не подозревали о его существовании. Быть может, им двигало тщеславие, чувство, что его таланты не получили должного признания, или просто озорное, озорное желание напакостить. Он был мошенником. Правда, до него дошли только два дела о нечестности, но если бы его поймали дважды, можно было бы предположить, что он часто совершал нечестные поступки, но не попадался. Что об этом думает миссис Кейпор? Они были так сплочены, что она должна была знать об этом. Было ли ей стыдно за то, что в ее собственной честности никто не мог сомневаться, или она приняла это как неизбежный излом человека, которого она любила? Сделала ли она все, что могла, чтобы предотвратить это, или закрыла глаза на то, с чем не могла помочь?

Насколько легче было бы жить, если бы все люди были все черными или все белыми, и насколько проще было бы действовать по отношению к ним! Был ли Кайпор хорошим человеком, который любил зло, или плохим человеком, который любил добро? И как могли такие непримиримые элементы сосуществовать рядом и в согласии в одном сердце? Одно было ясно: Кайпора не беспокоили никакие угрызения совести; он делал свою подлую и презренную работу с удовольствием. Он был предателем, который наслаждался своим предательством. Хотя Эшенден всю свою жизнь более или менее сознательно изучал человеческую природу, ему казалось, что теперь, в среднем возрасте, он знает о ней так же мало, как и в детстве. Конечно, Р. сказал бы ему: какого черта ты тратишь время на такую ерунду? Этот человек опасный шпион, и наша задача - схватить его по пятам.

Это было достаточно верно. Эшенден решил, что бесполезно пытаться договориться с Кайпором. Хотя у него, несомненно, не возникло бы подозрений по поводу предательства своих работодателей, ему определенно нельзя было доверять. Влияние его жены было слишком сильным. Кроме того, несмотря на то, что он время от времени говорил Эшендену, в глубине души он был убежден, что Центральные державы должны выиграть войну, и он намеревался оказаться на стороне победителей. Что ж, тогда Кайпора нужно сразить наповал, но как он это сделает, Эшенден понятия не имел. Внезапно он услышал голос.

"Вот ты где. Мы все думали, где ты спрятался.

Он оглянулся и увидел, что Кайпоры идут к нему. Они шли рука об руку.

«Так вот почему ты так спокоен», — сказал Кайпор, когда его взгляд упал на вид. «Какое место!»

Миссис Кейпор всплеснула руками.

« Ach Gott, wie schön!» воскликнула она. « Ви шён . Когда я смотрю на это голубое озеро и на эти снежные горы, я чувствую склонность, подобно гетевскому Фаусту, восклицать мимолетному мгновению: подожди».

«Это лучше, чем быть в Англии с экскурсиями и тревогами войны, не так ли?» — сказал Кайпор.

— Много, — сказал Эшенден.

— Кстати, тебе было трудно выбраться?

— Нет, не в самом маленьком.

- Мне сказали, что они теперь доставляют немало хлопот на границе.

«Я справился без малейших затруднений. Не думаю, что они сильно беспокоятся об англичанах. Я думал, что проверка паспортов была довольно формальной».

Между Кайпором и его женой мелькнули мимолетные взгляды. Эшенден задумался, что это значит. Было бы странно, если бы мысли Кайпора были заняты возможностью поездки в Англию в тот самый момент, когда он сам размышлял о ее возможности. Вскоре миссис Кейпор предложила им вернуться, и они вместе побрели в тени деревьев по горным тропинкам.

Эшенден был начеку. Он ничего не мог сделать (и его бездействие раздражало), кроме как ждать с открытыми глазами, чтобы воспользоваться возможностью, которая могла представиться. Пару дней спустя произошел инцидент, который убедил его, что что-то витает в воздухе. Во время его утреннего урока миссис Кейпор заметила:

«Мой муж уехал сегодня в Женеву. У него там были дела».

-- О, -- сказал Эшенден, -- он надолго уйдет?

— Нет, только два дня.

Не каждый может лгать, и у Эшендена возникло ощущение, он сам не знал почему, что миссис Кейпор лгала тогда. Возможно, ее манера поведения была не такой безразличной, как можно было бы ожидать, когда она упомянула факт, который не мог представлять интереса для Эшендена. В его голове мелькнуло, что Кайпора вызвали в Берн для встречи с грозным главой германской секретной службы. Когда у него появилась возможность, он небрежно сказал официантке:

— Немного меньше работы для вас, фройляйн . Я слышал, что герр Кайпор уехал в Берн.

"Да. Но он вернется завтра».

Это ничего не доказывало, но на это можно было опереться. Эшенден знал в Люцерне швейцарца, который был готов в случае крайней необходимости выполнять случайные работы, и, разыскав его, попросил его отнести письмо в Берн. Возможно, удастся поймать Кайпора и отследить его передвижения. На следующий день Кайпор снова появился с женой за обеденным столом, но только кивнул Эшендену, после чего оба сразу же поднялись наверх. Они выглядели обеспокоенными. Кайпор, обычно такой оживленный, ходил с опущенными плечами и не смотрел ни направо, ни налево. На следующее утро Эшенден получил ответ на свое письмо: Кайпор видел майора фон П. Можно было догадаться, что ему сказал майор. Эшенден хорошо знал, каким грубым он может быть: он был человеком суровым и грубым, умным и беспринципным, и он не привык смягчать свои слова. Им надоело платить Кайпору жалованье за то, чтобы он сидел в Люцерне и ничего не делал; пришло время ему ехать в Англию. Угадай работу? Конечно, это была работа по догадкам, но в этом ремесле в основном так и было: нужно было определить животное по его челюстной кости. Эшенден узнал от Густава, что немцы хотят послать кого-то в Англию. Он глубоко вздохнул; если Кайпор уйдет, ему придется заняться делом.

Когда миссис Кейпор вошла, чтобы дать ему урок, она была скучна и вялая. Она выглядела усталой, и ее рот был упрямо сжат. Эшендену пришло в голову, что Кайпоры провели большую часть ночи в разговорах. Хотел бы он знать, что они сказали. Уговаривала ли она его уйти или пыталась отговорить? Эшенден снова наблюдал за ними за завтраком. Что-то было не так, ибо они почти не разговаривали друг с другом и, как правило, находили о чем поговорить. Они рано вышли из комнаты, но когда Эшенден вышел, он увидел Кайпора, сидящего в холле в одиночестве.

«Аллоа, — весело воскликнул он, но усилие, несомненно, было очевидным, — как у тебя дела? Я был в Женеве.

— Так я слышал, — сказал Эшенден.

«Пойдем, выпьем кофе со мной. У моей бедной жены болит голова. Я сказал ей, что ей лучше пойти и прилечь. В его бегающих зеленых глазах было выражение, которое Эшенден не мог прочесть. — Дело в том, что она довольно обеспокоена, бедняжка; Я думаю поехать в Англию.

Сердце Эшендена внезапно подскочило к ребрам, но лицо его оставалось бесстрастным.

— О, ты надолго? Нам будет тебя не хватать».

«Честно говоря, мне надоело ничего не делать. Война выглядит так, как будто она длится годами, и я не могу сидеть здесь до бесконечности. Кроме того, я не могу себе этого позволить, я должен зарабатывать себе на жизнь. Пусть у меня жена-немка, но я англичанин, черт возьми, и хочу внести свою лепту. Я никогда больше не смогу встретиться со своими друзьями, если просто останусь здесь в покое и комфорте до конца войны и никогда не попытаюсь сделать что-то, чтобы помочь стране. Моя жена придерживается своей немецкой точки зрения, и я вам скажу, что она немного расстроена. Вы знаете, что такое женщины.

Теперь Эшенден знал, что он увидел в глазах Кайпора. Страх. Это дало ему неприятный поворот. Кайпор не хотел ехать в Англию, он хотел безопасно остаться в Швейцарии; Эшенден теперь знал, что сказал ему майор, когда тот отправился к нему в Берн. Он должен уйти, иначе потеряет зарплату. Что сказала его жена, когда он рассказал ей о случившемся? Он хотел, чтобы она заставила его остаться, но было ясно, что она этого не сделала; быть может, он не осмелился сказать ей, как ему было страшно; для нее он всегда был веселым, смелым, предприимчивым и беспечным; и теперь, пленник собственной лжи, он не нашел в себе силы признаться себе, каким подлым и подлым трусом был.

— Ты собираешься взять с собой жену? — спросил Эшенден.

— Нет, она останется здесь.

Он был устроен очень аккуратно. Миссис Кейпор получала его письма и пересылала содержащуюся в них информацию Берну.

— Я так давно не был в Англии, что совершенно не знаю, как устроиться на военную работу. Что бы вы сделали на моем месте?»

"Я не знаю; о какой работе ты думаешь?

«Ну, знаешь, я думаю, что мог бы сделать то же самое, что и ты. Интересно, есть ли в отделе цензуры кто-нибудь, кому вы могли бы дать мне рекомендательное письмо.

Только чудом Эшенден не показал сдавленным криком или прерывистым жестом, насколько он был поражен; но не по просьбе Кайпора, а по тому, что только что осенило его. Каким идиотом он был! Его беспокоила мысль, что он теряет время в Люцерне, он ничего не делает, и хотя на самом деле, как оказалось, Кайпор едет в Англию, это произошло не из-за его ума. Он не мог взять себе кредит на результат. И вот он увидел, что его посадили в Люцерн, сказали, как себя описать, и дали надлежащую информацию, чтобы произошло то, что на самом деле произошло. Для немецкой секретной службы было бы замечательно получить агента в Департаменте цензуры; и по счастливой случайности оказался Грантли Кейпор, самый подходящий человек для этой работы, в дружеских отношениях с кем-то, кто там работал. Какая удача! Майор фон П. был культурным человеком и, потирая руки, наверняка пробормотал: stultum facit fortuna quem vult perdere . Это была ловушка дьявольского Р., и мрачный майор в Берне попался в нее. Эшенден сделал свою работу, просто сидя на месте и ничего не делая. Он чуть не рассмеялся, подумав, каким дураком Р. сделал из него.

«Я был в очень хороших отношениях с начальником моего отдела, я мог бы передать вам записку к нему, если хотите».

«Это было бы как раз то, что нужно».

«Но, конечно, я должен привести факты. Должен сказать, я встретил вас здесь и знал вас всего две недели.

"Конечно. Но ты скажешь, что еще можешь для меня сделать, не так ли?

— О, конечно.

«Я пока не знаю, смогу ли я получить визу. Мне сказали, что они довольно суетливы.

«Я не понимаю, почему. Я буду очень болен, если они откажут мне в одном, когда я захочу вернуться».

— Я пойду посмотрю, как поживает моя жена, — вдруг сказал Кайпор, вставая. — Когда ты отдашь мне это письмо?

"Всякий раз, когда вам нравится. Вы сейчас пойдете?

"Как можно скорее."

Кайпор оставил его. Эшенден прождал в холле четверть часа, чтобы не было никаких признаков спешки. Затем он поднялся наверх и подготовил различные сообщения. В одном он сообщил Р., что Кайпор едет в Англию; в другом он договорился через Берна, что куда бы Кайпор ни обратился за визой, она должна быть предоставлена ему без вопросов; и их он отправил немедленно. Спустившись к обеду, он вручил Кайпору сердечное рекомендательное письмо.

На следующий день только один Кайпор покинул Люцерн.

Эшенден ждал. Он продолжал брать часовые уроки с миссис Кейпор и теперь под ее добросовестным руководством начал с легкостью говорить по-немецки. Они говорили о Гёте и Винкельмане, об искусстве, жизни и путешествиях. Фрици тихо сидел у ее стула.

— Он скучает по своему хозяину, — сказала она, дергая его за уши. «Он действительно заботится только о нем, он терпит меня только как принадлежащую ему».

После урока Эшенден каждое утро ходил к Куку просить письма. Именно здесь все сообщения были адресованы ему. Он не мог двигаться, пока не получит указаний, но можно было быть уверенным, что Р. не заставит его долго бездействовать; а между тем ему ничего не оставалось делать, как набраться терпения. Вскоре он получил письмо от консула в Женеве, в котором сообщалось, что Кайпор подал заявление на получение визы и отправился во Францию. Прочитав это, Эшенден отправился на небольшую прогулку вдоль озера и на обратном пути случайно увидел миссис Кейпор, выходящую из кабинета Кука. Он догадался, что и письма она адресовала туда. Он подошел к ней.

— У вас есть новости о герре Кэйпоре? — спросил он ее.

— Нет, — сказала она. — Полагаю, я едва ли мог рассчитывать на это.

Он шел рядом с ней. Она была разочарована, но еще не встревожена; она знала, насколько нерегулярной в то время была почта. Но на следующий день во время урока он не мог не видеть, что ей не терпится покончить с этим. Почта была доставлена в полдень, а через пять минут она посмотрела на часы и на него. Хотя Эшенден прекрасно знал, что письмо для нее никогда не придет, у него не хватило духу держать ее в напряжении.

— Тебе не кажется, что этого достаточно на сегодня? Я уверен, что вы хотите пойти к Куку, — сказал он.

"Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

Позже он сам пошел туда и нашел ее стоящей посреди кабинета. Ее лицо было растерянным. Она обратилась к нему с бешеной яростью.

«Мой муж обещал написать из Парижа. Я уверен, что для меня есть письмо, но эти глупые люди говорят, что ничего нет. Они такие небрежные, это скандал».

Эшенден не знал, что сказать. Пока клерк просматривал сверток в поисках чего-нибудь для него, она снова подошла к конторке.

«Когда придет следующая почта из Франции?» она спросила.

«Иногда приходят письма около пяти».

— Тогда я приду.

Она повернулась и быстро пошла прочь. Фриц последовал за ней, поджав хвост. В этом не было сомнений, ее уже охватил страх, что что-то не так. На следующее утро она выглядела ужасно; она не могла всю ночь сомкнуть глаз; а посреди урока она вскочила со стула.

— Вы должны извинить меня, герр Сомервиль, я не могу преподать вам сегодня урок. Мне нехорошо."

Прежде чем Эшенден успел что-либо сказать, она нервно вылетела из комнаты, а вечером он получил от нее записку, в которой говорилось, что она сожалеет о том, что вынуждена прекратить давать ему уроки разговорной речи. Она не дала повода. Затем Эшенден больше не видел ее; она перестала приходить к еде; кроме того, что ходила утром и днем к Куку, она, по-видимому, целый день проводила в своей комнате. Эшенден подумал о том, как она сидит здесь час за часом, и этот отвратительный страх гложет ее сердце. Кто мог не пожалеть ее? Время тоже висело на его руках. Он много читал и мало писал, нанял каноэ и подолгу неторопливо греб по озеру; и, наконец, однажды утром клерк у Кука вручил ему письмо. Оно было от Р. Оно было похоже на деловое сообщение, но между строк он читал немало.

Дорогой сэр , началось оно. Товар с сопроводительным письмом, отправленный вами из Люцерна, доставлен должным образом. Мы обязаны Вам за столь оперативное выполнение наших указаний .

Это продолжалось в этом напряжении. Р. ликовал. Эшенден догадался, что Кайпор арестован и к настоящему времени понес наказание за свое преступление. Он вздрогнул. Он вспомнил ужасную сцену. Рассвет. Холодный серый рассвет, моросящий дождь. Мужчина с завязанными глазами стоит у стены, очень бледный офицер отдает приказ, залп, а затем молодой солдат, один из стреляющих, поворачивается и держится за ружье для поддержки, его рвет. Офицер побледнел еще больше, и он, Эшенден, почувствовал себя в ужасной слабости. Как, должно быть, испугался Кайпор! Было ужасно, когда по их лицам текли слезы. Эшенден встряхнулся. Он пошел в кассу и, послушный его приказу, купил себе билет до Женевы.

Пока он ждал сдачи, вошла миссис Кейпор. Он был потрясен ее видом. Она была взъерошенной и взлохмаченной, вокруг ее глаз были тяжелые круги. Она была смертельно бледна. Она подошла к столу и попросила письмо. Клерк покачал головой.

— Простите, мадам, пока ничего нет.

«Но смотри, смотри. Вы уверены? Пожалуйста, посмотрите еще раз».

Страдание в ее голосе было душераздирающим. Служащий, пожав плечами, вынул из ящика письма и еще раз рассортировал их.

— Нет, ничего, мадам.

Она издала хриплый крик отчаяния, и лицо ее исказилось от тоски.

— О, Боже, о Боже, — простонала она.

Она отвернулась, слезы струились из ее усталых глаз, и с минуту она стояла, как слепая, ощупывая и не зная, куда идти. Потом случилось страшное. Фрици, бультерьер, сел на корточки, запрокинул голову и издал протяжный меланхолический вой. Миссис Кейпор посмотрела на него с ужасом; ее глаза, казалось, действительно начинались с ее головы. Сомнение, грызущее сомнение, мучившее ее в те ужасные дни неизвестности, больше не было сомнением. Она знала. Она слепо побрела на улицу.


КОРНЕЛЛ ВУЛРИЧ


Токио, 1941 год.


В номере гонконгского отеля зазвонил телефон . Лайонс ожидал этого в течение большей части часа, и задержка начала действовать ему на нервы. Он перестал нервно ходить взад-вперед и подошел к нему. Он был в мужском черном шелковом японском кимоно с вышитой на спине единственной белой идеографией. Она была для него слишком короткой, и его мускулистые голые ноги, совсем не по-японски покрытые волосами, нелепо торчали из нее.

Служащий сказал: «К вам пришел джентльмен, сэр».

Лайонс не спросил имени. Он просто сказал: «Пришлите его» и положил трубку обратно.

Он подошел к своему чемодану, стоявшему незапертым у изножья кровати, и откинул крышку. Он вынул револьвер, проверил его на предмет заряда и сунул за эластичный пояс трусов. Затем он натянул на него кимоно, но держал руку возле него снаружи.

Кто-то постучал.

— Входи, — сказал он.

Дверь открылась, и вошел человек с портфелем. Он закрыл его за собой и так и остался стоять, не приближаясь. Он был кавказцем с каштановыми волосами и карими глазами.

Все, что Лайонс знал, это то, что он никогда не видел его раньше. Точно так же этот человек никогда раньше не видел Лайонса.

— Добрый вечер, — сказал мужчина на английском с легким акцентом. «Продаю фотоаппараты и фототехнику. Могу ли я вас заинтересовать?»

«У меня уже есть камера, спасибо. Это Nikko, японского производства.

Оба говорили как-то неестественно, неестественно, как будто повторяли выученный урок. Или как актеры, прокручивающие свои реплики при первом чтении пьесы.

— Вы довольны этим? — спросил мужчина.

«Я получаю очень хорошие результаты», — сказал Лайонс. — Хочешь, я покажу тебе некоторые из них?

Он снова подошел к чемодану и достал пару носков. Они были свернуты в клубок, носок к пятке, а волчки перевернуты на них. Из них он вынул небольшой пластиковый флакон из тех, в которых обычно содержатся пилюли или таблетки.

Мужчина открывал портфель. Он вынул длинный манильский конверт, запечатанный, но без адреса, и положил его на стол рядом с собой.

Он взял флакон и открыл его. Лайонс взял конверт и открыл его.

Мужчина размотал несколько первых кадров плотно свернутой ленты микрофильма, подержал их против света и просмотрел. Лайонс пересчитывал американскую валюту достоинством в пятьдесят и сто.

«С ним вы получаете очень хорошие результаты», — согласился мужчина.

Словно это был какой-то обоюдно понятый сигнал, мужчина убрал пузырек в свой портфель, а Лайонс убрал манильский конверт в чемодан.

Мужчина подошел к двери, открыл ее и выглянул в холл, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь в поле зрения.

Затем он сказал: «Добрый вечер», еще раз с типичным для иностранца незнанием английского языка, очевидно, имея в виду «спокойной ночи».

— Пока, — ответил Лайонс.

Дверь закрылась, и мужчина исчез.

Лайонс снял трубку и спросил клерка: «Вы сказали, во сколько отходит корабль в Нагасаки?»

— Не раньше девяти утра, сэр.

Лайонс повесил трубку. Он должен был убить ночь здесь.

Первым делом он положил пистолет обратно в чемодан. Затем он отсчитал несколько сотен долларов из манильского конверта и сложил купюры в бумажник. Он начал одеваться, чтобы выйти и провести ночь в городе.

Китайская девушка в рикше сказала с поразительно искренним акцентом кокни, который, должно быть, передался ей от долгого общения с торговыми моряками и известковыми дегтем: «Не тяни слишком долго, пока. Мы должны успеть туда до того, как фабрика закроется, дончер знает.

— Я сейчас с тобой, фарфоровая куколка, — бросил ей Лайонс, выскочив и следуя за пожилым китайским джентльменом к неосвещенному входу в магазин. — Подожди меня здесь снаружи, пока я не увижу, что у этого старого гацабо в рукаве.

Старик отпирал висячий замок, закрывавший дверь. Затем он прошел внутрь на небольшое расстояние, зажег бумажный фонарь в форме тыквы тыквенного цвета и позволил ему снова подняться к потолку. Затем он углубился, повторив процесс с желто-зеленым. Он опустил бамбуковую штору, закрывавшую витрину магазина с улицы.

— Так что же в этом такого важного? — нетерпеливо спросил его Лайонс. — Ты приставал ко мне весь последний час в последнем баре, в котором мы были, пока не свел на нет мое сопротивление продажам. И мое любопытство доведено до точки кипения».

Старый купец хихикнул. "Я показываю. Я показываю." Но сначала он перенес висячий замок на внутреннюю сторону двери и снова запер его.

— Что это за идея? — спросил Лайонс, прикрывая глаза с сонной настороженностью, но не выказывая настоящей тревоги. «Не пытайся шутить со мной, потому что я справлюсь сам, а девушка все равно там снаружи».

«Нет, нет, я джентльмен, а не разбойник», — серьезно возразил китаец. — Это просто для того, чтобы никто не мешал, пока я тебе это показываю.

— Это ценно, да? — иронически сказал Лайонс.

«О, очень. Очень." Он ушел в заднюю часть и долго отсутствовал. Наконец Лайонс заерзал. Он крикнул: «Эй! ты там, как насчет этого? Что ты сделал, заснул на мне?

Вновь появился китаец, держащий что-то в руке.

— Я должен хранить его в особом безопасном месте, знаешь ли.

Это была очень маленькая лакированная коробочка. Он сначала вскрыл его, потом снял с него фальш-дно.

Лицо Лайонса на минуту поникло. Он думал, что это просто какая-то безделушка или сувенир.

— Иди сюда, при свете. Он положил на прилавок небольшой коврик из хлопкового ватина. А на нем пульсировал бриллиант, самый большой из тех, что Лайонс когда-либо видел.

Лицо Лайонса было образцом бесстрастия. — У вас здесь нет электричества? — проворчал он. — Я ни черта не вижу.

«Никакого лектрика». Но он достал шахтерскую лампу с ярким жестяным отражателем. На столешнице образовалась лужица отбеливателя, белая, как пролитая бура. В ней бриллиант как будто стал синим. От него исходили лучи, словно серебряные иглы дикобраза.

Лайонс помедлил, прежде чем что-то сказать.

— Что мне делать, покупать?

Китайец только опустил глаза в самодовольном согласии.

Лайонс ждал еще долго. "Почему я?"

«У вас много денег; Я вижу тебя в баре. Вы американец, вы хорошо платите. Кроме того, вы платите американскими деньгами, лучшими деньгами в мире».

«Откуда я вообще знаю, что это реально?» парировал Лайонс.

"Должно быть. Слишком большой, чтобы не быть. Если бы это была имитация, фальшивка, она была бы меньше, может быть, только среднего размера, чтобы легче было кого-то обмануть, проще продать. Он настолько большой, что никто не хочет верить, что он настоящий. Так что же хорошего? Это шоу должно быть реальным».

У него была точка там, окольными путями.

У Лайонса был еще один вопрос. «Предположим, это реально. И все же, с чего ты взял, что я этого хочу?

«Я хорошо тебя изучаю в баре. Ты из тех мужчин, которые покупают это, и никто другой, кроме тебя. Это идет с вашим характером, вашей индивидуальностью. Вы безрассудны, вы рискуете, вы живете опасно. Ты не думаешь, что проживешь слишком долго, и тебе все равно. Вы живете дико и быстро, пока можете. Я вижу, как ты действуешь с деньгами, с выпивкой, с девушкой, даже когда музыка играет для танцев. Вы тот человек, который купит бриллиант внезапно, у незнакомца, посреди ночи, даже если он вам не нужен. Живи настоящим, потому что завтра, возможно, никогда не наступит».

Лайонс не ответил, но ответила его медленная улыбка. — Как ты наткнулся на него? — спросил он с любопытством.

Китайцы вздохнули. Он сел рядом с ним и задумчиво закурил сигарету. Он оставил драгоценность в хлопчатобумажной подкладке на прилавке, но предусмотрительно передвинул ее поближе к себе и подальше от Лайона. Ночному цветку со Стрэндом снаружи было позволено остыть и подождать.

«Это длинная цепь обстоятельств. Некоторое время был в нашей стране. Говорят, двое мужчин дерутся на дуэли, и один убивает другого. Может и не так, может только история, не знаю. Потом, говорят, напарник убитого украл его из гроба, в котором лежало тело его друга, убежал, унес его с собой, куда он идет, в большой город, в Нью-Йорк. Большой высокопоставленный человек, хозяин всего города, покупайте у него. Как вы говорите – как мандарин?

— Босс? повторил Лайонс, пытаясь помочь ему. — Вы имеете в виду политического босса? Ассоциация слов вернула ему единственное имя, которое он мог легко вспомнить в этой скобке. — Кому-то нравится Босс Твид?

— Он, — сказал китаец с мгновенной уверенностью. "То же имя."

— Настоящая история, — признал Лайонс, невольно поглощенный. — Итак?

«Он подарил его актрисе, своей возлюбленной. Его выкинут, потеряют работу, потому что он слишком криворукий».

— Я слышал, — сухо сказал Лайонс.

— Ей тоже больше не везет. Все играет плохо; один раз полиция закрыла за непристойное поведение, один раз пожар в театре, много людей погибло. Однажды ночью во время спектакля она упала со сцены, сломала ногу, ей пришлось носить что-то вроде камня…

"Бросать."

"- на шесть месяцев. Когда она будет ходить, никогда больше не сможет ходить без трости. Больше не годится для актерства. Она уходит на пенсию, уезжает в Европу, каждый вечер играет в азартные игры в Монте-Карло… — Он сделал круг рукой.

— Рулетка? предложил Лайонс.

Он кивнул. «Колесо крутится. Мяч падает в лунку. Каждую ночь она проигрывает, с каждой ночью все больше и больше. Никогда не побеждай. Пока все не прошло. Все, что у нее есть от того человека, имя которого вы назвали. Однажды ночью она вышла с бриллиантом, единственное, что у нее осталось. Казино не принимает, можно играть только на деньги. Но русский великий князь, стоящий рядом с ней за одним столом, видит ее. Он покупает его у нее.

— Значит, после этого она выиграла, я полагаю.

«Она теряет даже то, что он ей дает. Она выйдет из казино, возьмет у маленькой леди пистолет — знаешь, с жемчужной ручкой, только такой большой…

«Покончила с собой».

"Нет. Только ослепнуть на оба глаза, от того, как пуля вонзится в мозг. Она живет очень старой, никогда больше не увидит».

— Очень жутко, — скривился Лайонс. — Только я не верю ни единому слову.

«Я знаю только то, что я слышал от последнего человека, у которого это было. Он все это говорит. Я не могу сказать, правда это или нет».

— Продолжайте, — сказал Лайонс. — Как это к тебе попало?

«Великий князь вернись с ним в Россию. Это до революции. Люди не любят царя, царское правительство или царского чиновника. Кто-то подложил бомбу под сиденье его кареты. Когда он приходит с семьей, чтобы пойти в церковь в воскресенье, весь взорван. Он, жена, сын и дочь. Даже маленькая собачка на коленях. Только один сын спасся, потому что болен свинкой, не может ходить в церковь».

"И что с ним случилось?"

«Плохие вещи пришли позже. Он женится на русской принцессе, у них есть сын. Маленький мальчик упал, поцарапал колено, однажды. Все, что делает маленький мальчик, это падает и царапает колено. Но они узнают, что у него болезнь, которая, как только начинается кровь, уже никогда не может остановиться».

— Я слышал об этом.

«Двадцать четыре часа спустя он умер. От небольшой царапины на колене. Когда придет революция, революционная армия сожжет дом, пока его нет дома. Берут его жену, помещают ее в каморку военного штаба. Всю ночь солдаты стоят в очереди, заходите туда. На следующее утро они немного забывают следить за ней. Она возьмет два шелковых чулка и повесится на оконной решетке.

— А он?

«Он прячется в товарном вагоне, едет через Сибирь, много-много дней, наконец, убирается из страны. Так холодно, что ему пришлось отрубить себе руку топором».

— Обморожение?

«Я вижу это, своими глазами. Конец руки на запястье. Я встречаюсь с ним в Харбине, на севере, в Маньчжурии. У него ничего не осталось, только алмаз. Он ест из мусорных баков, спит под газетами на порогах домов. Он остановил меня и умолял однажды. Я веду его в ресторан, покупаю ему еду. Затем он вынимает его между пальцами ног и показывает мне. На ногах только тряпки, обуви нет. Даю ему денег, купи. Он становится на колени, целует мои ноги, плачет».

— Сын великого герцога, — размышлял Лайонс.

«Мне самому вскоре пришлось бежать», — продолжал китаец. «Я враг полевых командиров в Маньчжурии, они забирают мой бизнес, все мое имущество. Пошлите за мной солдат. Если я останусь, меня расстреляют. Я приехал сюда, в Гонконг, где у человека, которого я знал, есть небольшой магазин. Он разрешил мне спать на спине, дал мне рис и чай.

«Когда-то я сам был богатым бизнесменом. А теперь… — Он грустно посмотрел на бриллиант.

Лайонс тоже смотрел на это.

Он протянул руку, поднял его и держал в открытой ладони. Это было все равно, что держать шар белого огня, только не обжигая себя.

Китайцы продолжали внимательно следить за выражением его лица, но Лайонс не сказал бы первого слова. Он отличал хорошую психологию от плохой.

Его молчание окончательно сломило китайца.

«Вы можете получить за пять тысяч американских долларов».

— Ты курил опиум, — коротко сказал ему Лайонс.

"Две тысячи."

— Вы не в том положении, чтобы торговаться. Вы пристегнуты. Ты так много говорил, что загнал себя в угол.

"Один."

«Не обращайте внимания на обратный отсчет. Я назову его, а не ты. Послушай, я много выпил, так что я легкая добыча, бездельник, лох. Дай тебе за это пятьсот, и я возненавижу себя наутро.

— О, не может, не может! — вскричал китаец в агонии, колотя кулаком по каждой стороне его головы.

— Конечно, могу, — сказал Лайонс, подражая его манере речи. «На самом деле, лучше делать, пока делаешь хорошо, или делать, черт возьми, вообще без всего».

Китайец молитвенно сложил руки перед лицом и закатил глаза к потолку.

— Решайся, — безжалостно сказал Лайонс. «Я должен вернуться к своей киске снаружи».

Китайец подчинился, раскинув руки в немой беспомощности и безнадежно склонив голову вперед.

Но, как будто сделка уже не была достаточно односторонней, к этому времени Лайонсу пришла в голову хитрая запоздалая мысль. — У меня с собой только два пятьдесят, — бойко сказал он. — Остальное в моей комнате в отеле.

«Ладно, держу за тебя, приходи завтра отдыхать», — предложил китаец, но нерешительно.

— Постой, ничего! — вспылил Лайонс, повысив голос в притворном гневе на размышления о его честности. «Я либо беру его с собой сейчас, либо не беру вообще. Не торопите свою удачу. Я очень быстро меняюсь. Возможно, к завтрашнему дню у меня не будет настроения покупать его. Я в «Виктории», лучшей гостинице в городе. Он достал свой ключ от номера и показал ему, сначала жетон. — Там номер моей комнаты, видишь, вот здесь. Его рука двигалась туда-сюда несколько раз в быстрой последовательности. «Вот ваши два пятьдесят. Приходи завтра и забери остальное.

"Сколько времени?" сказал китаец, который был перехитрить человека и знал это.

«Не слишком рано. Я ожидаю, что сегодня вечером изрядно повою, — сказал ему Лайонс. Он знал, что его корабль в Нагасаки отплыл в девять. «Сделайте около одиннадцати. Просто подойдите и постучите в дверь».

— Да, кстати, — добавил он, доставая еще одну пятидолларовую купюру. «У вас есть флакон духов или что-то в этом роде? Моей маленькой подруге снаружи не нужно знать, что я только что купил здесь. Первое, что ты знаешь, она ожидает, что я отдам ей это. Или, может быть, даже попытаться помочь себе, пока я дремлю между снастями».

Когда он вынес аккуратно упакованный флакон духов и вручил ей, она воскликнула: «Ой, я си, это для меня? Хао приятно. Что это такое?

— Шпанская муха, — сказал он непочтительно.


Маленький дом Джона Лайонса в Азабу-ку был работой западного образца. Это не означало, что он не был хлипким, просто он был менее хлипким, чем его родные аналоги. Он был в основном деревянный, выкрашенный в белый цвет, с очень небольшим количеством каменной кладки вокруг основания и покатой крышей из красной черепицы. У него был собственный сад сзади и по бокам, и он арендовал его целиком за тридцать семь пятьдесят долларов в месяц. Что было хорошей ценностью для озабоченности Токио. Он был даже обставлен, правда, несколько скудно, с японским представлением о западной мебели. Стулья и столы со слишком короткими ножками для среднего долговязого западного телосложения. И вдобавок к ним пришла девушка, которая работала с семи до семи, всего на семь больше в неделю. В конце концов, у него даже был потрепанный Шевроле 34-го года, в котором он мог ездить. Он купил его подержанным, и он был скреплен только плевком и шпилькой, но он был хорошим механиком, и это привело его туда, где он хотел пойти.

Все это прекрасно укладывалось в рамки ста пятидесяти в месяц, которые он получал от туристического агентства «Экме», на Пятой и Сорок восьмой авеню, Нью-Йорк. Также Маркет-стрит, Сан-Франс, но нет офиса в Токио. Его чек регулярно приходил примерно 15-го числа каждого месяца и при конвертации приносил много иен.

Где еще, говорил он Рут, когда она периодически тосковала по дому — хандра — казалось, каждую вторую неделю, — могли бы они так же хорошо жить на те же деньги?

— Это жизнь? — ответила она однажды.

Ей здесь не нравилось, он знал. У них не было детей. Когда они впервые поженились, Депрессия не давала им завести брак. Они не могли себе их позволить. Теперь он обнаружил, что они ему больше не нужны. Так ему больше нравилось. Его наклонности стали совершенно волчьими, и было слишком поздно что-то менять. На самом деле он не хотел меняться, не собирался. Ему нравилось каждый вечер бегать по барам и клубам, встречаться со своими друзьями-мужчинами. Он никогда не брал ее с собой, поэтому время тяготило ее руки. Она не знала, что с собой делать.

И было еще хуже, когда он совершал эти быстрые полеты туда и обратно, в Манилу, Гонконг и тому подобные места, которые он делал регулярно каждые два или три месяца. Неудивительно, что ей здесь было одиноко, ей не нравилось это место.

Такси, доставившее его домой с вокзала, высадило его перед домом. До этого был поезд из Нагасаки, до этого корабль, до этого номер в гонконгском отеле. На этот раз он отсутствовал в общей сложности пять дней. Только там, развернуться и обратно.

Он был высоким и худощавым, можно сказать, долговязым. У него была копна тусклых волос, на самом деле безжизненного светло-каштанового оттенка, почти без спада вдоль линии роста волос. Его глаза были пронзительными и были глубоко затенены из-за слишком большого количества выпивки и слишком большого количества девушек. Его щеки были изможденными, вероятно, по той же причине. Он вовсе не был дурным человеком, но первые предательские следы быстрой жизни начали оставлять свои следы на его лице. На вид ему было около сорока; на самом деле ему было тридцать пять.

На одной руке у него было пальто с узором «в елочку» — в Токио было тепло для октября, — а в другой он нес небольшой ночной чемодан.

Рут, должно быть, видела, как он подъехал к дому. Дверь была открыта и готова для него прежде, чем он смог добраться до нее своим ключом.

Она была такой же высокой, как и он. Рыжие волосы, голубые глаза и милое откровенное лицо американки. Несколько веснушек вместо пудры.

— Как девочка? — сказал он небрежно.

Она положила руки ему на плечи и подняла лицо. Он прикоснулся своим ртом к ее.

— Привет, Джонни, — сказала она тогда.

Он с отвращением зажмурил глаза. — Опять это имя.

— Это снова начнется? она сказала. "Что-то новое."

«Нет, это не так. Я никогда не мог этого вынести, даже в детстве. Маленькие девочки с косичками… — он свирепо передразнил. «Джониии! Джон-и-и! Через мгновение он добавил: «Это заставляет меня чувствовать, что я никогда не рос».

— А ты? — возразила она.

— Спасибо, — сказал он.

— Я всегда называл тебя так, всю нашу супружескую жизнь.

— И мне все равно это не нравится.

-- Вам не нравится само имя, когда вас называют, -- сказала она с мгновенным пониманием, -- или вам не нравится, когда я его произношу?

— Давай бросим, а?

— Хорошо, Джон, — согласилась она с легкой резкостью в голосе. "Как поездка?"

— Как обычно, — небрежно ответил он.

Она бросила на него непостижимый взгляд. Затем они вместе вошли внутрь и закрыли дверь.

Однажды он чуть не отправил ее вместо себя. — Ты хочешь пойти вместо меня? — спросил он, бросив на нее проницательный оценивающий взгляд. Словно думая, что пора бы ей начать приносить пользу, вместо того чтобы хандрить весь день.

— Почему мы оба не можем пойти?

— Это исключено, — сказал он ей категорически. «Кто-то должен остаться и присматривать за магазином».

«Что тут смотреть? У тебя даже нет офиса.

— Мы оба не можем пойти сразу, вот и все. Ты хочешь идти или нет?»

Хорошо, — сказала она наконец. "Я пойду. Что мне нужно сделать?"

Но он еще не был удовлетворен. — Ты обещаешь делать в точности то, что я тебе говорю? — спросил он ее. — И не задавать никаких вопросов?

— Да, конечно, если ты этого хочешь.

Накануне ее отъезда, когда она раздевалась перед сном, он вошел в комнату и вручил ей крошечный, плотно упакованный сверток чего-то, завернутого в непромокаемый материал, то ли масляный шелк, то ли пластик, она не могла понять, какой именно. . Он был диаметром с сигарету, но не такой длинной, как одна.

«Засунь это под свой пояс с подвязками, когда будешь одеваться утром», — сказал он ей. — К тому времени у меня будет еще один для другой стороны.

Должно быть, она лежала и думала об этом всю ночь. Утром она резко сказала: «Джонни, я не думаю, что хочу ехать ради тебя в эту командировку. Что-то в этом — меня пугает. Что-то в этом — не на подъеме».

Он одарил ее долгим тяжелым взглядом, затем выскочил из дома и сам отправился в путь.

В тот раз его не было две недели, и она знала, что он должен был быть с какой-то женщиной хотя бы часть этого времени. Но она также знала, что это, вероятно, было не в первый раз.

Теперь, вернувшись из этой последней поездки, он спросил ее: «Здесь есть что-нибудь новое?»

— Звонил Гарри Мацуко.

— Я сказал ему, что меня не будет — разве он не знал об этом?

— Он сказал, что ты сказал ему. Он просто проверял, не вернулся ли ты.

Казалось, им было трудно разговаривать друг с другом. Дело было не в том, что они были напряжены или не в своей тарелке; это было больше похоже на то, что им нечего было сказать. Не только сейчас, но некоторое время назад.

"Что-нибудь еще?"

«О, и появился какой-то кровельщик. Мне было очень трудно заставить его понять…

— Я ни за кем таким не посылал, — сказал он, прищурив на нее глаза.

— Я сказал ему, что уверен, что вы этого не сделали, иначе вы бы сказали мне об этом. Я пытался объяснить, что с нашей крышей все в порядке. Но он говорил о каком-то городском постановлении, следящем за тем, чтобы отслоившаяся плитка не соскользнула и не поранила кого-нибудь внизу. И они пошли дальше, приставили к дому лестницу и взобрались на нее снаружи».

— Сколько их было?

"Два. Подрядчик и его помощник. Они ковырялись там час. Я даже видел, как они подняли некоторые плитки и заглянули под них». Она остановилась. — Зачем ты это сделал? — спросила она его с любопытством.

"Что делать?"

— Поглаживать обе стороны лица одной рукой вот так?

«Я хотел посмотреть, не нужно ли мне побриться».

— Нет, — равнодушно сказала она. — Ты сделал это, когда я говорил о том, что здесь был тот кровельщик.

К этому времени они уже были в спальне. Он скинул пальто и бросил его на спинку стула. — Думаю, я приму душ, — сказал он, развязывая галстук. «Поезд, идущий из Саки, был довольно закопченным».

Она стояла и смотрела на него, но ее мысли, казалось, были в другом мире.

Теперь он был в шортах и майке. Внезапно он остановился и сказал: «Почему ты так стоишь? Ты никогда раньше не видел, как я раздеваюсь? Мне не нужна помощь.

Она пришла в себя с начала. — Я посмотрю, как Микки справится с ужином, — сказала она и вышла. Микки была их горничной на всех работах; ее имя было слишком длинным для них, поэтому они называли ее только по первым двум слогам. Микки, или, чаще всего, Микки.

Но она снова была в комнате, когда он вышел из душа, энергично вытираясь полотенцем. Он остановился на мгновение, внимательно изучив выражение ее лица, а затем кивнул. — Значит, ты не был бы счастлив, пока не понюхал, не так ли?

— Нет, — устало сказала она. — Я только вернулся, чтобы узнать, не нужно ли тебе дополнительное полотенце. Она указала на сиденье стула. На нем лежала свежая, свернутая.

Он повернулся спиной и снова начал одеваться.

— Но когда муж говорит жене, чтобы она не стояла и смотрела, как он раздевается, — продолжала она, — это не скромность, этого не может быть. Потому что ему есть что скрывать».

Он не ответил.

«Я нашел пояс с деньгами, в нем было пять тысяч долларов США».

— Я заметил, что вы тоже взяли на себя труд сосчитать, — сказал он через плечо.

— Ты все равно мне не доверяешь, — заметила она. «Так что я могу получить игру, пока у меня есть имя».

— Давай, спроси меня, — бросил он ей вызов. «Спросите меня, где я его взял и для чего я его взял!»

— Вы не могли бы сказать мне правду?

"Нет!" — резко сказал он.

Она пожала плечами, показывая, что понимает тщетность этого. «А необработанный бриллиант, откуда он взялся?»

— О, ты тоже это видел. Он подошел к ней и положил его на ладонь. «Я не возражаю против того, чтобы ты спросила об этом», — сказал он ей без колебаний. — Хотя и насчет этого ты мне, наверное, тоже не поверишь. В Гонконге ко мне подошел китаец и спросил, не хочу ли я его купить. Он был беженцем или типа того, нуждался в деньгах. Я купил его у него за копейки.

«Бриллиант такого размера за гроши не купишь, — скептически сказала она.

— Наверное, жарко.

Бриллиантовое сверло ее не слишком интересовало. — Надеюсь, это принесет тебе удачу, — равнодушно сказала она. А затем, как бы обращаясь к чему-то более важному, «я также нашел женский китайский шелковый носовой платок, засунутый в ваш нагрудный карман, от которого пахло какими-то чертовски дешевыми духами».

— Это я подцепил на улице.

— Платок или женщина? — ласково спросила она.

«Ну и дела, ты была занятой маленькой сучкой в течение получаса с тех пор, как я пришел домой!» он закричал. И он так хлопнул дверью, что весь дом сотрясся.


Девушка в такси была крайне напугана, когда оно подъехало к штабу секретной службы. Это было написано на ее лице, и каждое ее движение ясно указывало на это. Сначала она опустила голову и с беспокойством посмотрела на уродливое бетонное здание, похожее на блок. Ее руки были слишком быстрыми и взволнованными, когда она открывала сумочку и нащупывала деньги, чтобы расплатиться с водителем. Потом, когда он вернул сдачу, она снова пошарила и высыпала немного на пол. Наконец, когда она открыла дверь и вышла, она оставила свои перчатки лежать на сиденье. Он должен был привлечь ее внимание к ним.

Она была чрезвычайно красива, высока и пряма для японской девушки, и с особенно красивыми, длинными, стройными ногами, опять-таки исключением. На ней был сшитый на заказ костюм из коричневого шелка-понжи с отложным белым воротником и развевающимся черным атласным галстуком-бабочкой, в каких иногда изображают художников.

Но она все еще была очень напугана, когда поднималась по ступенькам и внутрь. Ее настороженный взгляд, казалось, говорил: «Почему за мной послали вот так? Что я сделал? Выйду ли я когда-нибудь отсюда снова?

Она заметила дежурного по зданию и подошла к нему. «Кабинет полковника Сецу, пожалуйста. Каким образом?"

Он указал. — Вон там, в конце, лицом к тебе.

Она подошла к двери и остановилась, глядя на нее. Наконец она вошла.

Внешнего офиса нечего было бояться. Там были столы, за которыми сидели машинистки, секретарша, весь обычный офисный персонал. Но все они были мужчинами; женщины не было видно.

Ее направили во внутренний кабинет и велели ждать там. Она села на стул с прямой спинкой, поставленный у стены, и начала нервно хлопать одной рукой по другой своими свободными перчатками. Внезапно дверь открылась, и перед ней стоял молодой человек в армейской форме, застывший и безликий, как автомат. — Сюда, пожалуйста, — приказал он ей.

Она встала и вошла. Молодой человек, закрыв за собой дверь, остался снаружи.

Мужчина за столом в центре комнаты тоже был в форме. Ему было за шестьдесят, лысая корона, с высохшим, но ослепительно умным лицом. Сигарета догорела в маленьком лакированном подносе сбоку от него, нетронутая.

Он позволил ей постоять несколько минут в центре комнаты перед собой, пока сам просматривал бумаги. Затем он сказал, словно читая по газете, не поднимая на нее глаз: — Ты — Томико.

Она склонила голову. — Да, полковник.

«Тебе платят за то, что ты танцуешь каждую ночь в развлекательном заведении Yeddo».

Она снова склонила голову. — Да, полковник.

Его голос превратился в гудящее бормотание, пока он продолжал читать из газет, как будто ему не нужно было никакого дальнейшего подтверждения от нее. «Двадцать четыре года. Родился здесь, в Токио. Дед отдал жизнь в славной победе при Цусимском проливе. Старший брат погиб на службе во время инцидента в Китае».

Он стал менее формальным, отбросил бумаги и удобно сложил руки на столе перед собой, хотя по-прежнему позволял ей стоять там почти по стойке смирно.

«Благородная семья».

Она поклонилась в знак благодарности.

— Ты тоже хочешь служить своему божественному Императору?

На этот раз она поклонилась глубоко, благоговейно, крепко прижав руки к бокам. «Я отдал бы свою недостойную жизнь».

Полковник серьезно кивнул в знак одобрения. «Говоришь как истинная дочь Ямато».

«Но кто я такая, чтобы осмелиться предложить это, простая женщина?»

Полковник все больше и больше был доволен ею. Его первая инстинктивная антипатия к ее западной одежде и неяпонскому способу заработка начала угасать. Под этим она была вся японка, он мог видеть. В ней было белое пламя патриотизма в его самой святой форме.

«Люди должны отдать свою жизнь на поле боя, это правда. Но есть и другие способы, которыми мужчины не могут служить, а женщины могут. Они могут быть столь же важны для блага нашей страны. В глазах богов эти меньшие пути могут быть столь же достойными».

Теперь ее глаза горели. «Командуй мной».

Он полностью оттаял, плененный ею — не лично, а патриотически. — Садись, сан . Он достал новую сигарету для себя и предложил ей.

— Это не наш путь, — тихо сказала она. «Это путь Других. Курение — удел мужчин».

«Уже больше года, — начал он без дальнейших предисловий, — где-то в этом городе есть секретный радиопередатчик, рассылающий закодированные сообщения. Наши детекторы снова и снова ловили его позывные. Это может означать только одно. Прямо здесь, в столице, действует вражеский агент или группа вражеских агентов. Нам не удалось определить местонахождение передатчика достаточно близко, чтобы обнаружить его. Наше оборудование для радиообнаружения недостаточно точное. Тем не менее, есть и другие способы захватить его и заставить замолчать. Путем выявления и ареста лица или лиц, которые им управляют. Начав со списка почти из двухсот возможных подозреваемых в начале, наши расследования теперь сократили его до не более чем шести. Пять из шести находятся под прикрытием других моих оперативников.

«В Азабу-ку живет американец, — он поморщился, произнося это слово, — по имени Чо-хин Лай-хён. Это ваша задача. Он возможен хотя бы потому, что многие другие уже уничтожены. Внимательное наблюдение снаружи ничего не обнаружило. В его доме несколько раз безрезультатно обыскивали. Успех может прийти только изнутри, там, где у человека нет одинаковых защит. Вы должны проникнуть внутрь него. Знай его изнутри. Вот ваше задание. Возможно, вам придется лежать в его объятиях и быть телом для его тела. Это слишком много, чтобы просить?

"Нет."

«Это не будет слишком сложно. У него что-то вроде женской лихорадки. Все люди так делают, но у него это уже стало болезнью. Этому нельзя ни позволить, ни остановить; пока, наконец, дверь ума не закроется и больше никогда не откроется».

«Где я встречу его? Как я узнаю его?

— Вам дадут его фотографию, которая у нас есть, для изучения перед тем, как вы уйдете отсюда. Мы организуем встречу и для вас. Его дом находится под наблюдением. Когда увидят, что он уходит, и я уверен, что сам он не ответит на звонок, я попрошу кого-нибудь позвонить по телефону, назвать имя одного из пяти других, которых я упомянул, калифорнийского японца, и попросить вызвать его. встретиться с ним в месте, где ты работаешь, в Йеддо. Его жена, глупая на наши манеры речи, не отличит один голос от другого. Она передаст ему сообщение. Его друга, конечно, там не будет, когда он пойдет туда. Вместо этого он увидит вас. Остальные последуют. Вы будете знать, что делать. Это не то, что выходит из книг. Оно родилось в тебе.

«Я договорюсь с центральной телефонной станцией о создании замкнутой линии, чтобы вы могли связаться со мной напрямую в любое время дня и ночи, будь то у меня дома или здесь, в офисе, без необходимости проходить через обычные распределительные щиты и стойки перехвата. Просто назовите мое имя и произнесите свое. Так можно сохранить драгоценные моменты».

Она опустилась на колени и наклонила лоб, пока он не коснулся пола.

«Я служу своему божественному императору».


Клуб Yeddo находился недалеко от Гинзы, токийского Бродвея-Пикадилли-Елисейских полей. Единственная идеограмма, освещенная коралловыми трубками, возвещала его название. В сопровождении не было западных букв. И все же нельзя было избежать свидетельств западничества со всех сторон, поскольку ночной клуб сам по себе был западным продуктом, в отличие от местных домов гейш, которые были чем-то совершенно иным.

Все в этом месте, даже японцы, носили западную одежду. Бармены смешивали мартини и дайкири, а не сакэ. И в тот момент, когда Лайонс вошел, небольшая японская группа играла — и без чувства ритма — под старинный американский номер под названием «Button Up Your Overcoat». Несколько пар сидели на полу и исполняли старомодный фокстрот.

Он попросил и получил небольшой столик для одного на краю паркета, а не одну из банкеток вдоль стен. Он заказал «Том Коллинз» и высидел троих жонглеров и фокусника с помощницей в кимоно, недоумевая, что держит Мацуко и не попал ли он в нужное место.

Затем луч прожектора, охвативший весь зал, сжался до ослепительно-белой таблетки аспирина, и вышла девушка и начала танцевать.

Мгновенно, на первый взгляд, она что-то с ним сделала. Казалось, что от нее исходит что-то вроде шипящего электрического заряда, который образует дугу к нему. Просто потому, что он был тем, кем он был, и кем он был, и был готов к тому, чтобы его посадили.

Сначала она была в богатом фиолетовом шелковом кимоно, расшитом золотыми журавлями и хризантемами, и бледно-фиолетовом оби, на лице золотая маска для глаз. Она грациозно позировала из стороны в сторону на мгновение, расстегнула и сбросила кимоно, которое схватила девушка-служанка, а затем действительно начала танцевать.

Она не была раздета в любом смысле этого слова. Но один ряд длинной шелковой бахромы ниспадал от ее груди до талии, а второй ряд — от талии до нижней части бедер. Это были проблески ее тела, когда челка постоянно расходилась и расходилась от ее движений, что наносило ущерб. Это потрясло его чувства так, что он чуть не пошатнулся, и ему пришлось крепко схватиться за края стула, чтобы удержаться на нем.

Он был ее еще до того, как она сделала третий шаг. Каждый нерв в его теле хотел ее. Остаток танца прошел как в тумане; он едва мог разглядеть это сквозь чары, охватившие его. Его дыхание становилось быстрее музыки.

Когда все закончилось и она ушла, комната, казалось, значительно остыла, его сердцебиение замедлилось, и он снова смог дышать лучше.

Сделав большой глоток и неуверенно затянувшись сигаретой, он остановил официанта, властно дернув куртку.

«Как ее звали? Ее, только что. Ты должен отдать его мне».

— Томико, — вежливо сказал официант, как будто это был не совсем новый опыт.

— Подожди, — сказал он, держась за него. — Скажи ей, что она должна выйти сюда. Она должна подойти к моему столу. Если она этого не сделает, я сам войду туда и выведу ее.

— Может, она и не такая, — сказал официант, как всегда мягко.

Лайонс сунул кончик бумаги в нагрудный карман и сумел взять себя в руки. — Спроси ее, не согласится ли она присоединиться ко мне за моим столиком. Скажи, что я очень хочу с ней познакомиться.

Теперь, когда он сидел и ждал, он не хотел, чтобы Мацуко появлялась. Но ничего страшного, потому что Мацуко в любом случае этого не знала.

Она не заставила его долго ждать, учитывая, что она с ног до головы переоделась в уличную одежду. Вестерн, конечно. Простое черное шерстяное платье с шестью нитями белых бусин, туго обвязанных вокруг шеи. Даже ее волосы были переделаны. Пухлая японская помпадур, усыпанная цветами и шпильками, исчезла — теперь он увидел, что это, должно быть, был парик, — и теперь она носила его в виде маленького гладкого кукольного боба с кукольной челкой на лбу. От нее слабо пахло жасмином.

Она остановилась на достаточном расстоянии от стола, чтобы не казаться чрезмерно озабоченной, чтобы добраться до него, одно бедро немного смещено, одна нога выставлена носком вперед, обеими руками она держит лакированный пакет-конверт. против изгиба ее талии.

— Добрый вечер, — сказала она на очень презентабельном английском.

Его стул щелкнул, как игральная кость, от скорости, с которой он встал. — Ты доставишь мне удовольствие от твоего общества?

— Если хочешь, — скромно сказала она.

Он обошел стол и придержал для нее стул, и она опустилась на него. Он ушел. У него не было шанса, да и не хотелось.

Официант был рядом с ними, заботливо.

— Анисовая водка, — сказала она, но Лайонсу, а не прямо официанту. Она дала ему понять, что он ее хозяин. В этом она была тактична, она знала.

— Анисовой, — повторил он официанту, хотя тот стоял к ней ближе, чем к самому Лайонсу.

— Тебе понравился мой танец? — попросила она его, чтобы сломать лед, пока они ждут.

— Я не видел, — сказал он. Она ждала, пока он закончит, и он это сделал. — Я только тебя видел.

Она улыбнулась, показывая, что восприняла это как комплимент, а не как оскорбление.

— Не хочешь сигарету?

«Я редко курю, — сказала она. А потом совершенно неожиданно добавил: «Но я буду, если хочешь».

Там была хорошая реплика, и он воспользовался ею. — Я не хочу, чтобы ты делал что-то, что тебе не нравится. Многозначительная пауза.

Она не делала вид, что не понимает. «Мы еще не пришли к этому. Это далеко впереди нас».

Официант поставил стакан сбоку от нее, чтобы не загораживать им друг друга.

Она подняла стакан. — За нашу дружбу, — вежливо сказала она.

— Ничего хорошего, — сказал он.

«Почему ничего хорошего? Почему мы не можем быть друзьями?»

— О черт, ты чертовски хорошо знаешь, что мы не можем, — простонал он себе под нос.

Она сделала очень легкое отталкивающее движение одной рукой и слегка улыбнулась, чтобы снять боль. — Я не хочу никого разочаровывать, особенно вас, так что давайте заранее все уладим. Через некоторое время – не сразу – но через некоторое время я встану и пойду домой. Уже поздно, я танцевала, я устала, и мне завтра вставать».

«Почему ты думаешь, что я не пойду с тобой? У меня снаружи машина».

— Хорошо, тогда вы можете проводить меня туда, где я живу. Это избавит меня от необходимости искать такси в такой ночной час.

— Что это было «пока»? — подозрительно спросил он. — Разве я не могу войти с тобой внутрь? Что это, выход за пределы поля или что-то в этом роде?»

«Я живу со своей семьей».

— О, да ладно, — простонал он. — Не тяни эту старую штуку.

«Я искренне верю», — настаивала она. «Полный ассортимент. Отец, мать, две младшие сестры, один младший брат. Можешь спросить у менеджера здесь, в клубе, если не веришь мне. Он должен был взять у них интервью, прежде чем они разрешили мне подписать с ним контракт. Они приняли мои западные обычаи, мой способ зарабатывать на жизнь, но я все равно не могу привести кого-то с собой в дом. Таких широких взглядов у них нет».

— Я собираюсь провести ночь! — сокрушался он, подняв лицо к потолку.

«Почему ты думаешь, что других не будет, — сказала она целомудренно, — после того, как этот закончится?»


«Что стало с тем маленьким радиоприемником, который вы использовали в последней комнате наверху?» — неожиданно спросила его Рут за завтраком на следующее утро.

«Я продал его».

Он сделал еще один глоток кофе, а затем спросил: «Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Этого давно нет».

— Как-то неожиданно, не так ли? Раньше ты часами возился с ним, запертый там.

"Взаперти? Откуда ты знаешь, что меня заперли?

«Я случайно попробовал дверь один или два раза».

— Случайно, держу пари, — только и сказал он.

-- Еще одна вещь, о которой я все время думаю, -- продолжала она, -- это обо всех этих людях, которые все время приходят в дом по ошибке. Подрядчик кровли, когда с крышей ничего не было. Электромонтер, когда не было отключения электричества. Я иногда наблюдал из окна, когда они уходят. Они никогда не ходят ни в один из других домов. Они всегда приходят только в этот дом.

"Так?"

Она ненадолго замолчала. Затем она сказала: «Послушай, Джон, я не дура. Я учился в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, как и ты. Собственно, там мы и познакомились, помнишь? Уровень со мной. Как дела?"

Она ждала, пока он впитается.

— Что ты имеешь в виду, что случилось? — сказал он наконец.

— Только то, что я сказал. Как дела? Что ты задумал? Что ты делаешь? Должен ли я нарисовать тебе картину?»

Он молча смотрел на нее.

— Хорошо, тогда вот — слушай. Вы зарабатываете сто пятьдесят в месяц в туристическом агентстве Acme. У тебя даже нет офиса. Так где и когда вы продаете свои билеты? Тем не менее, вы уезжаете в эти небольшие поездки, возвращаетесь с пятью тысячами долларов в вашем денежном поясе. До этого было полторы тысячи.

«Может быть, я контрабандист наркотиков», — усмехнулся он. «Выстрели в меня».

«Это первое, что пришло мне в голову», — серьезно призналась она. «Только наркотрафик идет в другую сторону. Из Китая, а не в него. Так что это было бы не так».

— Тогда назови это.

«Все это сводится только к одному. Зачем пытаться это отрицать? Вы занимаетесь шпионской деятельностью в той или иной степени. Ты всего лишь... обычный, обычный шпион.

«Как отвратительно!» — сказал он с сарказмом.

«Я вижу, в этом нет ничего, чем можно было бы гордиться. Может быть, у меня неправильный уклон. Солдат открыто сражается на поле боя. Это честно, по крайней мере. Но это - подлый, за спиной, в темноте бой. Я никогда не мог увидеть, где это было романтично или гламурно. Никогда не мог этого увидеть. Он грязный и ниже пояса. Это юношеское, это юношеское, только незрелый ум может думать иначе…

— Как у меня, — подсказал он ей.

Дверь осторожно открылась, и она резко сказала: — Оставайся на кухне, Микки, пока мы тебя не позовем. Микки недостаточно знала английский, чтобы стать хорошим подслушивателем, даже если бы захотела.

Они долго молчали.

Затем она сказала глухо, качая головой в продолжающемся недоверии: «Мой собственный муж — шпион. Через девять лет я это узнаю».

— Мы женаты не так долго, — сказал он почти шутливо, как будто ему нравилось ее мучить.

— Нет, но мы знаем друг друга так долго. Не знаю, что-то в этом мне лезет в лоб. Почему ты не сказал мне с самого начала? — горько воскликнула она. «Почему вы не дали мне тогда возможности решить, хочу ли я быть с вами дальше или нет? Не позволяй мне расстаться с шестью или семью годами моей жизни, а потом случайно наткнуться на нее».

— Ты уверен, что возьмешь это по-крупному.

— Потому что в этом есть что-то нечистое. Я не могу это переварить».

«Ну, если тебе это не нравится, можешь, черт возьми, свалить это в кучу!» он вырвался. — Потому что я остаюсь с ним. Это моя жизнь, и уже слишком поздно отступать. Я бы не смог, даже если бы захотел, да и не хочу».

Она встала из-за стола, но все еще стояла возле него, полуотвернувшись. — Я рад, что у нас нет детей. Затем она подошла к двери, повернулась и спросила его: «Мацуко тоже в этом участвует?»

— Слушай, — грубо сказал он, — никаких вопросов, слышишь? Вы сказали достаточно для одного дня. А теперь заткнись и оставь меня в покое. Я хочу немного покоя».

— Ты все равно ответил на мой вопрос, именно тогда, осознавал ты это или нет. Конечно он, он должен быть. Все эти загадочные телефонные звонки, которые ты получаешь от него.

Он нетерпеливо обвел ее рукой. "Дуть. Отвали. Принять аспирин."

— Тебя расстреляют на днях, — глухо сказала она снаружи у лестницы.

— Здесь, в Японии, не стреляют, а вешают, — легкомысленно отозвался он.

«Сколько еще мест вы делали это? Вы делали это и в России, когда вы ездили туда до того, как мы поженились? Странно, что вас там не расстреляли.

Он наливал себе японского виски, его собственные нервы были на пределе из-за затянувшегося спора. «Зачем в России стрелять в меня, придурок?» — воскликнул он, застигнутый врасплох. — Вот где я…

Он остановился. Теперь она возвращалась к нему. Он пожал плечами, как бы говоря: «Да какая, черт возьми, разница? Он допил свой напиток.

Он никогда раньше не видел ее лица таким бледным. Он никогда раньше не видел такого бледного лица.

— Что ты только что сказал?

"Ничего."

"Закончи это. Закончи то, что начал говорить».

«Ты услышал меня в первый раз, так зачем тебе повторять?»

— Скажи мне, что я не расслышал тебя. Скажи мне. Ты должен сказать мне это. Она попыталась встряхнуть его за плечи.

Он протянул ей руку. — Заткнись, или я тебя прирежу!

«Это Соединенные Штаты? Это Соединенные Штаты?» Она была почти бессвязна к настоящему времени, всхлипывая сухо без слез. «Это достаточно плохо, но, по крайней мере, это Соединенные Штаты?»

«Что такое Соединенные Штаты?»

«… на кого ты работаешь».

— Повзрослей, дурак, — сказал он с убийственной медлительностью, делая интервалы между словами. «Насколько ты можешь быть тупым? Это Россия».

При звуке, который она издала, Микки просунула голову в дверь. — Что-то случилось, Мисси?

— Да, — сказал он, даже пальцем не пошевелив, чтобы помочь ей. «У Мисси трусливое сердце. Она просто упала в обморок на пол. И налил себе еще.


Ей не потребовалось много времени, чтобы подготовиться. Менее чем через час она уже неуклюже спускалась по лестнице, потеряв равновесие из-за громоздкого саквояжа, который тащила обеими руками.

Когда он увидел, что она прошла к входной двери, он встал и вышел в переднюю вслед за ней.

— Вот, тебе лучше взять это с собой, — коротко сказал он.

Это не была обычная ссора между мужем и женой, и они оба это знали. Это было окончательно.

Сначала она посмотрела на его руку, а потом на его лицо.

«Деньги от тех людей? Такие деньги? — сказала она с горечью. — Спасибо, нет!

— Хорошо, Бетси Росс, — мрачно ответил он. «Это все еще намного лучший коктейль, чем я когда-либо получал из своей страны. Ты никогда не переставал думать о моей стороне этого, не так ли? Торговать яблоками и шнурками на углу улицы, не в силах окончить учебу, изо всех сил пытаясь найти работу и так и не найдя ее. Стою на очереди за супом, как нищий. Жить в жестяных лачугах. Фатсо Гувер. «Процветание не за горами». «Счастливые дни снова здесь». Даже когда я наконец женился, мне не разрешили иметь собственных детей, как положено мужчине. Даже это право у меня отобрали. Это то, что превратило меня в того, кем я являюсь сегодня, пышной и волчьей. Моя собственная страна не могла предложить мне средства к существованию. Почему бы мне не обратиться к этим людям? Они предложили единственную надежду для такого неудачника, как я».

Она поставила чемодан, но только на мгновение.

«Сто миллионов других американцев прошли через это вместе с вами. Как получилось, что все остальные тоже не отвернулись от своей страны? Потому что у них было мужество, а у тебя и некоторых таких, как ты, - нет. Не вините в собственной слабости недостатки своей страны. Каждая страна рано или поздно переживает тяжелые времена. Отвернуться от него только из-за этого — все равно, что отказать другу, когда ему нужна твоя помощь». Ее губы презрительно скривились. «Я не думаю, что Соединенным Штатам нужен такой человек, как вы. Я думаю, ей лучше без такого мужчины, как ты, если ты хочешь знать правду.

— Трижды ура красным, белым и синим, — кисло сказал он.

Она подняла чемодан, повернулась и вышла на улицу.

Какое-то время он наблюдал за ней, выражение его лица менялось от гнева до облегчения.

— Ты лучше позволь мне хотя бы вызвать тебе такси, — крикнул он ей вслед.

«Я не хочу такси. Я пойду в центр по середине улицы, неся чемодан в руке, пока не доберусь до американского консульства. Там обо мне позаботятся, увидят, что я вернусь домой».

— Ты собираешься сообщить обо мне?

"Нет. Я более предана мужчине, за которого вышла замуж, чем ты — стране, в которой ты родился. Я просто скажу, что была другая женщина, вот и все.

Она свернула за угол и исчезла из виду.

Внезапно, без всякого предупреждения, по обе стороны от нее встали два члена Кэмпетай, страшной, ужасающей «полиции мыслей». Один сжал ей руку на плече, другой стиснул ей руку.

«Ты пойдешь с нами», — сказал один из них по-японски.

"Зачем?" — спросила она, и ее глаза расширились от нескрываемого страха. — Почему вы меня арестовываете?

«Задержать для допроса».


Она поспешила через всю комнату к нему в «Йеддо», улыбка на ее лице была намного ярче, чем любая губная помада.

Она все еще была в том же черном платье с теми же молочными бусами на шее, но сегодня вечером она добавила два новых штриха. На ней была хитрая черная атласная коктейльная шляпка, дерзкая, как котенок. И она сменила духи. Сегодня она была одета в муге.

Она протянула ему обе руки, когда он вскочил на ноги, и он взял их обеими своими. Затем они несколько раз раскачивали их в нежном приветствии.

«Джонни!» — радостно пропищала она, как маленький ребенок.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь, — промурлыкал он.

«Джонни. Джонни, — тихо сказала она.

Они осознали, что все еще стоят и что люди оборачиваются, чтобы ухмыльнуться им. Они сели с небольшим взаимным смехом.

— Я заставил вас долго ждать? Никогда в жизни я не менялся так быстро. А та девчонка там, бедняжка, она совсем не поможет. Она не привыкла к западным застежкам-молниям».

— Меня бы не волновало, сколько времени вы потратили. Он перегнулся через стол и положил свою руку поверх ее. «Сегодня годовщина. Вы знаете о чем, не так ли?

Она кивнула с каким-то заговорщицким оживлением. «Неделю назад сегодня вечером мы впервые встретились».

Он стал серьезным. «Давайте сегодня вечером сделаем что-нибудь другое. Давайте... Неделя - ужасно долгий срок для парня. И я был ужасно хорош в этом, не так ли? Признай это.'

— За исключением попрошайничества каждую минуту, — насмешливо сказала она.

Потом она тоже стала серьезной.

— Я не такой, как все, Джонни. Я хочу знать тебя изнутри. Какой ты на самом деле? Что ты делаешь, правда? Какая у тебя жизнь на самом деле?»

— Я сказал вам все, я ничего не упустил, — серьезно сказал он. — Я даже рассказал тебе о Рут во вторую ночь, когда мы встретились.

— О, Рут, — презрительно сказала она. «Каждый женатый мужчина первым делом говорит девушке, что любит свою жену во всем. Это ничего. Я хочу узнать тебя глубже , ближе .

— Глубже нет, ближе нет, — упрямо сказал он.

— Тогда нам бесполезно встречаться каждую ночь, — так же упрямо сказала она. — Зачем, если ты собираешься держать часть себя подальше от меня?

Он угрюмо молчал, и она поняла, что для этого потребуется нечто большее, чем простое убеждение.

-- А если бы я сказала "да", -- вдруг сказала она. «Я не говорю «да» — это всего лишь предположение, запомните. Но предположим, что я должен был сказать да. Тогда куда мы пойдем? Моя семья в моем собственном доме. Я не пойду к тебе домой. И я не из тех девушек, мистер Джонни Лайонс, что поехала бы с вами в какой-нибудь сомнительный отель только на ночь.

Его лицо осветилось, как прожектор. Маленькая пульсация в его виске начала биться. Его карбюратор снова был в деле.

«У меня есть небольшое бунгало, загородный дом, за городом, на полуострове, с видом на залив. Не могли бы вы пойти туда со мной? Мы могли бы сделать это за сорок минут езды.

— Что бы мы там делали?

Он прямо усмехнулся ей в лицо.

-- Но я имею в виду... -- продолжала она запинаясь, -- у него есть радио или что-нибудь в этом роде?

Он резко остановился, и воздух между ними наполнился внезапным напряжением.

— Что заставило тебя это спросить? — сказал он холодным, настороженным голосом.

— Ну, — сказала она правдоподобно, — мы не можем заниматься любовью все время. Мы не можем пить все время. Мы не можем есть постоянно. Я просто подумал, есть ли что-то, что поможет скоротать время, если я решу остаться с тобой.

Он снова расслабился. — О, я не понял тебя ни на минуту.

Она знала достаточно, чтобы не задавать этот вопрос во второй раз, и, наконец, он сказал, сам по себе, но несколько сдержанно: «Да, у него есть радио».

— Что тебя расстраивает, Джонни?

— Ну, знаешь, то, что ты спрашиваешь об этом, — не совсем комплимент для меня, — угрюмо сказал он. — Ты беспокоишься, что я не буду тебя достаточно занят? Не волнуйся, детка, со мной тебе не понадобится музыка. Мы сделаем свой собственный».

«Джонни!» — упрекнула она. — Подожди меня здесь минутку, — сказала она тогда, застенчиво улыбаясь. "Я скоро вернусь. Мне придется позвонить домой и придумать какой-нибудь предлог, чтобы рассказать семье.

В раздевалке она жестом выпроводила горничную, закрыла дверь и взяла трубку одним быстрым движением.

«Томико. Полковник Сецу, официальное дело.

Голос Setsu зазвучал со сверхъестественной быстротой, как будто он уже держал инструмент наготове.

Они не тратили время на обмен именами.

— У него есть маленькое бунгало на Полуострове, — начала она вполголоса. «У него есть радио. Он везет меня туда сейчас. Отказаться, задержаться, идти сейчас же — ваш приказ?

— Как он отреагировал на радио?

«Он резко остановился. Его мужская гордость восставала против того, что я должен спрашивать о развлечениях вне дома».

Полковник Сецу обладал шестым чувством, типичным для хорошего сотрудника секретной службы. — Он правильный, — мгновенно сказал он. «Это была не его гордость как человека, это была его осторожность как секретного агента».

"Тогда я пойду?"

«Абсолютно необходимо. Поначалу все должно быть полностью в ваших руках. Может пройти целая ночь, прежде чем я смогу определить точное место и отправить туда своих людей. Сообщите, как только сможете. Но будьте очень осторожны. Об одном я должен вас предупредить…

Лайонс стоял в дверях раздевалки и смотрел на нее. Она не слышала, как открылась дверь.

— До свидания, почтенный отец, — сказала она и повесила трубку.

Она повернулась к нему с ослепительной улыбкой.

— Что они сказали? — проворчал он.

«Что скажет любая семья в любой части мира, когда старшая дочь скажет им, что проводит ночь с подругой? Они думают , что знают, боятся, что правы, но надеются , что ошибаются».

Она пожала плечами и повернулась к двери. — Что ж, Джонни. Тут ничего не происходит."

— Я бы так не сказал, — сказал он, собственнически обнимая ее за талию. — Я бы вообще так не сказал!


Когда она проснулась утром, его не было с ней в постели и не было в комнате.

Опрокинутые кубки, пустые бутылки из-под шампанского в ведре, теперь плавающие в воде, которая когда-то была колотым льдом, рассказывали историю их ночи. Успешный с его точки зрения, бесплодный с ее. Она не узнала больше того, что уже знала в городе.

Она надела черное шелковое кимоно мужчины, которое она увидела там лежащим, — его, потому что своего она не взяла с собой, — и подбежала к окну.

Вид из маленького загородного дома был прекрасен, как японская гравюра. На переднем плане были только карликовые ели, блестящие и темно-зеленые. За ними и под ними галечный пляж розово-бежевого цвета. А дальше воды залива, несравненной синевы. От берега неподвижно плыла маленькая рыбацкая повозка, отражаясь вверх дном, как на стекле. На его борту не было никаких признаков жизни. Все под фарфорово-гладким небом.

Нет смысла снова обыскивать этим крошечным двухкомнатным домиком сегодня утром, даже если его здесь не было. Она усердно делала это по ночам, в промежутках между их любовными похождениями, делая вид, что бесцельно бродит вокруг.

Она подошла к телефону и уныло назвала имя полковника Сецу.

"Мне не удалось. Я пришел сюда зря».

"Радио?"

«Это не более чем кажется. Одна из наших недорогих японских моделей, настольная, которую можно купить в любом магазине».

"Ты уверен?"

«Я все осмотрела. У него нет передатчика, через него нельзя отправлять сообщения. Задняя панель даже сломана, поэтому мне было легче заглянуть внутрь».

— Оставайтесь там, пока не найдете, — коротко приказал полковник. «Это может быть прямо перед вашими глазами, и вы не знаете об этом».

Она безутешно повесила трубку.

Вскоре вступит в силу закон убывающей отдачи, и она это знала. Во вторую ночь она уже будет значить для него меньше, чем в первую, в третью ночь меньше, чем во вторую. Ее карты были раскрыты, ей не с чем было играть. И его все еще лечили близко к его лицу.

Она вернулась к окну. Рыбацкая лодка переместилась ближе к берегу с тех пор, как она видела ее в последний раз. И он стоял на нем; она могла узнать его высокую долговязую фигуру даже на таком расстоянии. Должно быть, в первый раз он был где-то внизу.

Это может быть прямо перед вашими глазами, и вы этого не знаете .

Она внезапно резко повернулась, словно собираясь вернуться к телефону, который только что оставила, и снова взять его, но потом передумала. Он вернется домой через несколько минут.

Но она знала, где теперь радио. Она безошибочно знала, где он его держит.

Она выбежала из дома и спустилась по склону к пляжу, чтобы встретить его, обнаженная под кимоно и босиком, издавая радостные короткие крики: «Джони! Джонни!»


Теперь они оба сидели на краю планшира, волоча босые ноги по воде. Он тоже снял обувь и носки.

«Почему я не могу спуститься в люк?» — спросила она в десятый раз.

— Ты не хочешь спускаться туда. Ничего, кроме кучи жирной техники. Испачкайся во всем».

— Держу пари, ты прячешь там женщину. Вот почему ты не даешь мне увидеть.

«Я мужчина с одной женщиной. Один за раз."

— Ну, что же мы будем делать, просто сидеть вот так, промокая ноги? Это не весело. Давай хотя бы поплаваем».

— У меня нет костюма.

«Это единственная страна в мире, где купание голышом не является аморальным. Ты должен это знать, глупый. Затем, чтобы подтолкнуть его, она добавила: «Держу пари, ты не умеешь плавать, вот в чем дело».

«Я плаваю лучше тебя, — сказал он ей.

— Тогда докажи. Это сработало. Он вскочил на ноги, снял все, кроме шорт, и выгнулся в очень грациозном прыжке.

Она тут же сбросила кимоно и вошла вслед за ним.

Некоторое время они катались на лошадях, смеясь и плескаясь, как это делают люди в воде.

— Ты хороший, ты знаешь это? — восхищенно пролепетал он.

«В чем, в этом?» она смеялась.

— И еще несколько вещей.

Она сделала вид, что устала первой, забралась обратно на лодку и села, наблюдая за ним, закутавшись под кимоно, как полотенце. Как она и ожидала, теперь, когда он был внутри, он слишком наслаждался этим, чтобы снова выйти. Он только сейчас начал разогреваться.

— Поплавай вокруг лодки, — предложила она, расправляя свои короткие черные волосы.

Он тонул, то снова всплывал. — Что это, — усмехнулся он. — Это не расстояние.

— Тогда сделай это под водой. Посмотрим, сможешь ли ты оставаться под водой вокруг него».

Он послушно погрузился в воду, и седло его белых шорт вошло в воду последним, после всего остального. Ее рука выскользнула почти на долю секунды и зарылась в карман его брюк, раскинутых в пределах легкой досягаемости на палубе. В левом нет ключа. Она попробовала правильно. Там тоже нет ключа. Но она вышла с скомканным клочком бумаги, который он, должно быть, забыл выбросить. На нем графитным карандашом было два ряда слов, напечатанных заглавными буквами. Сообщение, которое, должно быть, было передано через передатчик.

Это было зашифровано, не имело смысла. Это не имело значения, это были улики, за которыми ее послали, и Сецу знала, как их расшифровать.

Ей негде было это спрятать. В кимоно не было карманов, и под ним она была обнаженной.

Она выхватила сигарету из пачки, которую он оставил лежать на палубе, быстро свернула бумагу вокруг нее чистой стороной наружу и сунула в губы. Затем она намеренно бросила прилагаемую папку со спичками в воду, как раз в тот момент, когда его голова всплыла на поверхность, и перед его лицом потекла тонкая полоска воды.

— Не думал, что я смогу это сделать, а ты? он задыхался.

«Джонни, я сейчас возвращаюсь — меня начинает знобить», — сказала она. «Все-таки октябрь. Верни кимоно с собой.

Она знала, что ему придется отдохнуть на лодке, хотя бы минуту или две, после подводных усилий.

И, не дав ему возможности возразить или остановить ее, она соскользнула обратно в воду как раз в тот момент, когда он выбрался из нее прямо рядом с ней. Но не раньше, чем она заметила ключ от люка, прикрепленный английской булавкой к поясу его шорт сбоку.


Время решает все, особенно в моменты кризиса. Время — это жизнь и смерть.

Она могла бы сделать это полдюжины раз, если бы только лучше рассчитывала свое время. Он все еще был на лодке, не покинул ее, когда она оглянулась от дверного проема, когда снова вошла в дом.

Но она вся промокла, замерзла и неудержимо тряслась. Ей пришлось сначала вытереться и кое-что надеть, и это-то ее и расстроило. Если бы она подошла прямо к телефону в таком виде, она, вероятно, не смогла бы добиться того, чтобы ее поняли сквозь стучащие зубы. С другой стороны, она не могла пойти прямо к машине и проехать голой всю дорогу до Токио.

Драгоценная минута, чтобы потереться. Драгоценная минута, чтобы одеться. Добавленная драгоценная минута для туфель и чулок – сигарета проскользнула в голенище одного из них. И последняя драгоценная минута, чтобы налить палец Hennessy и выпить его.

Она выглянула из окна — и лодка исчезла. Должно быть, он включил двигатель и гнал его своим ходом. Пристань находилась с другой стороны, и ее нельзя было увидеть с того места, где она находилась.

Она побежала к телефону, все еще играя со временем: «Томико для полковника Сецу, срочно, срочно!» – и ее время истекло. Он стоял в дверном проеме и смотрел на нее.

Она повернулась, невинно улыбнулась и повесила трубку. Он улыбнулся в ответ; он не выглядел подозрительным или вспыльчивым или что-то в этом роде.

— Что ты сделал, уронил мои спички в воду, чертенок? он упрекнул ее.

Сначала он зажег сигарету от зажигалки, а затем, в свою очередь, взял трехзвездочную «Хеннесси».

«Если бы я знала, что ты собираешься привести лодку сразу после того, как я ушла, я бы ни за что не промокла так, как я», — сказала она.

Он перекинул одно бедро на край стола и потер свой стакан. — Я всегда его приношу. Что, по-твоему, я делаю, оставляю его там на всю ночь, и на нем никого нет? Затем, не меняя голоса, он спросил ее: «С кем ты разговаривала?»

«Моя семья, глупышка. Ты понимаешь, что это будет моя вторая ночь вдали от дома?

— Как они это восприняли? — спросил он, понимающе улыбаясь ей.

— Не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства.

Он допил свой напиток и поставил стакан.

«Почему ты не сказал мне, что не можешь связаться с ними…»

— Но я это сделала, — быстро перебила она. «Я только что сию минуту закончил с ними разговаривать. Ты видел, как я положил трубку.

“ – тогда я бы все равно не был уверен в тебе, так или иначе. По крайней мере, не настолько уверен, чтобы что-то с тобой сделать. Но ты солгал мне об этом…

— Соврал? она дышала.

— Потому что я сам перерезал провода возле дома только сейчас, когда вошел. Так что ты не мог ни с кем разговаривать — это разрядившийся телефон. И, солгав мне, теперь ты заставил меня быть уверенным в тебе. Это заставляет все остальное висеть вместе. Спички бросили в воду, чтобы не было риска выкурить улики. Спуститься в воду с сигаретой во рту. На обратном пути делайте весло по-собачьи вместо обычного гребка, чтобы не замерзнуть. Одна штанина была перевернута, когда я пошел надевать их обратно. Я оставил их обоих приклеенными на палубе. Ты был в моих карманах. Мелочи. Но в моей работе важны мелочи».

Она сделала последнюю ставку. Один последний. У нее были длинные сильные ноги танцовщицы, на которых хорошо бегать. Машина стояла всего в нескольких ярдах от дороги, на открытом месте; здесь не было такого понятия, как гараж. У него была привычка оставлять ключи застрявшими в нем девять раз из десяти — она была с ним достаточно, чтобы знать это. В вещах, которые непосредственно не касались его работы, он был склонен быть небрежным, даже небрежным. И, наконец, прошлой ночью во время своего блуждания она заметила, что ключ стоит в замке с другой стороны двери между двумя комнатами здесь.

Итак, она бросила кости – победитель получает все. Что еще она могла сделать?

— Этот разговор не помогает мне согреться, — сказала она, вздрагивая. «Мне не помешает еще выпить».

Она подошла к массивной бутылке из-под коньяка с пустым стаканом в руке.

Все еще полусидя, он повернулся, чтобы посмотреть на нее, так что она не могла попытаться ударить его по голове; он мог поймать его вовремя. Вместо этого она отпустила стакан, схватила бутылку за горлышко обеими руками и со всей силы вонзила ее дном в его лицо. Это было эквивалентно хорошему удару человека по носу, если не больше, и на минуту он оглушил его и раскрыл губы.

Потом она побежала как одержимая, захлопнула дверь, повернула в ней ключ и убежала из дома, по дороге — и, должно быть, за нее болели все боги старой Японии и все призраки древних воинов.

Она бросилась в машину, не удосужившись закрыть дверь. Ключи были в ней, и она включила зажигание и завела стартер. . .

Он не возился с дверью комнаты. Он выпрыгнул в окно и прорезал карликовые ели по диагонали к машине. . .

Мотор перевернулся один раз, дважды перевернулся, вышел из строя.

Она была у него.

— Вернись, детка, — сказал он, заключая ее в двуручные медвежьи объятия и вытаскивая из машины. Он потащил ее обратно в каюту, тяжело дыша. — Я не знаю, любить тебя или убить. Он резко рассмеялся. — Почему не оба?

Ее время было тем, что разрушило ее. Все получилось неправильно.


Некоторое время спустя ее глаза оставались закрытыми. Казалось, она чуть не упала в обморок от чрезмерного волнения. Когда она наконец пошевелилась и открыла глаза, он был на другом конце комнаты от нее. Дверь шкафа была открыта, и он стоял у нее, засунув руку в карман старого габардинового пальто, висевшего там.

Она попыталась сесть, потерпела неудачу, а затем добилась успеха.

— Разве это не было хорошо? — прошептала она устало, как бы желая определить свою судьбу по ответу.

"Конечно. Из этого мира. Вот почему я посылаю тебя туда с ним.

Она скромно опустила глаза. «В Японии много старых искусств. Занятия любовью — одно из них».

— Готов, детка? было все, что он сказал.

Пистолет вышел.

Она посмотрела на него без выражения. «Умирать — еще одно из наших искусств», — сказала она.

За пределами дома раздался гортанный крик команды. Потом к нему со всех сторон стали стекаться бегущие ноги, казалось, десятки, шлепая по траве, царапая гравий, шлепая по каменным плитам.

Пистолет судорожно дернулся.

— Я почти собирался отпустить тебя туда на минуту, — быстро признался он. «Но это делает это».

Они не успели. Он был слишком близко, а они слишком далеко.

Сначала он целился в ее лицо, но потом передумал, как будто решив, что оно слишком прекрасно, чтобы его портить. Вместо этого он опустил ее к сердцу, и пуля отбросила ее назад. Кровь брызнула с эффектом почти как переливчатая тонкая струйка садовой струи, вращающейся на траве, пока она не захлопала ее обеими руками, пытаясь удержать. Затем она просто распласталась по ее коже.

Она повалилась на бок на кровати и упала оттуда на пол, обмякшая, как пьяная.

Потом они оказались внутри. Они влились, как вода сквозь сито. Они даже, казалось, проходили сквозь стены.

Он попытался направить его себе в голову, но его иммунитет исчерпал себя, и они поймали его у него и потащили вниз.

Затем вошел полковник Сецу с мечом в парадной форме на боку. — Помогите этой женщине, — приказал он, указывая.

Она сделала отталкивающий жест одной рукой, ладонью к ним, блестящей оранжево-красной от ее собственной крови, но складки на ней все еще были белыми.

Затем она приподнялась — мучительно, силой воли, почти чудом — схватившись за кровать, пока не встала полностью прямо на мгновение, только на мгновение.

Не смотреть им в лицо, потому что ее лицо было обращено прямо вверх, туда, где Амерацу, богиня солнца, прародительница всей Японии, сияла во всей своей красе.

«За божественного Императора я умираю!»

Потом она упала и умерла там.

«Томико!» — закричал полковник Сэцу звонким голосом, подняв шпагу перед лицом в знак приветствия. «Пусть каждый мужчина запомнит ее имя и скажет его своим сыновьям. Пусть каждый мужчина взглянет на ее лицо и увидит настоящую любовь к своей стране».

Все молча склонили головы на долгий миг.

Затем Джохани Лайонс яростно вытолкнули наружу, шатаясь из стороны в сторону от ярости их ненависти.


Дверь камеры со скрежетом открылась в обычное время, но вместо охранника с ежедневным жестяным подносом для завтрака вошел сам комендант тюрьмы Сугамо, держа в руке два официальных документа.

Лицо Лайонса побледнело — иначе он был бы больше, чем человеком, — но, по крайней мере, оно оставалось достаточно устойчивым. — Это оно? он спросил.

Комендант не ответил. Помощник принес сложенный походный табурет и поставил его, а чиновник сел на него. Помощник вышел и снова запер дверь камеры.

— Ты хочешь сначала позавтракать?

Лайонс вяло вздохнул. "Нет. Что это такое?"

-- Уже давно ведутся дискуссии, -- начал в качестве представления комендант.

— Я удивлялся, почему это так долго, — сказал Лайонс наполовину самому себе.

«Замешана ли политика. Ничего страшного, если ты это знаешь. Политика может простить все, если нужно. Не обращайте внимания ни на что».

«Почему брифинг? Я знаю, что умру, — угрюмо сказал Лайонс. «Это не забава для меня».

«Наконец, после долгих деликатных переговоров достигнуто соглашение. Россия держит в тюрьме двух-трех очень ценных японских секретных агентов, которых мы хотели бы вернуть. Кроме того, Япония по политическим причинам не хочет в настоящее время быть плохими друзьями с Россией. Хотите помириться. Мы уже ведем одну тотальную войну. Итак, в обмен на двух, трех японских агентов, которые Россия возвращает нам, вы будете вывезены отсюда где-то на этой неделе, отправитесь под вооруженным конвоем в Воладивосток и будете освобождены на территории России».

Потребовалось несколько мгновений, чтобы до него дошло. Лайонс моргнул, потом снова моргнул. «Другими словами, я вообще не собираюсь вешаться. Меня обменивают на каких-то японских агентов российского холдинга».

— Вот именно, — сказал комендант. «Об этом, конечно, не сообщают ни общественности, ни газетам. Плохо для морального духа в военное время. Но люди скоро забывают ваше имя, думают, что вас уже казнили. Это высшая политика, вот и все. Случалось много раз в этом мире».

— Я был бы лжецом, — признал Лайонс, — если бы сказал, что не рад. Любой предпочел бы жить, чем умереть».

-- Теперь все, что вам нужно сделать, -- сказал комендант, извлекая перьевую ручку и сняв с нее колпачок, -- подписать одну из этих двух бумаг, и все будет готово.

"Что это такое? Можно я прочту?»

Комендант передал ему. Оно было коротким, всего пара строк, и напечатано по-английски. Он прочел его вполголоса про себя.

«Я, Джон Лайонс, настоящим и на все будущие времена отказываюсь от своего гражданства в Соединенных Штатах Америки».

Он непонимающе посмотрел на коменданта. «Какой еще один, тот, который мне не нужно подписывать?»

«Это автоматически дает вам советское гражданство, как только вы подписываете это первое. Но сначала один должен быть подписан, прежде чем он сможет это сделать».

"Но почему?" — ошеломленно сказал Джонни. "Почему? Я не понимаю».

-- Очень просто, -- нетерпеливо сказал комендант. «Возможно, вы не слышали об этом здесь, в тюрьме, но моя страна находится в состоянии тотальной войны с Соединенными Штатами Америки с восьмого декабря прошлого года».

"Что!" — сказал Джонни, ошеломленный.

«С Россией мы по-прежнему сохраняем мир. Невозможно обменять вас как американского гражданина. Как гражданин США вы должны заплатить смертную казнь за шпионаж. Обменять можно только как советского гражданина. Во всяком случае, это только техническая сторона. Вы работали на Россию все это время, последние несколько лет».

— Ага, — мрачно сказал Джонни. — Но тогда войны не было. И я не видел, как умирала девушка по имени Томико.

Он наклонился вперед и провел руками по волосам.

— Сколько времени у меня есть, чтобы решить?

«Сколько времени тебе нужно, чтобы понять, хочешь ты жить или умереть?» — иронически сказал комендант.

— Дай мне одну ночь.

Комендант поднялся на ноги. «Я возвращаюсь ровно в это время завтра утром. Вы дайте мне знать, что вы решите.


Когда вошел комендант, он снова держал в руках те же две бумаги, но на этот раз походного табурета не было.

"Который?" — коротко спросил он.

— Смерть, — просто сказал Джонни.

Комендант долго и пристально смотрел на него. Затем он сказал так же просто: «Я думаю, что вы правы».

— Могу я оказать последнюю услугу? — спросил Джонни.

"Если возможно."

«Можно мне взять эту бумагу? Тот, кто отказывается. . ».

Комендант передал ему. Джонни поджег спичку. Затем он уронил его на пол и шаркал по нему ногой, пока его не стало.


Процессия смерти медленно шла к месту казни, комендант во главе, Лайонс в центре, окруженный двумя рядами по три охранника в каждом, выстроившимися в строгом военном строю. Они вышли на открытый двор с пастельно-голубым небом над головой и облаками, похожими на сгустки пены для бритья. Дверь в цементной стене напротив них, зловещая, как крышка стоящего вертикально гроба, открылась сама собой, прежде чем они до нее дошли. Они шли, не сбивая шага. Затем он закрылся за ними, затмив свет последнего дня Лайонса.

Внутри было сумрачно. Благовония услащали воздух, и свечи горели, как мерцающие светлячки, вдоль алтаря, освещая снизу безмятежный поникший лик Будды, надежду и веру половины мира. Священник стоял в стороне.

Это была не сама камера смерти, а храм рядом с ней, последний перевалочный пункт перед вечностью.

Они ненадолго остановились, и комендант повернулся к Лайонсу. — Хочешь помолиться? — спросил он почтительно.

— Я возьму свою прямо, — коротко сказал Лайонс.

-- Значит, он вам один скажет, -- сказал комендант, указывая на священника.

— Спасибо, — сказал Лайонс. — Против этого я не буду возражать. И когда они двинулись в тыл, он вдруг добавил: — И в знак признательности… — Он импульсивно дернул замшевый мешочек, который носил на шее с самого ареста, — его, конечно, осмотрели, — и поместил огромный алмаз, который был в нем, в маленькое лакированное блюдо, которое стояло там на алтаре, чтобы получить последние дары, которые осужденные могли пожелать сделать, когда они шли к месту смерти.

Вернуться к богу, которому она принадлежала, наконец.

За храмом было место казни. Его повели туда, где была веревка, и развернули, и он сам по себе аккуратно вставил ноги между нанесенными мелом на полу отметками, указывающими место, где он должен был стоять.

И пока он стоял там, он все-таки читал что-то вроде молитвы. Губы его заметно шевелились, а глаза смотрели сосредоточенно и в то же время отстраненно. Не та молитва, которую знала бы церковь, не молитва за себя или за свою душу. Может быть, вовсе не молитва.

Он называл названия штатов. Не все в правильном порядке – он никогда не был так силен в географии. И он не мог собрать их всех; время, которое они ему дали, было слишком коротким. Но он сделал все, что мог, пока стоял там.

«Аризона, Алабама, Арканзас… . ».

Готовая петля была ловко накинута на его шею и застегнута так, что крепко обхватила его.

«Северная Каролина, Южная Каролина, Делавэр… . ».

Палач обеими руками дернул за вертикальный рычаг, как железнодорожный стрелочник, открывающий секцию пути. Пол под ним распахнулся, и он исчез, склонившись головой набок.


Рут Лайонс, все еще бледная после четырехлетнего заключения, конец которому положила только американская оккупация, медленно шла по усыпанной гравием кладбищенской дорожке к могиле.

Она присела рядом с ним, когда добралась до него, и расположила цветы, которые она принесла с собой, вокруг небольшого вертикального каменного памятника, но так, чтобы не стереть его. Потом она стояла молча, глядя на него сверху вниз.

На нем было всего четыре слова над его инициалами. Они сказали ей, по какой причине он умер. Теперь она знала, что он хотел бы, чтобы это было там. Слова на маркере были:


Здесь лежит американец

Дж.Л. _


ЛЕСЛИ ЧАРТЕРИС


Испепеляющий диверсант


1


Саймон Темплар встречал много необычных препятствий на дороге в течение долгого и разнообразного пути эксцентричных путешествий. Они варьировались от мигрирующих овец до бриллиантовых ожерелий, от цирковых парадов до девиц, попавших в беду; и он приобрел терпимое чувство к большинству из них, особенно к девицам в беде. Но частично сгоревшее дерево, по его мнению, было слишком оригинальным. Он считал, что Департамент шоссейных дорог Техаса должен был по крайней мере устранить такие экзотические опасности.

Тем более, что местных деревьев в поле зрения не было, так что кто-то, должно быть, приложил немало усилий, чтобы ввезти его. Окружающая местность была плоской, болотистой и тростниковой; и кисловато-соленый запах моря отдавался легким зловонием в ноздри. Дорога была покрыта гравием с высокой вершиной, возможно, для дренажа, и не слишком широкой, хотя и сравнительно гладкой. Оно извивалось и извивалось между чередующимися участками песка и тростника, словно изнуренная морская змея, которая выползла из залива Галвестон, чтобы позагорать на этом пустынном участке берега, так что Саймон увидел бревно задолго до того, как ему пришлось остановиться. его машина из-за этого.

Это был хороший блестящий черный седан образца 1942 года или BF (Before Freezing); но он был не более неуместен на этой ленте дороги, чем его водитель. Однако Саймон Темплар был известен неуместными вещами. По пути в Галвестон через Техас-Сити по шоссе 146 он даже не доехал до Техас-Сити. Каким-то образом там, где шоссе разветвлялось налево от полосы отчуждения в южной части Тихого океана, Саймон повернул еще левее, и теперь он двигался на юг вдоль самого беспорядочного наблюдательного тура вдоль береговой линии Персидского залива. Далеко от столичной суеты Нью-Йорка, где он недавно устроился на работу, или даже от Сент-Луиса, где он был совсем недавно. Теперь его единственной компанией были урчащий мотор и случайная хриплая чайка, которая хлопала крыльями или парила над болотом по своим хищническим делам. Что не обязательно означало, что этот бизнес был менее грабительским, чем бизнес Саймона Темплара, который под своим более разрекламированным прозвищем Святой когда-то оставил различные полицейские управления и местные преступные миры одинаково беспомощными перед лицом новых и неопровержимых рекордов хищничества… если этот летописец может бросить такое слово на многострадальных господ Фанка, Вагноллса и Вебстера. Наиболее заметной разницей между Святым и чайкой была защитная паросмия чайки, или извращение обоняния. . . Тем не менее, солнце все еще стояло в высоте трех часов, а до Галвестона оставалось еще двадцать миль, если только картограф, состряпавший дорожную карту святого, не пытался по-своему подбодрить обескураженного пилигрима.

И там было тлеющее почерневшее бревно, лежащее почти ровно посередине дороги, как будто какой-то несгибаемый мститель сделал своей обязанностью следить за тем, чтобы ни один закоренелый путешественник не мчался по пейзажу без паузы, в которой его более глубокие очарования могли бы получить шанс. производят должное впечатление на душу.

Саймон задумался о собственной проблеме с ясными голубыми глазами, когда седан остановился.

Дорога была слишком узкой, чтобы объехать бревно; а ввиду ситуации с нормированием шин о том, чтобы попытаться проехать по нему, не могло быть и речи. Это означало, что кто-то должен выйти и переместить его. Это означало, что святой должен был переместить его сам.

Саймон Темплар сказал несколько небрежных слов о новичках, которые потеряли такие значительные куски своего походного костра; но в то же время его глаза скользили по сторонам с бесконечной настороженностью, твердеющей в их сапфировом спокойствии, а загорелое лицо переходило в бронзовую боевую маску, в которую такие мелочи могли мгновенно превратить его.

Он знал из всех беспощадных лет позади него, как легко это может быть эффективной засадой. Когда он выйдет, чтобы передвинуть тлеющее полено, паре наемников нечестивых будет несложно напасть на него. Некий мистер Мэтсон, например, мог бы устроить такую ловушку, если бы мистер Мэтсон знал, что Саймон Темплар был Святым и собирался взять интервью у мистера Мэтсона в Галвестоне, и если бы мистер Мэтсон обладал пророческой способностью предсказывать, что Симон Тамплиер пойдет по этой прибрежной дороге. Но поскольку сам Саймон узнал об этом только полчаса назад, оказалось, что эта гипотеза приписывает мистеру Мэтсону слегка фантастическую степень ясновидения.

Святой смотрел на бревно, думая обо всем этом; и в то время как он делал это, он впервые в своей жизни обнаружил реальную ценность широко используемой популярной фразы.

Потому что он сидел там и буквально чувствовал, как его кровь стынет в жилах.

Потому что журнал переехал.

Не так, как двигалось бы любое обычное бревно, а твердо катясь. Это бревно было гибким, и ветки шевелились независимо друг от друга, как конечности.

Саймон Темплар на мгновение ощутил недоверчивый ужас и полнейшее недоверие. Но даже когда он шарил в прошлом в поисках какого-нибудь банального объяснения такого помешательства его чувств, он знал, что зря теряет время. Потому что он определенно видел то, что видел, и на этом все закончилось.

Или начало.

Очень тихо, когда не было причин для тишины, он резко открыл дверцу машины и вытолкнул свои семьдесят четыре дюйма мускула на дорогу. Четыре его быстрых легких шага привели его к краю огромного тлеющего угля на шоссе. И тогда он уже не сомневался.

Он невольно сказал: «Боже мой. . ».

Уголек не был деревом. Это был человек.

Это был мужчина.

Вместо шестифутового коряги тлеющим препятствием был человек.

А главный ужас был еще впереди. Ибо при звуке голоса святого почерневшее бревно снова слабо шевельнулось и издало слабый стон.

Саймон повернулся к своей машине и через мгновение вернулся в легком пальто и с флягой из-под виски. Он обернул пальто вокруг куска человеческого угля, чтобы потушить оставшийся огонь, и осторожно поднял обожженную черную голову, чтобы поднести фляжку к потрескавшимся губам.

Спазм боли скривил мужчину, и его лицо исказилось ужасной резкостью.

"Синий . . . Гусь . . ». Голос перешел на сухой шепот. «Марис. . . контакт . . . Ольга-Иван-Иванович. . ».

Саймон окинул взглядом пустынный пейзаж и никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным. Было очевидно, что он не в состоянии сдвинуть с места этот тошнотворный остаток человеческого существа или оказать какую-либо полезную первую помощь. Даже если бы какая-то помощь, первая или последняя, имела бы какое-то значение.

«Вы можете подержать его, пока я не вызову помощь — скорую помощь?» он сказал. «Я потороплюсь. Ты слышишь меня?"

Обгоревший мужчина немного оправился.

— Бесполезно, — выдохнул он. «Я погиб. . . Вылил – бензин – на меня. . . Поджечь . . ».

«Кто это сделал?» — настаивал Саймон. "Что случилось?"

«Трое мужчин. . . Встретились прошлой ночью – в баре. . . Блат. . . Вайнбах. . . И Марис. . . На вечеринку – к Ольге. . ».

"Где?"

«Не знаю. . ».

"Как тебя зовут? Кто ты?"

— Генри… Стивенс, — прохрипел умирающий. «Страусиная кожа – кожаный футляр – на подкладке из гладстоуна. . . Получить кейс – и отправить. . . отправлять . . ».

Его голос превратился в почти неслышимый хрип, который унесло вместе с его духом на крыльях ветра, пронесшегося по равнине. К счастью для него, Генри Стивенс умер, оставив Саймону Темплару горстку необъяснимых имен и слов и беспорядок.

«И, черт возьми, — необоснованно сказал Святой, обращаясь не к лучшей аудитории, чем к кружащим чайкам, — почему такие люди, как вы, должны читать такие мистические истории? Разве один из вас не мог дождаться смерти, хотя бы раз, пока не закончит говорить то, что пытался выговорить?

Он знал, что с ним, но все же сказал это. Это помогло ему вернуться в скорлупу, которую окружало слишком много подобных эпизодов.

А потом он закурил сигарету и в здравом уме задумался, что ему делать.

Любая дальнейшая идентификация Генри Стивенса была невозможна. Все его волосы были сожжены, его руки были зажарены из-за попытки потушить пламя собственного костра, а немногие остатки его одежды обгорели до него в отвратительной плавке. Саймон раздумывал, взять ли тело с собой или оставить его там, где оно было. Он взглянул на часы и оглядел пустынную местность вокруг себя. Живого человека по-прежнему не было видно, хотя вдалеке виднелась пара летних лачуг и признаки города за ними.

Саймон осторожно переместил тело на одну сторону дороги, снова сел в свою машину и осторожно объехал ее. Затем его нога стала тяжелее давить на педаль газа, пока боковая дорога наконец не слилась с главной магистралью и не вывела его на Вирджиния-Пойнт.

Было неизбежно, что нестандартное прошлое Святого должно было вызвать у него некоторые фундаментальные колебания относительно того, чтобы изо всех сил идти на контакт с законом, и вдобавок ко всему у него были планы на его столь же непредсказуемое будущее, которые почти так же решительно выступали против возможных осложнений и задержки; но он испустил глубокий вздох покорности и нашел дорогу в местный полицейский участок.

Старший сержант, который высовывал язык над кроссвордом в доисторическом журнале с загнутыми уголками, выслушал сообщение о своей находке и тут же позвонил в полицию через Козуэй в самом Галвестоне.

«Я должен попросить вас остаться, пока не приедет отдел по расследованию убийств и скорая помощь, чтобы забрать труп», — сказал он, повесив трубку.

"Почему?" — устало спросил Саймон. — Ты думаешь, они не приведут достаточно людей, чтобы поднять его? У меня дела в Галвестоне.

Сержант выглядел извиняющимся.

— Это… это вопрос закона, мистер… э…

— Тамплиер, — подсказал Святой. «Саймон Темплар».

Очевидно, для местных властей это значило не больше, чем Джон Смит или Лесли Чартерис. Он откопал лист бумаги и начал составлять отчет по тем линиям, которые он, вероятно, выучил наизусть в юности, а это было давным-давно.

— Вы откуда, мистер Темпл? — спросил он, поднимая голову. — Храмовник , — поправил его Саймон, и его надежды снова начали расти. — Я только что из Сент-Луиса, штат Миссури.

Сержант записал это, тщательно выписывая все по буквам.

— У вас есть при себе документы, удостоверяющие личность?

"Зачем?" — спросил Саймон. — Вам придется опознавать труп, а не меня. Я знаю кто я."

«Я так думаю; но мы этого не делаем, — флегматично возразил другой. — А теперь, если вы окажете мне услугу, ответив на мои вопросы…

Саймон снова вздохнул и потянулся за бумажником.

— Боюсь, с вами будет трудно, так что угощайтесь, лейтенант.

— Сержант, — поддержал другой, спокойно покосившись на призывные карточки и водительские права Святого и отметив, что общие описания подходят человеку перед ним.

Он уже собирался вернуть бумажник, не бросив взгляда даже в отделение, уютно заполненное зелеными лягушачьими шкурами того царства, которое причудливо известно как складные деньги, когда его внимание привлек рисунок, выбитый на внешней стороне кожи, где обычно могла бы быть монограмма. . Это был не что иное, как набросок скелетной фигуры с цифрой вместо головы и парящим над ней эллиптическим ореолом. Поза фигуры была бойкой, с тонкой наглостью, доходившей почти до высокомерия.

Сержант озадаченно оглядел его.

"Что это?"

— Я рисую, — серьезно объяснил Саймон. «Это мой любимый дизайн для телефонных будок, льняных скатертей и женского нижнего белья».

— Понятно, — безразлично сказал сержант, возвращая бумажник. «А теперь, если вы просто присядете вон там, мистер Тамплиер, полиция Галвестона будет здесь прямо сейчас. Это всего лишь пара миль по дамбе, и вы можете указать путь к месту.

— Разве ты не собираешься вызвать отряд для погони за убийцами? — предложил Саймон. «Если бы мне привезли лошадь, я бы сэкономил часть своего газового пайка».

— У вас там что-то есть, — деревянно сказал сержант. — Я позвоню в офис шерифа, пока мы ждем.

Саймон Темплар внутренне застонал и увидел, как вокруг него снова сомкнулась фантастическая судьба, которая, казалось, распорядилась, чтобы ничего беззакония никогда и нигде не происходило, и пропустила его, как любого другого мирного гражданина.

Пока звонили во второй раз, он выудил еще одну сигарету и наконец сказал: — Я начинаю надеяться, что к тому времени, как ты выберешься оттуда, чайки тебя опередят, и трупа не будет.

— Будет, если вы его видели, — уверенно предположил сержант. «Сегодня, скорее всего, никто больше не пойдет по той пляжной дороге. Слишком рано для пикников и плохой день для рыбалки.

«Я верю, что ваш дедуктивный гений уже в пути, капитан, но по крайней мере еще две стороны уже были на этом пути сегодня — жертва и убийцы».

— Сержант, — проворчал другой. — И я еще не знаю, как вы оказались на этой дороге.

Саймон пожал плечами и слегка развел руками, показывая, что по законам математической вероятности на этот вопрос нет ответа. Наступила тишина, поскольку разговор томился.

Вскоре послышался шум подъезжающих машин, и в дом просочились части закона. Сержант отложил кроссворд и встал, чтобы отдать честь.

«Привет, Билл. . . Здравствуйте, лейтенант Кинглейк. . . — Вот, Ярд. . . Привет, доктор Куэнтри. . . Это человек, который сообщил о сожженном трупе. Его зовут Тамплиер, и он рисует.

Саймон сохранял совершенно серьезное лицо, взвешивая людей, которые вели дело.

Лейтенант Кинглейк был рослым человеком с тиковой кожей, серыми глазами-буравчиками и ртом, похожим на тонкую полоску над носом линкора. Он выглядел так, как будто работал много и быстро и хотел бы ударить по вещам, которые пытались его замедлить. Ярд, его ассистент, был неуклюжим оттиском знакомой формы, в штатском, который мог бы прекрасно выглядеть, если бы его немного пропылесосили и погладили. Доктор Куэнтри, коронер, был похож на доктора Куэнтри, коронера. Билл, одетый в кожаную ветровку с приколотым значком помощника шерифа, был немолод и грузен, с кирпично-красным лицом и усами, похожими на неподстриженную живую изгородь. У него были слегка выпученные светло-голубые глаза со смутной расфокусированностью, как будто он не привык видеть что-либо ближе горизонта: он двигался медленно и говорил еще медленнее, когда вообще говорил.

Кинглейку потребовалось не больше минуты, чтобы усвоить всю информацию, которую собрал сержант, и изучить документы, удостоверяющие личность Саймона. Он остановился над рисунком, который напомнил ему фигуры боксеров, которые он рисовал на полях последовательных страниц своей истории Фиске и рисовал, чтобы имитировать спарринг.

— Дудлер? — сказал он резким голосом. — Я… — он замолчал, когда его глаза расширились, а затем сузились. «Я уже видел эту картину. Саймон Темплар, а? Ты Святой?»

«Я преклоняюсь перед вашим фондом разнообразной информации», — вежливо ответил Саймон.

"Значение?"

-- Что меня знают в определенных слоях общества и в значительном количестве торговцев экипажами под этим прозвищем.

«Ах». Детектив Ярд говорил с видом исследователя. «Забавный человек».

— Святой, да? — пророкотал заместитель шерифа с некоторым преднамеренным благоговением. — Боже, он Святой.

— Он сказал, что рисовал, — настаивал сержант.

Доктор Куэнтри сверился с золотыми часами точно так же, как доктор Куэнтри сверился бы с золотыми часами, и сказал: «Джентльмены, как насчет продолжения?»

Лейтенант Кинглейк еще мгновение задержал взгляд Святого своим жестким взглядом и вернул бумажник.

— Верно, — отрезал он. — Вырежьте восьмицилиндровые слова, мистер Тамплиер, и ведите нас к телу. Можешь оставить машину здесь и поехать со мной. Ярд, скажи водителю скорой помощи, чтобы ехал за нами. Ну давай же."

Саймон повернулся к сержанту, когда группа вышла.

— Между прочим, — сказал он, — слово «дырка в земле» ну не то, что у вас есть. До свидания, инспектор.

Он смиренно взобрался на сиденье рядом с Кинглейком, размышляя о том, что вы мало что можете сделать, когда Судьба ведет против вас личную вражду, и что он, должно быть, врожденный идиот, если когда-либо ожидал, что его бизнес в Галвестоне будет разрешен. так гладко, как это должно быть для любого другого. Он получил очень скудное удовольствие, репетируя некоторые вещи, которые он должен был сказать об этом некоему мистеру Гамильтону в Вашингтоне.

2


Останки мистера Генри Стивенса, как учила нас не называть их наша школа журналистики, лежали именно там, где их оставил Саймон, доказывая, что сержант в Вирджиния-Пойнт был прав в одном споре, и никто не шел по этой дороге. в это время.

Лейтенант Кинглейк и коронер присели рядом с телом и произвели поверхностный осмотр. Детектив Ярд воспользовался его репликой, чтобы продемонстрировать, что он был чем-то большим, чем показуха. Он начал обыскивать территорию рядом с телом, а затем тщательно четвертовал окружающий акр постоянно расширяющимися кругами, как послушный мастиф. Медленный и явно неуклюжий, возможно, немного скучный, он был дотошным и кропотливым. Помощник шерифа Билл нашел удобный горизонт и в глубоком раздумье посмотрел на него.

Саймон Темплар терпеливо стоял рядом, пока это продолжалось. Он не хотел вмешиваться больше, чем уже сделал; и, несмотря на всю свою неуемную бесовщину, он никогда не допускал ошибки, когда недооценивал закон или дразнил его приспешников без провокации или доброй цели.

В конце концов доктор Куэнтри выпрямился и вытер руки носовым платком.

«Смерть от обугливания», — объявил он. «Бензин, кажется. Это чудо, что он вообще мог говорить, если мистер Тамплиер нашел его таким. . . Вскрытие как само собой разумеющееся. Полный отчет дам позже».

Лейтенант с тяжелыми глазами кивнул и поднялся на ноги, протягивая плащ Святого.

— Это твое, тамплиер?

"Спасибо."

Доктор Куэнтри подозвал бригаду скорой помощи.

— Убрать, — быстро приказал он. "Морг."

Кинглейк сам осмотрел вершину дороги, где Саймон показал ему, что впервые увидел тело.

— Он не здесь все это сжигал — поверхность почти не обожжена, — заключил он и повернулся, чтобы дождаться подхода своего помощника.

Детектив Ярд бережно носил в носовом платке несколько сувениров. Они состояли из частично обгоревшего обрывка газеты и обычной спичечной папки с названием клуба 606 в Чикаго. Кинглейк смотрел на экспонаты, не прикасаясь к ним.

— Галвестонская бумага, — сказал он. а затем: «Когда ты в последний раз был в Чикаго, Тамплиер?»

"Несколько дней назад."

«Вы когда-нибудь были в клубе 606?»

— На самом деле, да, — холодно сказал Святой. «Я провожу обзор Соединенных Штатов на предмет сценической и сценической наготы в основных городах в связи с тиражом Atlantic Monthly на душу населения . Это увлекательное исследование».

Лейтенант Кинглейк был невозмутим.

— Что за история, Ярд?

— В двадцати ярдах от дороги со стороны залива есть место, где весь тростник вытоптан и сожжен. Не могу сказать, сколько мужчин проделало следы, и все они изъедены покойником, который прополз по ним обратно. Выглядит так, как будто двое мужчин могли затащить туда покойного, и один из них мог облить его бензином или маслом, а другой поджег бумагу, чтобы поджечь его, чтобы не подходить так близко, как он сделал бы. Не надо со спичкой. Затем они скрылись, но никаких различимых следов от шин не осталось. Пострадавший, должно быть, шатался, пытаясь потушить пламя руками, и нашел дорогу обратно к дороге, где и рухнул».

Это была довольно проницательная реконструкция, как Саймон с уважением признал; и это только упустило одну маленькую вещь.

«А как насчет бутылки или контейнера с бензином?» — спросил он.

«Может быть, мы найдем это в вашей машине», — возразил Ярд с тяжелой враждебностью. «Вы были в этом клубе в Чикаго, откуда пришли спички…»

— Дорогая старая подсказка из спичечной папки, — грустно сказал Святой. «Руководство детектива, глава вторая, параграф третий».

Помощник шерифа задумчиво отвел глаза от горизонта, прочистил горло и веско сказал: — Это не так уж и смешно, приятель. Вы больше всех связаны с этим делом.

— Мы проверим газету и спичечную книжку на наличие отпечатков пальцев, — коротко сказал Кинглейк. — Но не давайте наполовину курить. Смотреть."

Он полез в собственный карман и вынул три папки со спичками. На одном рекламировался бильярдный зал в Галвестоне, на другом восторженно рассказывалось о достоинствах Тумса, а на другом был отпечаток Флорентийских садов в Голливуде.

"Видеть?" — прокомментировал он. «Откуда у меня эта штука с Флорентийскими садами? Я никогда не был в Голливуде. В настоящее время рекламные спички поставляются по всей стране. Это такой же хороший ключ, как сказать, что другая книга доказывает, что у меня, должно быть, плохой желудок. Давай вернемся и возьмем заявление Тамплиера.

«Только для того, чтобы я добрался до Галвестона до того, как состарюсь, чтобы волноваться», — согласился Святой.

Но внутренне он принял новую меру лейтенанта. Кинглейк мог быть грубым человеком в спешке, но он не спешил с выводами. Ему будет трудно измениться, когда он придёт к какому-то выводу, но он проделал большую работу над этим выводом, прежде чем придёт к нему.

Поэтому святой держал в узде свои самые порочные порывы и терпеливо и вежливо подчинился утомительной рутине: делать показания, пока они с трудом записывались от руки детективом Ярдом и помощником Билла одновременно. Затем было несколько обычных вопросов и ответов на него, которые нужно было добавить, и после долгого скучного времени все закончилось.

«Хорошо, Билл», — сказал наконец Кинглейк, вставая, как будто он был не менее, чем святой, рад, что прошел через это испытание. "Будем на связи. Тамплиер, я поеду обратно в Галвестон на твоей машине, если ты не против.

— Хорошо, — ровным голосом сказал Святой. — Ты можешь показать мне дорогу.

Но он прекрасно знал, что это будет нечто большее; и его предчувствие подтвердилось через несколько секунд после того, как они тронулись.

— А теперь, — сказал Кинглейк, сгорбившись на сиденье рядом с ним и откусив конец злодейской сигары, — по пути мы можем немного поболтать наедине.

— Хорошо, — сказал Святой. «Расскажите о ваших музеях и местных памятниках».

— И я не это имел в виду, — сказал Кинглейк.

Саймон сунул сигарету в рот, прижал зажигалку к приборной доске и отдался продолжению Судьбы.

— Но черт меня побери, если я знаю, — сказал он, — какого черта вы должны так беспокоиться. Брат Стивенс не был кремирован в черте города.

— В городе обязательно будет что-то замешано, и мы работаем с шерифом, а он работает с нами. Я пытаюсь сэкономить время».

— На работе, чтобы проверить меня?

"Может быть."

— Тогда почему бы не позволить Ярду побеспокоиться об этом? Я уверен, что он хотел бы повесить что-нибудь на меня.

— Ага, — согласился Кинглейк между клубами дыма. «Временами он мог действовать тебе на нервы, но не позволяй ему одурачить тебя. Он первоклассный детектив. Достаточно хорошо для работы, которую мы здесь делаем».

— У меня нет ни малейшего сомнения в этом, — заверил его Саймон. — Но я рассказал вам все, что знаю, и каждое слово оказалось правдой. Однако я не думаю, что это остановит вас от попыток доказать, что это сделал я. Итак, приступайте. Это ваше вдохновение».

Кинглейк по-прежнему не начинал драться.

«Я знаю, что ваша история соответствует действительности», — сказал он. — Я почувствовал запах спиртного изо рта этого мертвеца и увидел твое пальто. Я не верю, что ты стал бы тратить хорошее виски и портить хорошее пальто только для того, чтобы сочинить историю — пока. Но я хочу знать, чем вы занимаетесь в Галвестоне.

Святой ожидал этого.

— Я же говорил тебе, — мягко ответил он. «Я делаю этот обзор ночной жизни Америки. Не могли бы вы рассказать мне о правилах раздевания в вашем приходе?»

— Хочешь притвориться, что тебя трудно держать, а?

"Не особенно. Я просто хочу сохранить некоторые остатки моей личной жизни».

Кинглейк закусил сигару и беспристрастно уставился на спокойный профиль Святого.

Через некоторое время он сказал. «Из того, что я помню, я читал, твоя личная жизнь всегда превращается в общественную проблему. Вот почему я говорю с вами. Насколько мне известно, сейчас вы нигде не разыскивается, и против вас нет никаких обвинений. Я также слышал о множестве офицеров, которые то тут, то там уводили в сторону своими подбородками, слишком быстро соображая, как только видели вас. Я не собираюсь делать себе еще одного из них. Ваша история звучит прямо до сих пор, или это было бы, если бы кто-нибудь еще рассказал ее. Жаль, что твоя репутация заставит кого-то дважды посмотреть, когда ты расскажешь об этом. Но хорошо. Пока против вас нет улик, вы в безопасности. Так что я просто говорю вам. Пока вы в Галвестоне, оставайтесь в очереди. Я не хочу, чтобы в моем городе были такие неприятности.

— И я надеюсь, что у тебя его не будет, — трезво сказал Святой. «И я могу сказать вам со своей стороны, что не будет никаких проблем, о которых не попросит кто-то другой».

Последовала продолжительная и бесплодная пауза, во время которой Саймон полностью посвятил себя тому, чтобы переварить живописные особенности подхода к водному каналу, известному как Западный залив, который отделяет остров Галвестон от материка.

— Город Олеандр, — мечтательно пробормотал он, чтобы разбавить неловкое молчание. «Старые кочевья Жана Лафита. Святыня, которую должен посетить каждый добросовестный флибустьер. . . Вы хотите, чтобы я дал вам краткое и несколько искаженное резюме истории Галвестона, лейтенант?

— Нет, — откровенно сказал Кинглейк. «Текущей истории города достаточно, чтобы занять меня. Поверни на следующем светофоре.

Саймон отвез его в штаб-квартиру и закурил еще одну сигарету, пока лейтенант собрал вместе свои неуклюжие ноги и вышел из машины.

— Следствие, вероятно, будет завтра, — сказал он практично. "Где вы остановились?"

«Дом Аламо».

Кинглейк дал ему указания.

— Не уезжайте из города, пока я с вами не закончу, — сказал он. — И не забывай, что я тебе сказал. Вот и все."

Он мрачно отвернулся; и Саймон Темплар поехал честно и без обмана зарегистрироваться в Доме Аламо.

Цветной посыльный, проводивший его в его комнату, был не более чем удивлен тем, что получил на чаевые пятидолларовую купюру за тяжелый труд по переноске одного легкого чемодана. Но святой еще не закончил с ним тогда.

«Джордж, — сказал он, — я полагаю, вы знаете обычаи города?»

-- Да, сэр, -- ответил испуганный негр, ухмыляясь. — Но меня зовут Джонс, сэр.

«Поздравляю. Но дело в том, что вы должны быть более или менее знакомы с полицией Галвестона — я имею в виду большинство из них в лицо.

— Ну, сэр, я… э… да, сэр.

— Тогда я должен открыть тебе секрет. Лейтенант Кинглейк и несколько его приятелей проверяют мое членство в частном клубе, который у них есть. Я ожидаю, что некоторые из них будут рыскать вокруг, чтобы узнать, действительно ли я достаточно респектабельна, чтобы общаться с ними. Не поймите меня неправильно. Если они задают вам какие-либо вопросы, вы всегда должны говорить им правду. Никогда не лги детективам, Джонс, потому что это делает их очень злыми. Но просто тихо укажи мне на них и скажи, кто они, чтобы я мог поздороваться с ними, когда мы встретимся. И каждый раз, когда ты это делаешь, я буду готов к еще одному ласту.

Негр почесал мушку и снова усмехнулся.

— Не думай, что в этом Мистах Темплах нет ничего страшного. Этот Миста Кинглейк шо суровый человек. Здесь, в Галвестоне, нет ни одного убийства, которое он не раскрыл бы. Он . . . Сказать!" Большие карие глаза насторожились. — Откуда ты знаешь о Мистах Кинглейке?

«У нас был взаимный интерес к тому, что известно как состав преступления , — торжественно сказал святой, — но я продал ему свою долю. Сейчас он проверяет купчую. Ты следуешь за мной?"

— Нет, сэр, — сказал Джонс.

— Тогда пусть это тебя не беспокоит. Подробности читайте в утренней газете. Кстати, какая здесь ведущая газета?

« Таймс-Трибьюн» , сэр. Они выпускают и утреннюю, и вечернюю газету.

«Они, должно быть, заняты, как пчелы», — сказал Святой. «Теперь не забывайте о нашем соглашении. Пять баксов за копию, доставленную в кратчайшие сроки».

«Да, сэр. И спасибо, сэр.

Святой, в свою очередь, усмехнулся и пошел в ванную, чтобы постирать и сменить рубашку.

Это было намного позже, чем он собирался начать свое настоящее поручение в Галвестоне; но ему там больше нечего было делать, и он недостаточно знал о развлекательных возможностях города, чтобы соблазниться другими достопримечательностями. Он подумал, что со стороны лейтенанта Кинглейка было крайне невнимательно отказаться серьезно отнестись к его вопросу и просветить его. . . Но кроме того, он знал, что его неудачное обнаружение умирающего мистера Генри Стивенса означало, что он не мог рассчитывать на то, чтобы идти дальше по своему собственному следу в безвестности, которую он выбрал. Это выглядело не чем иным, как убедительным здравым смыслом, чтобы сделать то, что он мог с краткой анонимностью, на которую он мог рассчитывать.

Так получилось, что после пары жареных бутербродов в гостиничной кофейне он отправился прогуляться обратно в деловой район с видом туриста, которому некуда идти и всю ночь ехать туда.

Таким образом, прогулка привела его в отель «Аскот» всего в нескольких кварталах от набережной. «Аскот» был сугубо ночлежкой делового человека, из тех мест, где ненадолго задерживаются только оклеветанные коммерческие курьеры, выполняя свои особые миссии по продвижению по службе.

Саймон вошел в маленькое лобби и подошел к столу. Табличка над столом без улыбки гласила: ДЕЖУРНЫЙ КЛЕРЕК: МИСТЕР УИМБЛТОРП . Саймон Темплар, чтобы не отставать в сдержанности лица, тоже сказал без улыбки: Уимблторп, я ищу мистера Мэтсона из Сент-Луиса.

— Да, сэр, — сказал клерк. "Мистер. Мэтсон остался здесь, но…

«Меня зовут, — сказал святой, — Себастьян Гробницы. Я горный инженер из Западного Техаса, и я только что обнаружил самое богатое месторождение жевательной резинки в штате. Я хотел рассказать об этом мистеру Мэтсону.

-- Я пытался сказать вам, -- сказал клерк, -- что мистер Мэтсон выписался.

— О, — сказал Святой немного безучастно. «Ну, не могли бы вы дать мне его адрес для пересылки?»

Клерк перетасовал свою картотеку.

"Мистер. Мэтсон не оставил адреса. Его друг пришел в пять часов, оплатил счет и забрал для него багаж.

Саймон уставился на него со странным хмурым взглядом, который даже не видел человека перед ним. Ибо святой случайно узнал, что мистер Мэтсон ждет паспорта из Вашингтона, чтобы сесть на корабль в чужие края, и что паспорт еще не пришел. Вот почему мистеру Мэтсону показалось странным, что он не оставил адреса для пересылки, если только он не передумал внезапно о прелестях заграничных путешествий.

— Кто был этот друг? — спросил Саймон.

— Не знаю, мистер Томбс. Если бы вы могли зайти или позвонить утром, вы могли бы узнать у мистера Бейкера, дневного клерка.

— Не могли бы вы сказать мне, где живет мистер Бейкер? Я мог бы поймать его дома сегодня вечером.

Мистер Уимблторп немного колебался, но написал адрес своего коллеги на клочке бумаги. Пока он это делал, Святой оперся на стол и полуобернулся, чтобы провести ленивую, но всестороннюю разведку вестибюля. Как он более или менее ожидал, он обнаружил крупного мужчину в мешковатой одежде, который плохо укрывался за пальмой в горшке.

— Благодарю вас, мистер Уимблторп, — сказал он, взяв листок. «А теперь есть еще одна вещь. Через минуту мистер Ярд из полицейского управления будет кричать на вас, чтобы вы рассказали ему, о чем я с вами говорил. Не стесняйтесь довериться ему. И если он, кажется, боится меня потерять, скажи ему, что он найдет меня у мистера Бейкера.

Он повернулся и неторопливо побрел прочь, оставив сбитого с толку человека, уставившегося ему вслед.

Он взял такси на следующем углу, назвал адрес дежурного и откинулся на спинку кресла с сигаретой, даже не удосужившись оглянуться и посмотреть, как продвигается погоня. Слишком много других важных вещей его раздражало. Любопытное предчувствие пыталось сформироваться в его сознании, и ему не нравилась ни одна его часть.

Мистер Бейкер оказался дома и без труда вспомнил об этом происшествии.

«Он сказал, что мистер Мэтсон решил переехать к нему, но у него было слишком много, поэтому его друг пришел забрать для него свои вещи».

— Тебе не показалось, что это было немного забавно?

"Ну да; но люди всегда делают забавные вещи. Однажды у нас был производитель нюхательного табака, который настоял на том, чтобы заполнить его комнату попугаями, потому что он сказал, что у старых пиратов всегда были попугаи, а у Лафита была штаб-квартира здесь. Потом был учитель музыки из Айдахо, который…

— Что касается мистера Мэтсона, — перебил его Саймон, — как звали его друга?

"Я не уверен. Я думаю, это было что-то вроде Блэка. Но я не обратил особого внимания. Я знал, что все в порядке, потому что видел его раньше с мистером Мэтсоном.

— Можешь описать его?

"Да. Высокий и худощавый, с седо-русыми волосами, очень коротко подстриженными…

— А военная выправка и сабельный шрам на левой щеке?

— Я этого не заметил, — серьезно сказал Бейкер. "Мистер. Мэтсон завел много друзей, пока был в отеле. Он всегда отсутствовал, чтобы хорошо провести время, хотел найти девушек и много пил. . . Надеюсь, проблем нет?

"Надеюсь нет. Но этот Блэк не сказал, куда Мэтсон собирается с ним переехать?

"Нет. Он сказал, что мистер Мэтсон, вероятно, зайдет и оставит свой следующий адрес, когда протрезвеет. Бейкер с тревогой посмотрел на него. – У вас есть какие-нибудь деловые связи с мистером Мэтсоном, мистер… э…

— Титвиллоу, — сказал Святой. «Салливан Титвиллоу. Да, мистер Мэтсон и я являемся партнерами в незаконном синдикате по скупке алмазов в Родезии. Надеюсь, я не задержал вас. . . О, и кстати. Не прыгай в постель, как только я уйду, потому что сегодня ночью тебе позвонит как минимум еще один человек. Его зовут Ярд, и он закон в Галвестоне. Пожалуйста, будьте с ним добры, потому что я думаю, что у него болят ноги».

Он оставил сбитого с толку портье на крыльце и вернулся к кебу, который все время ждал.

Входя, он насвистывал себе какую-то мелодию, но веселье его было только в исполнении. Предчувствие в его уме становилось все более прочным, несмотря на попытки предотвратить его. Он знал, что бы ни случилось, судьба отняла у него пьесу.

«Меня зовут, если вас кто-нибудь спросит, — сказал он водителю, — Шугармен Патокл. Я канадец, занимаюсь лесозаготовками. Я продался работе по исследованию общественных транспортных средств с целью оснастить их мягкими сосновыми блоками и винтовыми пружинами вместо резины во время нынешней нехватки шин. Пожалуйста, не стесняйтесь обсуждать мой проект с любыми конкурирующими исследователями, которые хотят обсудить его с вами».

— Хорошо, полковник, — приветливо сказал таксист. "Где сейчас?"

А затем предчувствие Святого материализовалось слишком прочно, чтобы от него можно было отмахнуться. Это было что-то слишком возмутительно случайное, чтобы его можно было разумно рассчитать, и в то же время настолько нелепо очевидное, что единственное, что скрывалось, заключалось в том, что оно было слишком близко, чтобы его можно было увидеть.

Святой сказал: «Вы знаете забегаловку под названием «Синий гусь»?»

— Да, — коротко ответил другой. — Ты хочешь пойти туда?

"Я так думаю."

— Я могу провести тебя внутрь. Но после этого ты будешь предоставлен сам себе.

Саймон приподнял одну бровь на миллиметр, но промолчал. Он сказал: «Как вы думаете, вы могли бы избавиться от любого, кто может преследовать нас, прежде чем мы доберемся туда? Моя жена в последнее время стала немного любознательной, и я не лезу на рожон.

— Я понял, приятель, — сочувственно сказал шофер и крутанул руль.

Снаружи у «Синего гуся» была вывеска, а перед входом было припарковано несколько машин; но дверь была заперта, и шоферу пришлось стучать по ней, чтобы выбить клочок лица из зарешеченного окна Иуды. Последовала бормотанная фраза вступления, а затем дверь открылась. Все это очень напоминало сухой закон, и на самом деле это было почти одно и то же, поскольку в штате Техас все еще работала система хранения посылок и не было узаконено никаких открытых баров.

— Вот так, док, — сказал таксист. «Успокойся».

Саймон оплатил проезд, добавил щедрые чаевые и вошел.

Как только он оказался внутри, стало очевидно, что по крайней мере прилагательное в имени оправдано. Декоратор, придумавший отделку, должно быть, помешан на Гершвине. Все было выполнено в голубоватом мотиве – и стены, и скатерти, и стекло, и стулья. Был неизбежный от голода оркестр со слишком большим количеством духовых инструментов и синим темпом, и неизбежный танцпол размером с поднос, где неизбежная смесь матросов, солдат, продавцов и тушеных овощей вкладывала свою работу в неизбежный набор диких детей. которые слишком много выпили, и мудрые женщины, которые выпили недостаточно. Даже освещение было тусклым и синим.

Единственное, что было неясно со входа, так это то ли покупатель обалдел, то ли просто обалдел.

Саймон подошел к бару и заказал виски и воду, избавив себя от необходимости заказывать Питера Доусона, что в любом случае ничем бы не отличалось, несмотря на этикетку на бутылке. Он налил его большим количеством воды в мутном стакане, и на этом предмете тоже не торопился.

Он сказал бармену: «Трогмортон…»

— Зови меня Джо, — машинально сказал бармен.

Это был крупный светловолосый мужчина с широкими плечами и небольшим брюшком, с квадратным лицом, которое быстро улыбалось и никогда не выглядело так, будто улыбка проникает глубоко внутрь.

-- Джо, -- сказал святой, -- не знаешь ли ты здесь девицы по имени Ольга Иванович?

Мужчина лишь на мгновение остановился в своем мытье полов.

Рядом со святой голос со странными интонациями сказал: «Меня зовут Ольга Иванович».

Саймон повернулся и посмотрел на нее.

Она сидела одна, как и некоторые другие женщины, перед ней стояла бледная кружка. Он не обратил на нее никакого внимания, когда выбирал себе табуретку, но обратил внимание сейчас. Потому что она была настоящей красавицей, чего он там меньше всего ожидал, несмотря на традиционные требования хорошо сыгранного детектива.

Красота величественного вида, не имевшая ничего общего с обычными прелестями других искушений. Лицо такое же бледное и аристократическое, как у великой княгини, но с более землистыми чертами широкого лба и широких скул, которые выдавали славянина. Светлые волосы, блестящие, как застывший мед, жестко заплетены вокруг ее головы в прическу, которая была бы убийственной для любого менее классического костяка. Зеленые глаза в тон ее зеленому платью с глубоким вырезом. Судя по свидетельству о рождении, она могла быть любого возраста; но по календарям другой хронологии она была давным-давно старой или нестареющей.

— Почему ты искал меня? — спросила она голосом незнакомой гармонии.

Бармен спустился за прилавок и был занят другим обслуживанием.

— Я хотел знать, — твердо сказал Святой, — что вы можете рассказать мне о персонаже по имени Генри Стивен Мэтсон, возможно, известном вам как Генри Стивенс.

3


Он должен был восхищаться тем, как она справилась с маской своего лица, даже с базовой конфигурацией, которая помогала ей.

— Но почему ты должен спрашивать меня? — запротестовала она с соблазнительным недоумением.

Святой поставил один локоть на перекладину и оперся подбородком на прикрепленную к ней руку.

«Дорогая, — сказал он со всевозможным дружелюбием, хорошим настроением и любезной утонченностью, — вы чрезвычайно красивое создание. Вам, наверное, говорили это по крайней мере один раз, если не десять раз за вечер. Теперь вы слышите это снова, но на этот раз от знатока. Тем не менее, как бы я ни был готов упасть в обморок перед вами, те немногие осколки здравого смысла, которые у меня остались, не позволят мне согласиться с кляпом и обращаться с вами как с инженю.

Она смеялась; и это было что-то, что он отметил в ее пользу, хотя бы потому, что она была, вероятно, единственной женщиной в этом месте, которая могла достаточно разгадать его фразеологию, чтобы знать, смеяться или нет.

Она сказала: «Тогда я не буду делать?»

— У вас все получится, — заверил он ее, — если вы только поверите мне на слово, что я строго поддерживаю женщин, достаточно взрослых, чтобы иметь небольшой опыт, и достаточно молодых, чтобы интересоваться сексом. немного больше. Но они также должны быть достаточно взрослыми, чтобы смотреть на старый усталый памятник, как я, и знать, когда я не хочу сидеть всю ночь, споря об аистах».

Было приятно наблюдать за игрой ее плеч и линии шеи.

«Ты бесценен. . . Не купишь ли ты мне выпить?»

"С удовольствием. Я рассчитываю купить весь косяк, понемногу за раз. Если я тоже выпью, это стоит двух столов и дюжины стульев.

Он сделал знак бармену с квадратным лицом.

— А сигарету? она сказала.

Он вытряхнул одну из своей пачки.

— У вас отличное чувство юмора, мистер…

— Саймон Темплар, — тихо сказал он, пока бармен отворачивался, чтобы выбрать бутылку.

Ее идеально подведенные брови поднялись в прекрасно контролируемом удивлении.

— Саймон Темплар? — точно повторила она. — Тогда ты должен быть. Вот, позвольте мне показать вам.

Она потянулась, чтобы убрать газету из-под носа выздоравливающего ротарианца по другую сторону от нее. После минутного поиска она перевернула его на внутренней странице и развернула перед Святым.

Саймон с первого взгляда понял, что это ранний утренний выпуск « Таймс-Трибьюн» , и прочитал статью с профессиональной оценкой.

Это никоим образом не была та реклама, к которой он привык, поскольку она была сжата в четыре абзаца средней колонки, которую с одной стороны затеняло последнее pronunciamento последнего профсоюзного мегафона, а с другой — женщина в Де-Мойн, родившая тройню в грузовом лифте. Но в нем совершенно бессодержательно говорилось, что неопознанное обгоревшее тело было найдено на прибрежной дороге к востоку от Вирджиния-Пойнт «Саймоном Темплом, коммивояжером из Чикаго». У полиции, как обычно, было несколько зацепок, и ожидалось, что вскоре она разгадает тайну.

Это все; и святой недоумевал, почему не было упоминания имени, которое дал ему умирающий, или его задыхающегося упоминания о Синем Гусе, и почему лейтенант Кинглейк так не хотел выдавать какие-либо зацепки о ночной жизни Галвестона. Возможно, Кинглейк вообще не воспринял вопрос святого всерьез. . .

Саймон снова перевел свои стальные голубые глаза на Ольгу Иванович и дал ей прикурить. Еще раз он осознал ее статное совершенство – и полную ненадежность.

Он поднял свой только что доставленный раствор безымянного спирта.

«Да, — скромно признал он, — я коммивояжер. Но ты не дочь фермера.

— Нет, — ответила она без улыбки. -- Меня зовут Иванович.

— Что по-русски означает именно то, что здесь означает «Джонсон».

— Но это мое имя.

— Как и мой «Темплар». Но в газете написано «Темпл», а вы меня сразу поместили.

— Если уж на то пошло, — сказала она, — почему ты спросил меня о… Генри?

— Потому что, моя милая, если тебе нужна статья для мемуаров, твое имя было на устах дорогого Генри незадолго до его смерти.

Она вздрогнула и на мгновение закрыла глаза.

— Должно быть, для тебя это был ужасный опыт.

"Как ты догадался?" — иронически осведомился он, но она либо не почувствовала иронии, либо предпочла ее проигнорировать.

— Если он был еще жив, когда вы его нашли… . . он сказал что-нибудь еще?

Святой улыбнулся с легкой насмешкой.

— Да, он говорил другие вещи. Но почему тебя это должно так интересовать?»

«Но естественно, потому что я знал его. Он должен был прийти ко мне сегодня днем на коктейли.

— Он был на самом деле? — мягко сказал Святой. — Знаешь, я могу вспомнить одного человека в этом городе, который был бы очень взволнован, услышав это.

Ее темный взгляд был полон невинности.

— Вы имеете в виду лейтенанта Кинглейка? — сказала она спокойно. — Но он это слышал. Он уже разговаривал со мной сегодня вечером.

Саймон сделал глоток своего напитка.

— И вот как ты правильно назвал мое имя?

"Конечно. Он спросил меня о тебе. Но я ничего не мог ему сказать, кроме того, что прочитал в газетах.

Саймон не сводил с нее глаз, хотя и требовалось небольшое усилие, чтобы удержать их там. Его первой реакцией было чувство невероятной глупости, и он спрятал это за холодной непоколебимой маской. Он ничего не утаил в своем заявлении — у него не было на то причин — и поэтому не было никаких причин, по которым Кинглейк не должен был быть там раньше него. Это была его собственная вина, что он начал медленно; но это было потому, что он не был восприимчив к совпадению, которое было слишком обыденным, чтобы быть правдоподобным.

Он не мог сказать, смеются ли над ним ее зеленые глаза. Он знал, что смеется над собой, но с мрачным и несмешным оттенком.

-- Товарич, -- сказал он откровенно, -- а что, если распустить волосы. Или ты слишком погряз в интригах, чтобы так играть?

— Я мог бы попробовать, если бы знал, что ты имеешь в виду.

«Я не один из марионеток Кинглейка — на самом деле, наоборот. Я случайно нашел Генри. Перед смертью он что-то пробормотал мне, и, естественно, я повторил то, что смог вспомнить. Но из-за моей дурной репутации, о которой вы знаете, я получаю квалификацию потенциального подозреваемого. Так что мне должно быть интересно, даже если мне не просто любопытно. Теперь твой ход».

Ольга Иванович долго смотрела на него, изучая черту за чертой его чистое, наплевательское лицо.

Наконец она сказала: «Вы очень устали от того, что вам говорят, что вы пугающе красивый мужчина?»

— Очень, — сказал он. — Итак, насколько хорошо вы знали Генри?

Она сделала глоток из своего напитка и сделала узоры мокрым отпечатком своего стакана на барной стойке.

«Совсем нехорошо. Я работаю здесь хозяйкой. Я встретил его здесь, как встречаю многих людей. Как будто я встретил тебя сегодня вечером. Это было всего на несколько дней. Мы много выпивали и иногда танцевали».

— Но он шел к тебе домой.

«В мой дом приходят другие люди», — сказала она с бесстрастной прямотой, которая отвергала намеки и не поддавалась допросу.

Святой осторожно выпустил кольцо дыма, чтобы преодолеть еще одну неудобную брешь; но на этот раз он поклонился редкому достоинству, которого редко встречал и никогда бы не искал в Синем Гусыне.

— Генри рассказал вам что-нибудь о себе?

«Ничего особенного, что я могу вспомнить. Возможно, я не уделял должного внимания. Но мужчины говорят вам так много вещей. Я думаю, он сказал, что работал где-то на оборонном заводе — кажется, недалеко от Сент-Луиса.

«Он говорил что-нибудь о том, куда собирается идти дальше, или каковы его планы?»

«Он сказал, что собирается работать на другом заводе в Мексике. Он сказал, что ждет корабль в Тампико или Вера-Крус.

— С какими людьми он был?

«Разные люди. Он много пил и был очень щедр. Он был – как вы это называете? – Доброго времени, Чарли».

— У него было много мулы?

"Пожалуйста?"

"Тесто. Капуста. Голубые фишки».

«Да, похоже, у него было много денег. И он купил много выпивки, поэтому, конечно, у него появилось много друзей».

«Можете ли вы вспомнить какого-нибудь конкретного парня с таким именем, как Блэк?»

Она наморщила лоб.

— Я так не думаю.

«Высокий и худощавый, с очень коротко подстриженными седо-русыми волосами».

— Как я могу быть уверен? — сказала она беспомощно. «Я вижу так много людей».

Святой глубоко вздохнул через сигарету, что не было слышно вздохом, но принесло ему большую пользу.

Он был очень скромно сбит с толку. Он знал, что Ольга Иванович рассказала ему почти так же мало, как и он ей; в то же время он знал, что она утаивает некоторые вещи, которые знала, точно так же, как и он. Он знал, что она, вероятно, рассказала ему ровно столько же, сколько и Кинглейку. Но он ничего не мог с этим поделать. И он догадался, что Кинглейк тоже ничего не мог с этим поделать. У нее была хорошая прямая история на своем месте, и вы не могли избавиться от нее. Это было довольно просто и тоже правдоподобно, за исключением упущений. Единственное, что мог сделать полицейский, — это затушевать проблему синтетическими обвинениями о морали и незаконности «Синего гуся», до которых Кинглейк, вероятно, не опустился бы, даже если бы ему позволила политическая система.

А между тем святой знал к своему удовольствию, что Ольга Иванович смотрит и измеряет его так же, как он смотрит и измеряет ее. И если он устал от того, что ему твердят, какой он очаровательный, то она, несомненно, так же устала слушать о своих экзотических гармониях кожи цвета слоновой кости и льняных волос и о неоспоримом очаровании, которому они потворствовали. Он оценил простое языческое совершенство ее моделирования губ и мог бы обойтись без незаконных идей, которые это ему внушило.

«В таком случае, — сказал он, — давайте еще подкрашенной воды и будем встречаться».

Ранние утренние часы начинали расти, когда он, наконец, признал, что его лизали. К тому времени он, должно быть, купил несколько галлонов той бежевой жидкости, которую «Синий гусь» продавал за скотч, и на Ольгу Иванович она произвела не больше впечатления, чем на него самого. Он решил, что если покойный мистер Мэтсон накосил там широкую полосу, то он, должно быть, старательно смазал свою косилку, прежде чем войти. Но Ольга Иванович больше ничего не выдала. Она была веселой и светилась, и с ее уравновешенностью и умом она действительно доставляла массу удовольствия; но каждый раз, когда святая пыталась вставить в разговор реплику, она встречала его тем же охотно-прямым взглядом и так искренне смущалась, что ничего не могла добавить к тому, что уже рассказала.

«Итак, — сказал святой, — я собираюсь немного поспать».

Они снова были в баре после некоторого времени сидения за столиком через демонстрацию особого таланта, но сомнительного приличия. Саймон потребовал свой чек и решил, что к тому времени он должен владеть всем в доме, за исключением, возможно, потолка. Но он заплатил без возражений и добавил щедрый процент.

— Я тоже пойду проверю, — сказала Ольга. — Не могли бы вы меня подвезти?

Бармен с квадратным лицом одарил их своей широкой, быстрой и глубокой улыбкой.

«Приходите еще, ребята», — сказал он, и это прозвучало почти как настойчивое приглашение.

— Спокойной ночи, Джо, — сказал Святой, и это прозвучало почти как обещание.

Он отвел девушку к такси, которое провиденциально ждало снаружи. Это было настолько провиденциально, что он готов был поверить, что его сюда принесло какое-то менее альтруистическое деяние; но эта деталь его не огорчила. Если бы нечестивцы захотели узнать то, что у них будет шанс узнать той ночью, им в любом случае не составило бы труда узнать это. Когда он серьезно хотел их упражнять, он работал над этим.

Проехав немного, Ольга Иванович сказала очень прозаично: «Вы должны мне десять долларов за вечер».

Точно так же прозаично он вынул из кармана десятидолларовую купюру и протянул ей.

Она убрала его в свою сумочку.

Через некоторое время она сказала: «Я не знаю, что вы пытаетесь найти в Галвестоне, святой, но не находите ничего, что вам не нужно».

— Почему тебя это должно волновать? — мягко спросил он.

У него был ответ в чем-то податливом и страстном, что внезапно охватило его, сжимая его губы губами, которые выполняли все настойчивые указания, которые он изо всех сил старался игнорировать.

Так было примерно так, пока такси снова не остановилось на бульваре Сиволл.

— Не зайдете ли вы выпить на ночь? она сказала.

Ее лицо было белым пятном в темноте, обрамленным тенями и расчерченным малиновым.

«Спасибо, — сказал он, — но я должен думать о своей красоте. Как и ты».

«Вам больше не придется тратиться».

— Увидимся снова, — сказал он.

"Вы уверены?"

«Совершенно уверен».

— Ты помнишь адрес?

"Да."

Он взял такси обратно в Аламо-Хаус и обнаружил, что детектив Ярд храпит в кожаном кресле в вестибюле. Ему искренне было грустно прерывать такую блаженную оркестровку; но это были обстоятельства, при которых он чувствовал, что дворянин обязан.

— Добрый вечер, брат Ярд, — пробормотал он. — Или, если хочешь быть дословным, доброе утро. И не говорите мне, что ваше имя Шотландия, потому что это было бы больше, чем я мог вынести в данный момент. . . Я надеюсь, вы насладились сиестой.

Полевой представитель Kinglake Escort Service имел возможность собраться с мыслями во время выступления. Он взглянул на святого с пережаренной злобой, чего и следовало ожидать от человека, грубо разбуженного таким приветствием.

— Как тебя зовут? — возмущенно прорычал он. «Назвать себя Себастьяном Томбсом в Аскоте! Сказать этому таксисту, что ты Шугармен Патока!

— О, ты выследил его, не так ли? — заинтересованно сказал Святой. — Значит, к этому времени вы уже знаете, что я был в «Синем Гусе». Подождите, пока вы не заглянете туда и не обнаружите, что я весь вечер маскировалась под Ширли Темпл.

- Что, - холерически спросил сыщик, - смысл всех этих имен?

Саймон разочарованно покачал головой.

— Вот, мистер Ярд. На самом деле, трио тутов. Как может человек с таким именем, как ваше, задавать такие детсадовские вопросы? Разве не все подозрительные персонажи используют псевдонимы? Разве это не незыблемое правило на странице тридцать шестой «Руководства детектива»: беглец может изменить свое имя, но всегда будет придерживаться своих настоящих инициалов? Я просто следовал правилам, чтобы облегчить вам задачу. С таким же успехом я мог бы сказать любому из этих людей, что меня зовут Монтгомери Бэрнворт Уобблхаус, и к чертям собачьим. Беда в том, что ты меня не ценишь.

Детектив Ярд в нескольких ярких фразах объяснил, как сильно он ценит Саймона Темплара.

— Спасибо, — с благодарностью сказал Святой. — А теперь, если ты хочешь немного отдохнуть, ты можешь снова заснуть. Или иди домой к жене, если она достаточно привлекательна. Я обещаю тебе, что сейчас лягу спать и останусь там на несколько часов. И если это вам чем-нибудь поможет, я позвоню вам перед тем, как снова уйду.

Он вошел в лифт и направился к своему этажу с удручающей уверенностью, что добавил еще одну отметку к своему послужному списку неудач в завоевании друзей и влиянии на полицейских. С практической точки зрения он знал, что его визит в «Синий гусь» наверняка будет неправильно истолкован.

Он сверился с зеркалом в лифте насчет того, чтобы стереть губную помаду со рта, и надеялся, что детектив Ярд получил такое же удовольствие, заметив это, как и он сам, приобретя ее.

4


Несмотря на то, что он поздно лег спать, на следующее утро Святой встал достаточно рано. Он ожидал, что официально рассердится до полудня, и предпочел сначала позавтракать.

Джонс встретил его, когда он выходил из лифта.

— С утра, Мистах Темпла, сэр, я ждал вас. Один из тех джентльменов, о которых вы спрашивали, сидит в ко'не вестибюля.

— Я знаю, — сказал Святой. «Его зовут Ярд. Он беспокоится обо мне». Ухмылка коридорного скривилась так резко, что Саймону стало его жаль.

Он сказал: «Не обращайте внимания на Джонса. В любом случае, вот пять долларов. Продолжайте контрразведку.

Негр снова просиял.

— Да, сэр, спасибо, сэр. И было еще кое-что…

"Что?''

— Еще один джентльмен шнырял вокруг этого маунтина, задавая вопросы о тебе. Он не назвал имени, и Ах никогда его раньше не видел.

— Он был высоким и худым, с очень коротко подстриженными седыми волосами?

«Нет, сэр. Он был невысоким и толстым, с красным лицом, рыжими волосами и бледно-серыми глазами. Я ничего не знаю насчет него, но он не был галвестонским полицейским.

«Джонс, — сказал святой, — вы превзошли мои самые сокровенные надежды. Вот еще одна V для Победы. Продолжать."

Он пошел в кофейню и заказал томатный сок, ветчину и яйца. Его мысли безрезультатно вращались, пока он укреплял себя ими.

Покойный мистер Мэтсон любезно завещал ему три имени, кроме Ольги Иванович. Блатт, Вайнбах, Марис. Блатт, говоривший как Блэк, вероятно, был тем самым высоким худощавым седо-блондином, которого видели в «Аскоте». Парень с красным лицом и рыжими волосами был одним из двух других. Так что был еще один без какой-либо идентификации. Но даже это мало что изменило. Других подробностей на их фотографиях не было — ни ссылок, ни вложений, ни места, откуда их можно было бы начать искать. Если только это не Синий Гусь. Но если они не будут очень глупыми или хорошо прикрытыми, они не вернутся туда.

У него определенно было что-то на руках, и все, что он мог сделать, это ждать, пока что-то прыгнет на него.

Так оно и было, пока он курил сигарету и протягивал кофе. Он выглядел точно так же, как Детектив Ярд, в другом костюме, который нуждался в глажке так же сильно, как и предыдущий.

— Если вы закончили, — тяжело сказал Ярд, стоя над ним, — лейтенант Кинглейк хотел бы видеть вас в штаб-квартире.

— Хорошо, — сказал Святой. — Я только и ждал, когда ты оформишь приглашение, чтобы подвезти на полицейской машине или заставить тебя заплатить за такси.

Они путешествовали вместе в неподходящем по духу отчуждении, которое никак не облегчили попытки святого подшучивать.

Атмосфера в Штаб-квартире была очень похожей; но Святой продолжал передавать его Кинглейку за сдержанность, которой он не ожидал от человека с нервно-нетерпеливым видом. Лейтенант выглядел таким же крутым и вспыльчивым, но не разглагольствовал и не рычал.

Он позволил чиновнику, стоящему за его спиной, пошуметь за него, и сказал с безупречным самообладанием: «Я слышал, что прошлой ночью вы немного разгулялись».

— Я пытался, — дружелюбно сказал Святой. «В конце концов, вы же помните тот опрос, о котором я вам рассказывал. Если Синий Гусь что-то значил для тебя, ты должен был предупредить меня. Вы могли бы сэкономить мне много долларов и легкое похмелье.

— Я думал, это не твое дело, — сказал Кинглейк. — И я все еще хочу знать, почему это было.

— Просто любопытство, — сказал Святой. «Несмотря на все, что вы, возможно, читали, не каждый день я подбираю на шоссе комок говорящего угля. Поэтому, когда он говорит мне что-то, я не могу просто забыть об этом».

— И вы тоже не забыли Иваныча.

"Конечно, нет. Она тоже упоминалась. Я уверен, что сказал тебе.

— По словам Ярда, прошлой ночью вы пришли домой с помадой на губах.

«Некоторые люди рождаются сплетниками. Но я думаю, что он просто завидует».

Лейтенант Кинглейк взял со стола карандаш и погладил его, как будто мысль о том, чтобы сломать его пополам, заинтриговала его. Возможно, как акт символизма. Но по-прежнему не повышал голоса.

— Мне сказали, — сказал он, — что вы задавали много вопросов об этом Генри Стивенсе — только вы знали, что его зовут Мэтсон. И вы спрашивали о нем по всему городу под этим именем. Теперь вы можете объяснить это мне, или вы можете воспользоваться своим шансом в качестве важного свидетеля.

Саймон сложил сигарету указательными и большими пальцами.

— Ты хочешь задавать мне вопросы. Вы не возражаете, если я спрошу парочку? Для собственного удовлетворения. Мне так любопытно.

Холодные буравящие глаза Кинглейка заставили его еще раз взглянуть на него.

"Кто они такие?"

«Что Квантри вынес из его вскрытия?»

— Никаких следов яда или насилия — во всяком случае, ничего, что попало в огонь. Парень сгорел заживо».

— А газета и спички?

«Просто местная газета, которую мог купить или подобрать любой. Никаких отпечатков пальцев».

— А с чего вы взяли, что я продавец?

— Я ничего о тебе не говорил. если у какого-то репортера возникла эта идея, он ее понял. Мне не платят за то, чтобы я был вашим пресс-агентом. Кинглейк полностью раскрыл свой ненадежный контроль. — А теперь ответь на мой вопрос, прежде чем мы пойдем дальше.

Святой зажег сигарету и отметил ею абзац.

— Имя покойного, — сказал он, — было Генри Стивен Мэтсон. До недавнего времени он был мастером на заводе Quenco под Сент-Луисом. Возможно, вы помните, что Хобарт Квеннел некоторое время назад попал в большие неприятности из-за какой-то хитрой махинации с синтетическим каучуком — и в основном из-за меня. Но это не имеет к этому никакого отношения. Заводы в Квенко теперь находятся в ведении правительства, а завод за пределами Сент-Луиса теперь производит много супов, которые идут на ура и раздражают врага. Мэтсон выехал некоторое время назад и пришел сюда. В «Аскоте» он использовал свое настоящее имя, потому что подал заявление на получение паспорта в Мексику и хотел его получить. Но в общественной жизни он называл себя Генри Стивенсом, потому что не хотел умирать».

— Откуда ты все это знаешь? Кинглейк постучал в него. — И почему ты не…

— Я не сказал тебе вчера, потому что не знал, — устало сказал Святой. «То, что я нашел на дороге, говорило, что это Генри Стивенс, и это было слишком очевидно, чтобы беспокоить меня. Так что я был слишком умен, чтобы быть благоразумным. Только когда я начал охотиться на Мэтсона, меня осенило, что совпадения все еще возможны».

— Ну, а зачем вы охотились за Мэтсоном?

Святой задумался над этим.

«Потому что, — сказал он, — собрание Кивани только что выбрало его Мистером Атлантик Ежемесячник 1944 года. Так что в интересах этого моего опроса я хотел узнать его реакцию на галвестонские стандарты стриптизинга. Теперь комплектация стрингов у Blue Goose. . ».

В самоконтроле детектива Ярда должен быть предел, и он должен быть ниже, чем у Кинглейка. Кроме того, ноги мистера Ярда выдержали больше.

Он тяжело оперся на плечо святого.

«Слушай, смешной человек, — сказал он неоригинально, — как бы ты хотел, чтобы тебя ткнули прямо в поцелуй?»

— Тише, — прорычал Кинглейк. и это был заказ.

Но он продолжал смотреть на святого, и впервые его нервное нетерпение казалось скорее нервным, чем нетерпеливым. Саймону непреодолимо напомнили о его собственных попытках скрыть замешательство сковородой для кочерги всего накануне вечером.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, Тамплиер, — догматически сказал Кинглейк. «Мы провели собственное расследование; и что бы вы ни думали, мы считаем, что Стивенс или Мэтсон покончили жизнь самоубийством, облив себя бензином и поджег себя».

Потребовалось много усилий, чтобы разрушить самообладание Святого, но этого было достаточно. Саймон уставился на лейтенанта в состоянии полнейшего недоверия, которое даже отвлекло его внимание от грубой обычной задумчивости детектива Ярда.

— Позвольте мне объяснить это прямо, — медленно сказал он. — Вы собираетесь попытаться обвинить Генри в самоубийстве?

Жесткое лицо лейтенанта Кинглейка, если уж на то пошло, стало еще суровее.

— Судя по всем свидетельствам, так оно и выглядит. И я не собираюсь делать из себя обезьяну, чтобы заполучить для вас заголовки. Я же говорил тебе, что не хочу неприятностей в этом городе.

— Так что ты собираешься с этим делать? — спросил детектив Ярд с ловкостью, которой он, должно быть, научился в кино.

Саймон даже не заметил его.

«Доказательства моей задней двери», сказал он насмешливо. «Значит, этот парень, который был так безрассуден со своим газовым пайком, был достаточно осторожен, чтобы проглотить фляжку, в которой он ее носил, чтобы в конечном итоге ее можно было вернуть для утилизации».

«Мы просто вчера случайно не нашли контейнер. Но если мы будем искать снова, мы можем найти его.

«Наверное, бутылка кока-колы, которую Скотленд-Ярд берет с собой, чтобы дать ему мозги».

— Еще один такой пустячок, — резко сказал Ярд, — и я…

«Вы могли бы просто сказать мне это, Кинглейк», — едко сказал Святой. — Это твоя идея блестящего трюка, чтобы заманить убийц в ловушку, или ты, в конце концов, просто деревенский полицейский? Единственное, что ты не учел, это стандартную предсмертную записку. Или это у тебя тоже есть в рукаве?»

Тонкие губы лейтенанта сжались, а его боевая челюсть выдвинулась еще на полдюйма. У него были все черты бесстрашного человека, который не признает этого, пока в нем еще есть удар; тем не менее, он встретил наполовину насмешливый, наполовину яростный взгляд святого так упорно, что Саймон чуть не потерял самообладание.

— Возьми это, Тамплиер, — холодно сказал Кинглейк. «Мы думаем, что Стивенс покончил жизнь самоубийством…»

«Самым болезненным способом, какой только мог придумать…»

«Должно быть, он сошел с ума. Но я и раньше встречал психов.

«И даже когда он умирал, он пытался сочинить историю…»

«Он был не в своем уме. Должно быть, после такого сожжения. Тебя еще не обожгли, так что пользуйся головой. И если вы хотите сохранить свой нос чистым, вы забудете обо всем этом — или вы можете оказаться со своей банкой в банке. Я ясно выражаюсь?»

Святой долго смотрел ему в глаза.

«Если бы вас раскатали, вы могли бы сдать себя в аренду в качестве окна», — сказал он. «Вместо этого у вас есть колоссальная корка, чтобы сидеть и извергать эту кашу в меня, даже после того, как я сказал вам, что знаю о Мэтсоне больше, чем вы».

— Да, — только и ответил Кинглейк.

— Ты даже не собираешься делать проблему из «Синего гуся» и из-за того, что я туда еду.

— Нет, — коротко ответил Кинглейк.

Впервые в жизни Саймон Темплар был откровенно ошеломлен. Он порылся в осколках своего мозга в поисках лучшего слова и не смог найти. Теории кружились в его голове; но они были слишком быстрыми и фантастическими, чтобы их можно было скоординировать, пока ему приходилось думать на ходу.

Именно об этом он и думал, так как непроницаемая каменная стена Кинглейка привела его туда, отмахиваясь от неуклюжего физического препятствия детектива Ярда, словно это было перышко, случайно налетевшее на него из облака.

— В свое время я встречал поразительное разнообразие копов, — заметил он увлеченно. — Но ты, приятель, совершенно новый вид. Вы даже не пытаетесь устроить мне бесхитростную отговорку или вежливо отмахнуться. . . Вы сказали последнее слово по этому поводу?

— Да, — отрезал лейтенант. «А теперь не могли бы вы убраться отсюда к черту и продолжить исследование, о котором вы говорили?»

— Буду, — ответил святой. «И не вините меня, если вы найдете G-men в своих стрингах».

Он вышел оттуда с другим уникальным чувством, которое было полной противоположностью тому ощущению, которое он испытал, когда какое-то бревно двигалось по прибрежной дороге. Тогда его кровь похолодела. Сейчас закипело.

Ему приходилось сталкиваться с местной политикой и обструкцией и раньше, в разных обличьях и по разным причинам. Но эта игра была чем-то другим. И в этом быстром бодрящем гневе Святой знал, что он собирается с этим делать.

Кинглейк насмехался над ним по поводу публичности. Что ж, Святому не нужно было нанимать агентов по связям с общественностью. . . Он видел себя ожидающим и надеющимся на наводку; но он всегда мог попросить один. Он и раньше использовал газеты по-разному, когда хотел вести подбородком и приглашать безбожников подойти и представиться, пока они смотрят на газету.

Почти буквально, не глядя ни влево, ни вправо, он следовал за Центральной улицей к набережной на северной или канальной стороне города. Он вошел в здание, в котором размещалась Times-Tribune , и упорно пробирался сквозь натренированное вмешательство, пока не оказался перед столом городского редактора.

— Меня зовут Саймон Темплар, — сказал он примерно в четырнадцатый раз. — Если бы вы меня правильно написали, я был бы тем коммивояжером, который вчера нашел испорченное печенье на прибрежной дороге. Я хочу прикрыть это дело для вас; и все, что я хочу от тебя, это подписка».

Редактор внимательно изучил его.

«Наш полицейский репортер, должно быть, ошибся в написании», — сказал он. «Забавно — имя начало звенеть в колокольчик, когда я его прочитал. . . так ты святой. Но что ты продаешь?

«Я продаю вам ваш главный рассказ для дневного выпуска», — сказал Святой. «Может, я и сошел с ума, но я все еще в новостях. А теперь поиграем в джин-рамми или вы одолжите мне пишущую машинку и остановите прессу?

5


Хотя бы для того, чтобы отличаться от большинства типичных людей действия еще в одном отношении, Саймон Темплар был совершенно доволен словами и бумагой. Он мог так же бегло играть на официальной пишущей машинке или на пишущей машинке LC Smith, как и на хорошо известной разновидности Томпсона, и обращался с ними обоими примерно одинаково. Клавиши звенели под его пальцами, как выстрелы, а выбор слов звучал как пуля. Он работал до белого каления, пока его гнев еще имел весь свой первоначальный импульс.

Он рассказал свою собственную полную историю о находке «Генри Стивенса» и каждое слово, сказанное умирающим, вместе с общим изложением других фактов, какими он их знал, в обстреле крутой жилистой прозы, которая могла бы быть квалифицирована как его на работу в самом крутом таблоиде страны. Затем он перешел к новому листу бумаги и перешел ко второму движению. Он написал:


Теперь я огорчен тем, что должен сообщить всем вам, милые люди, что эти чувствительные ноздри, которые давным-давно стали необычайно восприимчивы к некоторым характерным запахам, уловили великое вдохновение, что этот парень покончил жизнь самоубийством, которое лейтенант Кинглейк ощущал в этой утро.

Теперь я здесь с совсем другой историей, и должно быть известно, что Bulldog Templar не так просто отмахивается.

Я помню легенду, правда это или нет, что однажды, когда эсэсовец Ван Дайн оказался рядом с местом очередного убийства, какая-то газета предположила, что он мог бы сотрудничать с жандармерией и помочь низвергнуть злодея на землю в лучшем виде. манера Фило Вэнса; после чего мистер Ван Дайн встал в центр четырех колес и нажал на педаль громкости так быстро, что его тень пришлось посылать за ним экспрессом.

Мы, тамплиеры, сделаны из более прочного материала. Просто дайте нам шанс высунуть шею, и жираф даже не в нашей лиге.

Итак, мы собираемся подписаться под этим приглашением всем вам, голосующим гражданам, внимательно посмотреть на склонного к суициду мистера Стивенса.

Он был, как мы видим, суровым и меланхоличным типом, который и без того может обходиться без жизни. Он доказал это тем, что провел здесь свои последние дни, всю ночь выпивая в барах и танцуя с девушками. Он не особо ходил на развлечения, которые, как говорят, смягчают людей. Он был строгим аскетом; и когда он сбил себя с ног, он все еще собирался быть жестким. Он не стал бы выпрыгивать из окна, или принимать передозировку снотворного, или приставлять пистолет к уху и слушать, заряжен ли он. Он сознательно выбрал самый болезненный способ умереть.

Он полагал, что к нему пришло какое-то страдание. В конце концов, он не был, например, беден, что, как известно, делает некоторых людей настолько несчастными, что они пускают воздух в свои миндалины острым ножом. Казалось, у него было много денег на расходы. Так что ему предстояли трудные времена на смертном одре, а не раньше.

Для этого он даже выехал за город на 20 миль, всю дорогу пешком, так как трамваи туда не ходят, чтобы у него было много времени, чтобы с нетерпением ждать этого и наслаждаться перспективой.

Он тоже был последовательным парнем. Он не хотел эгоистично относиться к своим страданиям. Он хотел, чтобы кто-то еще получил часть этого тоже. Так что, приняв бензиновый душ и прежде чем зажечь спичку, он тщательно прожевал и съел бутылку, которую принес, чтобы лейтенанту Кинглейку было о чем беспокоиться. Не зная, конечно, что лейтенант Кинглейк вообще не стал бы беспокоиться о такой мелочи.

Мы, тамплиеры, всегда испытываем большое уважение к милости Провидения, когда наблюдаем за тем, как часто полицейский отдел, переживший нервный срыв перед задачей раскрытия действительно трудного дела, спасался в самый последний момент, обнаруживая, что никогда не было убийством в конце концов. Нам приятно думать, что полицейские — это практически люди, и Бог заботится о них так же, как и о Перл Уайт.


К тому времени Святой начал получать удовольствие. Он закурил сигарету и какое-то время смотрел в потолок, обдумывая свои идеи для финала. Потом пошел дальше, когда был готов.


Но давайте притворимся, что у нас нет ясного и проницательного видения лейтенанта Кинглейка. Давайте просто притворимся, что мы слишком глупы, чтобы поверить, что человек в предсмертной агонии от ожогов третьей степени состряпал эту замечательную историю о трех мужчинах, которые сделали это с ним, только потому, что он был слишком скромен, чтобы хотеть приписывать себе заслуги. Давайте представим, что на самом деле могло быть трое других мужчин.

Мужчины с именами. Блатт, Вайнбах, Марис. Хорошее трио Herrenvolk.

Тогда мы могли бы согласиться с кляпом и сказать, предположим, что Генри Стивен Мэтсон был предателем. Предположим, он попал в какую-нибудь диверсионную организацию и получил работу на заводе взрывчатых веществ в Миссури. Предположим, он даже получил предоплату — просто чтобы учесть, сколько денег он использовал в Галвестоне.

Тогда предположим, что он пошатнулся на работе — либо из-за приступа озноба, либо из-за рецидива патриотизма. Он знал, что началась жара. Он не мог оставаться в этой стране, потому что его могли сдать ФБР. Если они не сделали ничего хуже. Он взял его с собой сюда, надеясь получить паспорт и надеясь, что избавился от своих приятелей. Но они были слишком хороши для него. Они разыскали его, завязали с ним знакомство и дали ему то, что он пришел. Очень неприятным образом, просто чтобы отбить охоту у подражателей.

Это моя сказка. И мне нравится это.

Блатт, Вайнбах, Марис. У меня есть описание двух из этих мужчин, и у меня есть собственные хорошие идеи о третьем. И настоящим объявляю, что теперь мне придется достать их для вас самой, так как мы не должны мешать лейтенанту Кинглейку в его августейших размышлениях.


Редактор города прочитал все это, не меняя выражения лица. Затем он постучал по странице указательным пальцем и сказал: «Это гениальная теория, но на чем она основана?»

«Ничего, кроме логики, и это все, что можно сказать о любой теории. Факты есть. Если вы сможете справиться с ними лучше, вы можете вступить в клуб Кинглейка».

— Это ваше последнее заявление о трех мужчинах — это факт?

"Некоторые из них. Но главное в том, что это то, чем ты мне платишь. Если мне удастся заставить их поверить, что я знаю больше, чем на самом деле, я могу напугать их и заставить совершить серьезные ошибки. Вот почему я дарю тебе всю остальную часть этой восхитительной литературы.

Редактор потянул за нижнюю губу. Это был человек грушевидной формы с вытянутым суровым лицом, которое никогда не улыбалось, даже когда его глаза блестели.

«В любом случае, это хорошая копия, так что я ее напечатаю», — сказал он. «Но не вините меня, если вы станете следующим человеком-факелом. Или если Кинглейк снова привлечет тебя и выбьет из тебя ад.

— Напротив, ты — моя страховка от этого, — сказал Святой. «Если бы я пошел своим путем, у меня могло бы быть гораздо больше проблем с Кинглейком в любой момент. Теперь он не посмеет сделать ничего смешного, потому что это будет выглядеть так, как будто он боится меня».

— Кинглейк — хороший офицер. Он бы не сделал ничего подобного, если бы на него не оказывалось сильное давление».

Саймон вспомнил молчаливую резкость лейтенанта, его взволнованную и почти оборонительную воинственность.

— Может быть, и был, — сказал он. — Но чей это был?

Редактор сложил пальцы вместе.

«Галвестон, — сказал он, — имеет то, что теперь называется комиссионной формой правления. Комиссар номер один, которого в других городах назвали бы мэром, скоро будет переизбран. Он назначает начальника полиции. Шеф контролирует таких людей, как лейтенант Кинглейк. В настоящее время никому не нужны пятна на послужном списке Департамента полиции. Я совершенно уверен, что ни комиссар, ни начальник полиции не замешаны ни в чем нечестном. Для всех заинтересованных сторон будет лучше оставить спящих собак — в данном случае мертвых собак — лежать».

— И это совершенно нормально с тобой.

« Таймс-Трибьюн» , мистер Тамплиер, в отличие от вас, не склонен высовываться. Мы не политический орган; и если бы мы начали крестовый поход, то не на основании этого одного сенсационного, но незначительного убийства. Но мы стараемся напечатать всю правду, как вы увидите по тому, что я готов использовать вашу статью».

— Значит, ты так и не сказал мне, откуда будет исходить давление.

Длинное лошадиное лицо городского редактора еще больше погрузилось в созерцание его совпадающих пальцев.

«Как чужой человек в городе, мистер Тамплиер, вы можете удивиться, узнав, что некоторые из наших самых влиятельных горожан иногда ходят в «Синий гусь» для… своего… э-э… отдыха. Синий гусь — один из главных героев этой истории. Таким образом, хотя никто из этих людей, начиная с комиссара и ниже, может не захотеть участвовать в сокрытии преступления, вы можете видеть, что они не заинтересованы в слишком всестороннем расследовании «Синего гуся». Так что руководство «Синего гуся», которое, естественно, не хочет, чтобы место было связано с тайной убийства, могло бы найти много сочувствующих ушей, если бы они указывали на преимущества забвения всего этого. Я не позволю вам напечатать это в вашей следующей статье, но это может помочь вам лично».

— Возможно, — сказал Святой. "И благодарю вас."

После этого он потратил несколько часов на добросовестную работу по проверке своего исходного материала, которая поразила бы некоторых людей, которые думали о нем как о чем-то вроде интуитивной кометы, сияющей пиротехнической силой и блеском до целей и решений, которые были подсказаны ему только ангел-хранитель с кучей свободного времени и неизлечимой слабостью к пилотированию безответственных персонажей. Его исследование включало посещения различных общественных мест и бесхитростные беседы с большим количеством совершенно незнакомых людей, каждый из которых был эпизодической проекцией личности, которая привела бы Дейла Карнеги в трепет. Но чистый доход был отрицательным и кратко ничего.

Комиссар оказался добросовестным уроженцем Галвестона, заработавшим состояние на сере и по-прежнему контролировавшим важный бизнес. В его семейном скелете, казалось, не было особенно заплесневелых костей. Он был выходцем из Техаса из далекого прошлого, и у него были прочные деловые и семейные связи.

Шериф округа вышел с таким же прошлым и чистым здоровьем. Никто, казалось, мало что знал о типах заместителей в его кабинете, но никакого скандала вокруг его администрации никогда не было. Он был откровенно членом той же политической машины, что и комиссар.

Не было щелей и в доспехах начальника полиции. Кинглейк не был слишком популярен, скорее всего, из-за своего характера; но его запись была хорошей. Квантри был незначительным.

Это означало, что анализ редактора «Таймс-Трибьюн» оставался непоколебимым, и не было никаких доказательств того, что официальное стремление закрывать глаза на убийство было чем-то иным, кроме местного вопроса политической целесообразности .

За исключением одной тонкой ниточки, свернувшейся в вопросительный знак и спрашивавшей, кто именно в «Синем Гусыне» поджег даже покладистую политическую машину.

Ольга Иванович?

Святой знал, что она красива, думал, что она умна, и подозревал, что она опасна. Но насколько умно и насколько опасно? Он не мог узнать о ней ничего, что казалось бы важным. Если у нее и были какие-то политические связи, то они не были обычными сплетнями. Но он знал, что у нее есть определенное место на картине.

Он сделал еще один звонок в отель «Аскот»; но мистер Бейкер за ночь больше ничего не помнил и ничего не мог добавить к своим сведениям о Блатте или Блэке.

— Но я уверен, мистер Титвиллоу, что он не был местным жителем. Я здесь так давно, что, кажется, всех важных персон в Галвестоне знаю в лицо.

Блатт, Вайнбах, Марис.

Имена не производили впечатления ни на кого, кому он их называл. Но некоторых представителей их кланов он нашел в телефонном справочнике и старательно проверил каждого из них. У каждого из них был такой безупречный допуск, что дальнейшее расследование было бы просто пустой тратой времени.

Это был долгий и напряженный день, и над городом сгущались сумерки, когда Саймон направился обратно к дому Аламо. По дороге он купил вечернюю газету и бутылку «Питера Доусона».

« Таймс-Трибьюн» поместила его статью на первой полосе, без сокращений и без изъятий, но с вставкой, которая давала краткое объяснение биографии святого для несведущих и заявляла, что теории г-на Темплара были его собственными и не обязательно представляют мнение редакции Times-Tribune .

Для этого было специальное оправдание в короткой колонке, которая шла рядом с его, в которой кратко сообщалось, что на дознании, проведенном в тот день, присяжные коронера вынесли вердикт о самоубийстве.

Саймон Темплар раздавил газету в руке так, что она почти превратилась в первоначальную массу, и сказал несколько вещей, которые даже наша свобода печати не позволяет нам напечатать.

Так что Кинглейк не отступил. Он ушел сразу после их интервью и помог вынести этот фантастический вердикт. Может быть, у него были жена и дети, и он просто хотел продолжать их кормить; но он сделал это.

В своей комнате в «Аламо Хаус» Саймон послал за льдом, открыл бутылку и попытался снова закипеть стаканом хайбола.

У него была только одна подсказка, о которой нужно было подумать, и это был еще один отрывок слов, который умирающему удалось выговорить. Теперь он слышал их так же ясно, как и тогда, когда их хрипло протаскивали через обугленные истерзанные губы.

«Страусиная кожа – кожаный футляр – на подкладке из гладстоуна. . . Получить кейс – и отправить. . . отправлять . . ».

Отправить куда?

И почему?

Так или иначе, теперь у Блэка или Блатта был гладстон.

Один из трех практичных убийц, вероятно, незнакомцев с Галвестоном, возможно, из Чикаго (он вспомнил буклет матча Клуба 606), которые преследовали Мэтсона во время их миссии мести, выполнили задание и исчезли.

Он выпил еще одну рюмку, но дальше этого не продвинулся.

Было еще позже, когда зазвонил телефон.

У него был электрический момент, когда он пошел, чтобы ответить на него. Он знал, что этот звонок должен был иметь какое-то отношение к делу, поскольку у него не было личных друзей в Галвестоне; но изысканное ожидание заключалось в том, чтобы задаться вопросом – кто? Мягкий политик? Разъяренный Кинглейк? Или первый клев на его приманку?

Это был голос, который он знал, хотя и не так давно — глубокий музыкальный голос с привлекательными иностранными интонациями.

«Ты не только красив, но и талантлив», — сказала она. «Почему ты не сказал мне, что ты тоже писатель?»

«Мой профсоюз не позволяет этого».

«Я увижу тебя снова? Я бы очень хотел».

Он потянулся за сигаретой.

"Я польщен. Но я только что заплатил один взнос за «Синего гуся».

— Мне не нужно быть там до десяти. Что ты делаешь на ужин?

— Еду с тобой, — сказал он с внезапной решимостью. «Жду вас в вестибюле здесь, в восемь часов».

Он повесил трубку и все еще гадал, к какой категории это относится. Но все лучше, чем ждать в праздности.

Он умылся, освежился, сменил рубашку и спустился вниз незадолго до восьми. Когда он повернул ключ, в его коробке была записка.

— Его доставили из рук всего несколько минут назад, — сказал служащий.

Саймон разрезал конверт. Письмо внутри было написано карандашом на дешевой линованной бумаге необычного, но типичного рисунка. Адреса не было; но Саймон знал, что это будет, даже без подсказок в контексте.


Уважаемый мистер Тамплиер,

Я только что прочитал вашу статью в газете и могу сказать, что вы точно справились с этими тупыми ублюдками. Я получаю парень принять это для меня. Я могу рассказать вам намного больше об этом случае, и я скажу вам, если вы можете исправить это, чтобы поговорить со мной наедине. Вы правы во всем, и я могу это доказать, но ни с кем, кроме вас, говорить не буду. После этого вы можете делать что хотите с тем, что я вам говорю, но я ничего не дам этим тупым копам.

С уважением, НИК В АШЦЕТТИ


Саймон оторвался от записки, потому что кто-то практически опирался на него и дышал ему в лицо.

— Получил любовное письмо? — спросил детектив Ярд. «Или это письмо от фанатов?»

Саймон положил письмо в карман.

— Да, — сказал он. — Но не для тебя. На самом деле мне неприятно говорить тебе, но мой поклонник называет тебя тупым ублюдком.

Лицо детектива распухло, как будто его душили.

— Слушай, ты, — выдавил он. "Один из этих дней - "

«Ты забудешь о своих приказах и будешь недобрым ко мне», — сказал Святой. — Так что я буду добр к тебе, пока могу. Через несколько минут я пойду обедать. Я постараюсь выбрать ресторан, куда тебя пустят. А если я начну уходить до того, как ты закончишь, просто накричи на меня, и я буду ждать тебя».

Саймон впоследствии подумал, что это была преступная небрежность с его стороны, что он был настолько соблазнен разочарованием Детектива Ярда, что даже не заметил худощавого седо-блондина и толстого рыжеволосого, которые занимали стулья в дальнем конце комнаты. лобби. Но для него было оправдание; потому что, хотя он и слышал их имена и слышал их отрывочные описания, он никогда раньше не видел Йохана Блатта и Фрици Вайнбаха.

6


Он вернулся в свою комнату и позвонил в городское бюро Times-Tribune .

«Не могли бы вы помочь мне побеседовать наедине с заключенным в городской тюрьме?»

-- Это можно было бы сделать, -- осторожно сказал редактор, -- если бы никто не знал, что это вы. Почему? Ты перекусил?

— Надеюсь, — сказал Святой. — Этого парня зовут Ник Вашетти. Он расшифровал это. «Он говорит, что не будет разговаривать ни с кем, кроме меня; но, может быть, тюрьме не обязательно меня знать. Посмотри, что ты можешь сделать, и я перезвоню тебе примерно через час».

Он посидел на кровати в раздумьях минуту или две, а потом снова взял телефонную трубку и спросил Вашингтона. Ему почти не пришлось ждать, потому что, хотя оператор отеля не знал об этом, номер, который он запросил, был его собственным автоматическим приоритетом во всех междугородных обменах.

— Гамильтон, — ответил телефон. — Я слышал, ты теперь газетчик.

— В целях самообороны, — сказал Святой. — Если тебе это не нравится, я могу собраться. В любом случае, я никогда не просил об этой работе.

«Я только надеюсь, что вы получаете хорошую зарплату, которую можно зачислить на ваш счет расходов».

Святой ухмыльнулся.

«Наоборот, вы, вероятно, застрянете на моих профсоюзных взносах. . . Послушай, Хэм. Лучше я положу его тебе на колени, но лучше тебя побеспокоить. Эти трое…

— Блатт, Вайнбах и Марис?

«Ваши почтовые голуби летают быстро».

"Они должны. Есть ли на них что-нибудь еще?

Саймон дал ему два грубых описания.

«Есть большая вероятность, — сказал он, — что они пришли из Чикаго. Но это почти предположение. В любом случае, попробуй».

— Ты никогда не хочешь многого, не так ли?

— Мне не нравится, когда ты чувствуешь себя обделенным.

«Конечно, вы не упускаете из виду красивую падающую в обморок сирену».

— В данном случае она блондинка.

«Вы, должно быть, любите разнообразие», — вздохнул Гамильтон. «Сколько еще вы собираетесь ждать?»

— В зависимости от того, что ты сможешь раскопать о Трех Неросах и что сегодня вечером, — сказал Святой, — может быть, ненадолго. В любом случае, не ложись спать слишком рано.

Что заставило его внутренне смеяться над захватывающими дух масштабами собственной бравады. И все же во многих из этих хроник уже было записано, что некоторые из самых напряженных кульминаций Святого часто назревали, когда эти почти пророческие подводные течения лихой экстравагантности танцевали в его артериях. . .

Ольга Иванович ждала в передней, когда он снова спустился вниз.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Было письмо, на которое я должен был ответить.

— Ничево , — сказала она своим низким теплым запоминающимся голосом. — Я сам опоздал, а времени у нас предостаточно.

Он признался себе после того, как увидел ее, что у него были некоторые запоздалые опасения по поводу свидания. Освещение в вестибюле Аламо-Хауса отличалось от голубоватой полумрака «Голубого гуся»: она могла выглядеть усталой и огрубевшей, а могла быть слишком нарядной и раскрашенной, превращая ее в дешевую пародию на очарование. Но она не была ни тем, ни другим. Ее кожа была такой чистой и свежей, что она действительно выглядела моложе, чем он ее помнил. На ней было длинное платье; но декольте было целомудренно сколото, а поверх него она носила неуместное светлое пальто-поло из верблюжьей шерсти, что придавало ей небрежную извиняющуюся чванливость. Она выглядела как женщина, которую любой взрослый мужчина был бы рад взять с собой куда угодно.

— У меня есть машина, — сказал он. «Мы можем взять его, если вы сможете направить меня».

«Позвольте мне отвезти вас, и я обещаю вам хороший ужин».

Он позволил ей вести машину и сел рядом с ней в бдительном расслаблении. Это могла быть простейшая ловушка; но если так, то это было то, о чем он просил, и он был к этому готов. Он еще раз проверил пистолет в наплечной кобуре перед тем, как в последний раз покинуть свою комнату, и тонкий обоюдоострый нож в ножнах, привязанных к его правой голени, был почти таким же смертоносным оружием в его руках — и еще менее легко обнаруживаемым. Она укрылась под его носком почти без выпуклости, но была доступна из любого сидячего или лежачего положения, самым невинным движением подтянув манжеты брюк, чтобы почесать колено.

Саймон Темплар был даже склонен чувствовать себя обманутым, когда поездка закончилась без происшествий.

Она провела его в затемненное бистро на берегу Мексиканского залива с голыми деревянными кабинками, столами с мраморными столешницами и опилками на полу.

-- Вы ели буйабес в Марселе, -- сказала она, -- и, может быть, в Новом Орлеане. Теперь вы попробуете это, и вы не будете слишком разочарованы».

Внутри было уныло светло, и там было полно людей, которые выглядели обычными, но трезвыми и безобидными. Саймон решил, что это будет самое безопасное, что может быть в его жизни, — расслабиться во время обеда.

— Что заставило тебя позвонить мне? — прямо спросил он.

Он всегда чувствовал ее простую искренность в самых загадочных сложностях.

«Почему бы и нет?» она вернулась. "Я хотел тебя видеть. А ты оказался таким необычным коммивояжером.

«В наши дни так мало вещей, которые можно продать, у парня должна быть побочная линия».

«Вы очень умно пишете. Мне понравился твой рассказ. Но когда ты задавал мне вопросы, ты не был со мной честен.

— Я рассказал тебе все, что мог.

— И я все же рассказал тебе все, что знал. Как ты думаешь, почему я – как ты это называешь – сдерживался от тебя?

— Я рассказал тебе все, что знаю, товарич. Даже если бы ты назначил меня продавцом.

— Вы не спрашивали меня о Блатте, Вайнбахе и Марисе.

— Только о Блатте.

Он должен был сказать это, но она все еще могла заставить его чувствовать себя неправым. Ее прямолинейность была настолько непоколебима, что превратила следователя в подозреваемого. Накануне вечером он испробовал все приемы и приемы из довольно сказочного репертуара и даже не коснулся ее поверхности. Он точно знал, почему даже лейтенант Кинглейк мог оставить ее в покое, без какого-либо политического давления. Приведи ее в суд, и она могла бы заставить любого прокурора почувствовать себя арестантом, которого судят. Это был самый безупречно последовательный каменный спектакль, который когда-либо видел Саймон Темплар.

— Вы могли бы спросить меня об остальных, — сказала она. — Если бы я мог тебе что-нибудь сказать, я бы сказал. Я хотел бы помочь вам.

— Что ты мог мне сказать?

"Ничего."

По крайней мере, она рассказала ему правду о буйабесе . Он отдался этому утешению с пугающей сдержанностью.

Только через полчаса он предпринял еще одну попытку увести разговор из восхитительного полета небытия, в который она так ловко умела вести его.

«Помимо моего прекрасного профиля и моего замечательного литературного дара, — сказал он, — я все еще хотел бы знать, что заставило вас снова захотеть меня увидеть».

— Я хотела, чтобы ты заплатил за мой обед, — серьезно сказала она. — А ты мне нравишься — очень сильно.

Он вспомнил, как она поцеловала его у своей двери, и заставил себя подумать, что если бы он пошел на это, он, вероятно, пошел бы на что-то столь расчетливое, как ее простота.

— Этого не могло быть, случайно, потому что ты хотел узнать, знаю ли я еще что-нибудь?

«Но почему я должен? Я не детектив. Я продолжаю задавать тебе вопросы? Она была широко раскрыта и обезоруживала. — Нет, я просто виноват в том, что ты мне нравишься. Если бы ты хотел мне что-то рассказать, я бы выслушал. Видите ли, батюшка, у меня есть то русское чувство, которое вы сочли бы глупым или банальным: женщина должна быть рабыней мужчины, которым она восхищается. Я очарован тобой. Так что я должен быть заинтересован в том, что вы делаете. Вот и все."

Зубы Святого сжались, когда он улыбнулся.

— Тогда, милый, тебе будет интересно узнать, что я собираюсь сделать важный телефонный звонок, если ты меня извинишь на минутку.

Он подошел к таксофону в задней части ресторана и снова позвонил в Times-Tribune .

— Все готово, — сказал ровный голос городского редактора. — В любое время, когда захочешь забрать меня.

— Я как раз заканчиваю ужин, — мрачно сказал Святой. — Если по дороге ничего не случится, я заеду за тобой через тридцать минут.

Он вернулся к столу и увидел, что Ольга безмятежно пудрит свой идеальный нос.

«Мне очень не хочется прерывать это, — сказал он, — но мне нужно сделать короткий звонок; и должен доставить вас обратно в «Синий гусь» вовремя, чтобы успеть к следующему наплыву продавцов».

— Как хочешь, — спокойно ответила она. «Я не обязан приходить точно вовремя, так что делайте, что хотите».

Ее невозможно было расшевелить даже виртуальным оскорблением.

Но на этот раз он сам вел «форд», зная, что момент для засады мог оказаться гораздо более подходящим, чем перед ужином. Но и тогда ничего не произошло, так что одно несостоявшееся событие было тонким упреком точно в том же ключе, что и все ее отказы поддаться его разнообразным провокациям.

Его бессонное чувство направления позволяло ему безошибочно добираться до редакции Times-Tribune ; и он прибыл туда с не большей тревогой, чем с легкой скованностью в мышцах, которые слишком долго балансировали на ненадежном предохранителе. Но с другой стороны, вопиющая эффективность детектива Ярда по-прежнему сговорилась, чтобы скрыть от него сведения о том, как скрывались газеты, которые сопровождали его выход из Аламо-Хаус.

«Я должен пожаловаться моему редактору на размер моих заголовков», — сказал он. «Это правило профсоюза. Не могли бы вы немного подождать?»

— Конечно нет, — сказала она с той возвышенной и деморализующей податливостью. «Ожидание — старая русская забава».

Саймон поднялся в редакционный этаж и на этот раз беспрепятственно пронесся через команду перехватчика, благодаря уверенности в своем маршруте и пункте назначения.

Городской редактор увидел его, снял ноги со стола и надел на маленький конец своей грушевидной головы выцветшую и бесформенную панаму.

— Мне придется пойти с вами самому, — объяснил он. — Не то чтобы я думал, что ты продашься UP, но это единственный способ исправить ситуацию. Позволь мне говорить, а ты сможешь взять на себя управление, когда мы получим твоего человека.

«За что он?»

«Проходит резиновый чек в своем отеле. Надеюсь, вы представляете, за какие ниточки мне пришлось дергать, чтобы устроить это для вас.

Саймон передал ему записку, доставленную в дом Аламо. Редактор читал, пока они ждали лифт.

— Контрабандой, да? . . . Что ж, может быть, до чего-нибудь дойдет».

— Есть ли выход из здания через переулок?

«Когда я был здесь копировщиком, мы знали одного. С тех пор я не замечал, чтобы здание менялось». Городской редактор повернул свое проницательное сфинксообразное лицо к Саймону, и только блеск его глаз был ключом к выражению его лица. — Мы все еще ожидаем, что что-то произойдет?

— Надеюсь, и да, и нет, — кратко сказал Святой. «Я оставил Ольгу в своей машине снаружи, для прикрытия и прикрытия. Я надеюсь, что она либо обманула себя, либо обманет кого-то другого.

Он знал, что редко был таким уязвимым, но никогда не догадывался, как созреет этот изъян в его защите. Он просто был уверен, что заключенный в городской тюрьме не может быть спусковым крючком какой-либо из потенциальных ловушек, которые он ждал, чтобы распознать. При условии, что он примет очевидные меры предосторожности, например, оставит Ольгу Иванович в своей машине возле здания газеты, а сам выскользнет через переулок… . .

Сухое , лукавое присутствие сотрудника Times-Tribune было ключом, который обходил усталых клерков и открывал лязгающие железные двери, требовал послушания от озлобленных бескорыстных тюремщиков и в конце концов приводил их в маленькую пустынную и обескураживающую контору с зарешеченными окнами, где они ждали через Короткая гулкая тишина, пока дверь снова не открылась, чтобы впустить мистера Васкетти с тюремщиком позади него.

Дверь снова закрылась, и тюремщик остался снаружи; и быстрые черные глаза мистера Васкетти переключились на сонное самоуничижение городского редактора и одним из своих касаний остановились на святом.

— Ты тамплиер, — заявил он. — Но я сказал, что это должно быть личное.

— Это мистер Битлспэтс из «Таймс-Трибьюн », — изобретательно сказал Святой. «Он опубликовал статью, которую вы читали, и организовал эту встречу. Но мы можем сделать вид, что его здесь нет. Просто скажи мне, что у тебя на уме».

Глаза Васкетти метались по комнате, как маленькие темные жуки, изучающие хитросплетения канделябров.

— Могу вам сказать, — сказал он, — вы были совершенно правы насчет Мэтсона. Я долгое время был курьером Бунда. Я отнес письмо Мэтсону в Сент-Луис, а также вашему мистеру Блатту и другим людям в Галвестоне.

7


Это был довольно маленький человек, худощавый и жилистый, с тяжелыми бровями и впалыми щеками, которые, кажется, так часто сочетаются друг с другом. Волосы нужно было расчесать, а подбородок почесать. Его одежда была ни хороша, ни плоха, но она была помята и испачкана, как будто в ней спали, что, несомненно, и было.

Святой дал ему сигарету и сказал: «Я не думаю, что здесь подброшены какие-либо диктографии, так что продолжайте говорить. Что заставило тебя написать мне?»

— Потому что я не люблю копов. Я вижу, как ты много раз делал лохов из копов, и я хотел бы увидеть, как ты делаешь это снова. Особенно тем сукиным детям, которые бросили меня сюда.

— Ты ведь прошел проверку бездельника, не так ли? — упомянул Саймон.

«Да, но только потому, что я должен был, потому что Блатт не справился с моими деньгами, и я разорился. Хотя я бы не кричал только из-за этого. Я и раньше читал рэп. Я много чего отстаивал в свое время, но я не хочу участвовать в этом». Васкетти неуверенно попыхивал сигаретой и мелкими судорожными шагами ходил по комнате. «Не убийство. Нет, сэр. Я не хочу сидеть на горячем сиденье, или танцевать на конце веревки, или что-то еще, что они делают с тобой в этом состоянии».

Саймон зажег себе сигарету и оперся на подоконник.

«Почему кто-то должен делать с тобой такие вещи? Или ты был одним из трех огненных жуков?

"Нет, сэр. Но что Кинглейк может узнать в любой момент, что я видел Блатта и спрашивал его в «Синем гусе», и какие у меня тогда были бы шансы? Я тоже не хочу, чтобы Блатт охотился за мной, и я думаю, что он мог бы быть, если бы подумал, что я могу указать на него. Я лучше сначала повизжу, а потом, если они узнают, что уже поздно затыкать мне рот, может быть, они не станут со мной возиться.

— Я понимаю твою точку зрения, — задумчиво сказал Святой. «Предположим, вы сядете и расскажете мне о своей жизни в качестве курьера».

Васкетти попытался засмеяться, но у него ничего не вышло, он нервно облизнул губы и сел на скрипучий стул.

«Я встретил Фрица Куна, когда отбывал срок в Даннеморе. Мы довольно хорошо поладили, и он сказал, что если я хочу заработать немного денег, когда выйду, я должен увидеться с ним. Ну, я сделал. Я устроился на работу таскать посылки с места на место».

«Как это сработало?»

— Ну, например, я должен доставить посылку мистеру Смиту в отель «Стейшн» в Балтиморе. Я бы пошел туда и спросил его. Может быть, он был бы вне города. Я околачивался, пока он не появлялся – иногда мне приходилось ждать неделю и больше. Затем я отдавал пакет Смиту; и он заплатил бы мне мое тесто и мои расходы, и, возможно, дал бы мне другую посылку, чтобы отнести мистеру Робинсону в Гриль МакФарленда в Майами. Каждый раз, когда мне больше нечего было делать, я возвращался в Джерси и начинал все сначала».

— Эти Смиты и Робинсоны не имели никакого отношения к заведениям, в которых вы их встречали?

«В основном нет. Я просто спрашивал бармена, знает ли он мистера Смита, и он указывал на мистера Смита. Иногда я околачивался поблизости, а мистер Робинсон приходил и говорил, что он Робинсон, и не спрашивал ли его кто-нибудь».

— Сколько ты за это получил?

— Семьдесят пять в неделю и все мои расходы.

«Вам платили Смиты и Робинсоны, пока вы работали».

"Ага."

— Вы знали, что это явно связано с чем-то незаконным.

Васкетти снова облизал губы и кивнул.

"Конечно конечно. Это должны были быть вещи, которые они не хотели отправлять по почте, или они не хотели, чтобы их открыл не тот человек».

— Ты знал, что это нечто большее. Вы знали, что это было для Бунда, и поэтому, вероятно, это было нехорошо для нашей страны».

"Какого черта? Я итальянец, и у меня есть братья в Италии. И мне никогда не нравились проклятые британцы. Это было до того, как сюда пришла война. Ну и что?"

«Значит, вы все еще продолжали после Перл-Харбора».

Васкетти сглотнул, и его глаза еще раз пробежались по комнате.

— Да, я продолжил. Я был в этом тогда, и это, казалось, не имело большого значения. Не сначала. Кроме того, я все еще думал, что Рузвельт и евреи нас заманивают. Я тоже боялся. Я боялся, что могут сделать со мной люди Оси, если я попытаюсь уйти. Но мне стало намного любопытнее».

"Так - "

«Поэтому я начал открывать эти пакеты. В то время я вез одного в Скенектади. Я вскрыл его с помощью пара и обнаружил внутри четыре небольших конверта, адресованных жителям Скенектади. Но на них были восковые печати со свастиками и прочим, и я боялся, что они могут проявиться, если я попытаюсь их открыть. Так что я положил их обратно в большой конверт и доставил его, как мне было сказано. Иногда мне приходилось нести большие пакеты, но я не осмеливался с ними возиться. Я все еще должен был есть, и я не хотел никаких неприятностей. . . Но потом я стал больше бояться ФБР и того, что со мной будет, если меня поймают. Теперь есть это убийство, и я закончил. Я был мошенником всю свою жизнь, но я не хочу никаких федеральных рэпов, и я не хочу идти в кресло».

Сапфирово-голубые глаза Саймона бесстрастно изучали его сквозь медленно поднимающуюся пелену дыма. В психологии синьора Васкетти нечего было сомневаться или расшифровывать, как и в тех аспектах, которые интересовали святого. На самом деле это был не что иное, как микрокосмический набросок синьора Муссолини. Он был всего лишь мелким головорезом, который взобрался на многообещающую подножку, и теперь, когда дорога впереди казалась ухабистой, ему не терпелось слезть с нее.

Вряд ли можно было сомневаться в том, что он говорит правду — он был слишком явно озабочен неприкосновенностью собственной кожи, чтобы уделять много энергии вышивке или изобретательству.

— Хорошая история, — вяло сказал святой. — Но что это даст нам с Мэтсоном?

«Как вы написали в газете, ему, должно быть, заплатили за какой-то саботаж. Он этого не сделал, но оставил деньги и взял порошок. Но ты не можешь убежать от этого наряда. Вот почему я говорю с вами. Они выследили его здесь и дали ему дело.

«Это примерно то, как я это сделал», — сказал Саймон с сатирой на чертополох. «Но что вы добавляете, кроме аплодисментов?»

— Говорю вам, я отнес одно из этих писем Мэтсону в Сент-Луис. Это доказывает, что ему платили немцы, и это доказывает, что вы правы, а Кинглейк — конь…

— Но вы сделали эту доставку в Сент-Луисе. Почему ты сейчас здесь, в Галвестоне?

Васкетти засосал окурок, бросил его на пол и наступил на него.

— Это из-за Блатта. Я приехал сюда из Эль-Пасо две недели назад с пакетом, чтобы отдать Блатту в "Голубом гусе". Я не знал, что Мэтсон приедет сюда. Я ничего не знал о Мэтсоне, кроме того, что он сказал мне, что работает на Квенко. Блатт только платил мне в срок и заставлял меня слоняться без дела в ожидании писем, которые, по его словам, он разошлет. В отеле я выставил довольно большой счет, а Блатт так и не появился, и я не мог с ним связаться. Вот почему я запустил воздушного змея».

— Вы встречались с кем-нибудь из моих друзей?

«Я встретил Вайнбаха. Он толстый фриц с красным лицом, рыжими волосами и самыми бледными глазами, которые вы когда-либо видели.

Саймон поместил словесную картину рядом с описанием, которое Джонс дал ему о незнакомце, расспрашивавшем о нем в доме Аламо, и оно очень хорошо совпало. Итак, это был Вайнбах.

И осталась Марис, которую, казалось, вообще никто не видел.

Святой продолжал смотреть на дергающегося представителя Римской империи.

— Вы могли бы сказать об этом Кинглейку, — сказал он.

"Ага. И я был бы здесь соучастником убийства, если бы этот угрюмый ублюдок не попытался представить меня тремя убийцами в одном лице. Нет, сэр. Теперь он твой. Дай мне перерыв, я запишу и подпишу. Я не собираюсь давать ни одному из этих тупых копов бесплатное продвижение по службе. Я бы предпочел, чтобы ты показал их вместо этого. Тогда я буду чувствовать себя лучше в том месте, где я нахожусь».

Саймон выпустил свой дым за несколько мгновений неподвижного созерцания.

— Если вы некоторое время назад познакомились с Мэтсоном в Сент-Луисе, — сказал он, — как же вы все это связали?

"Я вспомнил." Глаза другого лукаво переместились. «И у меня есть записи. Я не осмеливался играть с этими внутренними конвертами, но я записывал имена людей. И места, которые я посещал в разных городах. Человек никогда не знает, когда какие-то вещи пригодятся. Ты тоже можешь получить этот список, если позаботишься обо мне, и мне все равно, что ты будешь с ним делать. Никто из этих ублюдков не пытался что-либо сделать для меня, когда я попал в эту передрягу, так что черт с ними».

Святой почти не проявлял вежливого интереса; и все же он чувствовал себя так близко к одному из реальных вещей, ради которого он приехал в Галвестон, что он сознавал нормирование своего собственного дыхания.

«Справедливо сказать вам, товарищ, — сказал он очень осторожно, — что если вы дадите мне какую-либо информацию, которая покажется мне стоящей, я должен буду передать ее прямо в ФБР».

Лицо Васкетти было бледным из-за просветов между бровями и щетины на подбородке, но по-дурацки он выглядел почти облегченным.

— Что вы будете делать после того, как получите его, — ваше дело, — сказал он. «Просто дай мне пару сотен долларов и шанс взорвать этот город, и все твое».

Саймон взглянул на городского редактора « Таймс-Трибьюн» , который полулежал в куче хлама в углу, в потрепанной шляпе, надвинутой на глаза. запятнанные поля соломы. Взгляд коснулся святого кратко и ярко, но больше ничего в композиции не выглядело живым. Святой знал, что он все еще сам по себе, согласно договору.

Он сказал: «В каком отеле вы работали?»

«Кампече».

"Как много за?"

«Пятьдесят баксов. И мой счет.

«Я позабочусь обо всем этом. Вы, вероятно, можете прыгать через пару часов. Тогда я встречу вас в Кампече и дам вам двести баксов за это заявление и ваш список имен. Тогда я даю вам два часа, чтобы начать путешествие, прежде чем я расскажу историю. После этого вы предоставлены сами себе».

— Вы заключили сделку, мистер. И как только я получу это бабло, я воспользуюсь своим шансом выбраться отсюда или возьму то, что мне придет. Я не хочу ничего, кроме того, чтобы быть весь вымытым с этим.

Его катарсическое облегчение или же его слепая вера в свою способность ускользнуть от неводов ФБР были в любом случае настолько жалкими, что у Саймона не хватило духу заморозить его. Он выбрался из оконной рамы и открыл дверь кабинета, чтобы перезвонить тюремщику.

Городской редактор откинул свою старинную панаму на затылок и попытался идти рядом с ним, пока они уходили.

«Я полагаю, — сказал он, — вы хотите, чтобы я обо всем позаботился и убедил Кампече отозвать жалобу».

— Я полагаю, ты сможешь это сделать. Ты ничего не сказал, так что вот оно».

«Я могу поставить на это человека. Я вытащу его через пару часов, как ты сказал. Но не спрашивайте, что происходит со мной из-за заговора с целью сокрытия улик, потому что я не знаю».

«Мы пишем историю, — сказал Святой, — и вручаем Кинглейку доказательство, пока печатают. Он получает полную дурь, а мы получаем бит. Что может быть справедливее?»

У городского редактора все лицо, кроме блестящих глаз, по-прежнему выглядело диспепсическим и несчастным.

Он сказал: «Куда ты сейчас идешь?»

— Позвони мне в дом Аламо, как только твоя марионетка возьмет под контроль Васкетти, — сказал ему Саймон. «Я должен отвести Ольгу на ее беговую дорожку, если она к этому времени еще не кончилась».

А Ольга Иванович по-прежнему сидела в машине святого, судя по всему, точно так же, как он ее оставил, сложа руки на коленях и с включенным радио, и с удовольствием слушала какую-то целеустремленную и вспотевшую местную комедийную программу.

Она смогла заставить его снова почувствовать себя неправым, даже так, потому что она была так наивна и неопровержимо невозмутима из-за того, что, как можно было ожидать, могло бы стереть грани преднамеренного самоконтроля.

— Извините, что так долго, — сказал он с резкостью, прозвучавшей в его голосе из-за собственного замешательства. «Но в последнее время они начали учить редакторов двухсложным словам, и это означает, что им требуется в два раза больше времени, чтобы ответить вам».

«Я развлекалась», — сказала она; и по-своему, по-славянски и по-рабски, она еще смеялась над ним, наслаждаясь спокойствием своего безропотного принятия всего. «Расскажите, как вы разговариваете с редакторами».

Он сказал ей что-то нелепое; и она села рядом с ним и громко расхохоталась, пока он ехал к Синему Гусыню. Он с большим смущением ощущал упругость ее тела, когда она невинно наклонялась к нему; и прелесть ее лица на фоне желтых заплетенных волос; и ему пришлось заставить себя вспомнить, что она не так молода, и она была рядом.

Он остановился у «Синего гуся» и открыл перед ней дверцу, не отходя от руля.

— Ты не заходишь? она спросила.

Он закуривал с помощью гаджета на приборной панели, не глядя на нее.

— Я постараюсь вернуться до закрытия, — сказал он, — и выпью с вами на ночь. Но сначала мне нужно сделать небольшую работу. Я рабочий человек, или вы забыли?

Она двинулась, после мгновенного молчания и неподвижности; а потом он почувствовал, как его рука со свежезажженной сигаретой убрана от его рта, и ее рот был там вместо этого, и это было похоже на прошлую ночь, только больше. Ее руки обвили его шею, а ее лицо перед ним превратилось в пятно цвета слоновой кости, и он вспомнил, что она была для него удивительно теплым ароматом, когда она делала это раньше, и это было снова. У него была доля секунды, когда он подумал, что это все, и он все-таки поскользнулся, и он не мог дотянуться до своего пистолета или ножа, пока она его целовала; и его уши были готовы к оглушительным ударам молнии, которые всегда звенели за занавеской карьеры, подобной его. Но ничего не было, кроме ее поцелуя, и ее тихого голоса, говорящего послушно, как она все говорила: «Осторожно, товарич. Будь осторожен."

-- Буду, -- сказал он, скрупулёзно собрал шестеренки и проехал довольно много, прежде чем до него дошло, что она по-прежнему была единственным именем безбожника, с которым он встречался и с которым разговаривал, и что у нее не было причин предупреждать его об осторожности, если только она не знала с другой стороны, что он может быть в опасности.

Он осторожно поехал обратно в Аламо-Хаус, взял ключи со стола, огляделся, чтобы убедиться, что детектив Ярд нашел удобное кресло, и поднялся в свою комнату в поисках освежающей паузы рядом с прохладным алкогольным напитком.

В частности, он больше всего имел в виду почтенного мистера Питера Доусона, неутомимого дистиллятора волыночного бульона, который, как мы помним, должен был быть представлен среди мебели святого лучшей частью бутылки одного из его классических консоме. Саймон Темплар определенно не ожидал, что в качестве дополнительного аттракциона тело мистера Джонса, связанное, с кляпом во рту полосками липкой ленты, прикрепленное к его кровати тросами из поясного шнура и выглядящее в точности как мумия нового типа; именно таким он и был.

8


Саймон развязал его и сорвал ленту. По крайней мере, посыльный был жив и, по-видимому, даже слегка не ранен, если судить по тому потоку слов, который вырвался из него, когда его рот развернулся.

— Это были двое мужчин, Миста Темпла. Одним из них был тот рыжеволосый толстяк, о котором вам рассказывал Ах. Я не ужинал, а когда я вернулся, он был в вестибюле. Он с другим высоким худощавым мужчиной, как будто это другой джентльмен, о котором вы меня спрашивали. Итак, А собирался позвонить в вашу комнату, чтобы вы могли спуститься и взглянуть на них, но клерк сказал мне, что вы только что вышли. Потом эти люди начали заходить в лифт, и Ах знал, что что-то не так, Ах знал, что они здесь не останутся, а раз тебя не было, Ах просто понял, что они замышляют что-то нехорошее. Итак, А побежал вверх по лестнице и увидел, что они только что открыли вашу дверь. Итак, я спросил их, что они делают, и они попытались сказать мне, что они твои друзья. — Вы не друзья Мисты Темпла, — говорит Ах, — потому что Миста Темпла велел мне держать глаза открытыми для вас. Потом толстяк вытащил пистолет, меня затолкали сюда и связали, а потом стали обыскивать комнату. Не думаю, что они нашли то, за чем охотились, потому что они ужасно разозлились, когда ушли. Но они испортили твои вещи.

Это заявление было несколько излишним. Если не считать беспорядка мебели, которая выглядела так, будто среди них остановился циклон, чемодан святого был опустошен на пол, и все в нем было разбросано и даже разобрано, когда в этом был хоть какой-то смысл.

— Не расстраивайся, Джонс, — весело сказал Саймон. «Я знаю, что они не получили того, что хотели, потому что я не оставил здесь ничего, что им могло бы понадобиться. Если только один из них не пожелал приобрести электрическую бритву, чего, похоже, у него не было. Просто помогите мне разобраться с обломками.

Он начал перепаковывать свой чемодан, а Джонс занялся заменой ковра и перестановкой мебели.

Он был озадачен всем представлением, потому что у него определенно не было с собой ни ценных вещей, ни бумаг; а если бы они у него и были, то уж точно не оставил бы их у себя в комнате, уходя. Обыск, должно быть, произошел из-за его связи с убийством Мэтсона, но казалось, что безбожники проделали долгий путь, чтобы просто надеятся получить какую-то случайную информацию о нем. Единственным разумным объяснением было бы то, что они подозревали, что Мэтсон мог дать ему что-то или сказать, где что-то найти, прежде чем он умер. Но Мэтсон только бормотал о футляре из страусиной кожи с подкладкой из гладкого камня; и у них был гладстон. Если они взяли на себя труд собрать гладстоун, разве они не заглянули в подкладку? Или они просто подобрали его вместе с другими вещами в надежде найти то, что искали?

Он сказал: «Это случилось сразу после того, как я вышел?»

«Да, сэр. Портье сказал, что вас не было больше нескольких минут. Он сказал, что ты встречался с дамой.

— А как насчет Детектива Ярда?

— Я не видел его, сэр. Думаю, он, скорее всего, ушел вместе с тобой.

В любом случае, это была хорошая изобретательность. Если нечестивцы знали или предполагали, что полиция наблюдает за Саймоном Темпларом, они также могли предположить, что полиция выйдет, когда Саймон Тамплиер выйдет. Так что берег будет относительно чист, когда они узнают, что он уходит.

Он был начеку против непрошеных теней, когда казалось хорошей идеей остерегаться непрошеных теней. Он не слишком беспокоился о тех, кто остался, потому что не думал ни о чем, ради чего стоило бы оставаться. Но они были.

Трое безликих мужчин. Блатт, Вайнбах и Марис. О двух из них он только слышал. И Марис, о которой никто не слышал и которую никто никогда не видел.

Но Ольга Иванович должна была знать хотя бы одного из них. Или, что еще более положительно, по крайней мере один из них должен был знать ее. Должно быть, они сидели и смотрели друг на друга в вестибюле, пока она ждала его. Так или иначе, Святого убрали с дороги на безопасное время; и некоторые из них знали это и смотрели на это, когда он выходил. Вполне возможно, Ольга.

Губы Саймона на мгновение затвердели, когда он закончил складывать последнюю рубашку и положил ее поверх стопки в своей сумке. Он отвернулся от работы и увидел, как коридорный Джонс скрупулёзно приспосабливает стул к шрамам, которые его стандартное положение оставило на ворсе ковра. Комната снова выглядела такой опрятной, как будто там никогда ничего не происходило.

— Спасибо, приятель, — сказал Святой. — Мы ничего не забыли?

Цветной мужчина почесал свою коротко остриженную голову.

«Ну, сэр, а не знаю. «Аламо Хаус — очень респектабельный отель…»

— У тебя будут неприятности из-за того, что ты пробыл здесь взаперти?

— Науса, я не могу этого сказать. Ах уходит поужинать, а потом Ах возвращается и просто остается рядом, пока есть шанс заработать честные чаевые. Ах, не отключайтесь в определенное время. Но когда люди вламываются в комнаты, наставляют на вас пистолет и связывают вас, кажется, что администрация, или полиция, или кто-то другой должны знать, что происходит.

Он был искренне смущен и обеспокоен всем происходящим.

Саймон вынул из кармана десятидолларовую купюру и сжал ее в руках так, чтобы цифры были хорошо видны.

— Послушайте, — сказал он, как один мужчина другому, — я не хочу никаких неприятностей с отелем. И я не хочу никакой помощи от копов. Я лучше сам позабочусь об этих парнях, если когда-нибудь их догоню. Почему бы нам просто не притвориться, что ты ушел домой пораньше, и ничего этого никогда не было, за исключением того, что ты заметил еще двоих из тех людей, о которых я тебя спрашивал, и указал мне на них; и я расплачусь с вами на этом основании.

Сомнения мистера Джонса были, вероятно, не менее искренними и твердыми, чем сомнения мистера Генри Моргентау; но он посмотрел на висящего козла и был непреодолимо поколеблен его возможностями в его бюджете. Можно было видеть, как крытые вагоны величественно катятся по темным следам его разума.

— Ясса, — сказал он, сияя. «Ах, не хочу начинать никаких проблем. Я просто забуду, если вы так говорите, сэр.

Саймон смотрел, как он убрал зеленое утешение и довольно закрыл за собой дверь.

Затем он налил себе хайбол, ради которого и пришел домой. Он был рад, что, по крайней мере, его гости не искали что-то, что могло быть растворимо в спирте.

Он как раз знакомился с напитком, когда у него зазвонил телефон.

«Я только что позаботился о вашем друге, — писала Times-Tribune . — Он должен скоро вернуться в «Кампече». Один из мальчиков заботится о нем.

— Хорошо, — сказал Святой. — Я тоже скоро буду там.

-- Я смог договориться с отелем и добраться до судьи, -- продолжал голос довольно скорбно. — В это время ночи это не так просто.

— Поздравляю, — сказал Святой. «Вы должны быть персоной очень грата ».

Был короткий перерыв, когда городской редактор замолчал, как будто выкапывая новую зацепку.

«Мне понравилось, как вы разговаривали с этим человеком Васкетти, — продолжал он наконец, — и я думаю, что мне следует разговаривать с вами так же. Я придержу все, пока ты будешь рассказывать свою историю; но я тоже должен жить здесь. Так что, что бы вы ни привезли, мне придется передать это полиции и ФБР».

«Я дам вам личную похвалу за ваш прекрасный общественный дух», — сказал святой.

Он мог видеть фигуру грушевидной формы с ногами на столе и потрепанной шляпой, надвинутой на глаза, которые были единственным блеском на высохшем покерном лице, как будто она сидела прямо перед ним.

— Вы говорили вещи, которые звучали так, как будто у вас было чертовски много наркотиков в этом деле, — наконец сказал городской редактор. «Что ты вообще делаешь в Галвестоне, и почему бы тебе не рассказать мне всю историю и не заработать себе настоящую бабку?»

«Я подумаю об этом, — сказал святой, — после того, как снова поговорю с Васкетти».

Он бросил трубку и попытался возобновить отношения со своим хайболлом. Он сделал один хороший крепкий глоток, когда снова прозвенел звонок.

На этот раз это был Вашингтон.

«Гамильтон», — гласила линия. — Надеюсь, это неловкий момент.

Саймон усмехнулся в свою пользу и сказал: «Нет».

— Это все, что у меня пока есть по этим именам. Во время Сухого закона в Милуоки было два триггера по имени Йохан Блатт и Фрици Вайнбах. Обычно они работали вместе. Рэкетиры. Одно-два обвинения – нападение, скрытое ношение оружия и так далее. Связан с антиамериканской деятельностью в Чикаго незадолго до войны. Я могу прочитать вам их полные записи, но они звучат как парочка наемников-хулиганов».

— Не беспокойтесь, — сказал Святой. — А Марис?

"Пока ничего. Имя ничего не значит. Неужели никто даже не видел цвета его глаз?

«Никто никогда не видел Марис, — сказал Святой. «Они вообще ничего в нем не замечают. Но я найду его раньше, чем ты. Я все еще работаю. Выпей еще черного кофе и жди меня.

Он снова нажал передатчик и снова потянулся к своему стакану с неукротимой решимостью.

Марис – человек, которого никто не видел. Человек, который мог быть чем-то большим, чем просто трюк, ответом на загадку, возникшую в результате преждевременной кремации Генри Стивена Мэтсона. Человек, который мог материализоваться в одного из тех почти легендарных копьеносцев, которые в первую очередь отвечали за экскурсии Саймона Темплара в качестве разведчика талантов даже в такие аванпосты, как Галвестон. Человек, которого, возможно, больше, чем кого-либо, заботит содержимое кожаного чемодана из страусиной кожи, который поглотил предсмертный вздох Мэтсона.

Или о списке или памяти о Нике Васкетти, прославленном мальчике на побегушках с тяжелым случаем страха перед колебаниями совести.

Он скомкал окурок сигареты и спустился вниз.

Джонс, сияющий, как отремонтированное черное дерево, перехватил его, когда он выходил из лифта.

— Миста Темпла, сэр, этот детектив Ярд только что ушел домой. Его место занял другой детектив. Его зовут Миста Каллахан. Он сидит наполовину за второй пальмой через вестибюль. Толстый джентльмен с лысой головой в сером костюме…

Саймон сунул в розовую ладонь коридорного еще одну этикетку «Линкольн».

«Если вы будете продолжать в том же духе, — сказал он, — вы в конечном итоге станете капиталистом, хотите вы того или нет».

Это был хорошо продуманный ход, который следовало предпринять раньше, заменить слишком знакомого мистера Ярда кем-то другим, кого Святой мог не узнать. Единственным удивлением Саймона было то, что это не произошло раньше. Но, по-видимому, причудливые выходки системы выборочной службы не исключили полицейское управление Галвестона из сферы их безжалостных рейдов на персонал.

Это не было делом Святого. Но в ближайшем будущем, по крайней мере, до завершения диверсии Васкетти, Саймон Темплар предпочитал обходиться без политически сложной защиты галвестонской жандармерии.

Поэтому он отложил мистера Каллахана на полку, воспользовавшись довольно детским приемом: очень осторожно забрался в припаркованную машину, включил фары, возился со стартером, а затем так же неторопливо вышел через другую дверь, сел в проезжавшее мимо такси и уехал в Это произошло, когда мистер Каллахан все еще был приклеен к мосту своего муниципального сампана и ждал, пока фургон святого снимет якорь, чтобы он мог преследовать его.

Это был совершенно элементарный метод, но он даже не начал решать главную проблему закона в Галвестоне.

Чего Саймон больше всего хотел в тот момент, так это автографа мистера Вашетти и обещанного им списка имен и адресов. Эти вещи, как оружие, значили бы для него даже больше, чем револьвер, все еще висевший у него под левой рукой, или нож, который он ощущал при каждом взмахе правой ноги.

Отель «Кампече» находился на Уотер-стрит и, по-видимому, был очень популярным бивуаком, потому что у входа собралась такая большая толпа горожан, что они мешали движению транспорта, и святой оставил свое такси через несколько дверей и пошел пешком. в толпу. Пробираясь сквозь них, он почувствовал, как хрустит битое стекло под его ногами, но он не думал об этом, пока не заметил, что некоторые из толпы смотрят вверх, и он взглянул вместе с ними вверх и увидел зияющие зубчатые стены. дыра в разбитом навесе над головой. Затем, воспользовавшись своим ростом, он посмотрел поверх нескольких голов и плеч и увидел то, что составляло ядро собрания. Довольно бесформенная глыба чего-то в центре четкого круга забрызганного кровью тротуара, с одной ногой, торчащей из-под одеяла, скрывающего более грубые деформации.

Даже тогда он знал; но он должен был спросить.

"Что дает?" — сказал он ближайшему прохожему.

«Парень просто разочаровался», — был лаконичный ответ. «Вышел из своего окна на восьмом этаже. Я не видел, как он прыгал, но видел, как он светился. Он прошел через этот шатер, как бомба».

Саймону даже не было любопытно сдвинуть одеяло, чтобы мельком увидеть что-нибудь опознаваемое, что могло быть оставлено как лицо. Он заметил патрульного в форме, довольно самодовольно охранявшего останки, и довольно холодно спросил: «Как давно это случилось?»

— Всего пять минут назад. Они все еще ждут скорую помощь. Я просто шел по другой стороне улицы и случайно огляделся…

Остальной анекдот Святой не стал утомлять слух. Он был слишком занят тем, что принял тот факт, что еще один персонаж в этом конкретном эпизоде решил отправиться в путешествие в Великое Запределье посреди очередного из тех незаконченных откровений, которые только самые банальные сценаристы могли бы вытерпеть на мгновение. Либо он должен был очень скептически относиться к писательскому таланту в книгах Судьбы, либо ему начинало казаться, что внезапное переселение Ника Васкетти было просто еще одним винтиком в божественном заговоре, призванном сделать жизнь Саймона Темплара мучительной.

9


Звенья щелкали в мозгу Саймона, словно зацеплялись за зубья идеально подогнанной звездочки.

Безбожники обыскали его комнату в доме Аламо, хотя знали, что он не будет мешать, и ничего не нашли. Но у них было бы достаточно времени, чтобы забрать его снова, и это было бы по-детски просто для них, потому что они знали, что он был с Ольгой Иванович, и место, куда она собиралась вести его к обеду, было решил заранее. Святой был готов к засаде, которая могла бы быть организована взрывами и летящим свинцом, но не к обычному преследованию, потому что зачем нечестивым следовать за ним, когда один из них уже был с ним, чтобы замечать все его движения? Он оставил Ольгу Иванович в своей машине у здания «Таймс-трибюн» , как он сказал, для прикрытия и прикрытия: ему и в голову не пришло, что она может быть прикрытием и прикрытием для других нечестивцев. Она сидела там, прикрывая вход, пока они предусмотрительно прикрывали другие выходы. Когда он вышел из переулка, они последовали за ним. Когда он отправился в городскую тюрьму, они вспомнили Васкетти и поняли, что это, должно быть, был тот человек, к которому он ходил. Поэтому один из них ждал случая заставить Васкетти замолчать; и когда Васкетти отпустили и привели обратно в Кампече, возможность была брошена им в руки. Это было механически просто.

А Ольга Иванович всю дорогу славно поработала. Все эти вопросы переплелись в его голове, когда он стоял за столом внутри и смотрел на помощника менеджера, который несколько вяло пытался выглядеть так, будто у него все под полным контролем.

Саймон привычным жестом щелкнул лацканом, но ничего не показывая, и сказал агрессивно. "Отделение полиции. В какой комнате был Васкетти?

— Восемь-двенадцать, — сказал помощник управляющего с акцентом взволнованного гробовщика. — Домашний детектив сейчас там. Уверяю вас, мы…

— Кто был с ним, когда он прыгнул?

«Никто из тех, кого я знаю. Его привел один из сотрудников Times-Tribune , который выкупил его чек. Потом репортер ушел, и…

— После этого у него не было посетителей?

— Нет, его никто не спрашивал. Я в этом уверен, потому что все время стоял у стола. Я только что взял деньги за его чек и сказал мистеру Васкетти, что мы хотели бы занять его комнату утром; и я болтал со своим другом…

— Где лифты?

«Вон в том углу. Я буду рад принять вас, мистер…

"Спасибо. Я все еще могу нажимать на свои кнопки, — резко сказал Святой и направился в указанном направлении, оставив помощнику управляющего лишь еще одно укороченное предложение в его сценарии.

У него было очень мало свободного времени, если оно вообще было. До того, как на место происшествия прибудут аккредитованные полицейские, может пройти всего несколько секунд, и он хотел проверить все, что мог, до того, как они окажутся у него в волосах.

Он поднялся и нашел номер 812, где через открытую дверь можно было увидеть домашнего детектива, который осматривал сцену, засунув руки в карманы и окурок жевавшей сигары в уголке рта.

Саймон вмешался с точно такой же властной техникой и движением руки к клапану петлицы.

— Какие плохие новости? — беззаботно спросил он.

Сыщик держал руки в карманах и произносил речь, опираясь плечами и торчащей жвачкой сигары, красноречиво говоря: «У тебя есть глаза, не так ли?»

Саймон выудил пачку сигарет и позволил собственным глазам сделать свое дело.

Не потребовалось больше одного блуждающего взгляда, чтобы понять, что он все еще отстает от графика. Хотя и не совсем в руинах, в комнате были все признаки переделки звука. Кровать была разорвана, матрас в нескольких местах прорезан, как и обивка единственного кресла. Дверь шкафа была широко раскрыта, а несколько вещей внутри были разорваны на куски и брошены на пол. Все ящики комода были выдвинуты, а их содержимое вывалено на ковер. Зрелище напоминало собственную комнату святого в доме Аламо – с отделкой. Он бы не стал тратить ни секунды на собственные поиски. Поиски уже были проведены экспертами.

Значит, у кого-то уже был дневник Васкетти; иначе никто не мог бы встретить его там.

Святой чиркнул ногтем большого пальца о спичку, и картина окуталась синей дымкой.

— А как насчет мужчин, которые были здесь с Васкетти? он спросил.

— Я никогда никого с ним не видел, — быстро ответил домашний член.

У него был широкий пучок и выдающийся вперед живот, так что в нем было что-то от лягушки, стоящей прямо.

— Я не узнал твоего имени, — сказал он. — Мой Роуден.

— Вы не слышали никакого шума здесь наверху, Роуден?

«Я ничего не слышал. Только после того, как Васкетти устроил аварию, проходя через шатер. Я даже не знал, что он вернулся из тюрьмы до этого момента. Где Кинглейк? Обычно он раскрывает дела о смерти.

— Он будет с нами, — убежденно пообещал Саймон.

Саймон заметил одну увлекательную деталь, сужая общие очертания сцены. Среди разбросанного на полу хлама на боку валялся почти новый гладстоуновый мешок, пустой и открытый. Он переместился, чтобы рассмотреть его более внимательно.

— Кто-нибудь еще был здесь?

"Неа. Ты первый. Забавно, я тебя не знаю. Я думал, что встретил всех мужчин в штатском в Галвестоне.

— Может быть, и так, — ободряюще сказал Святой.

Несомненно, это был гладстон, о котором он слышал. Рядом с рукоятью даже были выбиты золотые инициалы «HSM». Но если когда-то и был в подкладке футляр из страусиной кожи, то его уже не было. Подкладка была порвана на ленточки, и в ней можно было найти давно потерянную булавку.

Это был живописный музей-загадка, но не более того. Текущие вопросы заключались в том, как он там остановился; и почему? Йохан Блатт снял его с «Аскота»; и никаким усилием воображения нельзя было спутать его описание с описанием последней неудачи в области эмпирической левитации. Васкетти и Блатт отличались еще больше, чем мел и сыр: они даже не начинались с одной и той же буквы.

Саймон Темплар какое-то время усиленно размышлял над этим, а детектив, раскачиваясь на каблуках, ковылял на каблуках и грыз бушприт сигары. Домашний детектив, подумал Саймон, несомненно, очень помог бы в поисках дома. Кроме того, он, очевидно, был доволен тем, что природа и Департамент полиции идут своим чередом. Он заставил бы Дика Трейси покрыться прямоугольной сыпью.

Они оставались в этой стерильной атмосфере до тех пор, пока звуки голосов и шагов в коридоре, становившиеся все громче, не возвестили о появлении лейтенанта Кинглейка и его соратников.

— А, — мудро сказал детектив Ярд, увидев Святого.

Кинглейк даже не стал выказывать удивление. Он свирепо повернулся к домашнему детективу в форме лягушки.

— Как, черт возьми, эта птица сюда попала?

— Я пришел своим ходом, — вмешался Саймон. «Я думал о переезде и хотел посмотреть, на что похожи комнаты. Не вините Роудена. Он пытался рассказать мне о деревянных матрасах. Если вы посмотрите еще раз, вы увидите, где он даже разрывал их, чтобы показать мне тиковые накладки.

Лейтенант был не в восторге. Он никогда не был похож на человека, который очень часто забавляется, и это явно не одна из его ночей, чтобы расслабиться в ванне с пеной остроумия и розыгрыша.

Он злобно посмотрел на Святого и сказал: «Хорошо, Тамплиер. Ты просил об этом. Я говорил тебе, что с тобой будет, если ты не будешь держать нос в чистоте в этом городе. Вот оно. Я держу вас в качестве важного свидетеля смерти Ника Васкетти.

Изгиб бровей святого был ангельским.

«В качестве свидетеля чего, товарищ? Парень сбился с пути, не так ли? Он вышел из окна и оставил свой парашют. Он слышал о полиции Галвестона и знал, что самое ценное наследство, которое он мог бы им завещать, — это абсолютно надежное самоубийство. Что заставляет вас оставлять свою вечно любящую жену греть собственную ночную рубашку, чтобы вы могли прийти сюда и улучшить свое кровяное давление?»

Рот Кинглейка превратился в тонкую щель на лице, а шея покраснела до самых ушей; но он чудом сохранил самообладание. Кровь не попала в его аспидно-серый взгляд.

«Почему бы тебе не приберечь остроты для своей колонки?» — зло сказал он. — С тех пор, как ты здесь, ты запутался во многих подозрительных вещах…

— С чего вы взяли, что я в этом замешан?

— Сегодня вечером вы разговаривали с Васкетти в городской тюрьме. Ты устроил так, чтобы его выгнали, и ты устроил встречу с ним здесь. Я называю это быть замешанным в этом».

— Вы, должно быть, экстрасенс, — заметил Саймон. — Я знаю, что избавился от вашего мистера Каллахана. Или кто тебе сказал?

«Да, — сказал голос Times-Tribune .

Он стоял в дверях с оттенком извинения на кротком бесстрастном лице. Саймон обернулся, увидел его и продолжал смотреть на него с кислой горечью.

«Спасибо, приятель. Вы выпустили специальное издание и рассказали об этом всему миру?»

— Я этого не делал, — чопорно ответил городской редактор. — Я поступил согласно договору, который заключил с вами, как только узнал, что случилось с Васкетти.

— Как ты услышал?

«Репортер, который должен был заботиться о нем и ждать вас, вернулся в офис. Я спросил его, что, по его мнению, он делает, и он сказал, что ему передали сообщение, что я хочу, чтобы он вернулся немедленно. Поскольку я не отправлял такого сообщения, я догадался, что что-то происходит. Меня не слишком устраивало собственное положение, поэтому я подумал, что лучше мне подойти и разобраться самому. Я встретил лейтенанта Кинглейка внизу и рассказал ему все, что знал.

«Итак, мы приходим сюда, — спокойно сказал Кинглейк, — и ловим святого вот так».

Повторение имен в конце концов произвело впечатление на коматозного детектива.

— Боже, — выдохнул он со взрывом благоговейного возбуждения, — он Святой! Он выглядел разочарованным, когда его великое открытие никого не впечатлило, и снова удалился за сигарой. Он угрюмо сказал: «Он сказал мне, что он из полиции».

«То же самое он сказал помощнику менеджера», — с некоторым удовлетворением сказал Кинглейк. — Обвинение в том, что он выдавал себя за офицера, задержит его, пока мы не получим что-нибудь получше.

Саймон какое-то время серьезно изучал кожаное лицо лейтенанта.

— Знаешь, — сказал он, — что-то мне подсказывает, что ты действительно хочешь быть трудным в этом вопросе.

— Да, ты чертовски прав, — беззлобно сказал Кинглейк.

В этот момент раздался внезапный резкий возглас детектива Ярда, который четвертовал комнату с тем же трудолюбивым методом, который он использовал на квартирах, где покойный Генри Стивен Мэтсон превратился в его собственный погребальный костер.

— Эй, лейтенант, посмотрите, что у нас здесь.

Он принес раскрошенный гладстоун, указывая на выбитые на нем инициалы.

«HSM-», — произнес он с гордостью. «Генри Стивен Мэтсон. Это могло принадлежать тому парню, которого мы нашли вчера!»

Лейтенант Кинглейк внимательно осмотрел сумку; но Святой не смотрел на него.

Саймон Темплар глубоко заинтересовался кое-чем другим. Он все еще вертелся над этой сумкой в глубине своего сознания, даже когда ему нужно было завязать более насущный разговор, и, казалось, все уладилось само собой. Он довольно рассеянно рассматривал мешанину вещей на полу, в то время как Ярд ворвался в беседки Теории.

— Лейтенант, может быть, этот Васкетти был тем парнем, который называл себя Блаттом и сбежал с багажом Мэтсона. Так что после того, как они выбросили его в окно, они рвут этот мешок на части, пока рвут все остальное.

«Брат, — сказал святой с тихим благоговением, — я представляю тебя следующим начальником полиции. Вы видите, что целые плиты этой облицовки вырваны наизнанку; но во всем этом бардаке держу пари, ты не найдешь ни одного квадратного дюйма подкладки. Я искал, были ли нечестивые достаточно умны, чтобы подумать об этом, но я не думаю, что они были. Следовательно, этот мешок не был порезан здесь. Поэтому он был посажен только для пользы такого гения, как ты.

— Для чего еще? — коротко спросил Кинглейк.

«Чтобы внести приятное замешательство. И, скорее всего, в надежде, что эта неразбериха поможет снять напряжение с Блатта».

«Если когда-нибудь существовал Блатт, прежде чем вы подумали о нем».

— Был Блатт, — скрупулезно вмешался городской редактор. «Кажется, я говорил вам, Васкетти говорил о нем и описал его».

Лейтенант вернул гладкий камень своему помощнику и не сводил каменных глаз со Святого.

— Это не имеет никакого значения, — холодно заявил он. «Все, что меня волнует, это то, что все, что здесь происходило, происходило в черте города Галвестон. На этот раз нет сомнений в моей юрисдикции. И я устал от того, что ты в моих волосах, тамплиер. Вы хотели, чтобы Васкетти вытащили из калебуса. Вы договорились встретиться с ним здесь. И я нахожу тебя в его комнате посреди беспорядка, который выглядит так, как будто его могли вытолкнуть из окна, а не прыгнуть. Ты был слишком заметен во всем: от поиска тела Мэтсона до походов с Ольгой Иванович. Так что я просто поставлю тебя туда, где буду всегда знать, что ты делаешь».

-- Были ли какие-нибудь политические потрясения за последние полчаса, -- осведомился Саймон с острой, как меч, насмешкой, -- или вы случайно не обманываете себя, что, если вы приведете меня в суд по какому-либо обвинению, мне не удастся связать это работать с барбекю Мэтсона и поднимать к чертям все планы хороших мирных выборов?

Челюсть Кинглейка затвердела, как утес, но вокруг его глаз появилось измученное выражение, которое Саймон заметил раньше.

— Мы побеспокоимся об этом, когда придет время. Прямо сейчас ты собираешься устроить весь свой скандал в милой тихой камере.

Саймон слабо вздохнул с искренним сожалением. Было бы гораздо веселее играть по-старому, но теперь он не мог больше рисковать. Эта игра значила гораздо больше, чем старые игры, в которые он играл для развлечения.

«Не хочу вас разочаровывать, — сказал он, — но сегодня вечером я не могу позволить вам мешать мне».

Он сказал это с такой прозрачной простотой, что повисла ошеломленная тишина, которая могла бы существовать в самом сердце разорвавшейся бомбы.

Детектив Ярд, наименее чувствительный персонаж, сдался первым.

«Ну, разве это не так уж плохо!» — усмехнулся он, приближаясь к Святому и вытаскивая на ходу пару наручников, но двигаясь осторожно из-за собственной оскорбленной самоуверенности.

Саймон даже не удостоил его взглядом. Он стоял лицом к лицу с Кинглейком и ни с кем другим, и все шутки и легкомыслие исчезли из его осанки. Это было похоже на боксера, сбрасывающего на ринге свою яркую и мягкую шелковую мантию.

«Я хочу пять минут с тобой наедине, — сказал он, — и я имею в виду наедине. Это убережет вас от многих проблем и горя».

Лейтенант Кинглейк не был дураком. Жесткая нота приказа, проскользнувшая в голосе Святого, была передана в тонкой тональности, смешанной с его собственными гармониками.

Он долго смотрел на Саймона, а потом сказал: «Хорошо. Остальные ждите снаружи. Пожалуйста."

Несмотря на это, он вытащил свой «Полицейский позитив», сел и свободно держал его на колене, в то время как другие члены собрания выходили гуськом с выражением удивления, разочарования и отвращения.

Даже на суровом костлявом лице Кинглейка после того, как дверь закрылась, отразилось недоумение, но он преодолел его своим дубинчатым блефом резкой властной речи.

— Что ж, — безжалостно сказал он. «Теперь мы одни, давай попробуем. Но если вы думаете, что сможете быстро вытащить меня, если будете держать меня в своих руках, — просто забудьте об этом и сэкономьте городу больничный счет.

«Я хочу, чтобы вы взяли этот телефон и позвонили в Вашингтон», — сказал святой без злобы. «Число императив пять, пятьсот. Расширение пять. Если вы не знаете, что это значит, ваш местный агент ФБР расскажет вам. Вы поговорите с голосом по имени Гамильтон. После этого вы предоставлены сами себе».

Даже Кинглейк на мгновение испугался, насколько это возможно на его морщинистом лице.

— А если я позволю тебе уговорить меня сделать этот звонок, какая тебе от этого польза?

«Я думаю, — сказал святой, — что Гамильтон рассмеется до упаду; но я боюсь, что он скажет вам сохранить эту милую тихую камеру для кого-нибудь другого.

Лейтенант пристально смотрел на него в течение четырех или пяти секунд.

Затем он потянулся к телефону.

Саймон Темплар прорастил еще одну сигарету и свернулся в остатках кресла. Он почти не обращал внимания на продолжавшийся разговор, тем более на револьвер, который еще несколько минут покоился на коленях у сыщика. Для него эта фаза дела была закончена; и ему было о чем еще подумать.

Ему пришлось сделать определенное движение, чтобы вернуться в эту обшарпанную и разобранную комнату, когда трубка снова лязгнула на кронштейне, и Кинглейк сказал с самым близким к человечеству, которое Саймон еще не слышал в своем хриплом голосе: — Все в порядке. И что, черт возьми, я теперь скажу этим рожам снаружи?

10


Святой мог нанизывать слова на колючую проволоку, но он также знал, когда и как быть милосердным. Он улыбнулся лейтенанту без малейшего следа злобы или злорадства. Он был чисто практическим.

— Скажи им, что я выплеснул свои кишки. Скажи им, что я рассказал тебе всю историю, которую ты не можешь повторить, потому что это временно военная тайна, а ФБР все равно берет на себя управление; но, конечно, вы знали все об этом все время. Скажи им, что я всего лишь амбициозный любитель, пытающийся влезть во что-то слишком большое для него: ты напугал меня до полусмерти, а это все, что ты действительно хотел сделать. Скажи им, что я согнулся, как цветок, когда пытался продать тебе свою линию, и ты действительно стал жестким. Так что я ушел; а ты был великодушен и позволил мне удрать отсюда. Сделай из меня любого придурка, который тебе подходит, потому что я не хочу другой известности, и ты все равно можешь получить кредит на щепотку.

— Почему ты не сказал мне об этом сразу? Кинглейк хотел знать, довольно раздраженно.

— Потому что я ничего не знал ни о вас, ни о ваших политических проблемах. Которые, как выясняется, были в чем-то замешаны. Святой был очень спокойно откровенен. «После этого я еще меньше знал о вашей команде. Я имею в виду таких парней, как Ярд и Каллахан. Это маленький город, как и большие города, и секрет одного человека не займет много времени, чтобы стать всеобщим слухом. Вы знаете, как оно есть. Возможно, я не слишком далеко продвинулся на этом пути».

Кинглейк вытащил из жилетного кармана еще одну свою вонючую сигару, посмотрел на нее с пессимистическим взглядом и, наконец, откусил конец, как будто решился откусить от гнилого яблока. Его заключительное выражение передало понятие, которое он имел.

-- А я всегда знал, что ты мошенник, -- безутешно сказал он.

Улыбка Святого была почти ностальгически-мечтательной.

— Я всегда им был, в техническом плане, — мягко сказал он. «И я могу быть снова. Но идет война; и некоторые странные люди могут найти применение некоторым еще более странным людям. . . Если на то пошло, было время, когда я думал, что ты, возможно, нечестный полицейский, что может быть и хуже.

— Думаю, вы тоже знаете, как это бывает, — сказал Кинглейк кисло, но достаточно. — Ты звучал так, как будто ты это сделал.

— Я думаю, все уже сказано, — сдержанно ответил Саймон. «Мы просто играем по новым правилам. Если уж на то пошло, если бы я играл по своим старым правилам, я думаю, я мог бы найти способ наложить на тебя быстрый удар, со зрителями или без них, и отобрать у тебя обогреватель, и выкроить тайм-аут. отсюда независимо от того, что вы угрожали. Я делал это раньше. Я просто подумал, что это лучший способ сегодня вечером.

Лейтенант виновато взглянул на свой полузабытый пистолет и сунул его обратно в набедренную кобуру.

"Хорошо?" Он повторил это слово без какого-либо агрессивного подтекста, который он вложил в него в прошлый раз. «Можете ли вы рассказать мне что-нибудь из этой истории, которую я должен был знать все это время, или я должен продолжать молчать, потому что я не знаю?»

Саймон намеренно окурил сигарету на две размеренные затяжки. Между ними он еще раз проверил на удачу упавшего лейтенанта. После этого он больше не колебался.

Если бы он не был в состоянии судить о людях вплоть до последних вещей, которые заставляли их двигаться, он не был бы тем, кем он был, или тем, где он был в этот момент. Он мог ошибаться часто и где угодно, между прочим, но только не в основах ситуации и характера.

Он сказал тогда совсем небрежно, как ему показалось после того, как он принял решение: «Это просто одна из тех историй. . ».

Он перекинул ногу через подлокотник кресла, оперся подбородком на колено и, когда был готов, пошел сквозь клубы дыма.

«Я должен признать, что теория, которую я изложил в Times-Tribune, не просто выплеснулась из моего дедуктивного гения. Для меня это была почти древняя история. Вот что привело меня в Галвестон и в твои волосы. Единственное совпадение, которого я не ожидал и до которого я даже не додумался какое-то время спустя, заключалось в том, что тело, которое я чуть не сбил там, в болотах, оказалось Генри Стивеном Мастоном — парнем, которого я здесь, чтобы найти».

— Для чего он тебе был нужен?

— Потому что он был диверсантом. Он работал на двух-трех военных заводах, где происходили акты саботажа, хотя его никогда не подозревали. Никаких гигантских работ, но все же хороший серьезный саботаж. ФБР выяснило это, когда проверило его. Но то, как они добрались до него, было, откровенно говоря, одним из тех странных происшествий, которые всегда подстерегают самых осторожных злодеев. У него была дурная привычка выходить из дома и оставлять включенным свет в своей комнате. Примерно в сотый раз, когда его квартирная хозяйка поднялась и выгнала их, она подумала оставить ему записку об этом. Но у нее не было с собой карандаша, и она не видела ни одного валяющегося поблизости. Так что она немного порылась и нашла в одном из его ящиков Eversharp. Она начала писать, а потом поводок оборвался. Она попыталась произвести еще один, но ничего не вышло. Так что она начала возиться с ним и откручивать, и вдруг карандаш развалился, и из него выпало много вещей, которые точно не могли быть внутренними механизмами Eversharp. Она была яркой женщиной. Ей удалось снова собрать его, не взорвав себя, и вернуть его туда, где она его нашла, выйти и сообщить ФБР — конечно, она знала, что Мэтсон работает на оборонном заводе. Но это совершенно невероятная история, и именно такие вещи происходят всегда».

— На днях это, вероятно, случится и с тобой, — сказал Кинглейк. но суровые черты его расслабились в ближайшем приближении к улыбке, на которую они были способны.

Святой ухмыльнулся.

«Это так, — сказал он. . . «В любом случае, с тех пор рядом с Мэтсоном работал человек из ФБР, поэтому у него никогда не было возможности что-то вытащить».

— Почему его не арестовали?

— Потому что, если бы он выполнял другую работу в других местах, была большая вероятность, что у него были связи с общей диверсионной организацией, а это то, к чему мы давно пытаемся добраться. Вот почему я поехал в Сент-Луис. Но до того, как я приехал туда, он сбежал. Не думаю, что он знал, что за ним следят. Но Квенко был намного жестче, чем все, с кем он сталкивался раньше. У вас нет мелкого саботажа на заводе взрывчатых веществ. У вас просто громкий шум и большая дыра в земле. Я думаю, что Мэтсон струсил и положил этому конец. Но он не был очень умным беглецом. Я не удивлен, что толпа настигла его так быстро. Он оставил след, по которому мог пойти деревянный индеец. Я выследил его до Батон-Руж в два раза быстрее, и когда я был там, я получил из Вашингтона известие, что он подал заявление на получение паспорта и назвал свой адрес отеля «Аскот» в Галвестоне. Он боялся, что его гусь приготовился. Это тоже было — до хрустящей корочки».

— Вы рассчитывали завоевать его доверие и выяснить, что он знал.

«Может быть, что-то в этом роде. Если бы я мог это сделать. Если бы не он, я бы сделал все, что мог, вплоть до того, что поджарил бы его сам. Только я бы делал это медленнее. Я подумал, что у него могут быть какие-то информативные заметки. Такой парень мог бы сделать что-то подобное, просто для страховки. Как Вашетти. . . Мне нужен футляр из страусиной кожи, который был в его подкладке из гладстоуна; и мне нужен дневник Васкетти о его поездках и встречах. С этими двумя предметами мы сможем очистить практически всю систему саботажа от побережья до побережья.

— Что ты имеешь в виду под «мы»? — с любопытством спросил Кинглейк. «Я слышал об этом императивном числе; но это филиал ФБР?

Саймон покачал головой.

«Это нечто гораздо большее. Но не спрашивай меня и не спрашивай никого другого. И не помните, что я когда-либо упоминал об этом.

Кинглейк посмотрел на пожеванный конец своей сигары.

— Я просто хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — что я расценил Мэтсона как обычное бандитское убийство, и поэтому я бы оставил это в покое. Если бы я знал, что это что-то подобное, никто бы не заставил меня уволиться».

Святой кивнул.

— Я догадался. Вот почему я говорил с вами. Теперь мы потратили достаточно времени, чтобы вы могли изложить свою историю; и я должен двигаться.

— Ты знаешь, куда ты идешь?

"Да." Саймон встал и затушил сигарету. — Вы можете снова услышать обо мне сегодня вечером.

Лейтенант протянул руку и сказал: «Удачи».

— Спасибо, — сказал святой и вышел.

Роуден, Ярд и « Таймс-Трибьюн» , сбившиеся в кучу в конце коридора, повернулись и развернулись веером, чтобы посмотреть на него, пока он шел к ним. Затем из дверного проема позади него раздался голос лейтенанта.

"Мистер. Тамплиер уходит. Теперь вы все можете вернуться сюда.

«Знаете, — серьезно сказал Саймон детективу Ярду, — я бы хотел, чтобы ваше имя было Шотландией».

Он пошел не спеша, оставив своего любимого человека в штатском таращиться ему вслед, как опьяневший от пунша сенбернар, чья жертва отказалась пить из бочонка.

Трепетные глаза Кинглейка пронзили пустые вопрошающие лица его вернувшихся антракторов. Он демонстративно стиснул зубы в сигару и глубоко вздохнул. На этом дыхании все клочки удобного алиби, предложенного Саймоном Темпларом, были сметены, и он твердо стоял на своем собственном решении.

«Если хотите знать, о чем мы говорили, — отрезал он, — тамплиеры устроили мне прилавок, и я притворился, что попался на это. Сейчас я посмотрю, куда он меня ведет. Двор, вы можете взять на себя ответственность здесь. Я сам пойду за Святым и разорву все это дело, если оно затянется до Рождества.

— Но лейтенант, — запротестовал ошеломленный Ярд, — а как же шеф? Как насчет . . ».

— Шеф, — коротко сказал Кинглейк, — и комиссар, и шериф, и все, кто за ними стоит, могут…

Он не сказал, что они могут прыгнуть в озеро, или залезть на дерево, или совершить какое-либо более традиционное жертвоприношение. Действительно, весьма сомнительно, что они могли бы сделать то, что сказал лейтенант. Но Кинглейка в тот момент не очень заботила буквальная точность. У него была собственная цель, которая имела для него гораздо большее значение, и он оставил свое экстраординарное заявление, забытое в воздухе, позади него, когда он вышел.

В Саймоне Темпларе также доминировала одна-единственная идея. Убийство Мэтсона было неудачным, но он мог оправдать себя. Убийство Васкетти было еще более прискорбным, но оправдания, которые он мог придумать для себя, были зыбкой марлей перед его безжалостной самокритикой. Но его реакция на это уже превратилась в положительную движущую силу, которая будет продолжаться до тех пор, пока небеса не рухнут — или он сам. Для безбожника убить двух человек почти у него под носом и в течение доли секунды после того, как он сообщил ему драгоценную информацию, которую он должен был получить, было дерзостью и наглостью, о которой он собирался заставить их пожалеть, что они никогда не добились этого. Святой злился теперь безрассудно, холодно, дико, не так, как когда он впервые отправился из штаб-квартиры полиции в редакцию «Таймс- Трибьюн» , а так, что его можно было успокоить только кровью.

И теперь он думал, что знает, где найдет кровь той ночью.

Такси отвезло его в «Синий гусь»; но на этот раз ему не нужно было, чтобы водитель ручался за него. Привратник вспомнил о нем и тотчас впустил. Он шел в голубом мелодичном полумраке к бару, расслабленный и совершенно непринужденный; тем не менее, по всей его длине шевелились нити, совершенно не соприкасавшиеся с ленивой жизнерадостной манерой поведения. Он увидал Ольгу Иванович, сидевшую за столиком с другой девушкой и двумя явно оптовыми торговцами пробками, но только небрежно махнул ей рукой и пошел искать табуретку у стойки. Он знал, что она присоединится к нему, и добродушно ждал, пока мускулистый блондин-бармен готовил сложные смеси для сложного квартета на другом конце стойки.

Затем она оказалась рядом с ним; и он понял это по духам, которыми она пользовалась, и по прохладному атласу ее руки еще до того, как взглянул на нее.

— Я рада, что ты здесь, — сказала она. — Вы выполнили свою работу?

Она была точно такая же, милая и послушная, как будто только радовалась за него и хотела порадоваться за него; как будто смерть никогда не ударяла рядом с ней и не ходила с мужчинами, которых она знала.

Саймон сделал движение головой, которое, казалось, отвечало на вопрос, если только не остановиться и не задуматься, означает ли это «да» или «нет». Он продолжил прежде, чем это могло произойти. «Я чуть не пришел сюда. Что я действительно надеялся сделать, так это свернуться калачиком дома с хорошей книгой из циркулирующей библиотеки».

— Что это была за книга?

«Просто кусок автобиографии какого-то парня. Однако, когда я пошла забирать его, его уже не было. У человека по имени Ник Вашкетти это было ранее вечером. Он не закончил с этим – но он закончил сейчас. Я полагаю, вы не знаете, где это?

Ее глаза все еще были изумрудными лужами на маске ее лица.

"Почему ты это сказал?" Казалось, у нее были трудности с артикуляцией.

«Многие читают. Это случилось со мной - "

— Я имею в виду, что этот — этот Васкетти — еще не закончил книгу, а теперь закончил?

— Он бросил читать, — небрежно объяснил святой. «Он был так расстроен из-за того, что у него отобрали книгу, что выпрыгнул из окна восьмого этажа — с помощью пары ваших приятелей».

Он смотрел, как тепло цвета слоновой кости ее лица тускнеет и застывает в алебастр.

"Он мертв?"

«Ну, — сказал Святой, — до тротуара было далеко, и из-за нехватки резины он не так хорошо подпрыгивал».

Бармен стоял над ними в ожидании. Саймон сказал: «Для меня Доусон; и я думаю, вы знаете, что эта дама пьет. Он был поглощен тем, как мужчина работал своими большими ловкими руками.

И вдруг он знал все обо всем; и это было похоже на пробуждение под ледяным душем.

Он постепенно отдышался и сказал, не изменившись в голосе, за исключением того, что улыбка исчезла: — Ты плохо знаешь брата Блатта и его товарищей по играм, не так ли, Ольга? Особенно Марис. Но если бы я был немного умнее, я бы просто остался здесь и нашел Марис.

Она пристально смотрела на него широко раскрытыми трагическими глазами. Хороший поступок, цинично подумал он.

Бармен помешивал им напитки и расставлял их, брезгливо вытирая пятна влаги с барной стойки вокруг них. Саймон обратился к нему.

— Я должен был спросить тебя с самого начала, не так ли, Джо? Ты мог бы показать мне Марис.

Большое квадратное лицо мужчины начало сморщиваться в готовой покладистой улыбке.

И Святой знал, что был прав, хотя вывод пришел к нему в одной молниеносной вспышке откровения, и шаги к нему еще предстояло повторить.

Марис, человек, которого никто не знал. Марис, человек, о котором никто никогда не слышал. Настоящий невидимый человек. Человек, которого, возможно, имел в виду помощник управляющего «Аскота» и забыл даже, когда Ник Васкетти пришел домой умирать. Человек, которого никто никогда не видел и никогда не увидит; потому что никогда не смотрели.

Саймон поднял свой стакан и сделал из него глоток.

— Ты мог бы сказать мне, не так ли? — сказал он, и его глаза, словно осколки синей стали, прилипли к лицу мужчины. — Потому что все зовут тебя Джо, но им наплевать на твою фамилию. И я не думаю, что ты бы сказал им, что это Марис.

Странно, что все могло быть так ясно до этого мгновения, а потом растворилось во взрыве черноты, вырвавшемся откуда-то из-за его правого уха и растворившем вселенную в безвременной полночи.

11


Вдалеке звонили колокола.

Огромные вялые колокола, замиравшие в бесконечном напряжении между каждым титаническим бонгом! своих хлопушек.

Саймон Темплар плыл к ним через стигийское пространство, так что лязг становился все громче и резче, а темп убыстрялся по мере того, как он приближался к нему.

Он сам тянул за шнуры звонка. Казалось смутно нелепым звонить в колокола на собственных похоронах, но именно это он и делал.

Его руки болели от тяжелого труда. Они чувствовали себя так, как будто их выдергивали из глазниц. А холм растворялся в боли и тонул под ней. Боль, которая набухала и отступала, как свинцовый прилив. . . как стук пульса. . .

Его разум постепенно возвращался из темноты, пробуждаясь к осознанию того, что внутри его собственного черепа играл карильон, и боль синхронизировалась с биением его собственного сердца.

Он осознал, что находится в комнате без окон с какими-то оштукатуренными каменными стенами. Посреди низкого потолка светилась голая лампочка. Это был подвал. Были коллекции и россыпи того хлама, который скапливается в подвалах. Там была уродливая железная печь; а линии и крестовины труб висели высоко под потолком, блуждая от точки к точке с непостижимыми поручениями, подобно металлическим червям, переходящим из одной дыры в другую.

Он был близко к одной из стен, провисая вниз и наружу, весь его вес свешивался с вытянутых рук. Он был привязан за запястья к двум трубам над головой примерно в шести футах от пола и на таком же расстоянии друг от друга. Это объясняло боль в его руках. В противном случае он был неограничен.

Он нашел пол ногами и выпрямил колени. Это уменьшило мучительную нагрузку на его суставы и связки и уменьшило боль от веревок, впивающихся в его запястья, и могло в конечном итоге дать шанс утихнуть пульсации его сдавленного кровообращения. Но это было единственное конструктивное движение, которое он мог сделать.

Потом он увидел Ольгу Иванович.

Она стояла у стены под прямым углом к нему, точно так же привязанная к трубам; но она была в полном сознании и стояла прямо. Она не выглядела подтянутой и гладкой, какой он видел ее в последний раз. Одна коса ее завитых волос вырвалась и упала ей на плечо, как поникшее крыло, а скромное темное платье, которое было на ней, было растрепано и сорвано с кремового плеча и поднятой груди. Она наблюдала за выздоровлением Святой глазами, похожими на выжженные дыры в отчаянной бледности ее красоты.

Это был шок от узнавания в большей степени, чем что-либо еще, что помогло очистить его мозг от остатков нечеткой паутины. Теперь его головная боль была более терпимой, но у него была идея, что он не хотел бы, чтобы кто-нибудь наложил тяжелую руку на место за его правым ухом, откуда она, казалось, исходила.

— Чтобы отвлечься на мгновение от того, о чем мы говорили, — успел он вслух заметить хриплым голосом, который становился все отчетливее и сильнее с каждым вдохом, — какого черта Джо ударил меня — бумерангом? Я только глотнул этого напитка, и он был не хуже того, что мне подавали раньше».

— Блатт ударил тебя сзади, — сказала она. — Он подошел к тебе сзади, пока ты говорил. Я пытался предупредить тебя глазами. Он был очень быстр, и никто бы этого не заметил. Потом он поймал тебя, и они сказали, что ты был пьян и потерял сознание. Они отвели тебя в заднюю комнату, и на этом все закончилось.

Саймон снова огляделся. Они удручающе напоминали многие подобные окружения, в которых он был раньше. Казалось, он провел большую часть своей жизни, когда его били по голове и связывали в подвалах.

«Итак, одним легким переходом, — заметил он, — мы попадаем в будку, защищенную от бомб».

«Это подвал моего дома. Из «Синего гуся» есть обратный путь. Тебя забрали и привезли сюда».

"Так так так. Мы, конечно, ведем беспокойную жизнь. Ни минуты покоя."

Взгляд ее был удивлен.

«Вы шутите перед лицом верной смерти. Вы фаталист или просто дурак?

— Я определенно вел себя как дурак, — с сожалением признал Саймон. — Но что касается этого смертельного дела — оно не должно лишать тебя сна. Тебе не снились кошмары о Мэтсоне, не так ли?

— Я слишком много видела, чтобы мне снились кошмары, — устало сказала она. — Но даю вам слово, что никогда не прикладывал руку ни к одному убийству. Я не знал, что они собираются убить Мэтсона. Я ничего о нем не знал, кроме того, что он был одним из их людей, и мне велели развлечь его. Но после того, как его убили – что я мог сделать? Я не мог вернуть его к жизни или даже доказать, что это сделали они. И Васкетти. Я думал, что Васкетти в безопасности в тюрьме, когда я… . ».

— Когда ты что?

«Когда я сегодня днем зашел к нему в комнату, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь найти».

Святой задумался, не сделал ли ему что-нибудь удар по голове. Он смотрел на нее сквозь пленку нереальности.

Он сказал: «Например, дневник имен и мест?»

"Что-либо. Все, что я мог найти. Я подумал, что он мог что-то сохранить, и мне это было нужно.

— Что для шантажа?

«Чтобы передать ФБР, когда мне надоело».

Он и раньше знал, что не может подколоть ее, но то, что она могла его поразить, стало открытием.

— Ты имеешь в виду, что собирался продать свою банду за реку?

"Конечно."

Может быть, лучше было занять его трепещущую голову материальными вещами. При должном рассмотрении он восхитился оригинальной изобретательностью того, как он был связан. Это было так просто, практично и экономично по веревке, и в то же время полностью исключало все стандартные уловки побега. Не было никакой возможности дотянуться до узла кончиками пальцев или зубами, или ловко разбить часовое стекло и перепилить шнурки на острый осколок, или применить какие-либо другие приспособления, ставшие столь популярными в этих ситуациях. Это была одна из самых эффективных систем, с которыми Святой сталкивался в исключительно привилегированном опыте, и он сделал мысленную пометку использовать ее на своем следующем заключенном.

Между тем он сказал без особой тонкости: «А разве это был бы крикет, товарич? Вы хотите, чтобы я поверил, что такая красивая женщина может так низко пасть?»

На мгновение ему показалось, что он действительно высек вспышку из ее зеленых глаз.

— Как ты думаешь, почему я сейчас здесь, — товарич?

«Я думал об этом, — сказал он. — Но я решил, что у тебя может быть фетиш насчет распятия.

«Я здесь, потому что они мне больше не доверяют. Я помог привести тебя сюда. Я хотел, чтобы они поверили, что я все еще помогаю им. Я не мог сделать ничего другого. . . А я только и ждал случая помочь тебе. . . Они связали тебя. Я им помог: А потом вдруг они меня схватили и тоже связали. Я боролся с ними, но это было бесполезно».

«У тебя такое милое честное лицо — почему они не доверяют тебе?»

«Это из-за того, что ты сказал в «Синем гусе», — сказала она ему без обиды. — Вы спросили меня, есть ли у меня книга Васкетти. До этого они думали, что это вы были там первыми. Но когда Марис услышала, что ты обвиняешь меня, он заподозрил неладное. Они знали, что ты мне нравишься, и я тебя видел. А для Марис достаточно небольшого подозрения.

Саймон решил, что в вертикальном положении не так много пользы, как он надеялся. Если он давал отдых рукам, веревки снова грызли его запястья; если он отдавал предпочтение своим запястьям, напряжение усталости на его плечах медленно напрягалось до изысканной пытки. Некоторое время он не чувствовал рук и не владел пальцами.

— И ты действительно думаешь, что я проглотю это без воды? — презрительно спросил он.

— Теперь не имеет большого значения, во что ты веришь, — устало ответила она. "Слишком поздно. Мы оба скоро умрем. Мы не можем убежать; а Зигфрид безжалостен».

«Простите меня, если я немного запутался среди всех этих людей, но кто такой Зигфрид?»

«Зигфрид Марис. Ты зовешь его Джо. Я думаю, что он глава нацистской диверсионной организации в Соединенных Штатах».

Святой тоже так думал. У него все получилось, прежде чем Блатт ударил его по голове. Это объясняло, почему Мэтсон вообще ходил в «Синий гусь». Это объясняло, почему Васкетти забрел туда во время своих путешествий. Это объясняло, почему «Синий гусь» сыграл такую роль во всем инциденте, почему он был локальным очагом заразы, и почему он мог пустить свои щупальца разложения в честную местную политическую нечестность, хитро сжимая и надавливая то здесь, то там, используя человеческий фактор. провалы американской сцены, чтобы подорвать Америку. Паразитическая лиана, которая использовала скромные и бессознательные недостатки своего хозяина, чтобы уничтожить дерево. . . Не исключено, что главным корнем роста оказался Зигфрид Марис, которого все знали как Джо. Саймон всегда думал, что человек, за которым он охотится, окажется кем-то, кого все зовут Джо. И это был мужчина. Человек, который может иметь что угодно вокруг и не быть частью этого; кто всегда мог быть там на законных основаниях. Человек, которого никто не видел, в месте, о котором никто не думал. . .

«Товарищ Марис, — сказал святой, — слишком много времени проводил за кулисами. Это несправедливо по отношению к читателям. Чем он сейчас занимается?"

— Я полагаю, он наверху, с остальными. Обыскивают мой дом».

«Ему должно нравиться это место. Как долго мы здесь?

"Не очень долго. Совсем недолго».

— Что он ищет?

— Книга, — сказала она. «Маленькая книга Васкетти».

"Почему здесь?"

— Потому что я нашел его. Потому что в нем указана половина кодовых названий и мест встреч в этой стране. Но Марис найдет его. Я не мог хорошо это скрыть».

Саймон смог осторожно пожать левым плечом. Никакой вес на нем не тянулся. Пистолет в пружинной кобуре, конечно, нашли бы и забрали. Если бы они этого не сделали, ему не было бы много пользы. Однако . . .

— Так это вы разнесли на части комнату Васкетти в «Кампече», — сказал он. — Но ваша банда думала, что это я. Вот почему моя комната была опустошена этим вечером, пока мы гуляли вместе, и у моей цветной подруги чуть не родились цветные котята. Вы не упускаете из виду какие-либо ставки, не так ли? А поскольку нескромные мемуары Васкетти до сих пор отсутствуют, не говоря уже о заметках и бумагах брата Мэтсона…

— Они у них есть, — вяло сказала она. — Они были в мешке Гладстоуна.

Его трясло, как будто его трясли под ребра; но он продолжал.

— Так или иначе, теперь у нас есть хорошо поставленная сцена в старой камере пыток, где вы обманом заставляете меня показать, где я спрятал все эти бесценные документы. Ты делаешь отличное шоу, Ольга. Если бы я мог собраться с руками, я бы поаплодировал. Вы должны быть полноправным членом этой ложи арийских головорезов.

— Думай, что хочешь, — равнодушно сказала она. "Это не имеет значения."

Она всегда могла заставить его почувствовать себя неправым. Как сейчас, когда она не злилась, а была оскорблена во всем, кроме достоинства. Потому что ее сокрушительная наивность была настоящей; потому что мосты, по которым она шла, были прочными и испытанными, и она построила их сама, и она была так же уверена в них и своем пути, как он был уверен в своем собственном. Не может быть легкого прокола основания таким искусным движением запястья.

Она сказала без каких-либо эмоций: «Вы считаете меня корыстной авантюристкой. Я не отрицаю этого. Я работал на Мариса и других мужчин только за деньги. Но это было до того, как нацисты вторглись в Россию. Вы не поверите, что у жадной авантюристки может быть сердце или совесть. Но это имело для меня все значение. . . Я сделал вид, что это не так. Я продолжал работать на них — брал их деньги, делал то, что они мне говорили, пытаясь сохранить их доверие. Но я ждал и работал только на то время, когда смогу послать их всех к черту, где они. . . Тем не менее, мне нужно было искупить свои собственные грехи. Я тоже делал неправильные вещи. Вот почему я подумал, что если бы я мог взять с собой что-то, что-то достаточно большое, чтобы доказать, что все мое сердце изменилось, тогда, возможно, ваше ФБР поймет и простит меня, и позволит мне начать все сначала здесь. . . Я мог бы поклясться вам во всем этом; но что такое клятва без веры?»

В голове Святого теперь было намного яснее. Он снова увидел ее сквозь безжалостную ширму своего неверия. И все же она не пыталась продать ему из-за прилавка какую-то фальшивую работу по связыванию. Ее запястья были стянуты так же жестоко, как и его собственные. Он мог видеть багровые борозды на ее коже там, где веревки перерезали. Ее лицо было влажным, как и его, от напряжения и боли.

-- Черт возьми, товарич, -- сказал он задумчиво, -- в Голливуде ты мог сыграть кого угодно вне экрана. Ты почти убедил меня, что ты на уровне. Ты не можешь быть таким, но ты звучишь именно так».

Ее глаза были непоколебимы против его, и они выглядели очень старыми. Но это было от терпения великой печали.

«Я только хотел бы, чтобы ты поверил мне до конца. Было бы приятнее. Но теперь это будет ненадолго. Зигфрид Марис — один из самых важных людей Гитлера в этой стране. С нами он не будет рисковать.

«По крайней мере, — сказал Святой, — мы должны быть польщены тем, что привлекаем личное внимание самой большой шишки».

Сейчас он закинул левую ногу на правую, но не для того, чтобы принять элегантную и беззаботную позу. Он прижимал ноги друг к другу, нащупывая что-то. Он знал, что его обыскали и обезоружили; но у него был свой особый арсенал, который не всегда был у безбожников. . .

— Если бы мы могли поймать Марис, — говорила Ольга с бесстрастной и сожалеющей покорностью, — это значило бы все равно, что выиграть битву на фронте. Мне бы очень хотелось это сделать. Тогда мы могли бы быть вполне довольны этим».

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой; но это было правдой. Между движениями ног он чувствовал твердую плоскую твердость рукояти и лезвия. И при этом у него было фантастическое вдохновение, которое могло перерасти в фантастический побег. Но он слишком часто видел, как фантазия становится реальностью, чтобы отказываться от нее только из-за названия.

Блеск в его глазах был подобен солнечному свету на ограненных сапфирах.

-- Может быть, мы еще сможем быть счастливы, Ольга, -- сказал он. и в его голосе слышались нотки ликующей жизненной силы. «Мы постараемся повторить значительный отрывок из истории Организации Объединенных Наций. Вы, как и некоторые другие русские, гладили не ту собаку. Пока не увидишь ошибочность своего пути. И оно укусило тебя. Теперь я попытаюсь пройти через ленд-лизовскую технику.

12


Ольга Иванович глядела на него так, как будто была уверена теперь, что он не в своем уме.

«Нет, дорогая, я не такой», сказал он прежде, чем она успела сформулировать это своими словами. «Я только что вспомнил сериал, который видел мальчиком, в котором снимался величайший из всех мастеров побега — Гарри Гудини».

— Как интересно, — безразлично сказала она.

Ему повезло, подумал он, что ему нравилась свободная и удобная обувь. В противном случае снять их было бы довольно проблематично. Как бы то ни было, он смог наступить на одну пятку с противоположным подъемом и сбросить один ботинок лишь с умеренным усилием. Другой ботинок представлял собой немного больше трудностей, без твердого ранта, о который можно было бы поцарапать, но он продолжал работать над ним.

«Теперь не говорите мне все по-русски и не впадайте в задумчивое отчаяние», — умолял он. — Вас должен заинтересовать покойный мистер Гудини. Он был настоящим мастером выхода из подобных ситуаций. Я думал об одной части, в которой он был привязан к какому-то восточному пыточному колесу, почти так же, как мы привязаны сейчас. Ему удалось расстегнуть туфли и носки, а пальцами ног аккуратно развязать узлы на запястьях».

Наконец он снял второй ботинок. Носки были проще. Ему нужно было только немного провиснуть на каждом пальце по очереди и вытащить ноги.

"Ну и что?" – скептически сказала Ольга. «Можете ли вы дотянуться пальцами ног до запястий?»

— Теперь ты оживаешь, — одобрил Саймон. «Раньше я был довольно подвижным парнем, пока не начал напиваться до смерти, и я думаю, что справлюсь с этим». Он изогнулся и балансировал на одной ноге, а другой ногой легко поднялся, чтобы ударить себя по руке. "Там. Я всегда знал, что все эти годы, которые я провел в хоре Follies, когда-нибудь пригодятся, — удовлетворенно сказал он.

-- Но узлы, -- сказала она тем же тоном, что и прежде; но любопытство, вспыхнувшее в ее глазах, уже противоречило этому.

«Боюсь, я не настолько хорош, — признался он. «Однако у меня есть для них альтернативное решение, которое Гарри мог счесть не совсем этичным».

Он уже обрабатывал правую штанину голой левой ногой. Под изумленным взглядом девушки в поле зрения попали верхний конец ножен и рукоять его ножа. Он ухватился за рукоять носком ноги, осторожно вытащил клинок из ножен и положил его на пол.

«Когда я раскачивался между деревьями в моем последнем воплощении, — сказал он, — для меня это был бы утиный суп. Но я немного не тренируюсь в эти дни».

Он сосредоточился только на ноже, маневрируя между двумя ногами, как можно крепче сжимая рукоять между большим и соседним пальцами, поправляя и проверяя его, прежде чем сделать решительный шаг. В комнате не было ни звука, кроме слабого шороха его усилий. Его запястья ужасно болели; но он забыл о них. К тому времени, когда он был удовлетворен, пот выступил у него на лбу.

«Теперь мы подошли к действительно причудливой части трюка», — сказал он. «Как человек на летающей трапеции без сетки, я не смогу вернуться и начать все сначала, если промахнусь».

Он приготовился так же, как и во время своего предварительного эксперимента, но гораздо более тщательно рассчитал расстояние, сделал глубокий вдох и задержал дыхание.

Затем он взмахнул ногой, направив острие лезвия на звено веревки между левым запястьем и трубой. Раз, два, три раза он повторил одно и то же движение маятника, каждый раз пытаясь ударить по одному и тому же месту на веревке, чувствуя, как острое лезвие при каждом взмахе вгрызается в волокна.

Потом нож прокрутился между пальцами ног; но ему удалось удержать его ненадежно. Он осторожно опустил его на пол и снова отрегулировал с помощью левой ноги в невыносимой тишине напряженного терпения и сосредоточенности.

Он снова замахнулся ногой.

Еще раз.

В два раза больше.

Нож выскользнул из его рук и с грохотом упал на пол.

Это было вне его досягаемости и вне ее.

Он услышал, как сдерживаемое дыхание девушки вырвалось из ее легких долгим хриплым всхлипом, и увидел слезы, навернувшиеся на ее глаза.

Тогда он понял, наконец, уже не думая об этом, что она сказала ему правду. Он был не уверен. Он рискнул, потому что был вынужден, но все время задавался вопросом, не закончится ли это высшим садизмом мучения - если после того, как он раскрыл свое секретное оружие и освободился, если бы он мог освободиться, она только крикнет, и войдет Марис с ружьем, и вся надежда и борьба будут напрасны. Теперь он знал. Иначе она не могла бы так задыхаться и плакать; в этом не было необходимости, как бы хорошо она ни играла роль.

Это стоило того, чтобы быть в этом уверенным.

Святой мрачно улыбнулся, осматривая отрезок веревки, над которым работал. Он проделал хорошую работу, несмотря ни на что. Это было совсем не похоже на веревку, которая была раньше.

— Я забыл упомянуть, — пробормотал он, — что, когда я был в цирке, я также разрывал цепи и буксировал танки одной рукой.

Затем резким и диким порывом титанического усилия он бросил весь свой вес и силы на частично разорванные канаты, рывком опустив на них свой вес и одновременно оттолкнувшись от стены ногами и сжав руки вместе. всей мощью своего торса. Вены на его шее вздулись, а мышцы дрожащими волнами побежали по телу. На мгновение ему показалось, что ему откусили запястья. . .

А затем, с внезапностью, от которой физически стало тошно, обтрепанный и перерезанный кусок веревки разорвался с треском, и его отшвырнуло вперед и назад.

Он снова услышал, как девушка всхлипнула; но на этот раз с оттенком почти истерического смеха.

Он удержал равновесие без лишних движений и принялся атаковать узлы, связывавшие его правую руку.

«Должно быть, я соскальзываю», — сказал он. «Раньше я делал такие вещи, чтобы согреться».

Узлы были не такими простыми. Руки у него онемели, и ему приходилось вводить преднамеренные команды при каждом движении пальцев. Он работал так быстро, как только мог, преодолевая это кошмарное препятствие.

Наконец он был свободен. Его запястья были натерты и немного кровоточили. Но это было пустяком. Чувство свободы, торжества было подобно опьяняющему ветру, проносившемуся по оживляющим пространствам его души.

Он схватил свой нож, немного неловко из-за судороги в руках, и разрезал Ольгу. Она чуть не упала на него, и ему пришлось на мгновение удержать ее. Пока ее цепляние не переросло из слабости реакции в нечто иное.

Затем он поставил ее на ноги и оставил стоять, а сам вернулся, чтобы надеть туфли и носки. Возобновление кровообращения заполнило его руки булавками и иглами; но постепенно, с неустанным усилием, его пальцы стали меньше походить на распухшие замороженные сосиски.

— Отсюда можно выбраться, минуя дом, — говорила она, задыхаясь. «Мы можем ускользнуть, и они никогда не узнают, что мы ушли».

"Выскользнуть?"

Он взглянул на нее. «Дорогой, это было бы чертовски разочаровывающим. Сейчас я пойду наверх и заберу записи Мэтсона и дневник Васкетти у дорогого старого Джо!

— Но как ты можешь? воскликнула она. — Он пристрелит тебя, как собаку. Они забрали твой пистолет. Я их видел. Мы можем вызвать полицию…

Саймон выпрямился и посмотрел в беззвучном безрассудном смехе на ее отчаянно умоляющее лицо.

— У меня есть нож, — сказал он. — Но у меня нет никакой гарантии, что полиция прибудет вовремя. А тем временем Марис и компания могут узнать, что мы ушли, и решить сами снять тормоза. Мы не хотим рисковать сейчас. И кроме того, мы должны представить тебя сертифицированной героиней. Помнить?" Ее нежные алые губы были всего в нескольких дюймах от него, обращенные к нему под жидкими лужами ее глаз; и еще раз он знал об их отвлекающей провокации. Он сказал: «Все равно спасибо, что так беспокоитесь обо мне. По крайней мере, это должно стоить. . ».

Затем она оказалась в его объятиях, ее теплое дыхание коснулось его щеки, и вся она просила его; и никогда больше так не будет, но времени на это теперь нет и, может быть, никогда и не было. Так было со многими вещами в его жизни: всегда было слишком поздно, и никогда не было времени.

Он очень мягко отстранился.

«Теперь, — сказал он, — у нас будет последнее слово с Джо».

Дверь с другой стороны подвала не была заперта. Саймон поднялся по грубой деревянной лестнице, очень тихо, и чувствовал, что Ольга Иванович идет за ним. Но он не оглянулся. Он вышел через другую незапертую дверь в холл дома. Охраны там тоже не было. Очевидно, Марис и его команда очень верили в долговечность манильской пеньки и эффективность их системы ферм.

Что было достаточно разумно; точно так же, как вера Святого в свой нож была разумной. Он знал, что она может сделать, и что он может с ней сделать. Он знал, как он может превратиться в полосу живой ртути, быстрой, как вспышка света от полированного лезвия, верной, как винтовка, смертоносной, как любая пуля, когда-либо выпущенная извергающимся химическим веществом.

Он бережно держал его в своих вновь чувствительных пальцах, хрупкий и сильный, как птица, ожидая только того, что тот выпустит его к жизни.

Он был за другой дверью, прислушиваясь, когда голос твердо достиг его ушей. Всего лишь голос: голос Зигфрида Мариса, более известного как Джо. Но это произошло с явной внезапностью, как если бы вы путешествовали назад во времени и никогда не слышали говорящую картинку, и вдруг услышали, как говорит экран.

В нем говорилось: «Держите руки высоко поднятыми, лейтенант. Пожалуйста, не пытайтесь делать глупости. Это не принесет вам никакой пользы.

А затем дикое рычание Кинглейка: «Сукин ты сын, как ты выбрался из «Синего гуся»?»

Рот святого открылся и снова закрылся в беззвучном вздохе, и рябь неудержимого смеха поднялась сквозь него, как поток пузырей, беззвучно сорвавшихся с его губ. Даже в такой момент он должен был наслаждаться совершенством этого последнего штриха.

— У нас есть собственный выход, — спокойно ответила Марис. — Как видите, это очень полезно. Но если вы не знали об этом, то как вы последовали за нами сюда?

— Я этого не сделал. Когда я не нашел Храмовника в «Синем Гусе», я подумал, что он, может быть, пришел сюда с Ивановичем.

— Отличная дедукция, лейтенант. И вполне правильно. Он пришел сюда с Ивановичем. Но это был не его выбор. . . Очень удачно, что вы детектив, а не грабитель, не так ли? Будь ты грабителем, ты бы не влез так неуклюже, и поймать тебя было бы и вполовину не так просто.

Саймон положил пальцы на дверную ручку, словно это было яйцо в вафельной скорлупе. Он начал поворачивать его с микрометрической нежностью.

— Ублюдки, — сказал Кинглейк. — Что ты с ними сделал?

«Вы сами в этом убедитесь, когда присоединитесь к ним всего через несколько минут».

— Так ты Марис? Я должен был это знать.

— Простительная оплошность, лейтенант. Но вы все равно можете называть меня Джо, если вам так будет удобнее.

Саймон ждал бесконечно малую паузу, полностью повернув ручку двери.

Кинглейк сказал: «Я думаю, у вас тоже могут быть оплошности. Тебе ничего не сойдет с рук, Джо. У меня снаружи люди…

Из-за двери донесся низкий громкий смешок Марис.

— Старый блеф, лейтенант, но попробовать всегда стоит. Я знаю, что ты пришел один. Фрици следил за вами снаружи, и мы убедились в этом, прежде чем впустить вас внутрь. Теперь, если вы будете очень осторожны, держа руки вверх, пока Блатт берет ваш пистолет…

Это был приятный драматический момент, когда Святому показалось правильным распахнуть дверь настежь.

Это была красивая композиция, вырисовывавшаяся в проеме, совершенный момент остановленного движения, артистичный и удовлетворительный. Лейтенант Кинглейк стоял с поднятыми руками, с напряженными челюстями и упрямым оскалом вокруг глаз, а Йохан Блатт приближался к нему. Фрици Вайнбах стоял немного правее, держа большой курносый автомат на уровне груди сыщика. Саймон мог опознать их обоих, даже не видя их раньше: высокого блондина и толстого рыжего с холодными обесцвеченными глазами.

Он увидел и Зигфрида Мариса, впервые как человека, которым он был, а не забытого бармена по имени Джо. Удивительно, какая разница. Он сидел за столом, не прикрываясь белым халатом и быстрыми подобострастными движениями обслуживающего персонала, в обычном темном деловом костюме и явно являясь доминирующей личностью в группе. Для окончательного доказательства у него даже был плоский светло-коричневый портфель и потертая карманная записная книжка среди бумаг на промокашке перед ним. Саймон даже с того места, где он стоял, знал, что это, должно быть, записи Генри Стивена Мэтсона и дневник Ника Васкетти. Все это было там.

И Марис был там, с его квадратным могучим лицом, на котором не было естественной улыбки ни в одной черте; и он поворачивался к прерыванию с широко раскрытыми глазами, и одна из его сильных быстрых рук уже начинала двигаться; и святой знал без какого-либо дальнейшего изучения, без секундного колебания, что это был единственный человек, которого он должен был заполучить и в котором был уверен, что бы ни случилось потом.

Нож вылетел из его руки, словно блестящий серебряный блеск, и полетел, как осколок живого света, прямо в горло только что вышедшему на пенсию бармену.

Затем лейтенант Кинглейк воспользовался отвлечением, чтобы схватить свое ружье, и комната наполнилась громом и сухим жалящим запахом пороха.

13


Саймон Темплар не стал делать зазубрины на рукоятке своего ножа, потому что они в конечном итоге повлияли бы на балансировку, а он привык к этому и надеялся, что это прослужит долго. Он действительно беспокоился о ржавчине и о том, как она может затупить лезвие. Он очень осторожно вытер лезвие о рубашку Марис, прежде чем положить нож обратно в ножны.

«Давайте посмотрим правде в глаза», сказал он; «Он налил одни из самых паршивых напитков, за которые я когда-либо платил».

Кинглейк перезаряжал свой «Полицейский позитив» с бессознательной отстраненностью доисторически укоренившейся привычки.

Он сказал почти неловко для себя: «Я просто хотел быть при смерти».

— Да, — заверил его Саймон несколько излишне.

— Есть еще такие?

«Довольно много – надеюсь. Но не здесь. И мы не должны беспокоиться о них. Просто передай эти вещи на столе в ФБР. Остальное будет их рутиной.

— Я бы очень хотел знать, что с тобой случилось.

Святой сказал ему.

Кинглейк почесал затылок.

«В свое время я многое повидал, хотите верьте, хотите нет», — сказал он. — Но ты превзошел все это. Он закончился признанием. — Однако теперь мне придется придумать новую историю; потому что я испортил тот, который ты мне дал.

— Это не имеет значения, — сказал Святой. — Что бы вы ни сказали, вы можете сказать им, что сказали это только для прилавка, потому что вы не могли выдать то, что вы действительно знали. Настоящая история теперь твоя история. Только оставив меня. На том столе много улик. Иди и возьми себе немного славы».

— Но это трое парней, которых вы назвали в Times-Tribune.

"Ну и что? Так случилось, что я слишком много знал и был слишком умен, чтобы никому на пользу. Вы знали столько же, если не больше, но вели хитрую игру. Вы говорите, что, отстрелив мне рот таким образом, я сказал Марис и Ко, что они горячие, и чуть не разрушил все ваши хорошо продуманные планы. Вот почему ты так злился на меня. На самом деле, вам пришлось совершить сверхчеловеческие подвиги, чтобы спасти ситуацию после того, как я ее запутал. Скажи все, что хочешь. Я не буду вам противоречить. Мне так больше подходит. И не осталось больше никого, кто мог бы назвать тебя лжецом.

Стальные глаза лейтенанта скользнули по комнате. Истинность этой теоремы была до ужаса неопровержимой.

Потом взгляд его перешел на Ольгу Иванович.

Она очень тихо стояла рядом со святой, ее бледное лицо было спокойным и невыразительным, ее зеленые глаза бесстрастно скользили по сырым пятнам и неуклюжим позам насильственной смерти. Вы ничего не могли сказать о том, что она думала или ожидала, если она чего-то ожидала. Она ждала с безразличным спокойствием, которое внезапно показалось Саймону почти царственным; она ничего не спросила и ничего не сказала.

"То, что о ней?" — спросил Кинглейк.

Карманы Саймона были полностью опустошены. Он наклонился над одним из тел и достал из него пачку сигарет, которая ему больше не понадобится.

— Боюсь, я утаил от вас насчет нее, — сознательно ответил он. «Она из наших людей. Какого черта, ты думаешь, она была связана со мной в подвале? Но я не мог сказать тебе раньше.

Он говорил это так легко и просто, что лейтенант лишь старался выглядеть невозмутимым.

— Но какую историю я должен выдать?

— Как и я — чем меньше ты о ней говоришь, тем лучше, — сказал ему Саймон. «Она была всего лишь одной из официанток в «Синем гусяне», и Марис использовал ее, выполняя роль бармена. Он поселил ее в этом доме, поэтому у него был ключ. Но сегодня ее здесь не было. Когда установка стала выглядеть слишком липкой, она сбежала. Вы не думаете, что о ней стоит суетиться.

Саймон до сих пор не смотрел на девушку. Он сделал сейчас.

— Между прочим, — небрежно сказал он, — тебе лучше поторопиться с этой дракой. Кинглейку придется позвонить в штаб-квартиру через несколько минут. Можешь лезть в мою машину — мне не потребуется больше десяти минут, чтобы выехать из дома Аламо. Иди и сложи кое-что в сумку».

— Да, — сказала она бесстрастно и послушно. и вышел из комнаты.

Саймон выкурил унаследованную сигарету с чистым удовольствием.

Кинглейк собрал бумаги на столе и мудро нахмурился.

Святой еще раз обыскал неоплаканных нечестивцев и нашел в кармане Вайнбаха свой собственный автомат. Он нежно вложил его обратно в кобуру с клипсой.

Лейтенант с тоской взглянул на телефон, закрутил спартанскую пробку на пробуждающем кипении вопросов и достал еще одну из своих миазматических сигар.

Вошла опять Ольга Иванович.

Она переоделась в простой серый костюм с простой белой отделкой. Ее медового цвета волосы снова были на месте, а лицо было прохладным и свежим. Она выглядела моложе, чем когда-либо помнил ее Саймон. Она несла пару чемоданов. Кинглейк действительно посмотрел на нее.

Саймон слез с угла стола, на котором сидел.

«Ну, — сказал он, — пойдем дальше».

Он в последний раз пожал руку Кинглейку, взял сумки Ольги и вышел с ней. Они шли по утоптанной коралловой дорожке среди беспорядочных зарослей пуансеттии и бугенвиллеи, которые казались лишь темными гроздьями под луной. Воды Персидского залива катились по берегу за дамбой с приглушенным дружелюбным ревом. Саймон Темплар снова подумал о Жане Лафите и решил, что по линии пиратства он все еще может смотреть старику в глаза на его родине.

Они вышли из ворот; и шаг девушки дрогнул рядом с ним. Он замедлился вместе с ней, поворачиваясь; и она остановилась и столкнулась с ним.

— Спасибо , — сказала она со странной хрипотцой в голосе. «Спасибо, спасибо, товарич. . . Я не думаю, что в этом есть какая-то польза, но спасибо .

— Что ты имеешь в виду, ты думаешь, что это бесполезно?

Свет, просачивающийся из окна дома позади них, как робкий вор в полумраке, касался ее бледного ореола волос и блестел в ее широких устойчивых глазах.

— Куда мне теперь идти?

Святой рассмеялся.

«Боже мой, вы русские! Смотри, дорогой. Вы довольно долго играли вместе с Марис. Некоторые из нечестивых должны знать это. Но они никогда не узнают, что Марис изменил свое мнение о тебе. Они будут знать только то, что вы вышли из Галвестона на один прыжок раньше, чем заградительный огонь. Итак, вы готовы снова переехать в другое место. Это то, что вы хотели, не так ли? Ну, я тоже не шутил. Это то, что вы собираетесь делать. Только в следующий раз ты сделаешь это на законных основаниях — для ФБР или что-то в этом роде. Я беру тебя с собой в Вашингтон, чтобы ты познакомилась с парнем по имени Гамильтон. Я должен увидеть его. . . Кроме того, — конструктивно добавил он, — это скучная поездка, и мы могли бы повеселиться в дороге.


ЭРЛ СТЭНЛИ ГАРДНЕР


Опасная зона


В нескольких кварталах к северу от Маркет-стрит в Сан-Франциско Грант-авеню перестает быть улицей элитных магазинов и становится частью Китая.

Майор Копли Брейн, внештатный дипломат, кондотьер, знал каждый дюйм этого странного участка. Потому что майор Брэйн знал свой китайский язык так же, как большинство бейсбольных болельщиков знают силу и слабость противоборствующих команд.

Не то чтобы майор Брэйн сознательно ограничивал свою внештатную дипломатическую деятельность вопросами, касающимися Востока. Его услуги были доступны для всех и каждого. Он получил работу от патриотически настроенного немца, который хотел узнать некоторые сведения об отношении французов к репарациям; и, возможно, показатель абсолютной честности майора заключался в том, что гонорар, который он получил от немца после успешного выполнения своей задачи, был именно той суммой, которую он ранее взимал с французского банкира за получение конфиденциальной информации из досье приехавшего посла. что касается конкретных предложений, которые германское правительство было готово сделать в качестве окончательного предложения.

Короче говоря, майор Брейн работал на разные правительства и разных людей. Те, у кого была цена, могли воспользоваться его услугами. Требование было только одно: задача должна входить в законную сферу дипломатической деятельности. Майор Брейн был информационным центром международной и политической информации и гордился тем, что хорошо выполнял свою работу. Те, кто нанял его, могли рассчитывать на его абсолютную лояльность во всех вопросах, связанных с работой, могли рассчитывать на его последующее молчание; и, самое главное, они могли быть уверены, что если майор Брейн столкнется с серьезными трудностями при исполнении своих обязанностей, он никогда не упомянет имя своего работодателя.

Однако в последнее время деятельность майора была сосредоточена на ситуации на Востоке. Отчасти это объяснялось чрезвычайной быстротой, с которой ситуация менялась изо дня в день; и отчасти из-за того, что майор Брейн гордился своей способностью добиваться результатов. Нет никого, кто ценил бы результаты больше, а объяснения меньше, чем уроженец Востока.

Был ранний вечер, и улицы китайского квартала Сан-Франциско издавали свои странные звуки — шарканье ног сбившихся в стадо туристов, с открытым ртом взиравших на странную жизнь, бурлившую вокруг них; шлепанье китайских ботинок — скользили по цементу ноги, приподнятые всего на долю дюйма; стучащие каблуки людей в штатском, которые всегда работали парами, когда дежурили в китайском квартале.

Уши майора Брейна слышали эти звуки и механически интерпретировали их. Майор Брэйн особенно заинтересовался меняющимися витринами китайских магазинов. Эмбарго на японские товары медленно приводило к полному изменению товаров, продаваемых антикварными магазинами, и майор Брейн сузил глаза, когда заметил этот факт. Споры об убийстве субъекта могут быть урегулированы в арбитраже, но может быть только один ответ на удар, который сильно ударит по бизнесу нации.

Майор Брэйн позволил своему разуму остановиться на некоторых аспектах политической ситуации, неизвестных обычному человеку. Закроют ли мировые державы глаза на события в Маньчжурии, если эти события сломают пятилетку и... . . ?


Его уши, приученные к постоянному наблюдению за необычными звуками, заметили изменение темпа торопливых шагов позади него. Он знал, что какой-то человек собирается приставать к нему, еще до того, как посмотрел на другого оценивающим взглядом.

Этот человек был китайцем, вероятно, уроженцем Запада, так как он носил свою западную одежду с видом человека, который не находит в ней ничего неуклюжего; и он настойчиво топал ногами по тротуару, с каждым шагом стуча каблуками.

Он торопился, и узкая грудь сжималась. Глаза блестели от какого-то внутреннего волнения, о котором не могло быть иного внешнего признака, кроме, может быть, легкого мышечного напряжения на бесстрастной маске лица.

— Майор Брэйн, — сказал он на превосходном английском, а затем остановился, чтобы вдохнуть полной грудью воздух. «Я был в вашем отеле. Вы отсутствовали. Я пришел сюда. Я увидел тебя и побежал.

Майор Брейн поклонился, и его поклон был вежливым, но несердечным. Майору Брэйну не нравилось, когда мужчины бегали за ним по улице. Большая часть его работы была сопряжена с очень серьезными опасностями, и всегда было желательно держать его связи в максимально возможной тайне. Грант-авеню, в самом сердце китайского квартала Сан-Франциско, в восемь сорок седьмого вечера вряд ли было подходящим местом для обсуждения деловых вопросов — не тогда, когда дело человека, к которому обращались, заключалось в том, чтобы вмешиваться в политическую ситуацию. на Дальнем Востоке.

"Хорошо?" — сказал майор Брейн.

— Вы должны прийти, сэр!

"Где?"

«К дедушке».

— А кто твой дедушка?

«Вонг Син Ли».

Парень говорил на китайский манер, называя сначала фамилию. Майор Брэйн знал, что семья Вонгов была очень могущественной и что китайцы почитают старость, а возраст является синонимом мудрости. Следовательно, дедушка запыхавшегося юноши должен быть очень важным человеком в социальной ткани Чайнатауна. И все же майор Брейн не мог припомнить ни одного выдающегося члена семьи Вонгов, чье имя было бы Синг Ли. Почему-то все название звучало специально для этого случая.

Майор Брейн быстро обдумывал все это.

«Боюсь, что я не вправе принять», — сказал он. «Не передадите ли вы мое глубокое сожаление вашему уважаемому дедушке и бабушке?»

Рука парня двигалась быстро. Его лицо оставалось совершенно невыразительным, но черный лак глаз приобрел красноватый отблеск, который мог бы многое сказать тем, кто изучал психологию Востока.

"Вы пришли!" — яростно сказал он, его голос почти срывался, — или я убью!

Майор Брейн расправил плечи, внимательно изучая лицо. «Вам это сойдет с рук, — сказал он бесстрастным, почти безличным голосом, — но вас поймают, не проехав и двадцати футов, и вас за это повесят».

Глаза мальчика все еще сохраняли свой красноватый блеск. «Без помощи, которую можешь оказать только ты, — сказал он, — смерть предпочтительнее жизни!»

И только потому, что майор Брейн так хорошо знал китайский язык, он решил сопровождать мальчика, когда услышал этот взрыв страстной речи. Когда ваш китаец решается на убийство, он очень, очень крут; и очень, очень хитрый. Только когда дело идет о чести, только когда есть опасность «потерять лицо», он решается на беспечную жертву. Но когда возникают такие случаи, он считает свою жизнь лишь второстепенным моментом.

Майор Брейн кивнул. — Убери руку от пистолета, — сказал он. — Сюда идет человек в штатском. Я пойду с тобой."

Он протянул руку, дружески сжал руку юноши, взявшись за мышцы чуть выше локтя. Майор Брейн не хотел, чтобы юноша сделал что-нибудь опрометчивое, если к ним пристанет офицер в штатском. И когда его пальцы сомкнулись на руке, майор Брейн почувствовал дрожь плоти, тот трепет, который исходит от натянутых нервов.

"Устойчивый!" он предупредил.

Существует распространенное мнение, что китайцы неэмоциональны. Ошибочность этой веры стоит наравне с сотнями заблуждений, препятствующих пониманию Востока Западом. Майор Брэйн понял, насколько смертельно опасной была нынешняя ситуация. Если офицер будет настаивать на обыске юноши в поисках оружия . . . Но слова майора Брейна успокоили офицера.

— Если это настоящий нефрит, — громким голосом сказал майор Брейн, глядя на выпуклость в кармане пальто юноши, — я посмотрю на него, но я хочу поторговаться.

Офицер отвернулся. Китайец сверкнул глазами-бусинками на майора Брейна и ничего не сказал. Случайный наблюдатель мог бы заключить, что он совершенно не замечал опасности, которой только что избежал, а также уловки, с помощью которой он был спасен. Но красноватый оттенок ушел с поверхности глаз, и мальчик глубоко вздохнул.

« Мгой! — машинально пробормотал он, что является кантонским выражением благодарности и означает: «Я недостоин».

Майор Брейн дал быстрый ответ, которого требовал этикет.

« Хоу вах! — сказал он, что, в свою очередь, означает «хороший разговор!»

И тот факт, что большинство жителей Запада сочли бы эти слова забавными, а также совершенно не связанными с выражениями благодарности и приветствия, является лишь иллюстрацией пропасти между расами.

Молодой китаец шел впереди по боковой улице. Майор Брейн отстал немного позади, шел без колебаний, его рука свободно двигалась, не делая тайных усилий, чтобы дотянуться до наплечной кобуры, висевшей под его левой рукой. Он дал слово, и его слово было принято.

Они остановились перед темной дверью, которая была центральной в ряду темных дверей. По-видимому, эти входы предназначались для отдельных зданий, тесно прижавшихся друг к другу в скоплении бедности; но когда дверь распахнулась, майор Брейн оказался во дворе, обнесенном кирпичной стеной. Зал был просторным и воздушным. Остальные двери были просто муляжами, вделанными в кирпичную стену, и были заперты. Если бы кто-нибудь открыл любую из этих других дверей, он бы не наткнулся ни на что, кроме кирпича.

Майор Брэйн не выказал удивления. Он уже бывал в таких местах. Богатый китаец всегда строит свой дом с хитрой имитацией внешней бедности. На Востоке можно напрасно искать особняки, если у вас нет входа в частные дома. Уличные подъезды всегда производят впечатление тесноты и бедности, а архитектурные линии тщательно выдержаны так, что за неприступным фальшивым фасадом того, что кажется убогой лачугой, не видно и намека на сам особняк.

"Быстро!" — выдохнул китаец.

Его ноги зашлепали по плитам, остановились у входа, сбоку от которого находился алтарь и китайские иероглифы, означающие присутствие То Дэя, бога, чей долг отпугивать «бездомных призраков», которые прилепятся к нему. семье, но разрешает свободный доступ к духам усопших предков.

Зазвенел колокольчик. Дверь распахнулась. В дверях стоял огромный китайский слуга.

— Хозяин ждет, — сказал он.

Мальчик протиснулся в дом, через приемную, обставленную обычной мебелью из темного дерева, во внутреннюю комнату, дверным проемом которой был круг с высоким уступом у входа, чтобы отпугивать злых духов.

Майор Брейн сразу понял, что имеет дело со старинной семьей, сохранившей все условности десятитысячелетней давности; знал также, что его будут держать спиной к двери, если его примут как арестанта, и дадут место через комнату, лицом к дверям, если он будет почетным гостем.

Его глаза, внезапно ставшие твердыми, как полированная сталь, осматривали комнату. На низком табурете сидел старик. По обеим сторонам его подбородка спускались пряди белой бороды. Его лицо было иссохшим и морщинистым. Большая часть волос исчезла с головы. Ногти на мизинцах были почти три дюйма в длину. Левая рука махнула в сторону табуретки, которая стояла в конце комнаты, лицом к двери.

« Чэн най чо », — сказал он майору Брейну, и мальчик перевел. — Пожалуйста, садитесь, — сказал он.

Майор Брэйн вздохнул с облегчением, усаживаясь на жесткое неудобное кресло, стоявшее напротив двери — почетное место.

Слуга принес ему чашку чая и тарелку с сушеными семенами дыни, которую он поставил на подставку из тикового дерева, инкрустированную слоновой костью и нефритом. Майор Брейн знал, что независимо от срочности дела, оно не будет затронуто до тех пор, пока он не примет пищу и не выпьет, поэтому он отхлебнул обжигающего чая, зажал зубами дынное семя, расколол его и извлек мясо. с быстротой, которая сразу заклеймила его как человека, который знал свой путь. Палочки для еды можно освоить с помощью нескольких уроков, но не с техникой дынных семечек.

Старик затянулся бамбуковой трубкой, чаша которой была из мягкого металла. Он был набит сук иенами , китайским табаком, который сожрет мембраны из необразованного горла. Он булькнул в речь.

Майор Брейн не сомневался, что юноша будет выступать в роли переводчика; и он догадался, что юноша был хорошо знаком с ситуацией и жаждал высказать свое мнение по этому поводу. Но таково почитание старости, что мальчик не сводил глаз с лица старика, внимательно слушал, готовый истолковать не то, что он сам хотел сказать, а то, что должен был сказать глава семейства.

Минуты три старик говорил. Майор Брейн тут и там уловил слово, и пока его уши доносили эти слова до его сознания, майор Брейн сидел очень напряженно и внимательно.

Мальчик перевел, когда дедушка закончил говорить; и в его голосе было то отсутствие тона, которое приходит к тому, кто повторяет только слова другого.

«Джи Кит Кинг был захвачен нашими врагами. Ее будут пытать. Даже сейчас они готовятся начать пытки. Ее будут пытать, пока она не заговорит или пока она не умрет, и она не будет говорить. Вы должны спасти ее. Вы должны работать со скоростью. И ваша собственная жизнь будет в опасности».

Майор Брейн засыпал вопросами. «Кто твои враги?»

«Враги Китая».

"Кто они?"

"Мы не знаем."

— Как давно пропала девушка?

«Меньше часа».

— Почему они ее мучают?

– Чтобы узнать, что она сделала с уликами.

— Какие доказательства?

Этот вопрос вызвал период молчания. Затем мальчик повернулся к старику и быстро пробормотал фразу на кантонском диалекте. Майор Брэйн достаточно понял этот вопрос, чтобы понять, что юноша просил у старика разрешения сообщить майору Брэйну настоящие факты; но даже когда старик прижал сморщенные губы к запачканному мундштуку трубки, майор Брейн почувствовал, что ответ будет отрицательным.

На самом деле ответа не было вообще. Старик спокойно курил, выпуская маслянистый табачный дым, его глаза блестели, устремленные вдаль.

Молодой человек повернулся к майору Брейну и понизил голос.

«В этом городе есть Мах Бак Хенг, который родом из Кантона».

Майор Брэйн позволил своим глазам изобразить лишь вежливый интерес. Он уже многое знал о Мах Бак Хенге и его миссии, но старался, чтобы это знание не отражалось в его глазах.

Мальчик начал излагать некоторые существенные факты.

«Ма Бак Хенг имеет власть в Кантоне. Кантон восстал против нанкинского правительства. Нанкинское правительство хочет объединить Китай, чтобы можно было объявить войну Японии из-за Маньчжурии. Пока дело с Кантоном не решено, войны быть не может. У Кантона есть деньги и влияние. . .

«Мах Бак Хенг препятствует заключению мира. Он телеграфирует своим людям уступить нанкинскому правительству только на невыполнимых условиях. Мах Бак Хенг предатель. Он получает плату от врагов Китая, чтобы поддержать революцию. Если бы мы смогли это доказать, народ Кантона больше не стал бы слушать голос предателя.

«Джи Кит Кинг — моя сестра. Этот человек - дедушка. Мы обсудили это. Джи Кит Кинг училась в бизнес-школах. Она может записывать слова мужчины так же быстро, как мужчина может говорить, а затем переписывать эти слова на пишущей машинке. Она очень яркая. Она согласилась, что заманит Мах Бак Хенга в ловушку, чтобы он нанял ее своим секретарем. Затем, когда плата за его измену будет доставлена, она получит достаточно доказательств, подтверждающих эту плату, и придет к нам.

«Мы знаем, что она получила эти доказательства. Она покинула место Мах Бак Хенга. Но по дороге сюда с ней заговорили двое мужчин. Она проводила их до такси. С тех пор ее никто не видел».

Мальчик замолчал, прерывисто вздохнул.

Старик безмятежно попыхивал последними тлеющими угольками маслянистого табака, сунул испачканный большой и указательный пальцы в кожаный мешочек с глазурью времени за свежей порцией.

Майор Брэйн задумчиво прищурил глаза. — Может быть, она пошла с друзьями.

"Нет. Они были врагами.

— У нее были с собой улики?

"Очевидно нет."

"Почему ты это сказал?"

— Потому что как раз перед тем, как я пошел к вам, к ней в комнату торопливо пришли трое мужчин и произвели обыск.

Майор Брейн задумчиво наморщил лоб.

"Это значит?" он спросил.

«Что они схватили ее, обыскали, но не смогли найти того, что искали, а потом пошли в комнату, думая, что это там спрятано».

— И не найти? — спросил майор Брейн.

«Не найдя его, они будут пытать Джи Кит Кинга». Мальчик облизал губы кончиком языка, сделал движение, похожее на дрожь. «Они очень жестоки, — сказал он. «Они умеют хорошо мучить. Они снимают одежду, связывают тело руками и ногами и разводят небольшие костры посреди спины».

— Девушка не будет говорить? — спросил майор Брейн. — Даже под пытками?

— Она не будет говорить.

«Как я могу спасти ее? Нет времени. Даже сейчас они начнут пытки, — сказал майор Брэйн, стараясь говорить как можно мягче.

Мальчик издал тихий крик. Его рука высунулась из кармана. Последние остатки самоконтроля покинули его. Он вонзил дрожащий ствол револьвера в живот майора Брейна.

«Когда она умрет, — кричал он, — ты умрешь! Вы можете спасти ее! Ты один. У вас есть знания в таких вопросах. Если она умрет, ты умрешь. Клянусь памятью предков!»

Майор Брейн искоса взглянул на угрожающе взведенный револьвер и дрожащую руку. Он слишком хорошо знал опасность, в которой он был поставлен. Он взглянул на старика, увидел, что тот зажигает новую чашу табака и что его когтистая рука, держащая горящую спичку, тверда, как скала. Черные глаза по-прежнему смотрели вдаль. Он даже не повернул головы.

Майор Брейн понял несколько вещей. — Я сделаю все, что в моих силах, — успокоил он и мягко отступил назад, как бы пытаясь встать на ноги. Движение толкнуло пистолет немного в сторону. «Если эта девушка — твоя сестра, — сказал он, — почему она Джи, если твой дед — Вонг?»

«Она не моя сестра. Я люблю ее. Я должен жениться на ней! – Ты должен спасти ее. Быстрый! Быстрый! Иди и сделай что-нибудь, и приготовься умереть, если не сделаешь. Здесь у вас могут быть деньги, деньги в избытке!»

Старик, по-прежнему глядя в пространство, не поворачивая головы, просунул левую руку из-под складок мантии и бросил кожаный мешок майору Брейну. Горловина мешка была открыта, и свет отражался на огромной пачке денег.

— Где у девушки комната? — спросил майор Брэйн, не пытаясь дотянуться до денег.

Мальчик слишком нервничал, чтобы говорить. Казалось, он вот-вот упадет в обморок или впадет в истерику. Дрожащая рука, державшая револьвер, вертела им полукруг.

"Быстрый!" — рявкнул майор Брейн. — Если я хочу помочь, я должен знать, где она живет.

Но мальчик только скривил губы.

Ответил старик. Он вынул запачканный мундштук трубки изо рта, и Брэйн был удивлен, услышав, как он говорит на превосходном английском.

— У нее есть комната на Стоктон-стрит, номер тринадцать двадцать два, — сказал он. — Комната обслуживается на ее имя.

Майор Брейн закатил глаза.

— Я видел тебя где-то раньше. . ». — сказал он и сказал бы больше. Но словно какая-то гигантская рука потушила свет, в комнате вдруг стало темно, кромешной тьмой, давящей, как одеяло. И тьма издавала шорох тел, двигавшихся с подспудной быстротой.

Майор Брейн бросился в сторону. Его рука метнулась под лацкан пальто, схватившись за умиротворяющую громадину автомата, лежавшего в кобуре на плече.

Затем зажегся свет так же внезапно, как и погас. Комната была точно такой же, как три или четыре секунды назад, за исключением того, что майор Брейн был единственным в ней. Стулья были там. Трубка старика, чаша которой все еще дымилась, а маслянистый табак шипел о стенки металла, была даже прислонена к маленькому столику.

Но старый китайский дедушка и сам мальчик исчезли.

Какой-то человек прошел, шаркая по плитам внешней комнаты. Это был тот самый слуга, который проводил майора Брейна в комнату.

— Что тебе здесь нужно? он спросил.

— Я хочу видеть хозяина.

«Хозяина нет дома. Выходите сейчас же».

Майор Брейн спрятал свое оружие в кобуру и приветливо улыбнулся. "Очень хорошо."

Слуга проскользнул во двор, отпер дверь.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания, — сказал майор Брейн и вышел на улицу.

Надвигался туман, и его первые влажные извивающиеся щупальца цеплялись за тусклые углы таинственных зданий. До него доносились звуки машин с главных улиц, приглушенные, как будто это были звуки из другого мира.

Майор Брэйн пошевелился, и, когда он двинулся, пятно тени через улицу скользнуло украдкой. Сутулая фигура обнимала пятно тьмы, растянувшееся вдоль фасада темных и безмолвных зданий. Другая фигура небрежно вышла из дверного проема здания на углу, остановилась на свету, оглядывая освещенную улицу. Возможно, он ждал друга. Громоздкая фигура в стеганом пальто с руками, засунутыми в рукава, вышла из дверного проема сзади и направилась прямо к майору Брейну.

Майор Брейн вздохнул, повернулся и быстро пошел к освещенной улице. Тот факт, что мальчик был вынужден приставать к нему на улице, делал это вдвойне неудобным. События, происходящие на улицах Чайнатауна, редко остаются незамеченными.

Майор Брейн никак не мог знать, кто эти слежки; они могли быть друзьями людей, которые его наняли, наблюдая за ним, чтобы он не пытался избежать возложенного на него доверия, или они могли быть посланниками врага, стремящимися помешать ему в достижении чего-либо ценного.

Но одно было положительным. Где-то в городе китаянка была задержана врагами, которые, по всей вероятности, уже сейчас приступали к медленным пыткам, которые кончались либо речью, либо смертью. И еще одно обстоятельство было столь же положительным: если майору Брэйну не удастся спасти эту девушку, он может считать свою жизнь неустойкой. Юноша поклялся памятью своих предков, и такими клятвами нельзя пренебрегать. Более того, было молчаливое согласие старика.

"Дед!" — пробормотал себе под нос майор Брейн. — Он ей дедушка не больше, чем я! Где-то я его уже видел, и я его еще найду!

Но он знал, что лучше не тратить умственную энергию на то, чтобы прогонять запоздалое воспоминание. В данный момент у майора Брэйна были заняты дела. Перед ним стояла задача, требующая редкого мастерства, а цена провала — смерть.

Он потянулся за своим кисетом и коснулся чего-то, свисающего по кругу с юбки его пальто. Он развернул одежду. Дело было в кожаном мешочке, который бросил ему старик. Он был наполнен зелененькими купюрами крупного номинала, плотно свернутыми вместе.

Этот мешок, должно быть, был приколот к его пальто старым слугой, когда он выходил со двора. Это знание вызвало у майора Брейна чувство безопасности, смешанное с беспокойством. Это означало, что по крайней мере одна из его теней должна быть на службе у старика, выдававшего себя за дедушку девушки. Эта тень позаботится о том, чтобы майор Брейн нашел мешок с деньгами, чтобы он не выпал из-под контроля и не укатился в сточную канаву.

Но было три тени. Что с двумя другими? И было тревожное знание того, что даже дружественная тень станет враждебной, если майор Брейн потерпит неудачу в своем предприятии.

Молодой человек пообещал, что Брэйн не переживет девушку; и обещание было поклялось святой памятью предков молодого человека.

Майор Копли Брейн прошел прямо в свой номер в отеле, который находился почти на окраине Чайнатауна. Этот шаг был, по крайней мере, ни к чему не обязывающим, и майору Брейну нужно было время подумать. Также у него был секретный способ выхода из этой комнаты в гостинице.

Он открыл дверь своим ключом, включил свет, запер за собой дверь и опустился на стул. Он держал руку под углом, так что его наручные часы отсчитывали секунды перед его глазами.

Он знал, что без плана похода слепо лезть в дело безнадежно. И он знал, что было бы фатально тратить слишком много времени на размышления. Поэтому он позволил себе сконцентрироваться ровно на три минуты — сто восемьдесят секунд, чтобы разработать какой-нибудь план, который мог бы спасти жизнь девушки и, между прочим, сохранить свою собственную безопасность.

Он подумал о Мах Бак Хенге. У майора Брэйна были некоторые проницательные подозрения насчет Мах Бак Хенга, но у него не было доказательств. Был шанс, что эти подозрения могут превратиться в доказательство путем кражи со взломом некоего сейфа. Но это ограбление потребует времени. Даже имея необходимые доказательства, майор Брейн не приблизится к тому, чтобы найти тех, кто держит девушку в плену; и она будет мертва задолго до того, как он сможет оказать достаточное давление на китайского политика, чтобы заставить его заключить сделку или договор.

Майор Брейн беспокойно заерзал на стуле. Прошло тридцать секунд. Он мог довериться слепому случаю, выяснить, кто, вероятно, будет выбран для похищения девушки, получившей опасную информацию, сделать предположение о месте, которое будет выбрано для пыток. Но был только один шанс из ста, что при всем его проницательном знании восточных вещей он сможет сделать правильное предположение. Тогда останется задача по спасению.

Нет. Девушка умерла бы медленной смертью задолго до того, как такой план мог бы быть приведен в исполнение.

Прошло сорок пять секунд.

Майор Брейн изменил положение ног. Его глаза были холодными и твердыми, как полированная сталь. Его челюсть была выдвинута вперед. Его губы были тонкой линией решимости. Свет осветил изящно точеные линии его аристократического лица.

Он вернулся к первым принципам дедуктивного рассуждения. Девушка была шпионкой. Очевидно, она заполучила то, что свяжет Мах Бак Хена с интересами, враждебными Китаю. Эта вещь, если майор Брейн правильно понял его человека, была бы связана с наличными. Но деньги не оставляют следов. Таким образом, вещь, захваченная девушкой, была чем-то эквивалентным наличным деньгам, что также указывало на лицо, заплатившее наличные деньги. Можно было с уверенностью сказать, что это что-то было проверкой.

Она покинула это место в поисках своих друзей; и враги знали, что она шпионка — по крайней мере, вскоре, а может быть, и раньше. Знала ли девушка, что ее маскировка взломана? На этот вопрос можно было ответить только в свете последующих событий. Последующие события доказали, что девушку «прокатили» ее враги. Несомненно, ее почти сразу же обыскали; и последующий обыск ее комнат показал бы, что этот поиск был бесплодным.

Таким образом, враги были лишены доказательств, которые они хотели получить от девушки. Девушка спрятала его в каком-то месте, которого не было на ней. Где?

Очевидно, эти враги думали, что наиболее вероятным местом была спальня девушки. Правильно это или нет, но они полагали, что там спрятан чек. Теперь было невозможно найти девушку за время, необходимое для спасения ее жизни; но люди, которые держали ее в плену, будут мучить ее не для удовольствия мучить, а для того, чтобы получить то, чего они жаждали, - чек. Поэтому, если бы они добились чека без пыток, они бы воздержались от пыток.

Эта мысль засела в уме майора Брэйна, и он тут же ухватился за нее, как за ключ к разгадке ситуации. Его глаза смотрели не мигая, его брови углубились в прямую линию мысли.

Затем, через несколько мгновений, он кивнул головой. Его глаза остановились на циферблате наручных часов. Времени не хватило тринадцати секунд из наложенного им на себя трехминутного лимита.

Майор Брэйн подошел к столу в углу своей комнаты. На этом столе было много любопытных мелочей. Это были статьи, которые майор Брэйн собрал на случай непредвиденных обстоятельств в будущем, и они касались многих аспектов Востока. Он выбрал тонированный прямоугольник бумаги. Это был чек на банк, который был известен своими связями на Дальнем Востоке. Чек, естественно, был пустой. Майор Брейн заполнил его.

Получателя платежа звали Мах Бак Хенг. Сумма заставила майора Брейна задуматься. В конце концов он остановился на цифре в пятьдесят тысяч долларов. Он чувствовал, что, по всей вероятности, эта сумма будет максимальной ценой для последнего платежа, и он знал Мах Бак Хенга достаточно хорошо, чтобы полагать, что он назначит максимальную цену для последнего платежа, предполагая, что было несколько предыдущих платежей.

Когда дело дошло до заполнения имени плательщика в нижней части чека, майор Брейн сделал свой мастерский ход. Легкая улыбка искривила уголки его губ, когда он сделал очень правдоподобную подделку подписи. Подпись принадлежала человеку, совершенно неизвестному на Востоке, за исключением очень немногих избранных. Но майор Брейн всегда делал своей задачей получение информации, недоступной обычному дипломату.

Он промокнул чек, сложил его один раз, расправил сгиб и снова сложил. Затем он начал складывать его в самый маленький компас, тщательно проглаживая каждую складку ручкой ножа для бумаги из слоновой кости. Когда он закончил, чек превратился в плотный комок бумаги, свернутый в продолговатую форму.

Майор Брейн снял целлофановую обертку с пачки сигарет, аккуратно завернул в нее фальшивый чек и сунул крохотную пачку в карман.

Он вышел из своей комнаты через потайной выход: через смежную дверь в другую комнату; через другую смежную дверь в комнату с окном, которое открывалось на пожарную площадку; из окна на платформу; по платформе к двери; через дверь на заднюю лестницу; вниз по лестнице к выходу из переулка; из переулка в переулок.

Он остановил проезжавшее такси и назвал адрес дома, где жила Джи Кит Кинг. Когда такси набрало скорость, майор Брейн оглянулся.

Две машины следовали вплотную.

Майор Брэйн устало вздохнул. Это не было неожиданностью; просто то, что он ожидал. Он имел дело с людьми, которые были очень, очень способными. Он не знал, стряхнул ли он одну из теней, или в одной из следующих машин было двое мужчин, а в другой — один; но он был склонен полагать, что все трое следовали за ним, двое в одной машине, один в другой.

Он сделал безуспешную попытку избавиться от погони. Это было преднамеренно неуклюжее усилие. Однако следующие машины отъехали далеко назад и погасили фары.

Менее опытный человек, чем майор Брейн, поверил бы, что уловка удалась и что тени исчезли. Майор Брэйн только улыбнулся и послал такси по адресу, где жила девушка.

Он нашел ее квартиру без труда.

Это было на третьем этаже. Квартиры по большей части отдавались людям с ограниченным достатком, опрятным и чистым, но экономным.

Дверь в квартиру девушки была заперта. Майор Брэйн колебался с этим замком ровно столько, сколько нужно, чтобы достать ключ, который повернул бы засов; и его коллекция отмычек была достаточно полной, чтобы сократить эту задержку до периода менее четырех секунд. Он вошел в квартиру, оставив за собой дверь открытой; немного, достаточно трещины, чтобы застраховаться от тайного рывка с внешней стороны без его ведома.

Выдвинув несколько ящиков и помяв одежду, майор Брейн взял баночку с кольдкремом. На его лице отразилась досада, когда он увидел, что в банке было совсем немного сливок.

Но в ванной он нашел свежую банку, неоткрытую. Он открутил крышку, засунул завернутый в целлофан чек глубоко в жирную смесь. Он оставил его там на несколько секунд, а затем снова выудил. Вынимая его, он обильно намазал край банки холодным кремом и вытер пальцы удобным полотенцем, оставив излишек холодного крема размазанным по краю банки, глубокое отверстие в центре банки. крем.

Развернув целлофан, он оставил его на полке над умывальником — прозрачный квадрат бумаги, перемазанный кольдкремом; оставил его в такой форме, что сразу было видно, что он служил вместилищем для какого-то небольшого предмета.

Затем майор Брейн, спрятав фальшивый чек в карман, тщательно вытер руки, чтобы удалить все следы крема с кончиков пальцев, но позаботился о том, чтобы под ногтями пальцев осталось достаточно следов, чтобы их было легко обнаружить.

Он подошел к двери квартиры, выглянул наружу. Коридор казался пустынным. Крадучись, как вор в ночи, майор Брейн на цыпочках прокрался по этому коридору, подошел к лестнице, осторожно поднял их и вышел на тротуар.

Он сделал знак водителю такси.

"Женатый?" он спросил.

Мужчина кивнул.

"Дети?"

Еще один кивок.

— В таком случае запомните их, если что-нибудь случится, — сказал майор Брейн. — Твой первый долг — перед ними.

— Я скажу, что да! согласился таксист. — Что за рэкет?

— Ничего, — резко ответил майор Брейн. «Я просто хотел запечатлеть эту конкретную мысль в вашем уме. Сворачивайте в сторону Чайнатауна и езжайте так быстро, как только сможете. Держитесь темных переулков.

— Где в Чайнатауне?

«Это не имеет значения. Именно в этом общем направлении.

— И ехать быстро?

«Возьми их на двух колесах!»

"Залезай!" — отрезал водитель.

Он захлопнул дверь. Кабина завелась с рывком. Шины взвизгнули на первом повороте, но все четыре колеса остались на асфальте. Таксист справился лучше на втором повороте. Затем он чуть не опрокинулся, сворачивая в темный переулок.

Майор Брейн не выказывал никаких признаков нервозности. Он смотрел на дорогу позади себя, и его глаза были холодными и жесткими, морозными в их немигающем взгляде.

Они были на полпути к кварталу, когда машина вылетела на перекресток. Это был низкий родстер, мощный, способный развивать большую скорость, и он несся на такси, как ястреб налетает на воробья. Фары были темными, и машина мелькала в ночи, как какой-то зловещий хищник.

Такси только что свернуло на второй перекресток, когда родстер подъехал к нему. Раздался быстрый взрыв, который мог иметь обратный эффект. Такси вильнуло, потому что у него лопнуло заднее колесо. Затем он остановился на ободе и глухой стук-тук-тук отметил обороты, когда такси соскользнуло на тротуар и остановилось.

Таксист повернулся к майору Брейну с бледным лицом, начал было что-то говорить, затем вскинул руки так высоко, как только мог, кончиками пальцев упершись в крышу. Ибо он смотрел прямо в боевой конец крупнокалиберного автомата, который держал в руках одна из фигур, выпрыгнувших из родстера. Другая фигура держала пистолет-пулемет, направленный прямо в живот майора Брейна.

Оба мужчины были в масках.

«Кажется, проблемы с шинами», — сказал один из мужчин. Он говорил со своеобразным акцентом иностранца, чей язык скорее отрывистый, чем музыкальный.

Майор Брейн держал руки в поле зрения, но не поднимал их. — Да, — сказал он.

Мужчина с автоматом ухмыльнулся. Его сверкающие зубы были хорошо видны из-под защиты маски.

Он говорил по-английски с легкой фамильярностью человека, который с рождения не говорит ни на одном другом языке. — Лучше поезжай с нами, — сказал он. «Кажется, вы торопитесь, и потребуется время, чтобы починить эту шину».

— Я бы предпочел подождать, — сказал майор Брейн и улыбнулся.

— Я бы предпочел, чтобы вы поехали верхом, — вежливо сказал человек с автоматом, и дуло пистолета многозначительно дернулось, описав маленькую дугу, охватившую торс майора Брейна. «Возможно, вам будет полезнее ездить верхом».

— Спасибо, — сказал майор Брэйн. — Тогда я поеду.

Человек в родстере дал команду. «Открой ему дверцу машины», — сказал он.

Тот, что держал автомат, протянул левую руку и защелкнул дверцу.

— Хорошо, — сказал мужчина в родстере.

Майор Брэйн споткнулся. Когда он споткнулся, он выбросил вперед руку, чтобы удержать равновесие, а другой рукой вытащил из кармана сложенный чек. Он опустил голову, сунул чек в рот.

Человек с автоматом подскочил к нему. Мужчина с автоматом саркастически рассмеялся.

«Нет, не надо», — сказал он. "Возьми!"

Последние два слова были обращены к человеку, который держал автомат. Этот человек прыгнул вперед. Короткие пальцы, явно хорошо знакомые с анатомией человека, сжали нервные центры на шее майора Брэйна. Брэйн корчился от боли и открыл челюсть. Свернутый кусок тонированной бумаги упал на тротуар. Человек спикировал на него, поднял его жадными руками.

Всю ночь раздавался полицейский свисток.

« В! — рявкнул мужчина с автоматом.

Майор Брейн почувствовал, как руки обвили его, почувствовал, как его автомат вырвался из кобуры. Потом его затолкали в родстер. Шестерни столкнулись. Машина резко набрала скорость.

Позади себя майор Брейн слышал, как таксист зовет полицию, да так громко, что эхо отдавалось эхом от мрачных зданий, выстроившихся вдоль темной улицы.

На родстере зажглись фары. За рулем был человек, который держал автомат. Другой человек столпился рядом с шеей майора Брэйна, другой вонзил конец автомата в ребра майора Брэйна.

Человек за рулем знал город и свою машину. Машина держалась почти полностью в темных переулках и ехала стремительно. Через пять минут он свернул в переулок на крутом холме и медленно покатился вниз, колеса терлись о тормозные ленты.

Дверь гаража бесшумно открылась. Родстер въехал в гараж. Дверь закрылась. Фары родстера были выключены. Дверь открылась со стороны гаража.

"Хорошо?" — сказал голос.

"Мы поняли. Он нашел это. Мы схватили его. Он пытался проглотить его, но мы его получили».

"Где оно было?" — спросил голос из темноты.

«В баночке из-под кольдкрема в ее квартире».

Голос ничего не ответил. На несколько секунд их угнетала тяжесть темной тишины. Затем голос дал четкую команду.

— Введи его.

Человек, который вел машину, взял майора Брэйна за руку выше локтя. Другой человек, все еще державший майора Брейна за шею, решительно приставил пистолет к его ребрам.

«Хорошо, парень. Ничего смешного, — сказал тот, у кого был автомат.

Майор Брэйн шарил ногами, нашел пол. Охранники стояли по обе стороны от него, подталкивая его вперед. Дверь открылась, и я увидел сияние рассеянного света. Лестничный пролет вел вверх.

«Вверх и в них!» — сказал человек слева от майора Брейна.

Они поднялись по лестнице, сохраняя неуклюжий строй втроем. Наверху была лестничная площадка, потом коридор. Майора Брейна провели по коридору в комнату, обставленную с особой тщательностью, в комнату, где массивная мебель казалась карликом на фоне высоких потолков и широких окон. Эти окна были закрыты тяжелыми портьерами, которые были плотно задернуты.

Майора Брэйна втолкнули в кресло.

— Припаркуйся, парень.

Майор Брэйн откинулся на подушки. Его руки были на подлокотниках кресла. Комната была пуста, если не считать двух его охранников. Человека, чей голос отдавал приказы паре, нигде не было видно.

"Можно я закурю?" — спросил майор Брэйн.

Охранник в маске усмехнулся. «Брат, — сказал он, — если есть что покурить, я это сделаю. Просто сиди красиво, как будто тебя фотографируют, и не делай резких движений. У меня есть твой револьвер; а говорят, ты вся в фокусах, и если бы я увидел какие-нибудь внезапные движения, мне пришлось бы тебя вскрыть, чтобы посмотреть, не набит ли ты опилками или фокусами. Вы возбудили мое любопытство.

Майор Брэйн ничего не ответил.

Человек, взявший чек, целеустремленно направился к одному из выходов, отодвинул богатые портьеры и исчез.

Майор Брейн посмотрел на фигуру в маске, оставшуюся охранять его. Мужчина ухмыльнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Ты бы меня не узнал, даже если бы не маска.

Майор Брейн осторожно понизил голос. — Ты в этом деле из-за денег? он спросил.

Мужчина ухмыльнулся. — Нет, нет, брат. Ты неправильно меня понял. Я за свое здоровье!» И радостно засмеялся.

Майор Брейн был серьезен. «У них есть чек. Это все, что их волнует. Если ты отпустишь меня, там будут для тебя деньги.

Глаза блестели сквозь маску с презрительной оценкой.

— Думаешь, я дурак?

Майор Брэйн слегка наклонился вперед. «Они не причинят мне вреда, — сказал он, — а чека уже нет. Но есть и другие важные бумаги, которые я не хочу, чтобы они нашли. Они просто не могут их найти – не должны. Эти бумаги дорогого стоят для некоторых лиц, и было бы очень прискорбно, если бы они попали в руки этих людей, заинтересованных в чеке. Если бы вы только приняли эти бумаги и доставили их надлежащим сторонам, вы могли бы получить достаточно денег, чтобы сделать себя независимыми на долгие годы».

Глаза за маской больше не были презрительными. — Где эти бумаги? — спросил мужчина.

— Ты обещаешь, что доставишь их?

"Ага. Конечно."

— В моем портсигаре, — сказал майор Брейн. «Берите их — быстро!»

И он полуподнял руки.

Фигура в маске подошла к нему двумя быстрыми шагами.

«Нет! Держите руки опущенными. Я возьму портсигар – Во внутренний карман, а? Хорошо, парень; попробуй что-нибудь, и тебя ударят!» В левой руке он держал тяжелый пистолет, а правую сунул во внутренний карман майора Брейна. Он вытащил портсигар, ухмыльнулся майору Брейну и отступил назад.

— Я сказал, что доставлю их. Это было обещание. Единственное, чего я не обещал, так это того, кому я их доставлю. Я должен сначала посмотреть на них. Мне самому может быть интересно». И он злорадно поднял портсигар, нажал на защелку.

Этот портсигар был разработан майором Брейном как раз на случай такой чрезвычайной ситуации. Мужчина нажал на защелку. Половинки распахнулись, и пружинный механизм выстрелил мужчине в глаза полной струей аммиака.

Майор Брэйн вскочил со стула резким движением, которое было смертоносным и быстрым. Его правая рука скрестилась в ударе, который наносит только тренированный боксер. Это был точно рассчитанный по времени удар, мощные мускулы тела заработали, когда кулак начал вращаться.

Человек в маске поймал удар на пуговице челюсти. Майор Брэйн какое-то время прислушивался, но, похоже, никто не услышал, как упал мужчина. Он быстро подошел к двери, ведущей в холл, затем прошел по холлу и спустился по ступенькам в гараж. Он открыл дверь гаража, сел в родстер, включил зажигание, нажал на стартер. Мотор ожил.

В гараже загорелся свет. Гротескная фигура, спотыкаясь, вышла из двери, вырисовываясь черным пятном на фоне света гаража. Мужчина махал руками, кричал.

Майор Брэйн крутанул руль, и машину занесло за угол. За его спиной раздался одиночный выстрел; и пуля просвистела от мостовой. Больше выстрелов не было.

Майор Брэйн нажал на газ.

Он проехал три квартала на юг, направляясь в сторону Маркет-стрит. Увидел открытый гараж, притормозил машину, качнул рулем, вкатился в гараж.

— Склад, — сказал он.

«День, неделя или месяц?» — спросил человек в комбинезоне и линялом пальто, который ссутулился.

«Всего на час или два; может быть, всю ночь».

Дежурный ухмыльнулся. — Четыре бита, — сказал он.

Майор Брейн кивнул, вручил ему полдоллара, получил картонный прямоугольник с номером. Он повернулся, вышел из гаража, остановился у тротуара и разорвал пронумерованный картон на мелкие кусочки. Затем он пошел, направляя свои шаги по тому же маршруту, что и в родстере.

Он услышал рычание гоночного мотора, своеобразный визг, издаваемый протестующими шинами, когда поворот проходится слишком быстро, и шагнул назад в дверной проем. Мимо пронеслась туристическая машина. В нем было трое мужчин; три мрачные фигуры, которые сидели очень прямо и чьи руки были скрыты.

Когда машина проехала, майор Брейн вышел из машины и продолжил свою быструю прогулку обратно к дому, из которого он сбежал.

Он пошел вверх по холму. В гараже уже было темно, но дверь все еще была открыта.

Майор Брейн шел осторожно, но сохранял скорость. Он проскользнул в темный гараж, подождал, подошел, попробовал открыть дверь, которая открылась на лестничный пролет. Теперь дверь была заперта изнутри. Майор Брэйн остановился, приложил глаз к замочной скважине. Ключ, как он увидел, был в замке.

Он достал свои отмычки, а также длинный перочинный нож с тонким лезвием. Острием лезвия ножа он водил концом ключа по кругу, вверх и вниз, вверх и вниз. Постепенно, по мере того как он освобождал ключ, более тяжелый конец, содержащий фланец, имел тенденцию опускаться. Майор Брейн манипулировал ключом до тех пор, пока у этой тенденции не появилось достаточно возможностей для самоутверждения. Затем он нажал острием ножа. Ключ выскользнул из замка и с глухим стуком упал на пол с другой стороны двери.

Майор Брейн вставил отмычку, надавил на ключ, почувствовал, как засов щелкнул, и открыл дверь. Маленькая прихожая с лестничным пролетом была перед ним. Майор Брейн осторожно поднялся по этой лестнице. Его глаза были прищурены, тело готово к быстрому действию.

Он добрался до коридора наверху лестницы и осторожно начал спускаться. Он мог слышать голоса из комнаты в конце коридора, голоса возбужденного разговора. Майор Брэйн избегал этой комнаты, но проскользнул в комнату, примыкавшую к ней. В этой комнате было темно; и майор Брейн, закрыв за собой дверь, прислушался, пока он стоял совершенно неподвижно, сосредоточив все свои способности.

Он так и стоял, когда раздался щелчок туго натянутого выключателя, и комнату залил свет.

У выключателя стоял довольно высокий мужчина с черной бородой и глазами цвета тусклого серебра, держа в руке, состоящей из костлявых суставов, длинных пальцев и черных волос, огромный автомат.

— Садитесь, майор Брейн, — сказал мужчина.

Майор Брейн вздохнул, потому что это был тот человек, чье имя майор Брейн подделал для фальшивого чека.

Мужчина усмехнулся. — Знаете, майор, я ожидал вашего возвращения. Умный, не так ли? Но после того, как человек несколько раз имел с тобой дело, он учится предугадывать твои маленькие махинации.

Майор Брэйн ничего не ответил. Он стоял неподвижно, стараясь не шевелить руками. Он знал этого человека, знал его безжалостную жестокость, проницательную изобретательность его ума, убийственную решимость, которая им двигала.

— Садитесь, майор.

Майор Брейн подошел к стулу и сел.

Мужчина с бородой позволял кончикам своих белых зубов блестеть под блеском темных волос, гладко и ровно ниспадавших на его верхнюю губу. Кончик остроконечной бороды дрожал, мышцы подбородка дернулись. — Да, — сказал он, — я ждал твоего возвращения.

Майор Брейн кивнул. — Я не знал, что ты здесь, — заметил он. — Иначе я был бы более осторожен.

— Спасибо за комплимент, майор. Между прочим, мои соратники здесь знают меня под именем Бринкхоф. Было бы очень прискорбно, если бы они узнали о моей настоящей личности или о моих связях».

— К несчастью для вас? — многозначительно спросил майор Брейн.

Зубы снова заблестели, а губы растянулись в безрадостном и почти беззвучном смехе.

— К несчастью для нас обоих, майор. Немного жаль для меня, но вдвойне – втройне – для вас».

Майор Брейн кивнул. — Очень хорошо, мистер Бринкхофф, — сказал он.

Тусклые серебряные глаза смотрели на него задумчиво, угрюмо. «Довольно умно с вашей стороны подготовить подделку, которую вы могли бы использовать в качестве отвлекающего маневра, чтобы протащить по следу», — сказал он. «Вот что получается из доверия подчиненным. Как только они сказали мне, как неуклюже ты пытался засунуть чек в рот и проглотить его, я понял, что их обманули. – Глупцы! Они смеялись над твоей неуклюжей попыткой! Ба!»

Майор Брэйн склонил голову. — Спасибо, Бринкхофф.

Зловещие огни отражались в тусклых серебристых глазах. — Ну, — прохрипел мужчина через мгновение, — что ты с ним сделал?

"Оригинал?"

«Естественно».

Майор Брэйн глубоко вздохнул. «Конечно, я поместил его туда, где вы никогда его не найдете».

Зубы снова заблестели, когда мужчина усмехнулся. — Нет, майор. Вы воспользовались своим приходом сюда, чтобы спрятать его где-нибудь в комнате — может быть, в подушке кресла. Когда вы сбежали, вы в спешке бросились в погоню. Вы вернулись, чтобы получить чек.

Майор Брейн покачал головой. "Нет. Чека нет в доме. Я поместил его там, где это было бы безопасно. Я вернулся за девушкой.

Хмурый взгляд разделил лоб мужчины. — Ты его спрятал?

Майор Брейн тщательно подбирал слова. «Я уверен, что это безопасно для обнаружения», — сказал он.

Бородатый, выругавшись, направился к майору Брейну.

— Будь ты проклят, — прохрипел он, — я верю, что ты говоришь правду! Я сказал им, что ты вернешься за девушкой. Вот почему я заставил их вести громкий разговор в соседней комнате. Я думал, ты попытаешься проскользнуть сюда и подслушать, особенно если в комнате темно.

Майор Брэйн склонил голову. — Хорошо аргументированно, — сказал он. Его голос был таким же безлично-вежливым, как у теннисиста, который бормочет «хорошо сыграно» своему противнику.

На долгие три секунды двое мужчин встретились взглядами.

-- Есть способы, -- сказал бородач, заканчивая это долгое грозное молчание, -- заставить ослабеть даже самое мужественное сердце, заставить говорить даже самые упрямые языки.

Майор Брэйн пожал плечами. «Конечно, — сказал он, — я надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы думать, что я проигнорирую этот факт и не приму меры, чтобы защититься от него».

"Такой как?"

«Например, увидел, что чек был полностью выведен из-под моего контроля, прежде чем я вернулся».

— Думаешь, это сделает тебя невосприимчивым к убеждению? — насмешливо спросил бородатый мужчина.

Майор Брэйн кивнул головой. — Думал, что не станешь тратить время на пытки, когда они не принесут тебе пользы и когда у тебя так мало времени.

— Времени так мало, майор?

"Да. Я скорее думаю, что теперь, когда этот чек будет обнародован, вам будет чем заняться. Вам предстоит сделать совершенно новые приготовления, а у вас мало времени. Правительство Нанкина и правительство Кантона будут вынуждены урегулировать свои разногласия, как только информация об этом чеке станет достоянием общественности».

Бородач выругался, горько, жестко.

Майор Брейн сидел совершенно неподвижно.

Бородатый повысил голос. "Все в порядке. А вот и он. Войдите."

Дверь комнаты, в которой произошел громкий разговор, распахнулась. Четверо мужчин нетерпеливо ввалились в комнату. Они не были замаскированы. Майор Брейн не знал ни одного из них. Они с любопытством уставились на него.

Бородатый мужчина сердито посмотрел на них. «Он утверждает, что выбросил оригинальный чек в надежном месте», — сказал он. — Он достаточно умен, чтобы сделать что-то такое, что трудно будет проверить. Чек может быть в доме. Он мог оставить его в комнате, где сидел; а может быть, он подобрал его, когда пришел во второй раз, и положил куда-нибудь, куда мы и не подумали бы заглянуть. Он такой умный.

«Сначала обыщите его, а потом обыщите дом. Затем идите по следу автомобиля. Он бы не зашел далеко. Он вернулся слишком рано. . . Тем не менее, он не оставил бы его припаркованным на улице. Он бы знал, что мы это заметим. Должно быть, он оставил его в гараже. . ».

Майор Брэйн вежливо прервал его. «Извините, он в гараже. Я оставил его там и разорвал билет. Я не знал, что вы были здесь в то время, Бринкгоф, иначе я бы избавил себя от неприятностей.

Бородатый мужчина формально склонил голову. "Спасибо. Теперь, поскольку мы так хорошо понимаем друг друга, и поскольку вы проявили такую склонность к сотрудничеству, есть возможность, что мы можем еще больше упростить дело. Мы можем заключить сделку, мы двое. Я отдам тебе девушку за чек.

Майор Брэйн улыбнулся покровительственной и укоризненной улыбкой, которой родители одаривают не по годам развитого ребенка, пытающегося получить несправедливое преимущество. "Нет. Теперь этот чек придется исключить из обсуждения».

«Мы получим это в конце концов».

— Едва ли я так думаю.

«То, что произойдет с девушкой, вряд ли является приятной темой для обсуждения. Вы видите, что здесь затрагиваются очень важные политические вопросы. Вы, мой дорогой майор, и я давно научились не поддаваться эмоциям в политических вопросах. К сожалению, некоторые из моих подчиненных — или, возможно, мне следует называть их коллегами — все еще находятся на эмоциональной стадии. Если они считают, что важные политические проблемы были сформированы кражей чека, и что эта девушка виновата... . . — Он прервался, многозначительно пожав плечами.

Майор Брейн вздохнул. Вздох был похож на зарождающуюся зевоту. — Как вы сами так метко заметили, — равнодушно сказал он, — мы научились не поддаваться эмоциям в политических вопросах.

Бородатый мужчина усмехнулся. — Я думал, ты пришел сюда из-за девушки.

"Я сделал."

— Не похоже, чтобы вы стремились избавить ее от неприятного опыта.

Майор Брейн сделал легкий жест плечами. «Меня наняли для восстановления чека. Я подумал, что это может быть хорошим планом, чтобы спасти девушку на всякий случай.

Бородач вдруг потерял подобие уравновешенности, свою культурность. Он сделал быстрый шаг вперед, его борода ощетинилась, сильные белые клыки за ней контрастировали с угольно-черной бородой.

"Будь ты проклят! Мы вытянем из вас этот чек. Мы будем жарить вас в горячем жире, понемногу. Мы сдерем кожу и воткнем в плоть горящие сигары. Хорошо . . ». Он задохнулся от самой ярости своего гнева.

На этот раз майор Брэйн откровенно зевнул. «Приди, приди!» он сказал. «Я думал, что мы уже переросли эти детские проявления эмоций! Мы играем в большую политику, мы вдвоем. Если вы проиграли чек, вы проиграли бой. Пытки из мести ничем тебе не помогут.

— Это заставит тебя страдать! Это избавит вас от любого вмешательства в будущем. Вы заблокировали слишком много моих планов до этого!

Майор Брейн кивнул. Как будто он рассматривал безличную проблему. — Конечно, — вежливо пробормотал он, — если вы так на это смотрите!

Мужчина угрюмо повернул свои тусклые серебряные глаза на остальных, которые стояли с угрюмым вниманием. «Обыщите его. Потом дом. Потом улицы».

Мужчины выступили вперед. Они были тщательны в поиске и вовсе не нежны. Майор Брэйн помогал им везде, где мог. Вывернули карманы, забрали все личные вещи, обыскали обувь, подкладку пальто, лацканы пальто, под воротником.

Затем они разделились на две группы. Одна обыскала дом, другая группа – улицу. Человек с бородой остался с майором Брейном, сердито глядя на него, о характере его мыслей указывала смуглая кожа, сжатые кулаки, ровные брови.

Майор Брейн задумчиво посмотрел на него. — Девушка здесь? он спросил.

Ответом ему был презрительный, издевательский смех.

— Я просто спросил, — сказал майор Брэйн, — потому что вам очень выгодно следить за тем, чтобы она не пострадала. Прежде чем вернуться домой, я, конечно, позвонил ее друзьям.

Бородатый мужчина вздрогнул. Несмотря на себя, он изменил цвет. "Да?" он спросил. — А что, по-вашему, должны делать ее друзья?

Майор Брэйн поджал губы. «Вероятно, — заметил он, — они не были бы так неразумны, чтобы штурмовать дом; но они хорошо разбираются в некоторых косвенных вопросах. У вас могут возникнуть проблемы с выходом из дома.

Тусклые серебряные глаза смотрели на него пренебрежительно. "Ты врешь!" — сказал человек, известный под именем Бринкхоф.

Майор Брейн сделал жест ладонями, осуждающий жест, частично извиняющийся.

-- Иногда, -- сказал он, -- я в тебе разочаровываюсь, Бринкгоф. Да, у тебя есть определенная проницательность. Но вам не хватает перспективы, широты взгляда; а вы невыразимо простодушны!»

Последнее замечание было подобно удару хлыста.

"Общий!" — закричал разъяренный мужчина. «Я, в чьих жилах течет кровь трехтысячелетнего царствования! Обыкновенный, ты мразь из канавы! Я нарисую прицел этого пистолета на твоем проклятом лице! Просто вкус того, что вы можете ожидать. . ».

Он прыгнул вперед, взмахнув рукой так, что прицел пушки сделал внезапную острую дугу. Но лба майора Брэйна не было на месте, когда прицел пронесся по воздуху. Майор Брэйн откинулся на спинку стула; и когда он подошел, он наблюдал взмах руки, поднимая ногу со всей силой, на которую он был способен. Нога попала в запястье разъяренного человека, и пистолет крутанулся в воздухе, кувырком полетев. Стул рухнул на пол, майор Брейн откатился.

Бринкгоф увидел опасность и отпрыгнул назад. Его костлявая, умелая рука потянулась к воротнику пальто и потянулась к рукоятке спрятанного ножа.

Он поймал нож, выдернул его и опустил. Свет отражался от вращающейся стали. Майор Брейн вскинул руки в футбольном подкате. На мгновение показалось, что нисходящий удар ножа вот-вот пробьет майора Брейна между плечами. Но майор был первым, кто достиг своей цели, во-первых, благодаря той части часового тика, которая кажется такой длинной, когда люди борются не на жизнь, а на смерть, а между тем является наименьшей единицей измерения времени.

Вес майора обрушился на голени человека с помутневшими серебряными глазами. Удар отбросил его назад. Удар ножа стал диким. Двое мужчин пошатнулись, разбились. Человек с бородой закричал, извивался.

Снаружи по коридору топали бегущие ноги. С верхнего этажа доносились и другие голоса.

Майор Брэйн взмахнул кулаком. Крики Бринкгофа прекратились. Мгновенно майор Брэйн вскочил на ноги, гибкая, как кошка. Он кинулся к креслу, лежавшему на полу, приподнял его, подержал в воздухе некоторое время, а затем швырнул прямо в оконное стекло.

Кресло проделало в стекле большую неровную дыру. Раздался треск, звон падающих осколков стекла. Затем стул выдвинулся наружу и исчез в ночи. Внизу раздался глухой стук.

Майор Брэйн прыгнул к закрытой двери в одной из сторон комнаты. Он распахнул ее и обнаружил, что она ведет не в соседнюю комнату, как он надеялся, а в чулан. В шкафу было полно стопок бумаг, бумаг, сложенных в пачки и перевязанных лентой.

Майор Брейн прыгнул внутрь, вскарабкался на свертки, толкнул лапой дверь, пытаясь закрыть ее. Ему удалось лишь частично, когда он услышал, как дверь в комнату распахнулась, и в комнату послышался звук катапультирующихся тел.

Внезапно звуки прекратились. Это, рассудил майор Брэйн, ненадежно взгромоздившись на скользкую стопку документов, будет, когда другие, кто войдет в комнату и оглядится, увидит бессознательное тело Бринкгофа, растянувшегося на полу, у окна с огромной зазубренной дырой.

"Ушел!" голос дрогнул и добавил проклятие.

«Выпрыгнул из окна. . ».

"Быстрый! После него. - Нет, нет, не так! Закройте блок! Сигнал другим! Он в пятидесяти ярдах от нас. Включите красные огни. Торопиться!"

Снова торопливо застучали ноги. Майор Брейн слышал возбужденные крики, комментарии, которые перекликались между собой.

Сквозь полуоткрытую дверь чулана виднелся небольшой участок освещенного пола комнаты. Майор Брейн целых две секунды наблюдал за этим участком пола, чтобы увидеть, не пересекают ли его какие-нибудь движущиеся тени. Теней не было. Комната казалась совершенно безмолвной.

Майор Брейн попытался бесшумно сойти со своего насеста, но пачка документов накренилась, соскользнула. Майор Брейн откинулся назад, потерял равновесие, раскинул руки и ворвался через дверь шкафа в комнату.

Бринкхоф растянулся на полу. Над ним склонился человек, и этот человек, очевидно, как раз рылся в карманах Бринкгофа, когда майор Брейн, катапультировавшись из чулана, заставил его испуганно замереть.

Он посмотрел на майора Брэйна, и майор Брейн воспользовался своим первым моментом удивления. Он поспешил. Мужчина вскочил на пятки, отпрыгнул назад вовремя, чтобы избежать инерции того первого рывка. Майор Брейн нанес скользящий удар левой. Потом спохватился, развернулся и ударил правой.

Тогда он понял, что человек, с которым ему пришлось иметь дело, был обучен джиу-джитсу. Слишком поздно он попытался сбить другого слева. Он попал ему в правое запястье; прострелена нога; рука метнулась вниз с сокрушительной силой.

Майор Брэйн достаточно хорошо знал метод нападения, чтобы понимать, что есть только одна возможная защита. Сопротивление означало бы, что ему сломали руку. Руки другого были в состоянии оказать огромное влияние на собственный вес жертвы. Поэтому майор Брэйн сделал единственное, что могло его спасти. Еще до того, как последняя унция давления оказала влияние на его руки, он бросился в кружащееся сальто, используя инерцию своего рывка, чтобы раскачивать его снова и снова.

Он закружился в воздухе, как вертушка, и рухнул на пол. Но даже когда он был в воздухе, его мозг, обученный мгновенному восприятию всех ракурсов любой данной ситуации, помнил пистолет, выбитый ногой из руки Бринкгофа.

Майор Брейн развернулся, даже когда на него мчалось мерцающее очертание его противника. Его когтистая рука нащупала и нашла автомат. Другой набросился, и автомат вонзился ему в ребра.

«Я нажму на курок, — сказал майор Брейн, его слова были приглушены тяжестью другого, — ровно через полторы секунды!»

Слова возымели желаемый эффект. У майора Брэйна была репутация делать именно то, о чем он говорил, и фигура, которая была на нем, откинулась назад с поднятыми руками.

Майор Брейн, все еще лежавший на полу, выставил пистолет вперед, так что его было хорошо видно.

Со двора, за окном, слышались тихие мужские голоса, приближавшиеся к тому месту, где шлепнулся стул.

«Не двигайся!» — сказал майор Брейн.

Человек, стоявший перед ним, скривил губы в безмолвном рычании, а затем позволил своему лицу стать совершенно невыразительным.

Майор Брэйн улыбнулся ему. «Интересно, — сказал он, — что вы искали, мой друг?»

Мужчина не издал ни звука.

— Спиной к стене, — сказал майор Брейн.

Мужчина помедлил, а затем уловил стальной блеск в глазах майора Брэйна. Он медленно попятился. Майор Брейн поднялся на колени, затем на ноги. Его глаза были почти мечтательными от концентрации.

-- Вам нужно что-нибудь, -- размышлял майор Брэйн, -- что должно быть при себе у Бринкгофа; но вы не хотите, чтобы остальные члены банды знали, что вы этого хотите. Вы бы закричали, если бы действительно были одним из них, и рискнули бы на моей стрельбе. Ответ в том, что вы враждебны. Вероятно, другие даже не знают, что ты здесь.

Человек, стоявший у стены, тяжело дышал. Теперь, когда майор Брейн резюмировал ситуацию, он держал себя неподвижно, даже его плечи перестали подниматься и опускаться. Он как будто затаил дыхание, чтобы лучше сдержать возможную измену своим мыслям через какое-то невольное начало удивления.

Майор Брейн двинулся к бессознательному телу человека, известного под именем Бринкхофф. Снаружи донесся ряд криков; ярость, удивление, разочарование, выкрикивали инструкции. – Нападавшие обнаружили, что преследовали только стул, выброшенный из окна.

Майор Брейн оставался столь же спокойно-хладнокровным, как будто в его распоряжении было достаточно времени.

«Поэтому, — сказал он, — нужно искать, пока я не найду то, что вы искали, и… . ».

Его пленник больше не мог выдерживать такое напряжение. Уже по топоту бегущих ног было ясно, что остальные идут к дому. Мужчина выпалил на превосходном английском:

— Он в бумажнике, во внутреннем кармане. Это ничего, что касается вас. Это относится к другому делу. Мое правительство хочет этого. Они убьют меня, если найдут, и тебя убьют. Дайте мне бумагу, и я покажу вам девушку.

Майор Брэйн улыбнулся. — Достаточно справедливо, — сказал он. «Нет, не двигайся. Еще нет!" Его руки полезли во внутренний карман Бринкгофа, вытащили кожаную папку, извлекли документ. Человек у стены тяжело дышал, как будто бежал. Его руки то сжимались, то разжимались. Где-то в доме хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги. Бринкгоф пошевелился и застонал.

Майор Брейн сделал паузу, чтобы бросить быстрый взгляд на документы, которые он извлек из кожаной папки. Он улыбнулся, кивнул.

— Хорошо, — сказал он. «Это шаг. Покажи мне девушку».

— Сюда, — сказал мужчина и побежал в угол комнаты. Он открыл дверь, открыл еще один шкаф, надавил на часть стены. Он открылся на лестничном пролете.

Майор Брейн последовал за ним, позаботившись о том, чтобы закрыть на этом листке бумаги заявление о дверце шкафа. Мы предполагаем, что у них есть фотостат этих писем. Ничто в письмах не противоречит этим трем утверждениям. Вы не должны повторять их так часто, чтобы Джексоны не заподозрили. Достаточно часто, чтобы прочно закрепить их в памяти. Тогда мы подождем, пока одно из этих ложных заявлений не появится снова, прямо или косвенно, в следующем письме, которое вы получите от своего мужа.

— А если они это сделают, это будет означать, что…

— Что армейский отчет о смерти вашего мужа был верным. И что Джексоны провернули одну из самых неприятных мелких сделок, о которых я когда-либо слышал. Очень умно, очень жестоко и, если не считать вашей храбрости, миссис Эйнтрелл, очень эффективно.

С наигранным спокойствием Фрэнси сказала: — Вы говорите, что это звучит логично, и мне было бы легче, если бы я могла в это поверить. Но я знаю, что Боб жив».

— Я просто прошу вас иметь в виду возможность того, что его может не быть в живых. В противном случае, если это второе письмо окажется поддельным, вы можете сломаться перед ними».

— Она не сломается, — сказал Клинт.

Фрэнси одарила его быстрой улыбкой. "Спасибо."

«Просто наберитесь терпения, — сказал Осборн. «Продолжайте передавать им данные. Время от времени пропускайте день, чтобы выглядеть лучше. Мы пытаемся найти их канал связи. Когда мы его найдем, мы хотим, чтобы вы потребовали следующее письмо от вашего мужа. Может быть, мы можем заставить вас рискнуть и пригрозить перекрыть поток данных, если вы не получите письмо. Но подружитесь с ними сейчас и работайте с этой информацией».

Той ночью Фрэнси шла по прибрежной тропинке к лагерю Джексонов. Она увидела Стюарта через окно в гостиной. Он впустил ее. Бетти сидела в другом конце комнаты и вязала.

— На этот раз немного стремишься доставить, не так ли? — спросил Стюарт. Он закрыл за ней дверь, и она отдала ему свернутую пачку. Он небрежно взглянул на него.

— У тебя что-то на уме, Фрэнси?

— Могу я сесть?

— Пожалуйста, — сказала Бетти.

Фрэнси села, чувствуя их настороженность в связи с этим отклонением от рутины. «Это кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить», — сказала она. — Я… я знаю, что у меня никогда не хватило бы наглости сознательно попробовать. Здесь, в сердце Сан-Франциско, он наткнулся на шпионское гнездо, возможно, штаб-квартиру волков-одиночек дипломатии, преступников, которые бежали впереди стаи, безжалостно совершая поступки, за которые ни одно правительство не осмелилось взять на себя даже частичную ответственность.

Майор Брэйн вышел в подвал. Он мог видеть пару ног, спускающихся по лестнице в подвал.

Майор Брейн заметил канистру с бензином. Захваченный им автомат дважды рявкнул. Один выстрел расколол лестницу прямо под ногами спускавшегося человека, заставив его резко остановиться. Другой выстрел разорвал канистру с бензином.

Жидкость вылилась, растеклась по цементному полу подвала, майор Брэйн бросил спичку, шагнул обратно в комнату, служившую пыточной, и закрыл дверь.

Из подвала донесся громкий пуф! затем рев, треск звук.

Сразу же майор Брэйн отбросил из своих мыслей подвал и обратил внимание на комнату, в которой он очутился. Девушка привела в порядок одежду, нашла пальто. Она смотрела на него блестящими глазами и молчаливыми губами.

Майор Брэйн поджал губы. Казалось, из комнаты не было выхода; тем не менее он знал, с каким типом ума ему приходится иметь дело, и чувствовал, что будет возможность.

Треск становился все громче. Майор Брэйн слышал бешеный стук охваченных паникой ног этажом выше. Затем раздался взрыв, за которым последовала серия взрывов из подвала. Это будут разрывы патронов.

Майор Брейн опрокинул комод, чтобы осмотреть стену за ним. Он взял молоток и забил цементный пол. Он настороженно взглянул на потолок, изучил его.

Девушка молча наблюдала за ним.

Костер теперь бурлил пламенем, потрескивал, ревел. Дверь комнаты, в которой они оказались, начала коробиться от жары.

Майор Брэйн был так спокоен, как будто решал шахматную задачу за сигаретой и ликером. Он передвинул коробку. Коробка не опрокинулась как надо. Вместо этого он повернулся. В стене появилось продолговатое отверстие, когда качающаяся коробка отодвинула плиту из твердого бетона.

Вдалеке завыла пожарная сирена. Больше не было звука бегущих ног над камерой пыток.

Ночь разорвал автомобильный выхлоп. Из очага пожара раздались более сильные взрывы; затем страшный взрыв, разорвавшийся в искривленной двери. Адское красное ревущее пламя показало свою отвратительную пасть. Тепло превратило комнату в печь. Красное пламя окаймляло извивающийся вихрь черного дыма.

Майор Брейн бросил на инферно небрежный взгляд и отошел в сторону, позволяя девушке присоединиться к нему. Она уверенно шла в его сторону, и вместе они прошли по коридору, поднялись по лестнице.

Они подошли к тому, что казалось сплошной стеной. Майор Брейн оттолкнул его. Он был сделан из гипса и планки и, несомненно, качался на оси. У майора Брэйна не было времени найти защелку, закрывавшую отверстие; он ударил ногой, пробил дыру в штукатурке. Когда он заглянул в отверстие, то увидел комнату, обставленную как спальня. Было пустынно.

Его второй удар выбил пружинный механизм, управлявший дверью. Часть оштукатуренной стены развернулась. Майор Брэйн провел девушку в комнату, рядом с ним был наготове автомат Бринкгофа. Они прошли через комнату к проходу.

Открытая дверь вела в ночь, открывала вид на улицу снаружи, уже заполненную любопытными зрителями, показала бегущих со шлангом пожарных. Но майор Брэйн повернулся в другом направлении.

— Сюда, — сказал он. «Это позволит избежать объяснений».

Они побежали по коридору к заднему выходу. Майор Брэйн узнал лестницу, ведущую в гараж. Он направил девушку к ним.

В гараже она остановилась, осмотрелась. На скамейке лежала деревянная ручка домкрата. Девушка остановилась, чтобы поднять его.

Майор Брейн ухмыльнулся ей: «Вам это не понадобится. Они все нырнули в укрытие, — сказал он.

Девушка ничего не сказала, чего он и ожидал.

По переулку выбежал пожарный, жестами отдавая приказы другим мужчинам, которые тащили шланг. Он бросил острый взгляд на майора Брейна и девушку.

«Уходи отсюда!» он закричал. — Вы внутри линии огня. Вас убьют, сунув нос в опасные зоны».

Майор Брейн извиняюще поклонился. — Это опасная зона? — спросил он, широко раскрыв глаза от своей невинности.

— фыркнул пожарный.

«Конечно. Убирайся!"

Майор Брэйн последовал инструкциям. Они подошли к огневым рубежам на углу, свернули в темный подъезд здания. Майор Брейн выглянул наружу и что-то прошептал девушке.

«Мы не хотим, чтобы его видели выходящим из этого района. Нужно дождаться, пока они войдут во второй шланг, затем проскользнуть в тени и… . ».

Он почувствовал позади себя тихий шорох. Он обернулся, испуганный, как раз вовремя, чтобы увидеть, как ручка домкрата опускается. Он попытался вскинуть руку, но было слишком поздно. Ручка домкрата упала ему на голову. Он боролся, чтобы сохранить свои чувства. Перед его глазами вспыхнули ослепляющие огни, его охватила черная тошнота. Казалось, что-то взорвалось в его мозгу. Он понял, что это второй удар рукоятки домкрата, и больше ничего не знал, кроме того, что огромная поглощающая стена черноты задушила его стремительными объятиями.

Когда он в следующий раз что-то понял, это была серия толчков и покачиваний, перемежающихся демоническими криками. Крики то нарастали, то стихали через равные промежутки времени, раскалывая измученную голову майора Брейна, словно их проткнули зубьями пилы.

Потом он их опознал. Это был вой сирены, а он ехал в машине скорой помощи.

Звякнул колокол. Крики стихли. Скорая помощь остановилась, дала задний ход. Дверь открылась. Руки соскользнули с носилок. Майор Брейн застонал, попытался сесть, его охватили слабость и тошнота. Он снова потерял сознание.

Следующее, что он помнил, был яркий свет в его глазах и что-то успокаивающее на голове. Он чувствовал, как мягкие руки гладят его, завершая повязку.

Он открыл глаза. Медсестра смотрела на него без жалости, без презрения, просто как приемная сестра смотрит на любой мелкий случай.

«Вы прошли линию огня и попали в опасную зону», — сказала она. — Что-то упало тебе на голову.

У майора Брэйна хватило присутствия духа, чтобы вздохнуть с облегчением, что китаянка забрала с собой его автомат. Чтобы иметь это при себе, когда его нашли, потребовалось бы объяснение.

«Китайская девочка рассказала им о том, что видела, как вы пытались пробежать линию, когда что-то упало со здания», — сказала медсестра. — Ее имя записано, если вам нужен свидетель чего-либо.

Майор Брейн усмехнулся. — Совсем не обязательно, — сказал он. — Я просто был неосторожен, вот и все.

— Я скажу, что да, — сказала медсестра, помогая ему сесть прямо. "Чувствовать себя лучше?"

Майор Брейн спустил ноги с края операционного стола.

«Думаю, я смогу все исправить», — сказал он.

Она помогла ему сесть на стул, дала ему стимулятор. Через пятнадцать минут он смог вызвать такси и покинуть больницу. Он сразу же отправился в свой отель.

Он прошел мимо клерка, который с любопытством уставился на его забинтованную голову; он поднялся на лифте, пошел в свою комнату. Вставил ключ, открыл дверь. Запах китайского табака ударил ему в ноздри.

— Не включайте свет, — сказал голос, и майор Брейн узнал в нем голос старого китайского мудреца, который и побудил его к выполнению своей миссии.

Майор Брейн поколебался, вздохнул, вошел в комнату и закрыл дверь.

— Я пришел принести свои извинения, — сказал старик, сгорбленная фигура темной тайны в затемненной комнате, освещенная только тем светом, который проникал через оконную раму над дверью.

— Не упоминайте об этом, — сказал майор Брэйн. «Я был неосторожен».

— Но, — сказал мудрец. «Я хочу, чтобы вы поняли. . ».

Майор Брэйн рассмеялся. «Я понял, — сказал он, — как только увидел, как рукоятка домкрата опустилась мне на голову. У девушки был спрятан чек, и она хотела получить его немедленно. Она не могла быть уверена, что мое спасение не было просто уловкой со стороны ее врагов. У меня не было никаких признаков того, что я пришел от ее друзей. Поэтому вполне возможно, что ее враги, видя, что пытки не принесут пользы, устроили фальшивое спасение, надеясь заманить ее в ловушку, чтобы она отвела своего предполагаемого спасителя туда, где был спрятан чек. Я должен был предвидеть именно такую мысль с ее стороны.

Старик поднялся на ноги.

Майор Брейн услышал, как он вздохнул.

«Приятно иметь дело с понимающим человеком, — сказал он.

Майор Брейн видел, как он подошел к двери, открыл ее, увидел силуэт сгорбленной фигуры на фоне продолговатого света из коридора.

— Она бросила чек в корзину для мусора рядом со своим столом, когда узнала, что ее кража раскрыта, — сказал старик и закрыл дверь.

Майор Брэйн несколько секунд сидел в темноте, прежде чем включить свет. Сделав это, он увидел две вещи на столе, возле которого сидел старик. Одной из них была белая нефритовая фигура Богини Милосердия, фигура, вырезанная с бесконечным мастерством и терпением, фигура, которая взволновала сердце коллекционера майора Брейна. Он сразу понял, что это нечто почти бесценное. Вторым предметом был кошелек, набитый купюрами крупного достоинства.

Майор Брейн оценивающим взглядом осматривал нефритовую фигурку, почти благоговейно касался ее кончиками пальцев целых десять минут, прежде чем даже подумал пересчитать деньги в кошельке. Сумма была достаточная.

Затем майор Брэйн разделся и забрался в постель. Через час он встал, принял десять гран аспирина и заснул. Он проснулся утром, вскочил с кровати и вытащил из-под двери утреннюю газету.

Заголовки сообщали, что представители кантонского правительства согласились проконсультироваться с Чан Кайши в международном порту Шанхая с целью уладить свои внутренние трудности, чтобы Китай мог выступить несломленным фронтом перед своими внешними врагами.

Майор Брейн вздохнул. Это была тяжелая ночная работа, но результаты были быстрыми.

По пути к завтраку он столкнулся с ночным лифтером.

«Прошлой ночью ко мне заходил старый китаец, — сказал он. «Во сколько он пришел?»

Оператор смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Во время моего дежурства не было ни одного китайца, — сказал он.

Майор Брейн кивнул. «Возможно, — сказал он, — я ошибся».

Если подумать, китайский мудрец никогда бы не оставил следов, которые можно было бы проследить до майора Брейна. Несомненно, события предыдущей ночи были таковы, что ни один человек и ни одно правительство не желали быть официально отождествленными ни с их успехом, ни с неудачей.

Майор Брэйн был волком-одиночкой, бродившим по дипломатической опасной зоне; но у него не было бы этого иначе.


ДЖОН Д. МАКДОНАЛЬД


Преданный


Это был полдень бабьего лета в середине октября — полдень воскресенья. Фрэнси вернулась в лабораторию, в пяти милях от хижины на берегу озера, но доктор Блэр Кудахи, администратор, выгнал ее, заявив, что он достаточно лжесвидетельствует в отчетах о рабочем Воскресенья тоже.

Итак, Фрэнси Эйнтрелл забралась обратно в свой седан десятилетней давности и, грохоча, по ухабистому шоссе поехала обратно в маленькую хижину. Она сидела на миниатюрном крыльце, прислонившись спиной к деревянной стойке, сцепив пальцы на обтянутом синими джинсами колене.

Работа, как она узнала, была одним из анестезирующих средств. Работа и время. Все они говорили об исцеляющем чуде времени. Как будто каждая секунда может быть еще одним крошечным слоем изоляции между тобой и Бобом. И однажды, когда пройдет достаточно секунд, минут и лет, вы сможете посмотреть в свое зеркало и увидеть лицо, достаточно старое, чтобы быть матерью Боба, и его лицо останется молодым и неизменным в памяти.

Но она могла смотреться в дрожащее зеркало в маленьком лагере и касаться кончиками пальцев своих щек, касаться лица, которое он любил, видеть голубые глаза, которые он любил; черные волосы.

И тогда она забудет классическую форму маленькой трагедии. Вест-Пойнт, класс после Второй мировой войны. Младший лейтенант Роберт Эйнтрелл. Один из расходников. И расходуется, конечно же, возле водоема, о котором раньше никто не слышал.

КИА. Многие из них из этого класса становились KIA рекордными.

Когда его отправили в Корею, она вернулась с Западного побережья обратно в Пентагон и подала заявление о восстановлении на работе. Секретарь-стенографист CAF 6. Назначен в отдел районного контроля отделения промышленной службы Управления начальника ордонанса.

А потом вам присылают провод, вы его открываете, и весь мир делает конвульсивный поворот и приземляется в новом узоре. Этого не может случиться с тобой и с Бобом. Но это так.

Итак, после первой обиды, такой острой и дикой, что это походило на какое-то безумие, Фрэнси подала заявление на работу за пределами Вашингтона, потому что они вместе были в Вашингтоне, и это было место, откуда можно было сбежать.

Все были милы. А потом было расследование. Очень подробно и очень основательно. — Да, миссис Эйнтрелл — верный гражданин. Угроза безопасности класса А».

Повышение до CAF 7. «Пожалуйста, доложите доктору Кудахи. Вандерс, Нью-Йорк. Да, это в Адирондаке — недалеко от озера Артур. Извините, единственное название этой организации, которое у нас есть, — Unit 30».

И в трех милях от Вандерса, в пяти милях от озера она нашла новую гравийную дорогу, сияющую проволочную изгородь в конце ее, пост охраны, здание из шлакоблоков, силовой кабель, идущий по холмам на башнях, заканчивается в лаборатории.

Она сообщила об этом Блэру Кудахи, маленькому толстяку с мягкими глазами. Она не могла сказать, но думала, что он одобряет ее. "Миссис. Эйнтрелл, вы одобрены службой безопасности. Я уверен, нет необходимости говорить вам, чтобы вы не обсуждали то, что мы здесь делаем.

— Нет, сэр, — ответила она. — Я вполне понимаю.

«Мы занимаемся электроникой, радаром. Это исследовательская организация. Терминология поначалу вызовет у вас затруднения. Если мы выполним нашу миссию здесь, миссис Эйнтрелл, мы сможем разработать носовой взрыватель для ракет-перехватчиков, который сделает любую воздушную атаку на этом континенте слишком дорогой, чтобы ее можно было даже представить.

При этих словах Кудахи заерзал в кресле и повернулся, чтобы бросить взгляд через плечо на увеличенную фотографию иллюстрации, которую Фрэнси помнила, что видела в журнале. На нем было изображено жирное красное облако атомного бога, возвышающееся над горизонтом Манхэттена.

Кудахи обернулся и улыбнулся. «Это та угроза, которая подстегивает нас. А теперь иди и познакомься с персоналом».

Большинство из них были молодыми. Имена и лица были размыты. Фрэнси не возражала. Она знала, что скоро исправит их. Десять ученых и инженеров. Около пятнадцати техников. А потом охрана и обслуживающий персонал.

Бакалаврский коллектив жил за проволокой. Женатые сотрудники арендовали хижины поблизости. Административный помощник доктора Блэра Кудахи был высоким, моложавым мужчиной с глубоко посаженными спокойными глазами, расслабленной манерой поведения и намеком на упрямство в сжатой челюсти. Его звали Клинтон Риз.

После того, как их представили, Кудахи сказал: «Полагаю, Клинт нашел для вас место».

«Следующее место после пещеры, миссис Эйнтрелл, — сказал Клинт Риз. — Но у вас прекрасные соседи. В основном медведи. У тебя есть машина?"

«Нет, не слышала», — сказала она. Его небрежное подшучивание показалось странно неуместным, когда она выглянула из-за его плеча и увидела фотографию на стене кабинета Кудахи.

«Я отвезу тебя на местный автомобильный рынок, и мы купим тебе один».

Кудахи сказал: «Спасибо, Клинт. Покажите ей, где она будет работать, и проведите ее по обязанностям, а затем отведите ее в то место, которое вы арендовали. Мы ждем вас завтра в девять утра, миссис Эйнтрелл.

Клинт подвел ее к столу. Он сказал: «Те сумасшедшие, которых вы встретили, — ученые и инженеры. Они работают в командах, пробуя разные подходы к решению одной и той же проблемы. Предоставленные сами себе, они делали записи на обратной стороне папок со спичками. Поскольку даже ученые иногда падают замертво, мы должны постоянно обновлять отчеты о проделанной работе на случай, если кто-то другой возьмет на себя эту работу. Есть три команды. Вы будете делать заметки, расшифровывать их и сохранять файлы программы. Завтра я объясню проблемы, связанные с уходом за сумасшедшими. Готов идти?"

Они остановились в Вандерсе и забрали ее багаж из универсального магазина и автовокзала. Клинт Риз загрузил его в кузов седана своей последней модели. Он дружелюбно болтал всю дорогу до дороги, окаймлявшей северный берег озера Артур.

Он съехал на небольшую полянку рядом с дорогой и сказал: «Мы оставим вещи здесь, на случай, если они окажутся слишком примитивными».

Тропа, ведущая вниз по лесистому склону к берегу озера, была утоптана. В самом крутом месте были деревенские перила. Когда Фрэнси впервые увидела маленькую хижину и темно-синее озеро за ней, ее сердце, казалось, перевернулось. Боб говорил именно о таком месте. Веранда с видом на озеро. Небольшой деревянный причал. И идеальная тишина леса в середине сентября.

Интерьер был небольшим. Одна приличная комната с широкой встроенной койкой. Камин из серого камня. Маленькая кухня и ванна.

Клинт Риз сказал в манере гида: «Вы заметите, что в этом маленьком гнездышке есть современные удобства. Проточная вода, фонари последней модели для освещения. Холодильник, плита и водонагреватель работают на баллонном газе. У нас никогда не бывает больше восьми футов снега, как мне сказали, и тебе понадобится машина. Беспринципный домовладелец хочет шестьдесят в месяц. Нравиться?"

Она повернулась к нему улыбаясь. "Очень нравится."

— А теперь я проберусь к вам на холм и сброшу ваши сумки. Вы проверяете посуду и расходные материалы. Я положил немного еды, надеясь, что вам здесь понравится.

Он спустился вниз с сумками, изображая изнеможение. Он объяснил тонкости фонарей и обогревателей, потом сказал, что заедет за ней утром в восемь пятнадцать.

— Вы были очень добры, — сказала она.

«Собаки и дети сходят с ума по мне. Увидимся завтра."

После того, как он исчез за поворотом тропы, она стояла, хмурясь. Он был ее непосредственным начальником и вел себя совершенно не так, как любой предыдущий начальник в иерархии государственной службы. Обычно они были самыми сдержанными, самыми осторожными. Он казался слишком жизнерадостным и беззаботным, чтобы быть в состоянии выполнять административную работу, которую, по-видимому, требовала эта Группа 30.

Но она должна была признать, что он был эффективен с каютой. Итак, в полдень в середине сентября она распаковала вещи. Первое, что она достала из большого чемодана, была фотография Боба. Она могла представить, как он говорит: «Детка, откуда ты знаешь, что в этом лесу нет медведей? Прекрасная жизнь для горожанки.

— Я поладю, Боб, — сказала она ему. — Обещаю, я поладю.

И под наблюдением его портрета она распаковала вещи, приготовила, поела и легла спать на глубокую койку, окруженная сосновым запахом, шелестом листьев, плеском воды о небольшой причал.

Сначала работа была очень тяжелой, в основном из-за технических терминов, используемых в отчетах, а также из-за отставания данных, накопившегося после болезни предыдущей девушки. В худшие времена Клинт Риз находил способы заставить ее улыбаться. Он помог ей в покупке машины десятилетней давности.

Имена и лица быстро выровнялись с помощью Клинта. Седой пухлый молодой доктор Джонас Маккей, с острым как бритва умом. Том Блайовяк, со славянскими раскосыми веселыми глазами, деспотичным подшучиванием, широкими плечами. Доктор Шерра, потерянный в собственном тумане умственной математики и предположений.

Фрэнси представляла себе лаборатории сверкающими, безупречными помещениями, заполненными нержавеющей сталью, сверкающим стеклом и белыми халатами. Подразделение 30 представляло собой упорядоченное, хаотичное нагромождение пыли, обрывков проводов, трубок и старых технических журналов, сваленных на полу в диком беспорядке.

Вскоре она наловчилась с их словесной стенографией, научилась ставить в отчетах полные термины, к которым они относились. Маккей велел вызвать ее. Том Блайовяк находил такое удовольствие в диктовке, что продолжал звать ее, когда ему было совершенно нечего сообщить. Доктор Шерра должен был попасть в ловушку, прежде чем он продиктует ей. Он считал отчеты о проделанной работе большой чушью.

С увеличением знаний о личностях трех руководителей групп пришло новое осознание того напряжения, в котором они работали. Напряжение делало их иногда раздражительными, иногда ребячливыми. Доктор Кудахи контролировал и координировал технические аспекты направления исследований, действуя очень осторожно, чтобы не обидеть. И задача Клинта заключалась в том, чтобы снять с плеч Кудахи бремя всех других рутинных дел, чтобы он мог работать с максимальной эффективностью в техническом надзоре, в котором он преуспел.

Это был очень насыщенный месяц, почти не было времени на отдых. Октябрьским воскресным днем Фрэнси сидела на крыльце хижины, понимая, насколько тесно она отождествляла себя с работой Отряда 30 в течение последнего месяца.

Когда сезон тура по Адирондаку закончился, большинство частных лагерей были пусты. Вокруг было всего несколько рыбаков. Она услышала пронзительный визг катушки задолго до того, как лодка, следуя вдоль береговой линии, показалась сквозь оставшиеся зловещие осенние листья.

Молодая девушка со светлыми светлыми волосами очень медленно гребла в лодке. На ней был тяжелый кардиган и шерстяная юбка. В лодке стоял человек, забрасывавший черно-белую пробку в сторону мелководья и подматывая ее с надеждой подергивая кончиком удилища. Солнце стояло низко, озеро неподвижно, воздух пронзительно предвещал приближающуюся зиму. Получилась очень красивая картинка. Фрэнси задавалась вопросом, повезло ли им.

Лодка медленно плыла мимо, проходя всего в десяти футах или около того от конца причала, не более чем в тридцати футах от маленького крыльца. Девушка подняла голову и улыбнулась, и Фрэнси инстинктивно помахала ей рукой. Она вспомнила, что видела их в Вандерсе в магазине.

"При удаче?" — спросила Фрэнси.

— Один приличный бас, — сказал мужчина. У него было приятное обветренное лицо.

Когда он сделал следующий заброс, Фрэнси увидела, как он поскользнулся. Когда девушка закричала, он дико потянулся к пустоте и упал во весь рост в озеро, непреднамеренно оттолкнув лодку от себя. Он быстро подошел, посмотрел на лодку и поплыл к концу причала Фрэнси. Фрэнси сбежала как раз в тот момент, когда он поднялся на причал.

«Должно быть, приятно было на это смотреть», — уныло сказал мужчина, стуча зубами.

Девушка ударилась о конец причала лодкой. — Ты в порядке, дорогой? — нервно спросила она.

— О, я просто денди, — сказал мужчина, хлопая руками. — Быстро вези меня домой.

Блондинка умоляюще посмотрела на Фрэнси. — Если это не будет слишком большой проблемой. Я мог бы грести домой, принести сюда сухую одежду и…

"Конечно!" — сказала Фрэнси. — Я собирался предложить это.

«Я не хочу вас выгонять, — сказал мужчина. «Чертов дурацкий трюк, падение в озеро».

— Заходи, пока не замерз, — сказала Фрэнси.

Девушка быстро гребла по берегу озера. Мужчина последовал за Фрэнси. Костер был полностью разложен. Она поднесла спичку к оголенному уголку бумаги, протянула ему свернутое одеяло из-под койки.

— Этот камин работает быстро, — сказала она. — Сними эту одежду и завернись в одеяло. Я буду на крыльце. Вы кричите, когда будете готовы.

Она села на крыльцо и стала ждать. Когда мужчина позвонил, она вошла. Она налила три пальца виски на дно стакана для воды и протянула ему. «Выпей лекарство».

«Я должен чаще падать в озеро! Эй, не возись с этой одеждой!

— Я их вывешу.

Она поставила его ботинки на крыльцо, повесила одежду на веревку, которую протянула от угла крыльца до маленькой березки. Как только она закончила, она увидела, что девушка возвращается, сильно гребя. Фрэнси спустилась, привязала линь и взяла у нее ворох одежды, чтобы легче было выбраться из лодки.

"Как он?" — обеспокоенным тоном спросила девушка.

«Тепло внутри и снаружи тоже».

— Он не хотел бы, чтобы я говорил вам это. Он любит делать вид, что это не так. Но он нездоров. Вот почему я так волновался. Вы более чем добры.

«Когда я выпаду из лодки рядом с вашим домом, я буду ожидать такой же услуги».

— Ты получишь, — сказала девушка.

Фрэнси увидела, что она старше, чем казалась издалека. У ее глаз появились тонкие морщинки, на светлых висках появилась седина. В конце двадцатых, возможно.

Девушка взяла одежду, протянула свободную руку. — Я Бетти Джексон, — сказала она. — А моего мужа зовут Стюарт.

— Я Фрэнси Эйнтрелл. Я рад, что ты заглянул.

Фрэнси снова ждала на крыльце, пока не вышла Бетти. — Он уже одет, — сказала Бетти. — Если бы мы могли остаться еще немного…

"Конечно вы можете! На самом деле, сегодня днем мне было немного одиноко.

Они вошли внутрь. Фрэнси подложила в огонь еще одну тяжелую деревяшку. Стюарт Джексон сказал: «Я думаю, что перестал дрожать. Мы, безусловно, благодарим вас, мисс Эйнтрелл.

— Это миссис Эйнтрелл. Фрэнси Эйнтрелл.

Она увидела, как Бетти взглянула на фотографию Боба. — Это твой муж, Фрэнси?

«Да, он… он был убит в Корее». Никогда раньше она не могла сказать это так прямо, так по существу.

Стюарт Джексон посмотрел на свой пустой стакан. «Это тяжело. Извини я - "

— Ты не мог знать. А я привык рассказывать людям». Она продолжала быстро, пытаясь скрыть неловкость. "Вы в отпуске? Кажется, я видел тебя в городе.

— Нет, мы не в отпуске, — сказала Бетти. «В прошлом году Стюарт наполовину вышел на пенсию, и мы купили здесь лагерь. Это — позвольте мне видеть — седьмой вниз по берегу от вас. Стью всегда интересовала рыбалка, а теперь мы делаем приманки и пытаемся организовать для них бизнес по доставке по почте».

«Я разрабатываю их и испытываю, а небольшая фирма в Ютике изготавливает деревянные корпуса вилок», — сказал Стюарт. «Затем мы собрали их вместе и покрасили. Ты здесь работаешь или отдыхаешь?

— Я работаю на правительство, — сказала Фрэнси, — на новой метеостанции. Это была легенда для прикрытия, которую должны были использовать все сотрудники, — что 30-й блок занимается метеорологическими исследованиями.

— Мы, конечно, слышали об этом месте, — сказала Бетти. «Звучит довольно скучно для меня. Вам это нравится?"

— Это работа, — сказала Фрэнси. «Я работала в Вашингтоне и, узнав о своем муже, попросила о переводе в другое место».

Джексон зевнул. «Теперь мне так комфортно, я засыпаю. Нам лучше уйти.

— Нет, — сказала Фрэнси, имея в виду именно это. «Оставайся. Мы соседи. Как насчет гамбургеров на костре?

Она увидела, как Бетти и Стюарт обменялись взглядами. Они ей нравились. В их отношениях было что-то полезное и приятное. А поскольку Стюарту Джексону явно было за сорок, они не вызывали у нее постоянного чувства потери, которое могла бы вызвать более молодая пара.

— Мы останемся, если я смогу помочь, — сказала Бетти, — и если вы ответите на визит. Скоро."

— Подписано и запечатано, — сказала Фрэнси.

Это был приятный вечер. Джексоны были расслабленными, очаровательными. Фрэнси нравится легкая ироничность юмора Стью. И оба они были достаточно проницательны, чтобы держать разговор подальше от любой темы, которая могла бы иметь отношение к Бобу.

Фрэнси одолжила им фонарик, чтобы вернуться в лагерь на лодке. Она слышала грохот весел, когда Бетти отплывала, слышала ночные голоса, зовущие: «Спокойной ночи, Фрэнси! Спокойной ночи!"

В понедельник она вернулась с работы слишком поздно, чтобы сделать обещанный звонок. Она нашла фонарик на крыльце возле двери вместе с запиской, в которой говорилось: «В любое время, Фрэнси. И мы это имеем в виду. Бетти и Стью .

Вторник был еще одним поздним вечером. В среду Клинт Риз подсчитал часы, которые она отработала, и отправил ее домой в три часа дня, сказав: «Вы хотите, чтобы Комитет по расследованию злоупотреблений в отношении государственных служащих предъявил нам обвинения?»

«Меня не оскорбляют».

«Вон, сейчас же! Скат!»

В хижине Фрэнси Эйнтрелл переоделась в джинсы и замшевую куртку и пошла по тропе мимо пустых лагерей к тому, что описали Джексоны. Стью стоял на причале, забрасывая спиннингом.

"Привет!" — сказал он, ухмыляясь. — Думал, медведи тебя достали. Заходи. Я проснусь, как только узнаю, почему это маленькое деревянное чудовище не шевелится, как рыба.

Бетти Джексон покраснела от удовольствия, когда увидела Фрэнси. — Очень мило, что ты пришел. Я покажу тебе мастерскую раньше, чем это сделает Стью. Он заводится, и это занимает несколько часов».

На большой застекленной веранде пахло краской и клеем. Там были этикетки для пергаминовых коробочек и ряды ярких блестящих приманок.

«Здесь, — написано мелким шрифтом, — мы зарабатываем на жизнь», — сказала Бетти. — Но на самом деле все идет хорошо. Она держала желтую приманку с черными пятнами. «Этот, — сказала она, — называется — хотите верьте, хотите нет — Джексон Хигглди-Пигглди. Пикерель на каждом забросе. Это наше последнее достижение. Производство стоит двенадцать центов за штуку, если не считать труда. Цена для заказа по почте — один доллар.

— Красиво, — с сомнением сказала Фрэнси.

«Не восхищайся этим, или Стью заставит тебя работать над адресацией новых каталогов в наш список лохов».

Вошел Стью и сказал: «Держу пари, если бы солнце вышло, оно было бы над реей».

— Ты не против мартини, Фрэнси? — спросила Бетти.

Фрэнси кивнула, улыбаясь. Мартини были хороши. Ужин намного позже был еще лучше. Стью назначил ее по должности директором компании Jackson Lure Company, отвечающей за цветовые схемы басовых воблеров. Много раз во время обеда Фрэнси чувствовала укол вины, когда слышала, как раздается ее собственный смех. И все же было нелепо чувствовать себя виноватым. Боб хотел бы, чтобы она снова научилась смеяться.

Она ушла в одиннадцать, и, поскольку у нее не было фонарика, Бетти пошла с ней домой с бензиновым фонарем. Некоторое время они сидели на краю крыльца Фрэнси, курили и смотрели на лунный свет на озере.

«У нас довольно хорошая жизнь, — сказала Бетти. "Тихий. Стью должен избегать напряженных упражнений. И он действительно серьезно относится к этому делу. Наверное, это хорошо, наши деньги не вечны».

— Я так рада, что вы двое будете здесь всю зиму, Бетти.

— И ты не представляешь, как я рад тебя видеть, Фрэнси. Мне нужно было поговорить с девушкой. Скажи, как насчет пикника в ближайшее время?

«Обожаю пикники».

— На восточном берегу есть место, где послеполуденное солнце согревает скалы. Но мы не можем сделать это до воскресенья. Стью хочет съездить в Нью-Йорк, чтобы закончить кое-какие дела. Я занимаюсь вождением. Воскресенье, хорошо? Бетти встала.

Все было решено, и Фрэнси стояла на маленьком крыльце и смотрела, как резкий свет фонаря скользит по тропе, пока наконец не скрылся за деревьями.

Воскресенье выдалось бодрым и ясным. На солнце было бы достаточно приятно. Фрэнси пошла по тропе со своей корзиной. Когда она добралась до лагеря Джексонов, Бетти загружала лодку. Она выглядела мило и молодо в брюках цвета хаки, пушистом белом свитере и кепке бейсболиста.

Девочки по очереди гребли против ветра, пересекая озеро. Стюарт троллил глубоководной пробкой, но без особого успеха. Он ворчал о нехватке рыбы, когда они достигли дальнего берега.

Они разгрузили лодку и отнесли еду на небольшую естественную полянку за скалами. Стью удобно устроился, найдя камень, подходящий ему по спине. Бетти села на другой камень. Фрэнси растянулась животом на траве, подперев подбородок тыльной стороной ладони.

Стью достал из кармана пиджака кусок мягкой сосны и нож с острым лезвием. Он начал аккуратно резать. Он поднял кусок сосны и, прищурившись, посмотрел на него.

«Фрэнси, если я достаточно умен, то теперь я могу вырезать себе что-нибудь такое, на что клюнет рыба», — сказал он. «Приманка. Симпатичная блестящая, танцевальная штучка, которая выглядит съедобной».

— С крючками внутри, — сказала Фрэнси.

Он посмотрел на нее снисходительно. "Именно так. С крючками внутри. Если задуматься, организация мало чем отличается от рыбы. Теперь я, в конце концов, собираюсь поймать рыбу на это, потому что это будет иметь именно ту привлекательность, которую ищут рыбы. Теперь возьмите организацию. В нем всегда можно найти одного человека, если хорошенько поискать, которого можно привлечь. Но тогда всегда лучше использовать настоящую наживку, а не искусственную».

— Звучит хладнокровно, — сонно сказала Фрэнси.

«Я полагаю, что да. Теперь возьмем, к примеру, ту сверхсекретную организацию, на которую ты работаешь, Фрэнси.

Она уставилась на него. "Что?"

— Это так называемое оборудование для исследования погоды. Предположим, нам нужно найти наживку, чтобы кто-нибудь клюнул на крючок?

Фрэнси села и попыталась улыбнуться. — Знаешь, мне не нравится, как ты говоришь, Стью.

«Ты среди друзей, дорогая. Бетти и я очень дружелюбные люди».

Фрэнси в замешательстве повернулась и посмотрела на Бетти. Ее лицо утратило свою обычную живость. В нем не было ничего, кроме кошачьей настороженности.

— Что это вообще такое? — смеясь, сказала Фрэнси. Но ее смех звучал фальшиво.

«Мы пришли сюда, — сказал Стью, — потому что это милое тихое место, где можно поселиться и заключить сделку. Не волнуйся, Фрэнси. Много времени и усилий ушло на то, чтобы установить с вами правильный контакт. Конечно, если бы не ты, это был бы кто-то другой из Отряда Тридцать. Итак, на костюмированном балу пробило полночь. Все снимают маски».

Постепенно до сознания Фрэнси дошел невероятный смысл его слов. Она посмотрела на них. Они были друзьями — друзьями, которые быстро завязались, но все же были дороги ей. Теперь вдруг они стали незнакомцами. Мягкое, открытое лицо Стью, казалось, заключало в себе всю бесхитростность лица злого ребенка. И черты Бетти заострились, стали почти дикими.

— Это какой-то глупый тест? — спросила Фрэнси.

«Я скажу это снова. Мы здесь, чтобы заключить деловую сделку. Мы даем вам что-то, вы даете нам что-то. Все довольны». Стюарт Джексон улыбнулся ей.

Паника охватила Фрэнси Эйнтрелл. Она поскользнулась, когда поднялась на ноги. Она побежала так быстро, как только могла, к лодке, услышав топот ног позади себя. Когда она наклонилась, чтобы оттолкнуть лодку, Бетти схватила ее, потянулась к ней сзади и с удивительной силой скрутила обе руки Фрэнси, пока ее руки не оказались между лопатками.

Боль согнула Фрэнси пополам. — Ты делаешь мне больно, — закричала она. В том, что другая женщина причиняет ему боль, было какое-то странное унижение.

— Возвращайся, — сказала Бетти ровным спокойным голосом.

Стью не двигался. Он отрезал от куска сосны длинную полосу толщиной с бумагу. Бетти толкнула Фрэнси к себе и отпустила ее.

— Садись, дорогая, — спокойно сказал Стью. «Не нужно расстраиваться. Вы читаете газеты и журналы. Я знаю, что вы хорошо информированная, умная молодая женщина. Пожалуйста, садитесь. Ты меня нервируешь."

Фрэнси села на траву, обняв колени. Всю дорогу ей было холодно.

«Я не знаю, чего вы ожидаете от меня. Но тебе лучше знать, что я никогда этого не сделаю. Тебе лучше убить меня или что-то в этом роде, потому что как только я смогу добраться до телефона, я собираюсь…

«Пожалуйста, перестань звучать как детективный фильм, Фрэнси, — терпеливо сказал Стюарт. «Мы не убиваем людей. Просто дай мне поговорить минутку. Может быть, вы, как умная молодая женщина, задавались вопросом, почему так много, казалось бы, лояльных и ответственных людей совершили акты измены своей стране. Чтобы понять это, вы должны оценить кропотливую тщательность, с которой опрашиваются все доверенные лица.

— Рано или поздно, миссис Эйнтрелл, мы обычно находим возможность связаться по крайней мере с одним человеком в каждой секретной организации, которая нас интересует. А в случае с Отрядом Тридцать Судьба, похоже, избрала вас для предоставления нам полных расшифровок всех текущих отчетов о проделанной работе, продиктованных доктором Шеррой, доктором Маккеем и мистером Блайовяком.

От шока Фрэнси стало скучно. Она просто недоверчиво посмотрела на него.

Стюарт Джексон вежливо улыбнулся: «Уверяю вас, наше прикрытие идеально. И я считаю, что вы помогли нам, небрежно упомянув ваших милых соседей, Джексонов.

"Да, но - "

«Сначала мы подумали, что моя авария на лодке может быть слишком очевидной, но потом мы вспомнили, что в вашем прошлом нет ничего, что могло бы испортить вашу наивность».

— Ты очень умен, а я был очень глуп. Но уверяю вас, что бы вы ни сказали мне, это ничего не изменит».

— Поспешила, да? — сказал Стюарт.

С теплой, дружелюбной манерой человека, дарящего подарки, он полез во внутренний карман своего тяжелого твидового пиджака и вынул конверт. Он вынул из конверта лист бумаги, развернул его и протянул ей. Это была грубая, мясистая бумага.

В правом верхнем углу были грубо напечатанные китайские иероглифы. В верхнем левом углу был символ серпа и молота. Но именно карандашный почерк разорвал ее сердце надвое, пока она читала.


Детка, говорят, ты получишь это. Может быть, это похоже на их другие обещания. Во всяком случае, я надеюсь, что вы получите его. Это одежда для крошек-бездельников. Я продолжаю говорить им, что я болен, но, похоже, никого это не интересует. Дырки зажили довольно хорошо, но теперь они не выглядят такими горячими. Все, что ты можешь сделать, чтобы вытащить меня из этого, детка, сделай это. Я точно не продержусь здесь слишком долго. Я люблю тебя, детка, и я все думаю о нас у камина — здесь бывает холодно — и о старом Сачмо на проигрывателе, и о тебе в зеленом халате, и о Вилли на каминной полке.


Фрэнси перечитала его еще раз и инстинктивно поднесла к губам, ее глаза были настолько затуманены, что Стюарт и скала, на которую он опирался, слились в серо-коричневое пятно.

Боб был жив! В этом не могло быть никаких сомнений. Никто больше не узнает о зеленом домашнем халате, о восторге Боба от молнии от шеи до щиколоток. И все они ошибались. Все они! От счастья у нее закружилась голова, стало плохо.

Голос Стюарта Джексона донесся издалека: «. . . найти это довольно интересно, в этом. Этот клочок бумаги пересек Сибирь и Россию и прибыл в Вашингтон по воздуху в дипломатической почте, которую нам не нужно идентифицировать. Когда мы сообщили о вашем назначении в Отряд Тридцать, наша центральная разведка приказала немедленно проверить всех пленных офицеров. В том первом отступлении после того, как туда вошли китайцы, они подобрали довольно много раненых американских солдат.

«Это был настоящий прорыв, когда вы узнали, что ваш муж убит в бою, а не взят в плен. Если бы его схватили, они бы никогда не перевели вас в Отряд Тридцать, знаете ли. Итак, они рассказали лейтенанту Айнтреллу об обстоятельствах, и он написал то письмо, которое вы держите в руках. Это дошло до вас так быстро, как только можно было».

— Он говорит, что болен! — возмущенно воскликнула Фрэнси. — Почему о нем не заботятся?

«На материковом Китае не так много врачей и не так много лекарств, Фрэнси. Они используют то, что у них есть, для своих войск».

«Они должны помочь ему!»

Бетти подошла, обняла Фрэнси за плечи: «Думаю, Фрэнси, дорогая, это будет решать тебе».

Фрэнси отвернулась от нее. "Что ты имеешь в виду?"

«Это не в наших руках», — сказал Стью Джексон. «Вы можете думать о нас просто как о посланниках от мальчиков, которые принимают решения. Они говорят, что когда в качестве доказательства вашей добросовестности они начнут получать копии отчетов о проделанной работе 30-го блока, они позаботятся о том, чтобы вашему мужу стало удобнее. Я понимаю, что его раны несерьезны. Вы будете получать от него еще письма, и в этих письмах он будет говорить вам, что дела обстоят лучше. Когда в ваших услугах больше не будет нужды, они примут меры, чтобы его передали какому-нибудь беспристрастному агентству — может быть, на шведский госпитальный корабль.

— Он вернется к вам домой, и это будет вашей наградой за оказанные услуги. Теперь, если вы не хотите играть в мяч, я должен передать слово, и они проследят, чтобы его перевели из военной тюрьмы в трудовой лагерь, где он может продержаться месяц или год. А теперь тебе лучше подумать обо всем этом».

«Как вы можете терпеть себя или друг друга?» — спросила Фрэнси. — Как два человека вроде тебя могут быть замешаны в таком грязном деле?

Стюарт Джексон покраснел. — Вы можете пропустить это святое, чем вы, миссис Эйнтрелл. Вы верите в одно. Мы верим в другое. Мы с Бетти просто верим, что для нас будет хорошее место, когда эта капиталистическая диктатура обанкротится и рухнет под собственной тяжестью».

Джексон наклонился вперед с очаровательной улыбкой. — Пойдем, Фрэнси. Не унывать. И вы должны знать, что как личность вы, конечно же, не собираетесь влиять на ход мировых дел своими решениями. Как женщина, вы хотите своего мужа и свое счастье. Скорее всего, исследования Тридцатого блока в любом случае ни к чему не приведут. Итак, какой вред вы можете причинить? И люди, с которыми я работаю, никогда не боятся благодарить. Конечно, ваш Боб не поблагодарит вас за то, что вы его продали, продали в трудовой лагерь.

«Есть несколько способов продать Боба».

— Боюсь, сентиментальность, маскирующаяся под патриотизм. Обдумай. Как насчет еды, Бетти? Присоединяйся к нам, Фрэнси?

Фрэнси не ответила. Она встала и пошла по берегу озера. Она сидела, сгорбившись, на естественной ступеньке в скалах. Казалось, что солнце не греет. Она посмотрела на письмо. В двух местах карандаш порвал дешевую грубую бумагу. Его рука держала карандаш. Она вспомнила брачные клятвы. Чтить и лелеять. Священное обещание, данное перед людьми и Богом.

Ей казалось, что ее разрывают пополам, медленно, верно. И она не могла забыть, что он в опасности и пугающе одинок.

Она медленно подошла к Стюарту и Бетти. — Это обещание имеет смысл? — спросила она чужим голосом. «Неужели он действительно вернется ко мне?»

«Если обещание дано, Фрэнси, оно сдержано. Я могу это гарантировать».

— Как будто они соблюдали договоры? — с горечью спросила Фрэнси.

— Миф о национальной чести — часть фольклора загнивающего капитализма, Фрэнси, — сказала Бетти. «Не будьте политически незрелыми. Это обещание отдельному человеку и совершенно на другом основании».

Фрэнси посмотрела на них. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал? она спросила.

— У нас есть ваше обещание сотрудничества? — спросил Стюарт Джексон.

"Я да." Во рту у нее была горькая сухость.

«Прежде чем мы углубимся в детали, моя дорогая Фрэнси, я хочу, чтобы вы поняли, что мы ценим риск, на который вы идете. Если у вас когда-нибудь возникнет желание стать маленькой оловянной героиней — за счет вашего мужа, конечно, — пожалуйста, поймите, что мы примем меры, чтобы защитить себя. Мы, безусловно, сделали бы для вас совершенно невозможным свидетельствовать против нас».

Бетти быстро сказала: — Фрэнси не стала бы этого делать, Стью. Она негромко рассмеялась.

— А теперь, Фрэнси, — тихо сказал Стюарт, — я скажу тебе, что ты будешь делать.

Когда они отплыли от ее причала, они весело помахали ей на прощание. Фрэнси вошла и тщательно закрыла за собой дверь, зная, что двери, засовы и замки стали бесполезными. Затем она оцепенело легла на койку и прижалась лбом к грубым сосновым доскам. Пока, наконец, не выступили слезы. Она выплакалась, а когда очнулась от глубокого сна, ночь была темной, в каюте ужасно холодно.

Она проснулась в изменившемся мире. Приспособление к смерти Боба было ненадежной структурой, двигавшейся с каждым эмоциональным ветром. Сейчас совсем развалился. Она снова была невестой, той самой Фрэнси Эйнтрелл, какой она была за день до получения телеграммы. И пока она двигалась, она начала в глубине души разыгрывать сцену и учить реплики для момента его возвращения, для момента, когда его руки снова будут вокруг нее.

Она накачала фонарь и отнесла его к столу. Она поставила его и остановилась, глядя на предмет. Там, на столе, лежала одна из пробок производства Джексонов. Это была ярко-красная приманка с двумя крючками и желтыми глазками-бусинками.

Двери по-прежнему были заперты. Она пыталась убедить себя, что это бесцельная мелодрама, вроде того, что может сделать маленький мальчик. Она слегка приглушила резкий белый свет фонаря и медленно вошла в свою спальню.

На следующее утро она припарковала машину за лабораторией, вошла и села за свой стол. Улыбающиеся охранники у ворот приобрели новый вид.

Клинт Риз вышел, безлично пожелал ей доброго утра и прокрутил для нее диск на закрытой папке. Она взяла текущую папку «Шерра» из ящика стола обратно к своему столу, нашла свое место, продолжила запись записей, прерванную в субботу.

Им нужен полный отчет, сказала она себе. Не только последние три или четыре страницы. Никто не следил за ней пристально. Было бы легко сделать один дополнительный углерод. Она планировала, как она это сделает. Сложите дополнительные угольки и приклейте их в синюю коробку с салфетками для лица. Затем возьмите коробку с ней в туалет. Там она могла сложить их поменьше и заправить в лифчик. Но она сделает это со следующим отчетом. Не этот, потому что это была только часть отчета.

Отчет Шерры занял вдвое больше времени, чем должен был. Она делала постоянные ошибки. Дважды Клинт Риз заходил, чтобы забрать готовый отчет для проверки Кудахи, и каждый раз она говорила ему, что он скоро будет готов. Когда она, наконец, отнесла его ему, ей показалось, что он бросил на нее странный взгляд, прежде чем войти в кабинет Кудахи с отчетом в руке.

На ее веретене была записка Большого Тома Блайовяка: « Приди и возьми это, милая» .

Она взяла свою книгу и подошла к кабинке в углу, где едва хватало места для Блайовяк и письменного стола.

Дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Он взглянул на нее и сказал: «Войди на место простых людей, Фрэнси. Только потому, что я не врач, это не повод…

— У тебя действительно что-то есть на этот раз, Том? Или это больше повторение?»

«Дитя, твой скептицизм не слишком лестен. Открой свою книгу и направь свои маленькие заостренные уши в этом направлении. Прислушайтесь к Блайовиаку.

"Честно?"

Его квадратное сильное лицо изменилось. Насмешливый взгляд исчез. «Вчера в пять часов, Фрэнси, мы начали немного согреваться. Вот так." Он держал копию последнего отчета перед собой. — Это будет новая главная тема, Фрэнси. Я делаю это римской цифрой девять . Изоляция маржинальной ошибки в эффекте Беркгофа. Подпункт А. После серии испытаний, описанных в Рим. 8 выше, была добавлена одна дополнительная лампа памяти — к схеме С. Повторный запуск испытаний был начат двадцать третьего октября — ”

Он быстро продиктовал. Карандаш Фрэнси скользил по строчкам блокнота с автоматической легкостью долгой практики. На диктант ушел почти час.

— Вот и все, — сказал он, откидываясь назад и улыбаясь с некоторой гордостью.

«Не то, чтобы это что-то значило для меня, знаете ли», — сказала она.

— Вполне может быть, Фрэнси. Просто это может означать, что вместо того, чтобы вжариваться в асфальт, вы могли бы посмотреть на море и сказать: «Ах» на большие белые огни там. Фейерверк для детишек вместо распада».

Она взглянула на свои побелевшие костяшки пальцев. — Это так важно, Том?

"Вы шутите?"

Она покачала головой. — Нет, я просто не понимаю — всего этого.

«Был длинный лук, и какой-то гражданин придумал бронежилет. А потом арбалет, вот и доспехи потяжелее сделали. А потом порох, который в конце концов засадил парней в танки. Каждый раз это звучало как абсолютное оружие, и каждый раз вовремя оказывалась защита. Теперь наше окончательное оружие — термоядерная ракета. Все голые, когда из стратосферы с плачем спускается этот младенец. Поэтому мы должны остановить его там, где он не причинит никакого вреда».

Он сделал паузу на мгновение, затем серьезно продолжил. «Мы не можем полагаться на медленную реакцию человека. Нам нужна штуковина. И теперь я впервые думаю, что мы приближаемся к идеальному перехватчику. Если бы вы-знаете-кто мог узнать, насколько мы близки, держу пари, они бы рискнули всем, чтобы попытаться нокаутировать нас, прежде чем мы сможем начать действовать в обороне. Кудахи хочет его как можно быстрее, дорогая.

Она встала. «Ал! верно, Том. Как только я смогу его вытащить».

Фрэнси пошла на работу. Она смотрела, как ее руки добавляют лишний лист луковицы к копиям, требуемым офисной рутиной. В пять часов Cudahy вышел из своего кабинета, чтобы проверить продвижение. Казалось, он с большим трудом скрывал радость. Он похлопал ее по плечу.

— Сделайте перерыв на еду в шесть, миссис Эйнтрелл, — сказал он, — а потом вернитесь к делу. Я буду здесь, так что вам не придется ничего запирать.

— Да, сэр, — сказала она тонким голосом.

Кудахи не заметил лишней копии. Но она не могла рисковать, оставляя лишнюю копию на виду, пока шла в столовую. Без пяти шесть она отнесла коробку с салфетками, в которой были свернутые простыни, в туалет. Она заправила простыни в лифчик, формируя незаметную кривую.

Она посмотрела на свое лицо в зеркало, провела кончиками пальцев обеих рук по щекам. Боб сказал ей, что она будет прекрасна, когда ей исполнится семьдесят.

Она посмотрела в бесплодную глубину собственных глаз и услышала голос Тома Блайовиака: «Фейерверк для детишек вместо распада. Нокаутируйте нас прежде, чем мы сможем…

Фрэнси Эйнтрелл расправила плечи и вышла из уборной. Она взяла свое красное короткое пальто с вешалки.

Клинт Риз сидел на углу стола, болтая одной длинной ногой. Он сказал: «Напомни мне одеть всех моих черноволосых женщин в красные пальто».

Она обнаружила, что рада его видеть. Из-за его беззаботного поведения лабораторная работа казалась менее важной, а ее собственное надвигающееся предательство - менее важным делом. И она почувствовала, что за последний месяц Клинт стал лучше понимать ее. Тонкая игра осознания и флирта заставит ее забыть о том, что она собиралась сделать — или почти забыть.

Она сказала: «Если ты хочешь увидеть, как женщина ест, как волк, присоединяйся ко мне».

Он надел шерстяную куртку. «Я позабочусь обо всех волчьих качествах здесь, леди».

Они прошли в маленькую столовую. Ветер завывал за углом здания, и они прижались к нему.

«А после того, как собаки уйдут, мы всегда можем сварить сбрую», — сказал он.

Она услышала фальшивую ноту в собственном смехе. Они закрыли дверь столовой от ветра, повесили куртки. Они наполнили свои подносы, отнесли их от прилавка к столику на двоих у стены. Клинт Риз сел и на мгновение закрыл глаза. Она увидела на его лице усталость, которой раньше не замечала.

Риз улыбнулась ей. «Теперь притворяйся волком», — сказал он.

Она думала, что голодна, но обнаружила, что не может есть.

— Хорошо, Фрэнси, — сказал он. «Давайте возьмем».

Она бросила на него испуганный взгляд. На этот раз в его голосе не было ни шуток, ни юмора в глазах.

"Что ты имеешь в виду?" — спросила она.

«Как официальная няня для всего персонала, я держу ухо востро. Что-то беспокоило тебя весь день.

«Тогда пошутите; и подбодри меня, почему бы и нет?»

Он был серьезным. «Иногда я устаю от шуток. Не так ли?»

— Вы немного не в себе, мистер Риз? Я думал, ты безе на местном пироге.

Он смотрел сквозь нее и за ее пределы. «Возможно, я. Сегодня, моя девочка, я одинок и в плохом настроении. Хочешь увидеть, как упадут мои волосы?»

— Конечно, — сказала она.

Он сделал глоток кофе, поставил чашку. «Под этой изодранной рубашкой бьется сердце миссионера».

"Нет!"

— А может быть, и дурак. У меня небольшой аккуратный строительный бизнес. Я делал себя полезным и обнаруживал, что у меня есть определенный талант младшего руководителя к коммерческому миру, когда Энми сунул свой липкий палец мне за воротник и дернул меня на войну. Я напрягал мускулы на полосе препятствий на Окинаве, когда они сбросили эти большие бумеры на японцев.

«Теперь сделай снимок. Там я был так же заинтригован этими большими бумерами, как ребенок в загородном клубе в ночь четвертого бума Сисс, ах! В душе большой ребенок. Все еще думал, что живу в милом, уютном маленьком мире. Я был одним из первых отрядов, отправившихся в Японию. Я выбил пропуск и отправился в Хиросиму. Это было некрасиво. Очень."

В глубине его глаз она увидела призраков, которых видел он.

«Фрэнси, ты не можешь рассказать другому человеку, каково это — вырасти за один день. Я бродил в оцепенении и к концу дня решил, что это отчаянный мир для жизни, пугающий мир. И мне понадобился еще месяц, чтобы решить, что единственный способ жить с собой — это попытаться что-то с этим сделать.

«Когда меня уволили, я передал управление компанией брату и пошел в школу изучать ядерную физику. Я понял, что если буду усердно учиться, то к семидесяти трем годам кое-что буду знать об этом, поэтому я ушел. Какой у меня был ресурс? Всего лишь чутье на администрирование, умение ладить с людьми, делать их счастливыми и выполнять работу.

«Поэтому я решил быть грабителем собак для профессиональных парней, которые действительно знают, что такое счет. Находясь здесь, я делаю Cudahy более эффективным. Cudahy, в свою очередь, делает команды более эффективными.

«И теперь я понимаю, мы начинаем к чему-то приходить. Может быть, из-за того, что я здесь, мы получаем решение на месяц раньше, чем в противном случае. Но если бы это было хотя бы на двадцать минут раньше, я мог бы сказать, что внес свой вклад в то, во что верю».

Фрэнси почувствовала жжение в глазах. Она отвела от него взгляд и хрипло сказала: — Наверное, я просто немного глупа. Ты казался таким… небрежным, вроде.

Он ухмыльнулся. «Поскольку все вокруг скрипят зубами, у вас должно быть какое-то облегчение. Если бы я попал в место, полное клоунов, я бы превратился в самого мрачного солдафона, которого вы когда-либо видели. Любой административный парень в лабораторной установке является катализатором. Итак, давайте вернемся к первоначальному вопросу, теперь, когда вы заставили меня доказать мое право задать его. Что тебя беспокоит, Фрэнси?

Она вскочила так резко, что ее стул накренился и чуть не упал. Она вошла в дверь с пальто в руке, надела его снаружи и широкими шагами пошла в ночь.

На участке был небольшой сосновый бор. Она слепо направилась к ним. Он поймал ее руку, как только она подошла к ним. Он осторожно повернул ее.

"Смотреть. Я не хотел сказать что-то неправильное. Если это один из тех дней, когда ты слишком много помнишь, пожалуйста, прости меня, Фрэнси. Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы причинить тебе боль».

Она держала его за запястье обеими руками. — Клинт, я так ужасно запуталась, что не знаю, что делать.

«Позвольте мне помочь вам, если я могу».

«Клинт, что самое важное в мире для любого человека? Это их собственное счастье, не так ли? Скажи мне, что это?»

«Конечно, но вам не нужно определение терминов. Разве счастье не является составным?

"Что ты имеешь в виду?"

«Не слишком ли много людей путают счастье с самоудовлетворением? Вы можете быть счастливы, если у вас есть самоуважение, а также то, что мой старомодный дядя называл любовью к Богу».

Она беззвучно плакала. — Честь, может быть?

— Это тоже слово. Немного потрепанный из-за неправильного использования, но все же респектабельный».

«Предположим, Клинт, что кто-то спас тебе жизнь, и единственный способ сделать это — разрушить все, во что ты веришь. Ты был бы благодарен?»

— Если бы кто-то спас меня таким образом, думаю, я бы возненавидел их и себя тоже, Фрэнси. Но не думайте, что я типичный случай. Мне говорят, что в отделе этики я немного закомплексован».

— Я вышла замуж за такого человека, Клинт. Я понимаю."

— Ты так и не сказал мне, как я могу тебе помочь.

Она наполовину отвернулась от него, зная, что если она не сделает это быстро, то вообще не сможет этого сделать. Она расстегнула красное пальто, куртку под ним, блузку под ним. Она нашла свернутую пачку салфеток из луковой шкуры и протянула ему так, чтобы он мог ее видеть.

— Ты можешь помочь мне, взяв это, Клинт. Прежде чем я передумаю.

Он взял это. "Что это такое?" он спросил.

— Копия того, что сегодня продиктовал Том, — равнодушно сказала она.

— Зачем ты его таскаешь? — резко спросил он.

— Чтобы отдать кому-то постороннему.

После долгого молчания он сказал: «Святые прыжки, Нелли!» Его тон был хриплым.

«Я делала это, чтобы спасти жизнь Бобу, — сказала она.

"Твой муж? Но он мертв!

— Вчера я узнал, что он жив, Клинт. Жив и в тюрьме». Она рассмеялась, опасно близко к истерике. — Не то чтобы это имело какое-то значение. Теперь он умрет ».

Он сильно встряхнул ее, но она не могла перестать смеяться. Он резко ударил ее, и она смогла остановиться. Он провел ее через территорию, отпер дверь, втолкнул ее внутрь, включил свет. В маленькой комнате были стул, стол, двуспальная кровать и книжная полка.

— Пожалуйста, подождите здесь, — мягко сказал он. — Я вернусь через несколько минут с доктором Кудахи. Носовые платки в верхнем ящике.

Кудахи и Клинт Риз были с ней больше часа. Клинт сел рядом с ней на кровать, держа ее за руку, подталкивая ее к рассказу, когда она спотыкалась. Кудахи бесконечно расхаживал взад и вперед, мрачный, с белыми губами. Когда он время от времени перебивал ее, чтобы задать вопрос, его голос был резким.

Наконец они узнали все, что нужно было знать. Кудахи остановился перед ней. — А вы, миссис Эйнтрелл, планировали дать им…

— Пожалуйста, заткнитесь, доктор, — устало сказал Клинт.

Кудахи уставился на него. «Мне потребуется объяснение этого комментария, мистер Риз».

Клинт закурил две сигареты и одну дал Фрэнси, пока Кудахи ждал объяснения. Клинт сказал: — Я не вижу, как брань языком может чем-то помочь, доктор. Забудьте на мгновение о своих собственных мотивах и подумайте о ее. Насколько известно этой девушке, она только что убила своего мужа — точно так же, как если бы она приставила пистолет к его голове. Я сомневаюсь, доктор Кудахи, что у вас или у меня при тех же обстоятельствах было бы такое же качество морального мужества. Я уважаю ее за это. Я слишком уважаю ее, чтобы слушать, как ты ругаешь ее.

Кудахи тяжело вздохнул. Он развернул стул и сел. Он застенчиво взглянул на Клинта, а затем сказал: — Простите, миссис Эйнтрелл. Меня увлекло чувство собственной значимости».

Фрэнси равнодушно сказала: — Боб сказал мне однажды, что на него надели коричневый костюм и сделали его расходным материалом. Я вышла за него, зная это. И я предполагаю, что моя жизнь может быть столь же расходным материалом, как и его. Он сказал, что мы должны быть жесткими. Я знаю, что они заставили его написать это. Он не из тех, кто попрошайничает. Я почти сделал то, что они хотели, чтобы я сделал. Думаю, это не смелость. Я просто… все перепутал.

— Фрэнси, — сказал Клинт, — доктор. Кудахи и я - любители в шпионском отделе. Это работа для специалистов. Но я участвую в этом, и я собираюсь остаться. Я сделаю так, чтобы эксперты не испортили ваши шансы на возвращение вашего мужа. Мы заставим Джексонов поверить, что вы сотрудничаете. Эксперты не смогут прибыть сюда до завтра. Как ты думаешь, ты справишься, когда они свяжутся с тобой сегодня вечером?

Он пристально посмотрел на нее.

— Я… я так думаю. Я могу сказать им, что сегодня не делал никаких транскрипций».

«Не давайте им повода для подозрений».

«Я постараюсь этого не делать».

Клинт Риз проводил ее до машины, постоял с открытой дверцей после того, как она скользнула под руль. — Хочешь, я пойду? он спросил.

— Со мной все в порядке.

— Желаю удачи, Фрэнси.

Он закрыл дверь. Охранник открыл ворота. Она поехала по гравийной дороге к озеру Артур.

Бетти Джексон в лыжных штанах и белом кашемировом свитере сидела на койке и читала журнал. Огонь горел. Ее куртка лежала на соседнем стуле.

Бетти отбросила журнал в сторону и улыбнулась ей. — Надеюсь, ты не возражаешь, дорогая. Я чуть не замерз на крыльце, и мне нужно было только сделать крошечную дырку в экране, как раз там, где защелка».

Фрэнси сняла пальто и протянула руки к огню. "Все в порядке."

— У тебя есть небольшой подарок для нас, дорогая?

«Сегодня у меня не получилось. Я много писал под диктовку, а потом меня заставили вести рутинную корреспонденцию».

Бетти откинулась назад, прислонив белокурую голову к сосновой стене, сцепив пальцы на животе. «Стью был очень взволнован. Это может его немного встревожить, дорогая. Он может беспокоиться о том, сотрудничаете ли вы или обманываете. Знаешь, вчера вечером он сказал мне, что многие вдовы войны впали в такую депрессию, что покончили с собой. Я не угрожаю тебе. Просто так иногда работает его разум».

— Я передала Дж. Эдгару Гуверу личную записку, — с горечью сказала Фрэнси. «Это намного проще, чем развестись».

«Вы не должны быть противными, вы знаете. У нас нет ничего личного, дорогая. Мы принимаем заказы так же, как и вы».

— Скажи своему мужу, если он твой муж, что я завтра что-нибудь приготовлю.

После того, как женщина ушла, Фрэнси встала и прикусила внутреннюю часть губы, пока не почувствовала вкус крови. — Прости меня, Боб, — тихо сказала она. "Простите меня." Это было сделано. Теперь ничто не могло его спасти.

Она нашла приманку на полке над раковиной, на уровне глаз. Тело вырезано, чтобы напоминать лягушку. После того, как она перестала дрожать, она заставила себя поднять его и бросить в огонь.

Мужчины прибыли в середине дня на следующий день. Трое из них. Медлительный, сухокожий, песочный, с фермерской заштрихованной шеей. Его звали Люк Осборн, и он был главным. Имена двух других не сообщаются. Это были темноволосые, хорошо вычищенные молодые люди в блестящих белых рубашках и темных костюмах. На конференции присутствовали Кудахи и Клинт Риз.

Осборн выглядел полусонным, пока Фрэнси рассказывала свою историю. Он говорил только для того, чтобы дать более подробное описание Джексонов.

«Новая кровь, — сказал он, — или какие-то резервы. Продолжать."

Она закончила, достала письмо. Люк Осборн потрогал его и посмотрел на свет, прежде чем прочитать. Он передал его ближайшему молодому человеку, который медленно прочитал его и передал другому молодому человеку.

Осборн сказал: «Вы уверены, что это написал ваш муж?»

"Конечно!" — удивленно спросила Фрэнси. «Я знаю, что он пишет. Я знаю, как он говорит. А еще есть эти отсылки — халат, Вилли».

— Кто такой Вилли?

«Мы купили его в Канзасе. Он сейчас на складе. Маленькая фарфоровая фигурка эльфа. Он у нас был на каминной полке. Боб говорил, что он наш хороший…

Внезапно она не смогла продолжать. Осборн терпеливо ждал, пока она не восстановит самообладание.

— Наш талисман на удачу, — сказала она спокойным голосом.

— Воняет, — сказал Осборн.

Все посмотрели на него.

"Что ты имеешь в виду?" — спросил Риз.

«О, с этой девушкой все в порядке. Я не это имею в виду. Я имею в виду, что все это предполагает определенную степень организации, в которую я лично не верю. Я просто не верю, что за чуть более тридцати дней они смогут исправить это так, что миссис Эйнтрелл балансирует на лезвии бритвы. Три месяца, наверное. Не один."

«Но это письмо написал Боб!» — сказала Фрэнси.

— И, веря, что это написал он, вы открылись здесь для Риза? — спросил Осборн.

— Я почти не поверила, — сказала ему Фрэнси.

"Но вы сделали. В этом-то и дело. Никаких медалей ты не получишь. В наши дни многие люди не получают никаких медалей». Улыбка Ошорна была перевернутой буквой U.

"'Каковы ваши планы?" — спросил доктор Кудахи.

В офисе было очень тихо. Наконец Люк Осборн посмотрел на Фрэнси. — Я исхожу из того, что ваш муж жив, миссис Эйнтрелл, и что он написал это письмо. По крайней мере, пока мы не сможем доказать обратное.

«Доктор. Кудахи, у тебя есть файл по какому-то направлению исследований, которые оказались бесполезными? Красивый, толстый файл?

Кудахи нахмурился. «Вещи здесь настолько взаимосвязаны, что даже данные о неудачных экспериментах могут дать нам представление о других вещах».

— Прошу прощения, сэр, — сказал Клинт Риз. «Как насчет той работы, которую выполняла Шерра? И ты не мог заставить его остановиться. Разве это не…?»

Кудахи ударил себя по ладони пухлым кулаком. «Это должно сработать! Мне нужно было сделать файлы прогресса, чтобы он был счастлив. Эта работа не имела никакого отношения к другим нашим направлениям, мистер Осборн.

— А если миссис Эйнтрелл будет давать им работу Шерры понемногу, как будто это что-то совершенно новое, им это не поможет, а? Он на мгновение задумался, а потом спросил: «Но не вызовет ли это у них подозрений?»

-- Только, -- сказал Кудахи, -- если они будут знать о том, что здесь происходит, не меньше моего.

— Риз, передайте этот файл миссис Эйнтрелл. Миссис Айнтрелл, каждый день копируйте достаточно, чтобы передать Джексону, чтобы он не заподозрил подозрений. Лучше сделать шесть копий или около того и отдать ему последнюю. Сложите его так, как будто вы вынесли его отсюда контрабандой. Сможет сделать?"

— Да, — быстро ответила Фрэнси.

— Это должно сохранить жизнь твоему мужу, если он жив. У нас есть каналы связи с вероятными местами, где он может быть. Потребуется почти два месяца, чтобы получить хоть какую-то проверку, даже если мы начали вчера. Лучше всего проверить через Джексонов. Люк Осборн пристально смотрел на нее.

"Что ты имеешь в виду?" — спросила Фрэнси. — Ты не можешь пойти к нему и…

Осборн поднял руку и редко улыбнулся. — Успокойтесь, миссис Эйнтрелл. Даже если бы ваш муж не был замешан, мы вряд ли стали бы нырять в кусты, размахивая удостоверениями. Они используют свои расходные материалы для такого рода контактной работы, точно так же, как и мы. Мы хотим, чтобы шутники, похороненные на трех-четырех уровнях коммуникации, вернулись обратно. Я хочу, чтобы Джексону дали наркотик, потому что мне не терпится увидеть, что он с ним сделает и кто его получит».

"Но - "

— Просто доверьтесь нам, миссис Эйнтрелл.

Фрэнси заставила себя улыбнуться. В Люке Осборне было что-то такое, что внушало доверие. И все же у нее не было настоящей уверенности в том, что он сможет сравниться в своем уме с Джексонами. И Стюарт, и Бетти казались такими в высшей степени уверенными в себе.

— Мне понадобятся ваши письма от вашего мужа, миссис Эйнтрелл. Каждый из них.

Фрэнси покраснела. Заморские письма, поскольку они подверглись цензуре, были написаны двусмысленностью, понятной только им двоим. Но письма, которые он посылал ей по почте внутри страны, были полны смелых отрывков, предназначенных только для ее глаз.

— Они обязательно должны быть у вас?

— Пожалуйста, миссис Эйнтрелл. Они будут у нас очень недолго, ровно столько, чтобы сделать фотостаты для изучения. Когда это дело будет закрыто, наши фотостаты будут сожжены.

— Но я не могу представить, почему…

Он снова улыбнулся. «Просто назовите это догадкой. Насколько я знаю, они у вас в каюте.

"Да."

Клинт Риз последовал за ней домой на своей машине в половине пятого вечера. Они вместе шли по тропе. Шел мелкий, туманный дождь, и деревенские перила насквозь промокли под его рукой.

Фрэнси отперла дверь и вошла. Она посмотрела на крыльцо и повернулась к Клинту. — Здесь никого, — сказала она с облегчением в голосе.

Она достала из ящика бюро коробку с письмами и протянула ему. — Ты вернешься в девять?

— Примерно так, — сказал он. Он сунул коробку в карман куртки. Затем он положил обе руки ей на плечи. — Береги себя, — прошептал он.

— Я буду, — сказала она. Она знала, что он хочет поцеловать ее, и знала также, что он этого не сделает, что его чувство правоты не позволит ему. Он слегка коснулся губами ее лба, повернулся и ушел.

Она включила газ под водонагревателем и, когда вода была готова, приняла душ. Пока она была под водой, она услышала, как кто-то зовет ее.

— Через минуту, — отозвалась она. Она была одета в сшитые на заказ шерстяные брюки и клетчатую рубашку, скроенную как у мужчины. Она вышла без улыбки. Бетти села на койку, приподняв одну пятку, обхватив колени руками.

Фрэнси сказала: «На этот раз я кое-что принесла».

Бетти улыбнулась. «Мы знали, что вы это сделаете. Стью уже едет.

Фрэнси села через комнату от нее. — Ты втянул Стюарта в такие дела или он втянул тебя?

«Клиническое любопытство? Мы познакомились, когда я учился в колледже. Мы обнаружили, что думаем о вещах одинаково. У него были контакты, и он представил меня. После того, как они начали доверять мне, я продолжал подкалывать Стью, пока он не потребовал возможности заняться чем-нибудь активным. Нам сказали оставаться под прикрытием. Никаких встреч. Нет клеток. Мы сделали немного во время войны и немного в прошлом году в Канаде. Удовлетворен?"

Стюарт вошел в дверь, дрожа. — Зима будет долгой, — сказал он.

— Вот что тебе нужно, — сказала Фрэнси, доставая сложенные простыни из кармана брюк.

— Спасибо, дорогая, — вежливо сказал Стью. Он сел на койку рядом с Бетти, и они оба читали листы, бегло пробегая по ним.

«Доктор. Работа Шерры, да? — сказал Стюарт. — Хороший человек, Шерра. Я думаю, что когда-то с ним связывались. Но мне стало душно, и я отказался играть. Он мог бы жить в России, как маленький оловянный король».

Джексон снова сложил простыни, аккуратно сунул их в бумажник. — У тебя были проблемы с их извлечением, Фрэнси?

"Ничуть."

"Хороший!" — сказал Стюарт. Он все еще держал бумажник в руке. Он залез в нее, достал немного денег, подошел и бросил ей на колени.

Фрэнси непонимающе посмотрела на три двадцатидолларовые купюры. «Я делаю это не ради денег».

Он пожал плечами. "Оставь это. Это не важно. Купите на это что-нибудь красивое».

Фрэнси перебирала купюры. Она сложила их один раз и положила в верхний левый карман своей клетчатой рубашки.

— Так-то лучше, — сказал Стюарт. «Все получают деньги за оказанные услуги. Канада и Лондон, Теннесси и Техас».

Фрэнси вспомнила инструкции Осборна. Она наклонилась вперед. «Пожалуйста, сообщите им немедленно, что я сотрудничаю. В письме Боба говорилось, что он болен. Я хочу знать, что о нем заботятся».

Осборн сказал, чтобы она плакала, если сможет. Она обнаружила, что это не было усилием.

Стюарт похлопал ее по плечу. — Не волнуйся, Фрэнси. Я был так уверен в вашем сотрудничестве, что уже сообщил, что вы играете с нами всеми возможными способами. Я бы сказал, что к концу этой недели, не позднее, Боб должен получить все внимание, которое он может использовать».

— Спасибо, — сказала она, полностью сознавая это. "Большое спасибо."

Бетти встала, потянувшись, как пухлый котенок. — Увидимся завтра вечером, а? Давай, Стью.

— У меня есть для тебя еще.

Фрэнси тоже встала. Она заставила себя замереть, когда Джексон снова похлопал ее по плечу. Было что-то в его прикосновениях, что заставило ее желудок перевернуться.

Она стояла у бокового окна и смотрела, как их фонарики скользят по тропинке. деревья. Она приготовила себе легкую еду. Клинт Риз прибыл чуть позже девяти. Она взяла у него коробку и положила ее обратно в ящик комода.

Клинт преувеличенно вздохнул. — Приказы Осборна. Мы должны пойти в кино вместе. Это дает мне предлог прийти сюда, если за вами наблюдают. Готов выполнять приказы?»

Она вздрогнула. — Я… я знаю, что они следят за мной. Я чувствую это, — прошептала она. — Я хочу уйти отсюда ненадолго.

Когда они вышли за дверь, она наткнулась на мокрые доски. Он поймал ее руку, крепко сжал. Несколько мгновений они стояли совершенно неподвижно. Это был странный момент напряжения между ними, и она знала, что он сознавал это так же, как и она. Напряжение последних нескольких дней, напряжение, которое они разделяли, усилило понимание друг друга.

«Фрэнси!» — сказал он более глубоким голосом, чем обычно.

Стыд был восходящей красной волной. Конечно, ее лояльность к Бобу упала до нового минимума. Сделать шаг, который должен привести к его смерти, а затем получить глупое удовольствие от сильной мужской руки, сжимающей ее руку.

Она отстранилась, чуть ли не слишком сильно, и сказала с фальшивой веселостью: «Но я сама покупаю билет, мистер».

— Конечно, — сказал он без повышения в голосе.

Когда они сели в машину, Клинт сказал: — Я всегда хватаюсь за женщин. Типа рефлекс. Надеюсь, ты не против».

Автомобильные огни прорезали яркий туннель сквозь сырую ночь. «Я не возражал против этого. Меня поразил знойный тон голоса».

"Смотреть. Ударь меня, когда я выйду из очереди. После кино, чтобы сменить тему, мы встречаемся с Осборном».

«Меня пугает присутствие этих людей вокруг. Предположим, что Джексоны поймут.

«Для всех, кроме вас, меня и Кудахи, они новые сотрудники проекта. И они осторожны».

Фильм оказался скучным мюзиклом. Толпа была очень скудной, и никто не сидел ближе двадцати футов от них.

— Ничего не могу поделать, Фрэнси, — внезапно выпалил он, как маленький мальчик. «Я…»

— Клинт, пожалуйста, послушай меня. Однажды ты сказал мне, что никогда не сделаешь ничего, что могло бы причинить мне боль. Все это разорвало меня пополам. Я не знаю, кто я и где я. Ты меня привлекаешь, Клинт, и мне это не нравится. Я должен игнорировать это, смириться с этим. У меня нет другого выбора».

Он долго не отвечал. Когда он снова заговорил, в его голос вернулась знакомая легкая нотка: «Если позволите, сударыня, я закончу свое выступление. Цитата: Ничего не могу поделать, Фрэнси. Мне нужен попкорн. Конец цитаты».

Она коснулась его руки. "Намного лучше."

«Что может быть лучше попкорна?»

Фильм закончился, и они вышли вместе с остальными. Когда они шли к машине, спичка вспыхнула совсем близко, и пламя коснулось высоких жестких скул лица Стюарта Джексона. Бетти была тенью рядом с ним. Фрэнси крепко схватила Клинта за руку, немного споткнувшись, ее дыхание внезапно стало прерывистым.

— Добрый вечер, Фрэнси, — сказал Стюарт с мягким, лукавым торжеством в тоне.

«Здравствуйте, Стюарт. Привет, Бетти, — заставила себя сказать она, гордясь тем, что ее голос не дрожит, зная, что присутствие Клинта Риза придало ей сил.

Как только они сели в машину и выехали с маленькой стоянки, она сказала: «О, Клинт, они были…»

«Они просто пошли в кино. Вот и все. И нашел шанс расстроить тебя.

Клинт свернул с главной дороги на более узкую, выключил свет и мотор и немного подождал. За ними не последовала ни одна машина. Он медленно подъехал к холму и припарковался на посыпанной гравием площадке возле столов для пикника. Он дал Фрэнси сигарету, и она опустила окно на несколько дюймов, чтобы выпустить дым.

Когда Осборн заговорил прямо за ее окном, он напугал их обоих: «Впустите меня, пока я не замерз, детишки».

Она открыла дверь и подошла ближе к Клинту. Осборн вошел и закрыл дверь. — Давайте, миссис Эйнтрелл.

«Они казались довольными. Мистер Джексон сказал мне, что уже послал сообщение, чтобы Боб присмотрел за ним, заранее зная, что я буду сотрудничать. И он дал мне шестьдесят долларов. Он заставил меня взять его. Вот."

«Держите все это вместе. Он даст вам больше. Они любят расплачиваться. Они берут какого-то бедного дурака-идеалиста, который хочет помочь коммунистам, потому что был без ума от «Капитала» , когда был второкурсником колледжа. Когда дурак узнает, с какой диктатурой он имеет дело и хочет уйти, ему мило напоминают, что он принял их деньги и тем самым установил свой собственный мотив, и это выставит его в очень плохом свете в суде. Настолько плохо, что ему лучше продолжать помогать. Кстати, спасибо за одолжение писем. Мальчики подсчитывают их сегодня вечером.

"Что я - ?"

«Просто продолжай делать то, что делаешь. Кормите их дурью из досье Шерры.

"Ой, я забыл. Джексон упомянул, что однажды с Шеррой связались. Это важно?»

«Мы знаем об этом. Шерра сообщил об этом.

«Можно мне вернуть это последнее письмо? Тот, что из лагеря для военнопленных?

— Ты найдешь его в коробке с остальными. Скоро я получу отчет от экспертов по почерку».

«Это пустая трата времени. Я знаю, что это написал Боб. Это похоже на него».

— Отвези ее домой, Клинт, пока она меня не убедила, — сказал Осборн, выходя из машины. — Спокойной ночи, народ. Чернота ночи поглотила его сразу.

В среду и четверг Фрэнси передавала Джексонам новые копии дела Шерры, каждый раз получая дополнительную двадцатидолларовую купюру, которую Стюарт Джексон вручал ей с предельной небрежностью и хорошим настроением. В пятницу днем Клинт вызвал Фрэнси в кабинет доктора Кудахи. Кудахи не было. Просто Люк Осборн. Он выглядел усталым.

Когда Клинт неуверенно остановился в дверях, Осборн сказал: «Присоединяйся к этому, Риз».

Клинт закрыл дверь и сел. Осборн сидел в кресле Кудахи.

— Что ты узнал? — спросила Фрэнси.

— Как долго вы сможете продолжать играть в эту нашу маленькую игру, миссис Эйнтрелл?

«Навсегда, если это поможет Бобу».

Осборн взял лист отчета и посмотрел на него с отсутствующим выражением лица. — Вот отчет о почерке. Говорят, это мог быть его почерк, а могла быть искусная подделка. Есть определенные изменения, но они могут быть результатом усталости или болезни».

— Я же сказал тебе, что это он написал.

Осборн молча изучал ее. Он больше, чем когда-либо, походил на преуспевающего фермера со Среднего Запада, беспокоящегося о чикагском рынке зерна.

«Теперь ты можешь взять его в подбородок?»

Фрэнси посмотрела на свои сцепленные руки. — Я… кажется, да.

Он взял другой лист. «Сводной отчет. В нем есть перекрестная ссылка на слова в предыдущих письмах. Мы пронумеровали все его письма в хронологическом порядке. В четвертом письме используется термин «крошка-бомж». В «Шестнадцатом письме» есть такое предложение: «Поставь старого Сачмо на проигрыватель, детка, и когда он споет «Черничный холм», сделай вид, что я с тобой перед камином». В письме восемнадцатом упоминается Вилли. А в Письме Три упоминается... ах, зеленый халат.

Осборн немного покраснел, а Фрэнси сильно покраснела, вспомнив отрывок, о котором он говорил.

— Что ты пытаешься мне сказать? — спросила она тихим голосом.

«В том письме, которое дал вам Стюарт Джексон, нет новых слов, фраз или отсылок. Все они могут быть выделены в предыдущих письмах. Мы можем предположить, что Джексон имел доступ к этим письмам в течение первых нескольких недель вашей работы здесь.

— Я не понимаю, как это что-то значит, — сказала Фрэнси. «Конечно, Боб писал, как пишет всегда, и говорил в письмах о том же, о чем всегда говорил. Разве не так?»

"Может быть. Но, пожалуйста, позвольте нам считать это достаточным основанием — это и отчет о почерке — хотя бы для того, чтобы усомниться в подлинности письма, которое дал вам Джексон. Помните, в почерковедческом отчете говорилось, что это может быть подделка.

Фрэнси вскочила. «Зачем ты мне все это говоришь? Я живу каждый день, каждую минуту думая, что если ты хоть немного оступишься, Боб умрет, и умрет ужасной смертью. Я делаю все возможное, чтобы сохранить ему жизнь. Если ты все время пытаешься доказать мне, что он был мертв, это лишает меня причин проходить через все это — и я просто не могу этого видеть, как…

Она закрыла глаза и села, не пытаясь бороться с резкими рыданиями.

Осборн сказал: — Я говорю вам это, миссис Эйнтрелл, потому что хочу, чтобы вы сделали что-то, что может положить конец всему этому, прежде чем вы сломаетесь от напряжения. Мне никогда не нравится, когда кто-то следует приказам, не зная причины приказов».

Фрэнси открыла глаза, но не смогла ответить.

Осборн наклонился вперед и указал на нее карандашом. «Я хочу, чтобы вы восстановили дружеские отношения с этими Джексонами. Говорите о своем муже, говорите о нем все время. Надоели им до смерти разговорами о вашем муже. Запомните три пункта на этом маленьком листке бумаги и верните листок мне. Я хочу, чтобы эти три пункта упоминались в разговоре при каждом удобном случае».

Фрэнси протянула руку и взяла листок. На бумаге было три коротких заявления: «Вилли носит зеленую шляпу». . . . «Боб случайно сломал запись «Русской колыбельной» Гудмана». . . . — Вы познакомились в Бостоне.

У Фрэнси возникло странное чувство Алисы в стране чудес, когда она прочитала бессмысленные фразы. Она перечитала их еще раз, а затем дико уставилась на Оборна, наполовину ожидая, что это будет какая-нибудь чудовищная шутка. — Ты совсем сошел с ума? она спросила.

"Не совсем. И не все эти слова появляются в письмах. Мы знаем, что вы умны, миссис Эйнтрелл. Мы хотим, чтобы вы рассказали Джексонам всю правду, за исключением тех трех утверждений на том листке бумаги. Мы предполагаем, что у них есть фотостат этих писем. Ничто в письмах не противоречит этим трем утверждениям. Вы не должны повторять их так часто, чтобы Джексоны не заподозрили. Достаточно часто, чтобы прочно закрепить их в памяти. Тогда мы подождем, пока одно из этих ложных заявлений не появится снова, прямо или косвенно, в следующем письме, которое вы получите от своего мужа.

— А если они это сделают, это будет означать, что…

— Что армейский отчет о смерти вашего мужа был верным. И что Джексоны провернули одну из самых неприятных мелких сделок, о которых я когда-либо слышал. Очень умно, очень жестоко и, если не считать вашей храбрости, миссис Эйнтрелл, очень эффективно.

С наигранным спокойствием Фрэнси сказала: — Вы говорите, что это звучит логично, и мне было бы легче, если бы я могла в это поверить. Но я знаю, что Боб жив».

— Я просто прошу вас иметь в виду возможность того, что его может не быть в живых. В противном случае, если это второе письмо окажется поддельным, вы можете сломаться перед ними».

— Она не сломается, — сказал Клинт.

Фрэнси одарила его быстрой улыбкой. "Спасибо."

«Просто наберитесь терпения, — сказал Осборн. «Продолжайте передавать им данные. Время от времени пропускайте день, чтобы выглядеть лучше. Мы пытаемся найти их канал связи. Когда мы его найдем, мы хотим, чтобы вы потребовали следующее письмо от вашего мужа. Может быть, мы можем заставить вас рискнуть и пригрозить перекрыть поток данных, если вы не получите письмо. Но подружитесь с ними сейчас и работайте с этой информацией».

Той ночью Фрэнси шла по прибрежной тропинке к лагерю Джексонов. Она увидела Стюарта через окно в гостиной. Он впустил ее. Бетти сидела в другом конце комнаты и вязала.

— На этот раз немного стремишься доставить, не так ли? — спросил Стюарт. Он закрыл за ней дверь, и она отдала ему свернутую пачку. Он небрежно взглянул на него.

— У тебя что-то на уме, Фрэнси?

— Могу я сесть?

— Пожалуйста, — сказала Бетти.

Фрэнси села, чувствуя их настороженность в связи с этим отклонением от рутины. «Это кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить», — сказала она. — Я… я знаю, что у меня никогда не хватило бы наглости сознательно попытаться донести на вас. Но я боюсь невольно дать зацепку доктору Кудахи или мистеру Ризу.

"Что ты имеешь в виду?" — спросил Стюарт, наклоняясь вперед.

«Все дело в следующем: я все время думаю о Бобе. Я думаю о том, как он собирается вернуться домой ко мне. Это то, о чем женщина должна говорить, а поговорить не с кем. Рано или поздно я могу оговориться и упомянуть Боба либо в разговоре с доктором Кудахи, либо с мистером Ризом. В моем отчете написано, что Боб мертв. Они оба это знают. Видите ли, мне просто не нравится этот шанс, который я должен использовать каждый день, чтобы у меня соскользнул язык.

— Ты не оговорился, не так ли? — спросил Стюарт.

"Нет. Но сегодня я… я почти…

Бетти быстро подошла к ней, села на ручку кресла. — Стью, она права. Я знаю, как это было бы. Дорогой, ты не мог бы поговорить с нами, снять это с твоей груди?

— Это может помочь, но…

— Но вас не особенно волнует наша компания, — сказал Стюарт.

«Это не совсем так. Мне не нравится то, что вы отстаиваете. Я ненавижу это. Но вы единственные, с кем я могу поговорить о Бобе.

— А может быть, завести привычку говорить о нем? Чтобы у тебя было больше шансов оступиться? — спросил Стюарт.

"О, нет! Просто чтобы кто-то слушал».

Стюарт встал. — Я хочу внушить тебе, что может означать оговорка, Фрэнси. Мало того, что это означало бы, что вы больше никогда не увидите Боба, но и не пробудете достаточно долго, чтобы…

"Оставь ее в покое!" — горячо сказала Бетти. — Женщина может понять это лучше, чем ты, Стью. На какое-то время мы заменим друзей, Фрэнси. Вы идете вперед и говорите свою голову. Стью, так будет безопаснее.

Стюарт пожал плечами. Фрэнси неуверенно сказала: «Я могу вас утомить».

«Ты не будешь меня утомлять», — сказала Бетти.

«Я разрываюсь от разговоров. Сохранение его. Я все думал, что делать, когда он вернется. Я полагаю, он будет слаб и болен. Я не хочу быть здесь. Я постараюсь получить перевод обратно в Вашингтон. Я могла бы снять маленькую квартирку и забрать со склада наши вещи, я все думаю о том, как я собираюсь удивить его. Маленькие способы, знаете ли. Он любил нашу запись «Русской колыбельной». Бенни Гудман. И тут он наступил на него. Я мог бы купить еще один, и все было бы готово для игры.

«И после того, как я получил… телеграмму, когда я собирал наши вещи, меня немного трясло. Я уронил Вилли и сломал его зеленую шляпу. Тем не менее, я сохранил кусок, и я могу его приклеить. Знаешь, я даже не могу вспомнить, говорил ли я ему когда-нибудь о спасении цветов. Я нажала их — те самые, которые были на мне в тот день, когда мы впервые встретились в Бостоне. Белые цветы на синем платье. Я могу получить некоторые цветы точно так же, как они. Когда он войдет в квартиру, у меня будет пластинка, где играет «Русская колыбельная», и Вилли в зеленой шляпе на каминной полке, в синем платье и с этими цветами. Как ты думаешь, Бетти, ему бы это понравилось?

— Я уверен, что так и будет, Фрэнси.

— Он не из тех, кто замечает мелочи. Я имею в виду, что я мог получить что-то новое для квартиры, и мне всегда приходилось указывать ему на это. Он был - "

Она казалась двумя людьми. Одна девушка говорила и говорила, говорила тихим, монотонным, одиноким голосом, а другая девушка, объективная, стояла позади нее и внимательно слушала. Но лед был сломан. Теперь она могла говорить о Бобе, и они поняли бы, почему она должна это делать. Слова лились мягким потоком, не прерываясь.

После этого шли дни, и постоянное напряжение было тем, с чем она жила, спала, просыпалась. Дело Шерры было исчерпано, и после тщательного рассмотрения трех руководителей групп Кудахи привлек к делу Тома Блайовиака. Том был чрезвычайно потрясен, узнав о том, что происходит, и смог зайти в свои личные файлы, чтобы найти основу для нового отчета о работе, который никоим образом не нанесет ущерба текущим операциям.

Стюарт Джексон, хотя и был разочарован тем, что отчеты Шерра привели к отрицательным выводам, был рад начать получать отчеты Блайовяка.

Фрэнси знала, что становится все более зависимой от Клинта Риза. Никто другой не мог заставить ее улыбнуться, заставить забыть о драгоценных моментах. В нем было качество нежности, сострадания, но в то же время шутливое лицо клоуна.

И с той ночи он никогда больше не вкладывал в свой голос частичку своего сердца, когда разговаривал с ней. Она думала, что не сможет этого вынести, если он это сделает.

В холодную середину ноября Бетти Джексон уехала в необъяснимое путешествие. Стюарт собирал ежедневные части отчета Блайовиака. Он слишком много улыбался Фрэнси и делал неуклюжие, очевидные пассы, которые она делала вид, что не замечала.

Бетти уехала во вторник вечером. Она вернулась в пятницу вечером. Субботним утром Люк Осборн разговаривал с Фрэнси наедине в крошечном фанерном кабинете Тома Блайовиака. Осборну было трудно скрыть свое ликование за бесстрастным выражением лица.

— Что ты узнал? — спросила Фрэнси, повысив голос.

— Ничего о Бобе, — быстро сказал он.

Она откинулась на спинку стула и на мгновение закрыла глаза.

Осборн продолжал: — Но мы пошли в другом направлении. Конечно, я не могу рассказать вам слишком много. Но я подумал, что вы хотели бы знать. Очевидно, им было приказано свести контакты к минимуму. Я полагаю, что миссис Джексон выступала в качестве курьера для всего накопленного на сегодняшний день. У нее хорошая техническая подготовка для этой работы, но я не думаю, что у нее есть к этому чутье. Мы поставили на нее столько людей, что даже если бы она могла нажать кнопку и стать невидимой, мы все равно остались бы с ней.

«Ее контакт из одной из контрольных групп, за которыми мы наблюдали. Она встретила его на платформе метро и прошла через утомительную старую процедуру пересадки. Он отдал эти вещи заблуждающейся юной леди, которая работает в Вашингтоне, отправляясь в однодневный отпуск в Нью-Йорк. Вернувшись в Вашингтон, она совершила вдохновляющую прогулку. Ночью посетили национальные святыни и были подобраны традиционным черным дипломатическим седаном. К настоящему времени эти плохие отчеты очистили Гандера, прикованного к запястью курьера из одной из стран холодной войны.

— Зачем вы мне все это рассказываете, мистер Осборн?

«Пора проявлять нетерпение. Мы знаем все, что должны знать. Прошел месяц с момента первого письма. Как дела?

«Хорошо, я думаю. Я не думаю, что переутомился теми тремя вещами, которые ты сказал мне сказать. Но это кажется таким бессмысленным. Я был дружелюбным. Я помогаю ей с приманками, которые они делают, покрывая их эмалью. И мы много говорим».

«Начни сегодня вечером. Ни письма, ни отчетов. Я предполагаю, что они скажут вам, что один уже в пути.

— Один, наверное, есть.

— Пожалуйста, миссис Эйнтрелл, продолжайте планировать самое худшее. Тогда, если я ошибаюсь, это будет приятным сюрпризом». Осборн улыбнулся. «Юная леди, у вас все хорошо, но, помните, сегодня вечером устроите им неприятности».

В тот вечер, когда она шла по тропе к лагерю Джексонов, падали жирные мокрые хлопья первого ноябрьского снега. Она шла медленно, репетируя свои реплики.

Она поднялась на крыльцо, постучала и открыла дверь.

Бетти отложила вязание в сторону. «Ну, привет!» она сказала. «Сегодня пораньше».

Стюарт сидел у костра и читал. Он отложил книгу и сказал. — Послеобеденный глоток, чтобы нарезать лед?

Фрэнси сняла варежки и сунула их в карман. Она расстегнула красное пальто, мрачно глядя на них. Она увидела быстрый взгляд, которым обменялись Бетти и Стью.

— Я пришел сказать, что сегодня ничего не принес. И я больше не собираюсь тебе ничего приносить».

Стюарт Джексон не торопился закуривать сигарету. — Довольно плоское заявление, Фрэнси. Что за этим стоит?»

«Мы заключили сделку. Я держал свою часть этого. Месяц больше, чем вверх. Насколько я знаю, Боб мог умереть в этой военной тюрьме. Когда я получу письмо, которое вы мне обещали, письмо, в котором говорится, что ему лучше, тогда вы получите больше данных.

«Дорогая, мы понимаем твое нетерпение», — сказала Бетти тоном старшей сестры. — Но не сходите с ума.

— Это не просто порыв, — сказала Фрэнси. «Я все обдумал. Сейчас я торгуюсь. Вы должны отчитываться перед кем-то. Они, вероятно, довольны тем, что вы сделали. Ну, пока я не получу письмо, они могут перестать радоваться, потому что вам придется объяснять им, почему больше нет отчетов.

— Садись, Фрэнси, — сказал Стью. «Давайте относиться к этому цивилизованно».

Фрэнси покачала головой. «Я достаточно долго был цивилизованным. Ни письма, ни отчета. Я не могу сделать это яснее».

Стюарт тепло улыбнулась. "ХОРОШО; Нет нужды скрывать это от тебя, Фрэнси. Мы просто не хотели вас слишком волновать. Письмо уже в пути. Я удивлен, что мы еще не получили его. Теперь ты видишь, насколько глупа твоя позиция?»

Фрэнси была поражена, узнав, насколько точной была догадка Люка Осборна. И правильность его догадки укрепила ее решимость. Она отвернулась от них, сделала несколько шагов к огню.

«Ни письма, ни отчета».

Улыбка Стюарт стала немного жесткой. «Вам платят за эти отчеты».

— Я думал, ты поднимешь этот вопрос. Но это не имеет значения. Мне все равно, что может со мной случиться. Вот второй шаг моего ультиматума: либо я получу свое письмо в течение недели, либо считаю его доказательством того, что Боб мертв. Потом я пойду к доктору Кудахи и расскажу ему о вас и о том, чем я занимаюсь.

Ей доставляло удовольствие озабоченный взгляд Стюарта и приглушенный вздох Бетти.

— Ты не посмеешь, — сказала Бетти.

— Вы блефуете, — сказал Стюарт. — Садись, и мы поговорим.

Фрэнси надела варежки и повернулась к двери.

Стюарт рявкнул: «Я настаиваю, чтобы ты действовала более разумно, Фрэнси!»

— Найди меня, когда получишь для меня почту, — резко сказала Фрэнси.

Она захлопнула за собой дверь и пошла по тропе вдоль озера. Она не чувствовала ни силы, ни слабости — только серая, спокойная пустота. Когда она вернулась домой, огонь, который она зажгла, ярко пылал. Она села на пол перед ним, ища лицо Боба в пламени.

В понедельник, выслушав ее отчет, Осборн сказал: «Теперь поймите это: вы получите письмо. Если по содержанию окажется, что письмо является подделкой, мое начальство должно будет принять политическое решение. Либо мы возьмем их под стражу, либо смоем их и посмотрим, куда они убегут. Если письмо так или иначе ничего не доказывает, то продолжаем как есть и ждем отчета через Формозу. Это может занять до Рождества.

«Если — и я рассказываю о такой возможности — письмо покажет вне всякого сомнения, что ваш муж все еще жив, мы продолжим подыгрывать и использовать все средства, чтобы попытаться вернуть его для вас. Просто помните одно: независимо от того, что написано в письме, вы должны вести себя так, как будто у вас нет никаких сомнений. Ты можешь это сделать?»

"Я могу попробовать."

— Мы о многом вас просили, Фрэнси. Еще немного».


Джексоны пришли в хижину в среду, через несколько минут после прибытия Фрэнси из лаборатории. Они стряхнули снег с ног и вошли, улыбаясь.

— Значит, ты сомневался во мне, а? — весело сказал Стью. — Оно пришло сегодня утром.

Пока он рылся в кармане, Фрэнси поняла, что сомнения Осборна потрясли ее больше, чем она думала. Она боялась письма — боялась прочитать его.

Казалось, Стюарту потребовалось невероятно много времени, чтобы расстегнуть множество пуговиц, чтобы добраться до кармана, в котором лежало письмо. Фрэнси стояла, глядя куда-то за его спину, полупротянув руку, и сквозь окна видела сланец молодого льда, пробивающийся от береговой линии в озеро. Она слышала, как Бетти тушит огонь.

"Ну вот!" — сказал Стюарт, протягивая еще один сложенный лист знакомой дешевой волокнистой бумаги.

Фрэнси взяла его, чувствуя кончиками пальцев его текстуру. Бетти опустилась на колени перед огнем, грузная в своем лыжном костюме, повернув голову и улыбаясь. Стью стоял в своей лохматой зимней одежде и улыбался ей.

— Ну давай! — сказала Бетти. — Ты собираешься стоять и держать его?

Фрэнси облизала губы: «Можно я… прочитаю в одиночестве, пожалуйста? Это так много значит».

«Прочитай это сейчас, дорогая», — сказал Стюарт. «Мы хотим разделить с вами ваше удовольствие. Знаете, для нас это тоже много значит».

Она развернула письмо. Сначала карандашные каракули были размыты. Она крепко закрыла глаза, повернулась к ним спиной, снова открыла глаза.


Детка, теперь я знаю, что они не шутили, когда сказали, что ты получишь то другое письмо. Думаю, ты делаешь для меня все, что можешь. Так или иначе, я, кажется, теперь почетный гость. Листы, даже. Детка, не расстраивайся из-за того, что помогаешь им. Может быть, это к лучшему. У них есть кое-что, чего я никогда раньше не понимал. Впервые я начинаю видеть мир таким, какой он есть на самом деле. И теперь, дорогая, этот камин кажется ближе, чем когда-либо. Как и вы. У тебя все еще есть две веснушки на переносице? Когда я доберусь до тебя, детка, нам лучше повернуть Вилли лицом к стене.


Фрэнси на мгновение прервала чтение и глубоко вздохнула. Дыхание радости и благодарности. Он должен был быть жив. Никто другой не мог так звучать.


Помни, что я люблю тебя, и продолжай думать, что мы снова будем вместе. Это то, что действительно имеет значение, не так ли? Представьте, что я вернулся к весне, когда весь мир становится таким же зеленым, как шляпа Вилли.


Она смотрела на последние слова. Как мог Боб совершить такую нелепую и невероятную ошибку? На фигурке не было шляпы! Как он мог? И она перечитала его снова и увидела, что все письмо начинает слегка фальшивить. Это новое письмо и предыдущее. Ложное, надуманное, искусственное. Теперь ей все было так ясно.

Боб, при тех обстоятельствах, которые он описал, никогда бы не стал писать в такой псевдо-веселой манере. Другое его письмо было таким, потому что он пытался уберечь ее от беспокойства о боевых ранах или боевой смерти. Теперь эти письма, эти фальшивые письма звучали до нелепости беззаботно.

Все еще глядя на письмо, повернувшись к ним спиной, Фрэнси видела, как они забрали самую драгоценную часть ее жизни и использовали ее в своих целях. Боб был мертв. Он умер во время ретрита. Если бы существовали какие-либо сомнения, они бы назвали его пропавшим без вести . Она была доверчивой дурой. Глупая сентиментальная дура, которая цеплялась за любую надежду, закрывая глаза на ее невероятность.

Невольно она сомкнула руки на письме, скомкав его, как будто это было что-то злое.

Стюарт Джексон подошел так, чтобы видеть ее лицо. "Зачем ты это делаешь?" — спросил он странно тонким голосом.

Она боролась за контроль, скрывая свой гнев. — Я… я не знаю. Волнение, наверное. Думать, что он вернется весной, и мы сможем… Но это была весна, которой не суждено было наступить.

По-своему это письмо было гораздо более безжалостным, чем первоначальная телеграмма. Она не могла больше притворяться, по крайней мере, когда они вдвоем так внимательно наблюдали за ней.

Она смотрела на них, ненавидя их. Такая очаровательная цивилизованная пара. Лицо Стюарта, которое раньше казалось таким кротким и веселым, теперь стало свиным и злобным. Бетти, черты лица которой обострились в момент напряжения, выглядела угрожающе жестоко.

«Грязь!» — прошептала Фрэнси, уже не заботясь о собственной безопасности. «Грязь! Вы оба."

Стюарт удивленно хмыкнул. — Ну, ну, после всего, что мы сделали для…

— Хватай ее, дурак! — крикнула Бетти. «Где-то пошло не так. Вы только посмотрите на ее лицо!» Бетти вскочила на ноги.

Стюарт помедлил мгновение, прежде чем броситься к Фрэнси, раскинув руки. В этот момент колебания Фрэнси начала двигаться к двери. Его пальцы коснулись ее плеча, скользнули вниз по руке, крепко сжатой на запястье. Мясистое прикосновение его руки к ее голому запястью вернуло ей страх.

Его выпад вывел его из равновесия, и тело Фрэнси свело в судороге испуга, отбросившей ее назад. Стюарта притянуло к приподнятому очагу камина. Когда он споткнулся, его рука соскользнула с ее запястья, и, прежде чем она повернулась, она увидела, как он споткнулся, услышала, как его голова ударилась о край каменного камина, увидела, как обе его руки скользнули к огню.

Когда Бетти вскрикнула и побежала к Стюарту, Фрэнси нашла ручку, распахнула дверь и в панике побежала к тропе. Она поднялась по первому склону, дотянулась до поручней, ухватилась за них, использовала их, чтобы ползти быстрее.

Она оглянулась, задыхаясь, и увидела Бетти, ее лицо было застывшим, ее сильные ноги быстро вели ее вверх по холму.

Страх придал Фрэнси новые силы, и на несколько мгновений расстояние между ними осталось прежним. Но вскоре она боролась за глоток воздуха, широко раскрыв рот, а острая боль начала сковывать ее левый бок.

Ноги Бетти были так близко, что она не осмелилась оглянуться. Ее плечо задело дерево, а затем руки Бетти сомкнули ее бедра, и они вместе покатились по липкой тропе к основанию небольшой ели.

Бетти дала ей сильную пощечину, попеременно хлопая каждой рукой, пока в ушах Фрэнси не зазвенело, и она не почувствовала привкус крови во рту. Но она могла слышать безобразные слова, которыми Бетти подчеркивала каждый удар.

"Останавливаться!" Фрэнси заплакала. «О, стоп!»

Сильные пощечины прекратились, и Фрэнси поняла, что многое узнала о мотивах Бетти в те жестокие моменты.

— На ноги, — сказала Бетти.

Фрэнси с трудом перекатилась на четвереньки. Она протянула руку и ухватилась за ветку маленькой ели, чтобы помочь себе подняться на ноги. Конечность, которую она схватила, была всего лишь обрубком, длиной в два фута. Он сломался рядом с багажником, когда она подтягивалась. Она не осознавала, что на самом деле держит дубинку, пока не увидела, как сузились глаза Бетти, и не увидела, как женщина отступила на шаг.

— Брось, Фрэнси, — пронзительно сказала Бетти.

Фрэнси почувствовала, как ее губы растягиваются в бессмысленной улыбке. Она шагнула вперед и изо всех сил взмахнула дубиной. Он бы совсем не попал в блондинку, но Бетти, пытаясь пригнуться, двинулась прямо на дорогу клуба. Он разбился о бледно-золотистую голову.

Бетти на мгновение постояла, наклонившись вперед в талии, свесив руки, а затем рухнула бескостной вялостью. Она ударилась о склон, и инерция перевернула ее на спину.

Фрэнси, смеясь и плача, упала на колени рядом с женщиной. Она взяла то, что осталось от дубинки, обеими руками и подняла ее высоко над головой, желая разбить ею незащищенное лицо, в висках у нее стучало.

Долгое время она держала дубинку высоко, а затем, когда она позволила ей выскользнуть из рук и упасть за спину, по мокрой дорожке спустился Клинт Риз. Он бежал наполовину, скользя по мокрому снегу, его пальто развевалось веером позади него. Когда он увидел Фрэнси, напряжённость исчезла с его лица. Он взял ее за руку и поднял на ноги.

— Сойди с тропы, — грубо сказал он.

"Они - "

Он потянул ее за собой, заставил опуститься и присел рядом с ней. Тут она услышала выстрелы. Две тонкие и горькие. Хлыст по снегу. Потом один громкий выстрел, а после антракта второй.

Она пошевелилась, и Клинт сказал: «Ложись! Я пришел посмотреть, получаете ли вы всю защиту, которую обещал Осборн.

— О, Клинт, они…

"Я знаю дорогая. Погоди. Кто-то идет».

Это был Люк Осборн, идущий один, выходя из дома. Он шел медленно, и морщины на его лице стали глубже. Они вышли встречать его. Осборн посмотрел на Бетти Джексон. Женщина застонала и немного пошевелилась.

Один из молодых людей, незнакомец, шел по дороге.

Бетти села. Она рассеянно посмотрела на Осборна и молодого человека. Затем она вскочила на ноги, ее глаза были дикими. — Стюарт, — закричала она. «Стюарт!»

Осборн заблокировал ее, когда она двинулась вперед. — Ваш напарник мертв, леди, — сказал он. — Совершенно мертвый.

Бетти прижала костяшки обеих рук к оскаленным зубам. Инстинктивно Фрэнси повернулась к Клинту и прижалась лицом к грубой текстуре верхнего пальто. Она услышала, как Осборн сказал: «Отведи ее к машине, Клинт».


Сделав Фрэнси укол, доктор отправил ее спать в комнату для гостей Cudahy. По мере того, как наркотик подействовал, она позволила себе скользить все ниже и ниже, сквозь бесконечные слои черного бархата, которые обвивали ее один за другим.

На четвертый день Клинт Риз забрал ее из дома Кудахи обратно в ее каюту. Он помог ей пройти по следу и указал, где люди Осборна пытались максимально защитить ее, не тревожа Джексонов.

Он зажег огонь и укрыл ее в кресле одеялом. А потом он сварил им кофе. Он развалился на койке с кофе и сигаретой. — Возьми завтра выходной, — сказал он экспансивно.

"Да, начальник."

— Помнишь, я собирался сказать что-то дурное, а ты меня остановил?

"Я помню."

— О, я не собираюсь повторять это снова, так что не смотри так обеспокоенно. Я собираюсь сказать кое-что еще. Строки, которые я запомнил прошлой ночью, стоя перед зеркалом, стараясь выглядеть привлекательно. Беда в том, что они до сих пор оказываются вроде… ну, прежними. Так что я тоже не буду их говорить.

«Но я буду продолжать тренироваться. Видишь ли, мне нужно подождать, пока ты не дашь мне добро, и тогда я их когда-нибудь произнесу. Старый Риз, как всегда говорили, очень терпеливый парень. У него есть степень магистра ожидания.

— Слишком рано, Клинт. Особенно после всего, что только что произошло.

— Что ж, я останусь и подожду. Как мы это делаем, вы приходите однажды утром в один из этих лет с ловушкой для лобстера в левой руке и мальвой в зубах, напевая «Приветствую шефа». Это будет наш маленький сигнал — только твой и мой. Я поймаю. Тогда я извергну бессмертные строки, которые ты сможешь нацарапать в своем дневнике.

Он встал на мгновение. Его глаза были очень серьезными.

— Это свидание?

— Это свидание, Клинт.

— Спасибо, Фрэнси.

Он ушел с преувеличенной небрежностью, которая тронула ее сердце. Она отодвинула одеяло и подошла к окну, чтобы посмотреть, как Клинтон Риз идет по тропе.

Теперь приближалась адирондакская зима, и в течение долгих месяцев она будет смотреть на замерзшее озеро и позволять снегу мягко падать на ее сердце. Время белизны и мира, время исцеления. К весне смерти Боба исполнится год, а весна — время роста, перемен и обновления.

Фрэнси вспомнила выражение серьезности, тепла и желания в глазах Клинта, выражение, которое отрицало небрежную улыбку.

Возможно, с силой, удачей и здравомыслием это может произойти раньше, чем любой из них осознает. Потому что это может быть зима, когда она сможет научиться прощаться.


БРЮС КЕССИДЕЙ


Глубокий сон


1


Петр Барон моргнул и отвернулся от непрекращающегося сияния фотовспышек фоторепортеров, жадно расставленных по стенам безвкусного ночного клуба Неаполя. Его глаза зажглись. Он крепче обнял за талию графиню, которая соскользнула с его колен и теперь делила его кресло.

Графиня Елена Ронди повернулась к нему с улыбкой, прижалась к нему, помяла его безупречный смокинг и рассеянно погладила ухо. Все ее внимание было приковано к танцору.

На столе посреди комнаты сильно накрашенная девушка с угольно-черными волосами, кроваво-красными губами, одетая только в раздельное бикини и испанские танцевальные туфли на высоком каблуке, пируэтировала и топала в удар потного комбо. В пупке у нее был огромный опал. При каждом вращении грудь девушки, казалось, вот-вот вырвется из-под полоски шелка, которая их обвязывала.

Она была итальянской старлеткой и только что вернулась из Голливуда, где снимала дерзкий полнометражный пустяк об инцесте. Благодаря этому она стала сенсацией Рима, Парижа, Ривьеры и Неаполя. Папарацци , фотографы таблоидов, были жадны до нее. Она была любимицей неаполитанского общества.

Питер Барон потягивал третьесортное дорогое шампанское и осматривал роскошную обстановку шикарного ночного заведения в Неаполе. В комнате пахло деньгами, аристократией, статусом. Мужчины в изысканных официальных нарядах, женщины в роскошных платьях, инвертированные в эксцентричных безделушках — все сидели и наблюдали за выходками актрисы с пресыщенным вниманием, некоторые сардонически хлопали в такт танцу, некоторые угрюмо потягивали шампанское. Упадок и скука выглядывали из упитанных, сытых, хорошо накрашенных лиц.

Внезапно пожалев, что в этом месяце он выбрал солнце и заброшенность Ривьеры и его виллы, а не Капри и Неаполь, Петр Барон шепнул женщине рядом с ним:

-- Андиамо , графиня . Пойдем."

Она была пышным существом с золотым телом, длинными густыми волосами и глазами цвета китайского имбиря. Ее карминовые губы покрывали кошачьи зубы. Она была великолепно сложена, с прекрасной фигурой северной итальянки и страстным темпераментом южноитальянки.

Она похотливо улыбнулась, ее глаза метались по комнате, то к аристократам с впалыми щеками, то к папарацци , к этим обитателям ночи, чья работа состоит в том, чтобы запечатлеть в черно-белом постоянстве безвкусицу, позор, зло современной Италии. .

— Моментино , — прошептала она. Она прижалась к нему, и он почувствовал тепло ее плоти сквозь гладкое платье. Это возбуждало его чувственно. Он потрогал бокал с шампанским.

На столе непристойный танец достиг апогея. Накрашенная тушью девушка вдруг дернулась, сорвала с груди редкую шелковую ленточку и подбросила клочок в воздух. Она толкалась с большей самоотдачей. Папарацци сошли с ума; воздух содрогался от цепной молнии. Кто-то вскрикнул. Бутылка разбилась, а стул опрокинулся.

С громким треском музыка остановилась. Погас свет. Девушка со стола спрыгнула на пол и убежала в заднюю часть клуба.

Танец был готов.

Петр Барон поднял графиню Елену на ноги. "Сейчас."

— Си , — пробормотала графиня.

Она прильнула к нему, прижавшись к нему своим мягким телом, пока он вел ее через тесно набитые столики, мимо наманикюренных рук яркоглазых фей и толстых потных ладоней банкиров и торговцев.

Папарацци в огромных солнцезащитных очках, которые тянулись широкой полосой от одного уха до другого , встал перед Питером, чтобы сделать снимок.

«Аспеттате!» — коротко сказал барон. «Никаких картинок!»

Фотограф пожал плечами, его губы презрительно скривились под черной безглазой полосатой маской. У него лопнула вспышка.

Барон набросился на камеру, яростно швырнув ее на пол. Он нагнулся, открыл, быстро развернул пленку и вырвал ее.

"Что тут происходит?" — по-женски воскликнул папарацци .

— Никаких картинок, — спокойно сказал ему Барон. — Я тебя вежливо попросил.

Фотограф шагнул вперед, схватив в кулаке манишку Барона. Барон отбросил привередливую руку и швырнул другого человека на землю. Новостной фотограф опустился на колени. Его солнцезащитные очки криво свисали с одного уха. Его глаза были голыми, украдкой и маленькими.

В ночном клубе воцарилась мертвая тишина.

Барон презрительно швырнул на пол пачку купюр. — За ваши хлопоты, синьор! Затем он окинул взглядом обращенные к нему бледные, напряженные лица. Без лишних слов он подобрал графиню, царственную и молчаливую, и вытолкнул ее на улицу.

— Питер, — прошептала она, целуя его в щеку. — За что ты это с ним сделал?

— Мне не нравится, когда меня фотографируют, — мягко сказал Питер Барон.


Больше всего на свете Питер Барон любил ездить на своей не совсем белой Lancia по пыльным дорогам Италии. Ему нравилось чувствовать, как ветер дует на него, охлаждая его и смывая вонь душных ночных клубов, богатых и больных. Он скользнул рукой по обнаженному колену графини. Он мог видеть ее блестящее бедро там, где задралось ее парижское платье за 2000 долларов.

— Елена, — мягко сказал он.

Она откинула голову назад, позволив ветру развевать свои длинные тонкие волосы. "Куда мы идем?" — спросила она сонно.

— В постель, — сказал Питер. "Я устал."

— Где именно? — спросила графиня с улыбкой на губах.

«В розовом палаццо недалеко от Авеллино. Ты знаешь это?"

«Моя троюродная сестра Джулия родилась там. До того, как социал-демократы превратили его в гостиницу.

«Открывается вид на прекрасное озеро. Парусники в лунном свете и все такое.

— Я думал, ты живешь на Капри, Питер.

"Изредка. Тоже в Женеве. На Ривьере. Остров Крит. Мне нравится смена обстановки».

— А палаццо ?

«Я арендовал его на ночь, выгнал всех платящих гостей и зарезервировал его для нас».

— Ты милый мальчик, Питер. Она наклонилась и поцеловала его.

Над ними небо простиралось в вечность, и звезды смотрели вниз.

"Питер?"

"Да."

«Должно быть, это стоило мяты».

"Да."

«Вы, американцы!»

— Да, но я никогда не езжу в Америку, разве что в гости, — сказал Барон, улыбаясь.

— Интернационалист?

"Что-то вроде того."

"Питер."

"Да?"

«Все эти деньги. От куда это?"

Он улыбнулся и посмотрел на нее. «Какой неловкий вопрос. Откуда берутся дети, кариссима ? Доллары приходят от птиц и пчел».

— У тебя есть стиль, — сказала она.

— Попробуем вместе позже, — пообещал Бэрон.

Она засмеялась гортанно, выжидающе.


Они взбирались на загородный холм за пределами Неаполя. В пустоте окружающего их пространства не было видно ни единого огонька. Запах открытых полей плыл над ними.

"Питер. Можешь остановиться на минутку?

Он вопросительно повернулся к ней.

«Это дешевое шампанское. Я думаю, что могу быть болен».

"Извини." Барон замедлил скорость «Лянчи» и остановился на обочине. Он выключил свет. Они посидели там мгновение в тишине. Где-то рядом стрекотали сверчки. Сквозь кусты пробежало ночное животное.

— Сейчас мне лучше, — слабо сказала Елена. «Давай просто посидим».

Питер Бэрон услышал, как позади них на дороге зашуршал мотороллер. В зеркало заднего вида он мог видеть одну светящуюся фару, мчащуюся сквозь темноту, как огненный глаз заблудшего циклопа. Веспа с шумом проехала мимо них и свернула с главной дороги на боковую полосу в двадцати футах впереди. Они стояли на склоне холма, глядя вниз в широкую безмолвную долину.

Узкий луч фары «Веспы» медленно скользил по грунтовой дороге. За рулем был молодой человек. Дорога петляла по шаткому деревянному мосту через ручей, а затем входила в группу деревьев, прежде чем пройти вверх по склону следующего холма.

Пока Питер и графиня лениво смотрели, они увидели, как налобный фонарь «Веспы» высветил нечто, похожее на баррикаду из пустых бочек посреди дороги. С одной стороны дерево склонялось под углом, как будто его снесло ветром.

— Странно, — размышлял барон.

— Что, милый?

«Баррикада».

Они оба смотрели, как молодой человек остановил Веспу и вышел. В тусклом свете налобного фонаря он перешагнул клубок веревки, лежавший на поверхности дороги.

У Питера Барона отвисла челюсть. Затем он выпрямился на своем месте, мгновенно насторожившись. Он лихорадочно стучал в гудок «Лянчи». Его блеяние эхом отдавалось в ночи.

"Что ты делаешь?" — спросила графиня.

"Дурак! Разве он не видит?

"Смотри что?"

Дерево у дороги выпрямилось с хлещущей быстротой, как будто веревка, удерживавшая его натянутой, ослабла. Одновременно клубок веревок под ногами человека собрался вместе и закрутился вокруг него, образуя огромную сеть. Он стянулся вверху и поднял его в воздух, так что он был пойман, как рыба.

Он повис в ловушке, подвешенный к вершине дерева.

"Боже мой!" ахнула графиня, как будто она не могла поверить своим глазам.

— Ловушка для варминтов! — пробормотал Питер Барон. "Я думаю . . ».

Мгновенно он нажал стартер Lancia и включил фары. Он быстро доехал до поворота и выехал на грунтовую дорогу.

"Что случилось?" — спросила графиня.

— У меня не самый туманный, — сказал Бэрон. — Но я намерен выяснить.

«Этот человек — он висит в воздухе! В сети!» Она подавила истерический смех. «Это почти смешно!»

«Ланча» мчалась по пыльной грунтовой дороге к деревянному мосту. Когда они прошли по доскам, мост чуть не рассыпался на куски.

"Смотреть!" Графиня указывала вверх, в небо. — Питер, я боюсь!

Барон оторвал взгляд от дороги и увидел огромную черную фигуру, парящую над рощей деревьев высоко в воздухе. Внутри массы не было никаких огней, только голубоватое сияние. Затем, прищурившись, Питер разглядел очертания вертолета, окрашенного в черный цвет, без опознавательных знаков и летящего без навигационных огней. Он парил, как колибри, над ловушкой на дереве.

У открытого люка вертолета появилась цепь, опускающая к дереву зазубренный крюк. Крюк умело зацепился за верхнюю часть рыболовной сети и начал тянуть ее вверх. Скользящий узел в сети развязался, и сеть оторвалась от дерева. Крюк потянул человека вверх, к кабине вертолета.

Барон резко остановил «Ланчу» за припаркованной «Веспой» и выпрыгнул. Когда он это сделал, в воздухе раздался резкий гул. Из вертолета вырвалась тонкая игла ружейного пламени. У ног барона в землю вонзилась пуля.

«Они стреляют!» — крикнул он графине. «Ложись на пол машины и не двигайся!»

«Да, Питер. Куда ты идешь?"

«Когда кто-то стреляет в меня, я стреляю в ответ!»

Он бросился к багажнику и разорвал его, вынув свой винчестер. Он поднял его к плечу и прицелился в нос вертолета, выстрелив трижды. Один выстрел расколол часть плексигласового пузыря, но два других промахнулись.

Человек и сеть исчезли в салоне вертолета. Из носа вертолета торчало дуло уродливого автомата. Пули засыпали грязью все вокруг Барона. Один попал в Lancia. Графиня издала приглушенный крик.

Барон выругался и побежал под прикрытие деревьев, чтобы вызвать огонь из «Ланчи». Вертолет завис над головой, немного снижаясь. Питер ринулся сквозь ауру света налобного фонаря Веспы. Пуля чуть не попала ему в плечо, но вместо этого прошла в ствол дерева позади него. Он нырнул в самую густую часть леса, развернувшись, чтобы взять вертолет на прицел.

Пистолет-пулемет затрещал, разбрызгивая вокруг себя листья и кору. Он выстрелил в ответ. Вертолет опустился ниже, носом к нему, как механический динозавр в каком-то футуристическом кошмаре. Барон как мог отступил в подлесок.

Он снова выстрелил. Оргстекло сыграло главную роль. Голос ругался на гортанном балканском языке. Мгновенно вертолет поднялся в воздух и исчез за деревьями, направляясь на восток по суше.

Петр Барон выбежал на открытое пространство, несколько раз обстреляв самолет. Вертолет быстро опустился над гребнем дальнего холма и исчез в темном небе.

Барон быстро осмотрел Vespa на предмет опознания, но ничего не нашел и выключил фару. Потом вернулся в Lancia.

"С тобой все впорядке?" — спросил он Елену, которая сейчас сидела на сиденье и рыдала.

"Да. О чем все это было?"

Барон упаковал винчестер обратно в багажник. — У меня нет ни малейшего сомнения. Он задумчиво смотрел в восточное небо. Может быть. . . ?

Он покачал головой. Он не хотел спекулировать. Сегодняшний вечер был специально отведен для отдыха.

Он залез внутрь и захлопнул дверь. — В палаццо , графиня?

— Пожалуйста, Питер, — сказала она, дрожа прижавшись к нему. Он обнял ее и крепко сжал. Уткнувшись носом в аромат ее волос, его глаза снова медленно поднялись к небу.

Он задавался вопросом, кем мог быть человек в сети. И он задавался вопросом, кто мог незаконно летать на неосвещенном вертолете без опознавательных знаков над Южной Италией и почему.

Его шея чесалась. Это был плохой знак. Это означало, что он скоро будет на работе.

2


ГЛУБОКИЙ СОН


Пронзительный тон чередовался между высоким до и высоким ре. Он напоминал бип-бип гидролокатора на подводной лодке. В некотором смысле, эти ноты были началом великой и глубокой симфонии, за исключением того, что ни одной ноты после первых двух никогда не было слышно.

Питер Барон встряхнулся и открыл глаза. На потолке мерцал яркий отблеск воды. Он вспомнил, что снаружи у розового палаццо есть крошечное озеро. Также он вспомнил графиню. Обернувшись, он увидел ее обнаженное золотое плечо, выглядывающее из-под пухового голубого покрывала. Ее волосы развевались веером с головы.

Он глубоко вздохнул, и графиня Елена Ронди повернулась к нему, открывая заспанные глаза. Ее руки потянулись к нему. Вскоре он снова оказался в ее объятиях, наполненный теплом, комфортом и чувственностью.

Но все же высокое до и высокое ре мешали его сознанию.

Обняв ее за талию одной рукой, он потянулся за спиной к миниатюрному радиотелефону в форме портсигара, который всегда носил с собой. Он сунул его под подушку, где звук был более приглушенным.

Елена хихикнула и поцеловала его.

Сигнал продолжался.

Барон поднял радиотелефон и положил его на пол. Потом накрыл его валиком с кровати.

Звук несколько уменьшился в интенсивности, но не в рвении.

Он крепко поцеловал графиню, и она повернулась к нему. Она улыбнулась и закрыла глаза, крепко обхватив его руками.

Бип-бип-бип-бип .

Очень неохотно Петр Барон вышел из удовольствий будуара и достал из-под валика радиотелефон, где он продолжал свои отвратительные вопли. Он сидел на краю кровати, угрюмо наблюдая за ней. Он нажал кнопку, и позорный писк прекратился.

«Барон».

— Питер, это герцог Фаринезе, — сказал отрывистый оксфордский голос.

"Очевидно."

"Чрезвычайная ситуация. Повторяю, ЧП. Чедвик здесь. Он требует встречи».

— Чедвик?

«Орен Чедвик. Янки.

"Где это "тут'?"

«Капри».

— Я думал, ты в доме в Женеве?

«Вчера я вернулся в Италию. Где ты?"

«Рядом с Авеллино».

— Когда ты сможешь быть здесь?

"Скоро."

— Тогда приезжай немедленно.

"Конечно."

"Чао."

"Чао."

Петр Барон положил на место миниатюрный радиотелефон, зевнул, потянулся и встал. Он протянул руку и дернул за старомодный шелковый шнурок от звонка у изголовья кровати.

— Дорогая, — послышался сонный голос с перевернутой кровати. "Что ты делаешь?"

«Звоню на завтрак. Я должен уйти от тебя.

"Зверь."

«Самого низкого порядка».

— Ты хотя бы позавтракаешь со мной?

Он поднял ее подбородок и поцеловал в губы. "Извини. Бизнес, знаете ли.

Она села и провела пальцами по волосам. Простыня свалилась с ее груди. Она медленно поправила его.

Питер Барон улыбнулся. «Свежая клубника прилетела из Пальмиры. Дыня из Дамаска. Яйца в сборе 1907 Коньяк. Кофе, обжаренный вчера в Ливане и смолотый сегодня утром. Свежие сливки из коровьего молока».

— Роскошно, — вздохнула графиня. — И ты должен пропустить это.

— Я обойдусь без завтрака, — сказал Бэрон. — Но я никогда не смогу обойтись без тебя, кариссима .

"Милый."


На Lancia Питер Барон помчался к причалу в Неаполе и там поднялся на борт своего катера La Bonne Chance . Вскоре он пришвартовался у небольшого причала своей виллы на дальнем берегу Капри. Теперь она называется Вилла ди Пьетро. Первоначально она принадлежала фашистскому миллионеру, который продал ее, чтобы заплатить долги после того, как Муссолини ушел со сцены в 1945 году, высоко подняв каблуки и опустив голову на знаменитой площади Милана.

Питер Барон спрыгнул с катера и начал взбираться по длинным ступеням из песчаника. Он мог видеть Иль Дука Франческо ди Фаринезе, стоящего наверху во дворе виллы и ожидающего его.

Фаринезе был сицилийцем по происхождению, но выглядел совершенно не так, как обычный сицилиец. Вместо темных волос у него были волосы странного лимонно-желтого цвета, которые на солнце казались белыми альбиносами. Вместо приземистого спортивного телосложения у него было подтянутое, гибкое телосложение. Вместо грубого акцента он говорил по-английски с чистейшим оксфордским акцентом. Иль Дука , герцога, называли именно так: «Герцог».

— Питер, — сказал он. "Ты опоздал."

"Нет. Ты просто рано, как обычно.

Они обменялись рукопожатием, оба стояли в элегантном дворе позади бледно-желтой виллы. Виноградные лозы свисали над головой, спуская молодые почки с тяжелых перекладин шпалеры.

— Где Чедвик? — спросил барон.

— Я разбудил его, когда услышал, что вы идете. Он был измотан перелетом в Париж.

"В чем проблема?"

— Сначала позвольте мне ввести вас в курс дела, — сказал Дьюк.

"Верно. Пойдем внутрь?

Они вошли в гостиную виллы, роскошно обставленную комнату с превосходным и роскошным вкусом. Изысканные ковры, роскошные гобелены, роскошные люстры и светильники: таков был лейтмотив виллы ди Пьетро — «Виллы Петра».

— Надеюсь, я не прервал ничего прекрасного, — многозначительно заметил Дюк.

«Вы прекратили не более чем элегантную дружбу», — сказал Бэрон. — Но я должен изменить тон этого проклятого радиотелефона. Это действует мне на нервы. Как насчет низких уровней E и F?

«У тебя музыкальное чутье глухой коровы!» Герцог возмутился. «Мы оставим это C и D. Пусть ваше оловянное ухо приспосабливается».

Барон кивнул. Ссора была давней, с тех пор как они начали использовать радиотелефон дальнего действия, с помощью которого можно было поддерживать непосредственный личный контакт в любой точке континента.

Барон сидел на кушетке у дальней стены и смотрел в окно на сверкающие воды Тирренского моря.

«Давайте возьмем».

Герцог Фаринезе закурил сигарету и сел. "Вторая Мировая Война. Помните принца Филиппо Римини?

Питер Барон нахмурился. — Вы подвергаете мою память обременению. Но я читал о нем. Он был одним из фаворитов Муссолини. Он ушел в подполье, чтобы работать на союзников. Он фантастически преуспел в объединении партизан. Это тот самый?»

Дюк неохотно кивнул. «Он был убит коммунистами в конце Второй мировой войны. Они думали, что он пытается помешать им захватить контроль над партизанами . Кем он и был».

«В книгах говорится, что его убийство вызвало оскорбительный политический скандал».

«Это произошло. Теперь немного генеалогии. У принца Филиппо было двое детей – близнецы. Его жена умерла при родах. Близнецы были величайшим сокровищем Филиппо. После его убийства они воспитывались в сильной эмоциональной связи друг с другом. Мальчик и девочка — Паула и Марио Римини».

Питер Барон прищурился. "Подождите минуту. Это имя Паула Римини звучит знакомо. Разве она сейчас не замужем?

Лицо сицилианца расплылось в ошеломленной улыбке. — Да, это она, Питер. Но, к сожалению, не в пользу духовенства».

"Конечно! Она любовница доктора Блейка Форестера, американского химического магната!

"Очень хороший. А Форестер?

«Я знаю это. Форестер уехал из Штатов из-за семейных обстоятельств. Жена не дала ему развода. Кроме того, у него была судебная тяжба с одним из крупных химических комбинатов в Штатах из-за прав на патент на лекарство, который, как он утверждает, был у него украден».

Дьюк улыбнулся. «Вы, янки, всегда ссоритесь из-за неправильных вещей. Представляете — брак и патенты!»

«Forester приехал в Италию по просьбе коллеги-химика и запустил большой завод за пределами Неаполя — Chimici Consolidati. И с тех пор это финансовое чудо».

«Отличный концерт, Питер. Сто процентов верно».

— А как насчет всего этого?

«Еще один момент. Марио Римини получил работу на химическом заводе в качестве начальника отдела благодаря влиянию своей сестры Паулы. Паула послушно работает в социальных слоях, к которым она привыкла. Как говорится, она принцесса. Однако у нее бывают моменты бунта. Марио, хоть он и настоящий принц, считает итальянское высшее общество декадентским, идиотским и больным».

— Он прав, конечно, — пробормотал барон.

— Да, но так нельзя говорить . Марио предпочитает жить в уединении в крошечном фермерском доме, когда-то принадлежавшем дальнему родственнику за пределами Неаполя. Это по дороге в Авеллино. Он какой-то затворник, чудак. Европейский битник, что-то в этом роде. Он увлекается спортивными автомобилями, у него есть собственная Vespa, он занимается дайвингом, летает на самолете, плавает на лодке и так далее».

— Авеллино? — спросил Барон, внезапно насторожившись при упоминании «Веспы» и «Авеллино».

Снаружи послышались шаги, и в гостиную вошел мужчина. Питер Барон встал. Так же поступил и Дюк.

Орен Чедвик улыбнулся и подошел к барону с протянутой рукой.


Чедвик был хладнокровным, хладнокровным мужчиной сорока пяти лет, который носил костюмы без подплечников, рубашки с высоким воротником и брюки без бёдер.

Он был среднего роста, с крупными ровными чертами лица, голубыми глазами, веснушками и редеющими рыжеватыми волосами. Усевшись напротив Питера Барона, он вытащил из кармана твидового пиджака трубку и набил ее кленовым табаком из пластикового кисета.

— Мы познакомились во время дела Дитца в Берлине, — напомнил Чедвик Бэрону, его голубые глаза были прямыми и испытующими.

— Я отчетливо помню.

«Вы проделали превосходную работу под прикрытием для дяди Сэма. Когда эта штука сломалась у нас прошлой ночью, я немедленно телеграфировал домой и предложил твою помощь. Я объяснил, что ситуация требует внештатного агента, совершенно не связанного с США, — кого-то в точности похожего на вас. Я получил сигнал к началу сегодня рано утром. А вот и я."

— В каком качестве вы здесь? — спросил барон.

Чедвик колебался. «Я никого официально не представляю. Я прямой эмиссар этого туманного парня, дяди Сэма. Отношения между Римом и Вашингтоном крайне натянуты из-за замешанных в них довольно известных личностей. Ты видишь?"

— Понятно, — кивнул барон.

"Верно. Вы были в Куантико и в форте Холаберд, не так ли?

"В течение времени."

— Тогда ты знаешь, что то, что я тебе скажу, должно храниться в строжайшей тайне.

"Что еще?" — сказал Питер Барон.

Чедвик разжег свою трубку. — Ты поможешь нам?

«Сначала дайте мне некоторое представление о проблеме».

"Конечно." Чедвик собрался с мыслями. «Откидная створка касается глубокого сна».

"Глубокий сон?" Питер Барон расхохотался. — Ты меня подставляешь.

"Серьезно. Глубокий сон — это рабочее название боевого газа, разработанного доктором Блейком Форестером, химиком, которого вы, возможно, знаете.

Питер Барон подмигнул герцогу Фаринезе.

«Свойства Deep-Sleep просто фантастические. Это нокаутирующий газ, но его уникальность в том, что он попадает в организм человека не через нос и рот, а через поры кожи».

Барон тихо присвистнул.

«Мне ввели экспериментальную дозу глубокого сна, — продолжал Чедвик. "Это невероятно. Сначала я просто почувствовал легкое покалывание на коже. Затем, через несколько секунд, меня окутало яростное жжение, почти похожее на зуд от ядовитого плюща. Через несколько мгновений я погрузился в глубокий сон, из которого вышел через два часа — абсолютно без последствий!»

Питер Барон кивнул.

«Вы можете себе представить возможности. Распылите газ, захватите цель, не пролив ни капли крови, и обезоружите врага!»

— В чем недостаток? — спросил Питер.

«Использование газа в боевых действиях контролируется с помощью масок. Вы распыляете газ, нокаутируете врага, надеваете противогазы и маршируете по павшим. С Deep-Sleep проблема не может быть решена таким образом. Поскольку газ попадает в поры кожи, необходимо использовать противоядие. Герметичная пластиковая рабочая одежда с автономными дыхательными аппаратами не работает: никакой маневренности. Итак, доктор Форестер работал над противоядием, но так и не получил его!

Питер Бэрон почувствовал волнение Чедвика. «Ты используешь прошедшее время. Доктор Форестер умер?

"Нет. Две ночи назад на него напали на улицах Неаполя, и сейчас он лежит в глубокой коме в больнице. В то же время кто-то попытался проникнуть в хорошо охраняемое хранилище на его заводе, чтобы получить мастер-копию формулы глубокого сна. Видите ли, никто, кроме доктора Форестера, не знает ингредиентов. Он со всем справился сам».

— Ты имеешь в виду, что есть только одна копия формулы, и она в хранилище? — недоверчиво спросил барон.

"Не совсем. В Пентагоне есть копия формулы — ее точное местонахождение настолько секретно, что для его обнаружения потребовался бы целый ряд компьютеров. Он там на случай, если с «Кимичи Консолидати» что-то случится — физическое уничтожение и тому подобное. Дело в том, что с Deep-Sleep в наших руках мы в безопасности. Но если враг завладеет ею — бинго!»

— Вор получил формулу?

"Нет. он был убит охранником».

«Ах. Установлена ли личность вора? Мы знаем, кто охотится за формулой?

«Он был ничтожеством. Не было никакого способа установить, кто его нанял».

Барон разочарованно нахмурился.

«Наши проверки безопасности россиян показывают, что они ничего об этом не знают. Как и китайские коммунисты. Похоже, что какое-то независимое агентство стремится сохранить формулу и шантажировать ею как Восток, так и Запад».

"ЛЕД?" Питер Бэрон взглянул на герцога Фаринезе, который пожал плечами. Барон столкнулся с Чедвиком. — Значит, проблема в том, чтобы войти в охраняемое хранилище и уничтожить формулу?

— Хотел бы я, чтобы все было так просто, — угрюмо сказал Чедвик. «Проблема сложнее. Вчера вечером произошло еще одно событие. Марио Римини, глава отдела на заводе доктора Форестера, был похищен где-то по дороге домой из Кимичи Консолидати.

Питер Барон моргнул. — Как именно?

«Он просто не появлялся у себя дома после ухода с завода. После попытки ограбления хранилища мы усилили охрану завода и заблокировали несколько человек. Марио Римини был одним из них».

— Довольно слабый чек, — пробормотал Барон. «Завод расположен по дороге в Авеллино за пределами Неаполя, не так ли?»

Брови Чедвика взлетели вверх. "Да. Почему?"

«Я считаю, что Марио Римини полностью вывезли из Италии», — сказал Барон. Вкратце он объяснил странное приключение с вертолетом прошлой ночью.

Чедвик был безутешен. «Просто нам повезло! Ваша теория несомненно верна. Иначе зачем вертолет? Почему фюзеляж без опознавательных знаков? Почему полет на восток?

"Югославия?" — пробормотал герцог Фаринезе. — Румыния?

— И то, и другое, несомненно, — сказал Барон.

Чедвик поерзал на своем месте. «Теперь вы понимаете, почему он не может войти и разрушить формулу глубокого сна. Тот, кто схватил Марио Римини, потребует формулу в обмен на жизнь Марио. И спрос наверняка будет предъявлен на Паулу Римини, его сестру-близнеца, любовницу доктора Форестера.

— Почему ты так уверен?

«Доктор. Форестер опасался подобного нападения на себя. Он дал строгий приказ Пауле Римини открыть хранилище и уничтожить формулу, если его когда-нибудь убьют.

— Если ты знал это, почему ты не взял с собой часы на Марио Римини?

— Мы не знали об этом до вчерашнего вечера, когда сообщили Пауле Римини об исчезновении ее брата. Она ничего не сделала с формулой, потому что технически доктор Форестер не был убит, а просто подвергся нападению.

«Я до сих пор не понимаю, почему мы не можем получить формулу и уничтожить ее».

— Римини — национальные герои, Питер, — нервно сказал Чедвик. «Люди до сих пор помнят своего отца, принца Филиппо. И они королевские особы. Если что-нибудь случится с Марио или Паулой, виноваты будут доктор Форестер и Америка. Укрывательство опасной американской газовой формулы в Италии и все такое — ведь это может разнести НАТО на куски».

— Значит, вы говорите, что мы должны получить выкуп, а затем попытаться получить формулу?

"Точно. Только после того, как Марио Римини будет в безопасности в наших руках».

«Разве мы не можем передать поддельную формулу?»

Голова Чедвика сильно затряслась. "Ни при каких условиях. Эксперт-химик моментально обнаружит фальшивку. Это должно быть настоящее».

«Что, если мы имеем дело с красными китайцами, и они знают формулу?» – удивился герцог Фаринезе.

«Они использовали бы эту штуку против нас во Вьетнаме и выгнали бы нас из Азии!» Чедвик взорвался. «Ни при каких обстоятельствах этого не должно случиться!»

— На самом деле нет, — мягко согласился Барон. «Что мы делаем в первую очередь? У вас есть план действий?»

«Держите Паулу Римини под наблюдением. Когда похитители свяжутся с ней за выкупом, следите за ней, чтобы ее не предали, прежде чем она сможет добиться освобождения своего брата. Тогда верни формулу.

— Я бы предложил задержать похитителей, когда они вступят в контакт, и потребовать освобождения Марио Римини, — язвительно сказал Дьюк.

"Точно нет!" — рявкнул Чедвик. «Они просто прислали бы больше людей. Мы раскрыли бы наши намерения и не смогли бы держать принцессу под наблюдением.

Барон кивнул. «Что, если контактные люди придут и схватят принцессу?»

«Это наш просчитанный риск, что они этого не сделают. Высший эшелон решил, что мы должны действовать таким образом, предполагая, что обмен пройдет обычным образом. Вы будете просто сопровождающими, не больше и не меньше».

Барон поморщился. — Хранилище хорошо охраняется?

«Линии высокого напряжения на ограждении циклона. Эльзасские полицейские собаки выслеживают всех незнакомцев. Охранник у ворот и внутренний охранник предупреждены и проинструктированы стрелять первыми, а затем говорить. Никто, кроме Паулы Римини, не может найти эту формулу».

Питер Барон устало вздохнул. «Сложное мы делаем сразу. Невозможное требует немного больше времени».

Чедвик тонко улыбнулся. — Надеюсь, ненадолго. У нас мало времени».

3


ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛЬДА


В роскошном вестибюле Appartamenti D'Annunzio в пригороде Неаполя Питер Барон бессистемно пролистывал утреннюю газету. Он сидел в кресле с атласной обивкой под огромной люстрой из сверкающего хрусталя.

Было 10.30 утра. Снаружи ярко светило солнце. На деревьях возбужденно щебетали птицы. По улице проносились легковые и грузовые автомобили. Вдалеке ярко сверкало голубое Тирренское море.

Зазвонил телефон, и клерк ответил. Его лицо просветлело. В вестибюле повисла тишина. Оператор взглянул на стрелку на блоке лифтов.

« Принцесса! -- громко прошептал приказчик.

Уборщица исчезла в тылу. Почтовый служащий поправил галстук и тоже посмотрел на индикатор лифта.

Когда двери лифта открылись, Питер Барон опустил газету. В вестибюль вышла темноволосая женщина с огромными, затравленными черными глазами, глядя прямо перед собой, с царственной, как у королевы, головой. На ней было оригинальное уличное пальто Dior и оранжевая шляпа на иссиня-черных волосах. Блестящие коралловые серьги оттеняли черноту ее глаз.

Дежурный клерк поклонился в пояс, отводя глаза. Она едва взглянула на него. У главного входа швейцар с размаху отпрянул. Почти сразу же принцессу увезли на такси.

Петр Барон продолжал читать свою газету. Он не поднял головы, когда появился мужчина в белом рабочем свитере с служебным захватом. Он подошел к столу.

— Il telefono , — пробормотал вошедший.

— Си , — сказал клерк. — Иди прямо наверх.

Мужчина кивнул и прошел мимо Питера Барона к лифту. Это был герцог Фаринезе. Каждый делал вид, что не видит другого.

Барон улыбнулся про себя тщательности маскировки герцога. На лацкане рабочего плаща черными буквами было выведено имя «Джакомо Сальзино».

В этом заключалась красота прошлого герцога Фаринезе. Как сицилиец, у него было много двоюродных братьев в международной мафии. Члены мафии были в организациях почти во всех сферах жизни. Джакомо Сальзино был сотрудником Неаполитанской телефонной компании.

Двадцать минут спустя Барон сложил газету и прошел мимо клерка к входу в квартиру. Он подарил и получил теплую пустую улыбку.

В «Лянче» Барон сгорбился и откинул голову на сиденье, поглощая солнце, как отдыхающий купальщик, которому все равно. Семь минут и 30 секунд спустя радиотелефон в его кармане издал знакомый бип-бип.

«Герцог этот конец. Все сделано. Ее телефон прослушивается».

"Хороший. Где магнитофон?

«У меня есть человек в подвале. Один из моих мафиози.

— Убирайся оттуда быстро и встретимся. Мы разделим ее на четырехчасовые отрезки. Я хочу, чтобы каждое движение было на бумаге».

— Верно, Питер.

Звонок, которого они ожидали, раздался в десять часов вечера. Питер Бэрон был на вилле и слушал запоздалый выпуск новостей по FM из Лондона, когда через внутренний двор вошел Дюк.

Он торжествующе поднял картонную коробку с лентой. "Вот."

"Хороший. Давайте запишем это на кассетную деку».

Барон выключил FM-радио и переключился на магнитофон. Дьюк вытащил алюминиевую катушку из коробки, протянув ленту через пустые звездочки на деке. Барон щелкнул переключателем на ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ.

Первым заговорил женский голос. « Пронто ».

Барон наклонился вперед. Голос принцессы был чистым и полным энергии. Ее акцент был элегантным итальянцем — настоящим флорентийским итальянцем, без тени грязного неаполитанского.

— Это принцесса Паула Римини? Это был мужской голос, полный и тяжелый, с угрожающим оттенком подавленной ярости. Он говорил со странной интонацией, как будто выучил итальянский, будучи иностранцем. Барон не мог расставить акцента. Балканский?

"Да. Кто это пожалуйста?" Голос принцессы слегка дрожал. Питер мог сказать, что она знала, кто это, что она ждала звонка.

— Это о твоем брате.

Паула тяжело сглотнула. Когда она говорила, она почти задыхалась. « Си ».

— У меня есть новости о нем. Я должен увидеть тебя наедине завтра вечером. У Да Джакомино на Виа Сан-Карло. Ты знаешь это?"

« Си ».

Питер Барон тоже знал это. Это был небольшой уютный ресторанчик, любимый спортивными кругами. У них не было бы никакой возможности защитить принцессу в толпе, никакой возможности напасть и перехватить контакт, если бы он оказался несговорчивым. Место было слишком респектабельным.

Мужской голос продолжил. «Ровно 6.30 у Да Джакомино».

— Си , — ответила принцесса.

— Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, ты никогда больше не увидишь своего брата — живым.

— Я понимаю, — прошептала она жалобно дрожащим голосом. Принцесса, при всем своем мужестве и самоуверенности, явно была на грани отчаяния.

Питер Барон в гневе закусил губу.

Звонивший повесил трубку. Лента оторвалась. Барон перемотал его на первую катушку. Затем он поднял катушку и сунул ее в коробку.

«Я хочу услышать каждое слово о запланированной встрече у Да Джакомино», — сказал Бэрон Дьюку.

«У меня есть друг на кухне. Кузен.

"Хороший. Он может помочь вам настроить подслушивающее устройство. Разве нет ниши, откуда я могу наблюдать вне поля зрения? Я хочу видеть контактного человека.

"Да."

— Тогда почини мне. Барон встал. «Отнеси эту кассету вниз. Я хочу проверить это. Вполне возможно, что у нас есть голосовой профиль этого человека.

Дьюк пожал плечами. "Может быть."

Питер Барон вспомнил балканский акцент человека в вертолете, увезшем Марио Римини. Это был не тот человек.

«Акцент явно балканский», — сказал Бэрон.

— Я не знаю. Но компьютер может.

Они спустились по лестнице, ведущей к твердой скале Капри. На поверхности стен блестела влага. В потолке мерцали огоньки. Они вошли в винный погреб. Высоко в одной стене крохотное окошко выходило сквозь решетку на океан. На ясном небе были видны звезды.

Стены были увешаны шпаргалками из винных бутылок. Вокруг стояли огромные бочки. Один сидел верхом на стойке. Питер и Дюк подошли к нему. Дюк протянул руку и открыл крышку, как открывали дверцу шкафа. На самом деле это была вовсе не винная бочка. Это был компьютер, его передняя панель была усеяна кнопками, индикаторами и слотами.

Дюк поставил катушку на кассетную деку в верхней части панели управления и нажал кнопку ВКЛ. Огни светились и мигали в странной мигающей схеме, а затем прекратились.

Катушка с лентой закрутилась. Наконец он остановился, и из слота в нижней части панели вышла карта. Дюк поднял его. Он прочитал его и передал Барону.


ИДЕНТИЧНОСТЬ НЕИЗВЕСТНА.

МУЖСКОЙ. СОРОК СЕМЬ.

ИНОСТРАННЫЙ В ИТАЛИИ. БАЗОВЫЙ

ЯЗЫК ВОЗМОЖНО

РУМЫНСКИЙ, ВЕНГЕРСКИЙ,

ЮГОСЛАВСКИЙ. СПИКЕР

ГРУЗНЫЙ,

МЫШЕЧНЫЙ, СИЛЬНЫЙ. IQ

НИЗКИЙ. РАЗРЕШЕНИЕ ВЫСОКОЕ.


Питер Барон присвистнул. "Понимаете? Я был прав. Наверное Балканы. Пойдем, герцог. Я хочу, чтобы вы устроили для меня «У Да Джакомино».

"Верно."

«Держу пари, что мы снова запутались с ICE». Эта мысль не сделала его счастливее.

В 6.30 Питер Барон сидел за крохотным столиком в нише главного обеденного зала ресторана Да Джакомино в Неаполе и потягивал американо с оливкой. В ухе он носил устройство, напоминающее слуховой аппарат. Он мог наблюдать за главным обеденным залом, но никто в нем не мог видеть его, если он не смотрел внимательно.

Над ним склонился официант. Он раздраженно взглянул вверх. Он отдал герцогу особые указания, чтобы его не беспокоили. Увидев официанта, он улыбнулся.

— Из тебя получается идеальный гарсон , герцог. Ты должен был сделать это своей профессией.

«Больше удовольствия от самоубийственных игр, в которые мы играем», — заметил Дюк. «Она уже в пути. Я сам следил за ней сегодня днем. Она зашла в два магазина на Виа Сиайя. Потом она купила туфли у Ренфро на Виа Рома. После этого она пришла прямо сюда.

Барон кивнул. «Вы подложили устройство?»

"Да." Дьюк напрягся. "Вот она!"

Питер Барон отмахнулся от него. Герцог Фаринезе прошел в столовую и посмотрел, как метрдотель усаживает принцессу. В хорошо освещенной комнате она появилась в сильном напряжении, с бледным лицом и кругами вокруг глаз. Она была красива; — понял барон с неописуемой королевской грацией.

Она медленно сняла перчатки и беспристрастно осмотрела комнату. Несколько более осведомленных покровителей узнали ее; они начали осторожно шептаться со своими товарищами позади их рук.

Пока метрдотель крутился вокруг нее, она провела пальцем по меню. Затем она повернулась к герцогу Фаринезе и отдала краткий приказ. Он поклонился и быстро направился к бару. Через мгновение он вернулся, неся мартини с оливкой.

Он поставил его перед ней и подошел к Питеру Барону. Питер щелкнул выключателем в кармане, где были батарейки. Он услышал жужжание в ухе. Метрдотель обратился к принцессе.

«Мы обслужим вас, как только придет ваш гость, принцесса », — сказал он ей по-итальянски.

Питер Барон кивнул Дюку. Дюк поймал его взгляд и прошел на кухню в задней части ресторана. Миниатюрный микрофон-передатчик имел форму оливки и плавал в мартини принцессы. Он работал отлично. Питер Барон постоянно поражался находчивости электронщиков в поставке устройств для прослушивания и наблюдения во время холодной войны. Он благословил свою удачу тем, что Дюк разбирался в электронике от А до Я. Питер сам был настолько педантом, что едва мог поменять лампочку.

Ровно через пять минут к столу принцессы подошел светловолосый мужчина коренастого телосложения с квадратным лицом и бульдожьим подбородком.

— Моя дорогая Принцесса , — произнес его голос в ухо Барона. «Как приятно найти тебя одного в этом восхитительном окружении». Барон уже слышал этот голос — на магнитофонной записи телефонного разговора принцессы.

— Спасибо, — сказала Принцесса четким, дерзким голосом.

"Могу ли я к Вам присоединиться?" — спросил тяжелый голос с неопределимым балканским акцентом.

— Ну конечно, — без всякого выражения сказала Принцесса .

Питер Барон выглянул из-за занавесок в нише. Человек, присоединившийся к принцессе, сидел к нему спиной. Паула Римини играла со своим напитком.

— Я ненадолго, принцесса, — продолжал он. «Я здесь только для того, чтобы сообщить вам детали задания, которое вы должны выполнить для нас».

"Назначение?" Принцесса храбро улыбнулась.

— Вы находитесь в полном доверии доктора Форестера. Мы знаем, что в случае серьезного несчастного случая с доктором Форестером вам доверили сохранность ценного документа в его хранилище в Чимичи Консоладати.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — пробормотала Принцесса.

— Я уверен, что да. У вас есть доступ в кабинет доктора Форестера, где находится его хранилище. Охранники пропустят вас. Им было приказано сделать это. Вы добудете для нас особую формулу под названием «Глубокий сон», в обмен на которую ваш брат Марио будет передан вам».

Принцесса выпрямилась в кресле. Питер Барон увидел, как в ее глазах блеснула слеза. Очевидно, она достаточно разбиралась в Глубоком сне, чтобы понимать, что ее стране грозит большая опасность, если она попадет в руки врага.

"Я не могу сделать это!" прошептала она.

Крупный мужчина наклонился к ней ближе, улыбаясь тем, кто сидел за столом и с любопытством разглядывал эту несовместимую пару.

"У вас нет выбора! Если ты не сделаешь, как я говорю, твой брат — твой близнец — умрет в течение часа.

Двое смотрели друг на друга. Принцесса сломалась. — Да, — сказала она наконец, опустив голову в агонии. "Как ты говоришь."

Крупный мужчина похлопал ее по руке. "Хороший."

Она сердито отдернула руку. Ее лицо пылало. «Не трогай меня!»

Помимо двоих за столом принцессы, Питер Барон увидел, как в столовую вошел еще один мужчина, похожий по одежде и внешнему виду на похитителя с принцессой. Он был одет в мятый дешевый костюм и огромные туфли. Он был выше первого, весь из костей и мускулов.

Барон начал подниматься. Расчетный риск Чедвика не оправдался. Предполагаемый контакт превратился в пикап. Он должен прервать это немедленно.

«Наш лимузин снаружи. Мы идем, Принцесса . Вы понимаете?"

Принцесса огляделась с внезапным ужасом. Она вцепилась в край стола, пока костяшки пальцев не побелели. Но она прошептала: «Да».

Питер Барон молча проклял чрезмерный оптимизм и недальновидность Чедвика. Пока Бэрон обдумывал свой следующий ход, радиотелефон в кармане куртки предупредительно запищал. Это означало, что Дюк сам заметил проблему. Бэрон быстро вынул портсигар из кармана, почувствовав при этом внезапное головокружение. Он посмотрел на мартини и покачал головой. Дюк, должно быть, смешал его вдвойне. Конечно, мартини было для эффекта, чтобы никто не усомнился в его присутствии в алькове. Но почему двойник?

Барон щелкнул кнопкой радиотелефона и услышал мучительный голос Дюка.

"Питер! ICE Я узнал одного из мужчин. Он только что пришел на кухню. Возьмите принцессу и . . ».

Раздался щелчок, и R/T отключился. Барон остался один. Они нейтрализовали Дюка. С трудом он поднял глаза на стол принцессы, пытаясь понять, что не так с его рефлексами. Второй человек присоединился к первому; теперь оба помогали ей подняться на ноги.

Комната закружилась под Петра Барона. Его колени были слабыми. Стараясь не упасть, он вцепился в столешницу, пытаясь думать. Тогда он понял, что попался на самую простую уловку из всех — коктейль с наркотиками. За наблюдателями, в свою очередь, наблюдали.

Позади него раздался пронзительный смех. Он повернулся, чтобы посмотреть на ухмыляющееся лицо. Он узнал этого человека. Он уже видел его раньше, в Берлине, по делу, которое вспомнил Чедвик. Смеющийся мужчина был известным агентом ICE

— Сегодня не ваш день, мистер барон! — сказал он с насмешкой в глазах.

Питер Барон затаил дыхание, чтобы не упасть. Он набросился на левый финт, ударив ребром правой руки по шее человека. Агент из ICE отступил на шаг.

Он пришел в себя и ударил сложенным кулаком в живот Барона. Питер Барон сцепил обе руки вместе и опустил их на затылок мужчины. Они вдвоем рухнули на пол.

Зрение барона становилось все слабее. Теперь он едва мог видеть. Черные тучи чернил ползли в его поле зрения со всех сторон. Он вскочил на ноги, шатаясь.

Мужчина пнул его. Барон отвернулся, отодвинув шторы ниши. Позади него он услышал шорох. Он попытался повернуться, чтобы отразить удар, но его колени превратились в желе, и он не мог ни видеть, ни слышать.

«Принцесса!» он попытался закричать. "Останавливаться! Ты в опасности!»

Никаких слов не выходило.

Стул рухнул ему на плечи, уныло расколовшись. Чернота поглотила его еще до того, как он упал на пол.

4


ФОРМУЛА


Принцесса Паула Римини молча сидела на заднем сиденье черного «кадиллака » перед автомобилем да Джакомино, пытаясь сохранить самообладание. Она была напугана больше, чем когда-либо в своей жизни, но решила не показывать этого.

«Теперь мы видим достопримечательности Неаполя», — сказал водитель с довольным мурлыканьем. Это был человек, который разговаривал с ней за столом внутри. — В десять часов вы идете в хранилище, принцесса.

— Вот именно, Иосип, — сказал мужчина, сидевший рядом с Паулой.

Иосип завел «кадиллак», вдруг обрадовался. — Это будет то, что британцы называют «легким делом», Мико!

Мико посмотрел на Паулу. — Не будь слишком уверен, Иосип. Всегда есть американец».

"Ерунда. Об этом хорошо позаботились, — фыркнул Иосип, толкая «кадиллак» в поток машин на проспекте. — Я видел, как он спустился в нишу, откуда наблюдал за нами.

— А тот парень на кухне? Мико задумался.

Улыбаясь, Иосип провел пальцем по горлу. — Янки будут на яхте мистера Сатина через несколько минут. Там он останется до тех пор, пока не будет произведен обмен».

Паула Римини вздрогнула. Она не понимала смысла разговора. Каждый нерв в ее теле кричал. Ей казалось, что она может потерять сознание из-за явного напряжения. Но она держалась строго прямо.

— Расслабься, принцесса, — сказал Иосип, грубо улыбаясь, пока вел «кадиллак» через плотное движение. Паула могла видеть его неухоженные зубы. — До твоей очереди еще далеко.

Майк опустился на мягкое заднее сиденье «кадиллака». Паула закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но она пообещала, что эти два хама никогда не увидят, как она прольет слезу.


Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стрелки ее наручных часов показывали десять. Пока лимузин мчался по полуразрушенным улицам ночного Неаполя, она ни разу не заговорила ни с одним из мужчин. Большую часть времени мужчины разговаривали на иностранном языке.

Пока они болтали, Паула приняла решение. Поддаться тактике этих профессиональных убийц с бронированными кулаками было самым простым выходом. Она была всего лишь женщиной, но она была принцессой. Она чем-то обязана Италии. Она будет драться, как ее отец, принц Филипо. Тогда и только тогда Марио, ее брат, будет гордиться ею.

— Вот и мы, — прорычал Мико. — Принцесса, когда охранник остановит нас, скажите ему, что хотите войти. Он вас пропустит. Компрендете ?

Они подъехали к главным воротам химического завода. Она могла видеть большие буквы, нарисованные на стене длинного здания, похожего на сарай, рядом с забором из циклонов двойной высоты: CHIMICI CONSOLIDATI. Вдоль верхней части забора тянулись две жилы электрифицированного провода, натянутые высоко, чтобы никто не мог перелезть через них. За забором от циклона территорию патрулировала огромная овчарка. Он был обучен хватать любого незнакомца и не отпускать его, пока его хозяин не прикажет.

Все это Паула знала, потому что ей рассказал Орен Чедвик.

Иосип, водитель, повернул голову. — Если охранник задаст какие-нибудь подозрительные вопросы, принцесса, вы скажите ему, что доктор Форестер пришел в сознание и попросил вас прийти на завод, чтобы забрать пакет бумаг. Это объясняет, почему мы пойдем в офис.

"Да." Она много раз была на заводе. Каждый раз, когда она была с Блейком. Охранники знали ее. Ей было бы довольно легко войти на территорию без специального письменного приказа. Никто в Chimici Consolidati сознательно не откажет ей во входе. Похитители придумали совершенно надежный план получения формулы глубокого сна.

Лимузин подъехал к воротам. Яркий прожектор светил прямо сквозь лобовое стекло. Иосип, водитель, поднял руку, чтобы отогнать яркий свет. Снаружи из-за сетчатых стальных ворот на них смотрел охранник. Он вытащил пистолет из кобуры на поясе и жестом приказал водителю выйти из машины.

Йосип переглянулся с Мико. Мико кивнул. Паула услышала шорох на сиденье рядом с собой. Краем глаза она увидела, что Мико вытащил из куртки пистолет и до конца завинчивает короткий бочкообразный глушитель.

Она вздрогнула.

Иосип весело подошел к воротам. — Добрый вечер, охранник! — сказал он с яркой улыбкой. «В машине у меня принцесса Паула Римини, которая хочет зайти на территорию завода, чтобы забрать посылку для доктора Форестера».

Охранник нахмурился. — Я не вижу принцессу. Он поднял пистолет и прицелился в живот Иосипа. Иосип целенаправленно проигнорировал оружие и махнул рукой в сторону лимузина.

«Принцесса? Пожалуйста, покажи себя?

Пола не двигалась. Она застыла в нерешительности. Если она откажется явиться, охранник прогонит двух похитителей. Они не получат очень важную формулу глубокого сна.

«Принцесса!» — прошипела Мико рядом с ней. «Вспомни своего близнеца!» Она почувствовала болезненный удар металла в бок. Пистолет с глушителем был направлен ей в живот.

Она сглотнула. Героическое сопротивление этим людям может означать немедленную смерть Марио. Она открыла дверь, высунулась, улыбнулась и помахала охраннику. В свете прожектора она узнала его — мужчину средних лет с лысой головой и семьей из троих детей. Она много раз видела его, однажды играющего со своей маленькой дочерью, вежливого, достойного, преданного человека.

Если он впустит этих людей на завод, что с ним будет? Будет ли он уволен – опозорен?

— Все в порядке, принцесса ? — спросил он ее умоляюще.

Пола не могла ответить. Нет! ей хотелось кричать. Все было не так! Мико подошла ближе, направив пистолет ей в грудь. "Разговаривать! Или это конец Марио!»

"Все в порядке!" — выпалила она вдруг, почти всхлипывая.

Охранник послушно подошел к висячему замку, висевшему в центре закрытых ворот. Когда он протянул руку с ключом, Паула выпрыгнула из машины и побежала к нему, размахивая руками.

"Нет! Нет! Не пускай их!

Охранник обернулся, ошеломленный, застывший в картине. Со скоростью света рядом с ухом Паулы прогремело три шипящих взрыва. Охранник напрягся, схватившись за грудь рукой, в которой был ключ. Он поднял пистолет, чтобы выстрелить. Он никогда этого не делал. Пистолет слабо лязгнул по тротуару, когда он безвольно рухнул на землю.

Пола начала кричать. Мико зажал ей рот рукой, схватил ее за талию, удерживая ее неподвижно прижатой к себе. Сердито он сделал знак Иосипу рывком головы. Иосип побежал к воротам, наклоняясь и царапая форму мертвого охранника. Он упал так, что его тело застряло между воротами и тротуаром.

Иосип быстро проделал пальцами стальную сетку и повернул щиток так, что его рука упала на грудь к Иосипу. Ключ от замка упал в руку Мико.

Он выпрямился и диким рывком открыл замок. Оглянувшись через плечо, он жестом приказал Мико ввести девушку внутрь. Мико толкнула Паулу в ворота, и они втроем встали в темноте прямо за пределами конуса света.

«Эльзасская собака!» Мико вздохнул. — Он будет в пути.

Иосип вытащил из куртки моток оголенного провода. На конце Паула увидела группу крюков, свободно тянущихся во всех направлениях. Иосип взглянул вверх, на вершину электрифицированного забора.

В тени зарычал эльзасец. Паула в отчаянии закрыла глаза. Мико крепко держала ее, одной рукой все еще прижимая ее рот, а другой держа ее руку за спиной. Боль пронзила ее тело. Она думала, что упадет в обморок.

Иосип издал горловой звук. Собака снова зарычала в темноте. Паула увидела толстые резиновые перчатки, которые Иосип быстро надел ему на руки, и блеснувшую оголенную проволоку, когда похититель подбросил крючок высоко в воздух. Он зацепился за верхнюю проволоку ограждения циклона и повис там, прикрепленный крюками.

И тут овчарка выскочила из тени, сверкая зубами, разинув рот и рыча черными губами. Он мгновенно приблизился к Иосипу – или к чему-то похожему на руку Иосипа в перчатке. Был страшный разряд электричества. Эльзасец вспыхнул синим на одно ужасающее мгновение.

Паула всхлипнула.

Зубы собаки сомкнулись на «перчатке», и электричество в десять тысяч вольт хлынуло на него от раскаленной проволоки наверху забора через фальшивую металлическую руку, которую Иосип держал в изолирующей резиновой перчатке. Появился сернистый запах горелой плоти и паленой шерсти, и собака упала замертво на бок. Пока он лежал там, его ужасно обожженный рот медленно открывался.

"Ну давай же!" — воскликнул Иосип, стягивая катушку с заряженного провода и быстро обматывая ее.

Они побежали к безмолвному растению.

В большой комнате, которую доктор Форестер использовал как свой главный кабинет, Иосип включил свет. Мико держал в руке пистолет с глушителем, направив его на Паулу Римини. Двое мужчин повернулись к принцессе через стол доктора Форестера.

— Быстро!

«Я должна доставить комбинацию к хранилищу», — сказала Паула. "Я знаю, где это."

"Торопиться!"

Паула выдвинула верхний правый ящик стола доктора Форестера. Прикрепленная скотчем к нижней стороне столешницы, она нашла листок бумаги именно там, где он сказал. При свете она читала.

Мико столпилась позади нее, оглядываясь через плечо. Она чувствовала его дыхание, тяжелое от перечной мяты. Она почувствовала себя больной.

«FFDO», — говорилось в газете.

— Это не комбинация! Мико бушевал. — Ты пытаешься играть в игры?

Она покачала головой. «Это код».

Глаза Иосипа заблестели. «Каждая буква означает число. F — это 6, шестая буква алфавита. Это оно?"

Она записала «6-6-4-15». Затем она объединила числа и разделила их на 5. Теперь сумма составила 13 283. Она разделила числа на 13-28-3. С листком бумаги в руке она подошла к углу офиса, где находился вход в хранилище.

Мико последовала за ней, держа пистолет с глушителем за спиной.

Дрожа, она скользнула в сторону двери, закрывавшей циферблат хранилища. Затем она обратилась к указанным номерам.

Бесшумно дверь распахнулась.

"Торопиться!" Иосип нервно вздохнул. — Где-то еще ходит еще один охранник.

Надежда вспыхнула в ней, но ненадолго. Она вспомнила смерть охранника у ворот. Она не хотела, чтобы на ее совести была жизнь другого мужчины.

Одна из папок внутри хранилища была проштампована. ГЛУБОКИЙ СОН – СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Она подняла его и встала, прижав его к груди.

Иосип уставился на нее. — Это формула?

Она надеялась, что ее голос не дрожит. — Там написано «Глубокий сон».

Иосип перелистывал ее страницы. Он выругался себе под нос. «Мико! Можешь прочитать это?"

Мико просмотрел папку. "Нет." Его глаза встретились с Паулой. Он угрожающе двинулся к ней, вонзив дуло пистолета ей в бок. Пот выступил у нее на лбу. — Если это не так, принцесса, то ваш брат — покойник!

Она закрыла глаза.

Йосип достал из кармана кармана фонарик с авторучкой, чтобы осмотреть хранилище изнутри. "Что это такое?"

Мико держал пистолет прижатым к боку Паулы и толкал ее перед собой, чтобы он мог заглянуть в хранилище. "Вижу. Это коробка из-под пленки.

"Мистер. Сатин сказал мне, что формула была на пленке, — прохрипел Иосип.

"Возьми это!" — отрезала Мико. «Принцесса играет с нами в игры!»

Пола чуть не заплакала. Последняя защита не сработала. Настоящая формула «Глубокого сна» была запечатлена в крохотной, толщиной с карандаш и длиной в дюйм канистре, которую теперь держал Иосип. Папка с бумагами была приманкой.

— Вот так, не так ли? — закричал на нее Иосип.

Она закусила губу.

-- Конечно, -- воскликнул Иосип. "Пойдем!"

Мико взял канистру у Йосипа и держал ее в левой руке.

Паула потянулась за пленкой. "Это мое! Мой брат - "

— Фильм — это то, ради чего мы пришли, принцесса. Когда-нибудь ты снова увидишь своего брата — если тебе повезет!»

Иосип рассмеялся.

Мико направил пистолет на Паулу. Она стояла там с замиранием сердца. Двое мужчин попятились от нее, неся драгоценную пленку к дверному проему.

«Это достаточно далеко!» — раздался голос из-за пределов офиса.

Мико повернулась с пистолетом. Иосип упал, рухнул на пол и потянулся за оружием в куртке. Паула увидела в дверях одного из охранников, его оружие было направлено на Мико.

Мико выстрелил первым, выстрел с глушителем зашипел. Охранник выстрелил один раз в Мико, а затем повернулся, чтобы выстрелить в Йосипа. Он снова и снова стрелял в Иосипа, который чуть не достал собственное ружье.

Мико упал замертво.

Паула опустилась на колени и подняла коробку с пленкой с пола, куда она выкатилась из рук мертвой Мико.

На ее лице отразилось облегчение. «Вы спасли мне жизнь!» — сказала она охраннику.

Затем она увидела, что он медленно сползает на пол. Он упал с грохотом и не двигался.

Паула вскрикнула и выбежала в коридор, неудержимо рыдая.


В ее квартире было тихо и темно. Она долго сидела, пытаясь сообразить, что ей делать. Люди, похитившие ее брата, никогда не собирались его отпускать. Они хотели украсть у нее пленку, как только она достанет ее из хранилища. Она больше никогда не сможет доверять им. У нее было одно преимущество. Поскольку у нее была пленка с формулой глубокого сна, у нее была сила выкупить своего брата.

Она держала пистолет, который взяла у Мико, взвешивая его в руке. Он был тяжелым и громоздким, но она видела, как он убивает.

В панике она отогнала «кадиллак» похитителей к себе домой. Когда она вошла, то быстро нашла новую пару туфель, которую купила днем у Ренфро.

Каблук правого ботинка соскользнул в сторону; внутри была глубокая прорезь, куда помещалась канистра с пленкой: это была уловка, которую она заказала сделать очень особенному другу, который работал у Ренфро на Виа Рома. Именно в этой прорези она будет носить драгоценную пленку, чтобы никто не смог ее у нее отобрать. Теперь от нее зависела жизнь ее брата. Она не допустит, чтобы что-то случилось с фильмом.

Паула подумала о туфле с накладным каблуком, которая теперь лежала в шкафу вместе с остальными покупками дня. Платье, пальто, туфли — все очень невинные вещи. Правду никто бы не догадался.

От оглушительного звона телефонного звонка у нее забилось сердце.

"Да?"

— Принцесса?

Она узнала сильный акцент, но не голос. "Да."

«Приносим свои извинения, принцесса. У некоторых моих коллег мания величия. В результате их глупости у вас теперь есть объект, который нам нужен. С его помощью вы можете выкупить жизнь своего брата-близнеца Марио. Это твой единственный шанс».

Паула рассердилась. "Я не доверяю тебе! Как мне поступить с человеком, которому я не доверяю? Твои друзья убили двух достойных людей! Ее голос повышался. Ей хотелось кричать.

— Никакой мелодрамы, — снисходительно произнес голос. — Как только это станет возможным, я устрою встречу для обмена вашим братом и формулой. Я гарантирую, что больше не будет попыток измотать вас.

— Я никогда не смогу доверять тебе.

— И ты не должен, — мягко сказал голос. — Тем не менее, я буду на связи.

«Вряд ли я собираюсь… . ».

Паула уставилась на телефон. Больше говорить было не о чем. Мужчина на другом конце провода повесил трубку.

Именно тогда она услышала шум в своей спальне. Шкаф! — подумала она в панике.

Она пробежала через затемненную гостиную и толкнула дальнюю дверь, держа в руке тяжелый пистолет Мико. Она быстро включила свет. Белое сияние залило комнату.

Она увидела свой шкаф в беспорядке.

Она поняла: телефонный звонок отвлек ее от туфель и пленки. Каким-то образом эти люди знали все. Они пришли украсть туфли, пока она разговаривала по телефону.

Она шагнула вперед, и мужчина прижался к ней, зажав тяжелой рукой ее рот.

5


МИСТЕР. АТЛАС


Когда Питер Барон пришел в сознание, вокруг него было лишь тусклое сияние голубого света. Затем, когда его глаза сфокусировались, он увидел маленькую комнату, похожую на камеру. В одной стене было круглое окно с решеткой поперек. Пол под ним слегка покачивался.

Через мгновение он понял, что находится не в камере, а в каюте на борту корабля. Синий свет был просто ночным светом. У него была сильная головная боль из-за шишки на шее, и у него болели плечи.

Он осторожно ощупал себя на предмет повреждений. Он был жестоко избит, но у него не было сломанных костей. Поднявшись на колени, он попытался встать. Раскачивание деки не выражено. Корабль, казалось, не двигался; он догадался, что он стоит на якоре в какой-то тихой бухте.

Он смотрел в иллюминатор на открытое море и безоблачное небо. Они были неопознаваемы.

Он ощупал кабину. Там не было мебели и только один вход, дверь была заперта. Он был из массивного дуба, который вряд ли можно было легко сломать.

Питер Барон сидел посреди палубы и пытался собрать воедино свои разрозненные мысли.

Он знал, что был заключенным на борту какого-то корабля. Он знал, что Дюк либо мертв, находится с ним в плену, либо нейтрализован нападением на него на кухне да Джакомино. Принцесса Паула Римини оказалась в руках похитителей ее брата, очевидно, направлявшихся забрать формулу глубокого сна из хранилища растений доктора Форестера.

Барон выпрямился. Была еще одна вещь. Разве Дюк не узнал агента ICE в последний момент перед нападением? ДВС был в нем.

Международный союз предпринимателей ICE, обычно называемый Международным союзом зла. ЛЕД

ICE был недавним результатом холодной войны. Международный Комбинат Зла получал денежную прибыль от трений между Востоком и Западом, вербуя своих агентов, многие из которых были профессиональными шпионами, уволенными из той или иной страны за двурушничество, продажу секретов или по загадочным дипломатическим причинам.

ICE вел грязную игру шпионажа за деньги, которые приносил с любой стороны — шантажом, вымогательством, убийством. И это делало фантастически успешную работу по обмену секретами.

ICE похитил Марио Римини, чтобы получить Deep-Sleep. Как только у него появится Deep-Sleep, он будет продаваться в Россию, или на Запад, или в какую-нибудь маленькую развивающуюся страну, которой нужно утвердиться. С этого момента мир во всем мире не будет безопасным.

Питер Барон сжал руки в безнадежном разочаровании. Пока он остается в этой каюте, он не сможет действовать против коварной организации.

Он дремал, когда дверь каюты быстро открылась. Полоса желтого света из коридора расширилась и ослепила его.

— Вставай, — сказал ему голос по-итальянски.

Барон встал.

"Подписывайтесь на меня."

По трапу его провели в роскошно обставленную каюту с большими иллюминаторами, выходившими на безмятежный залив. Барон узнал Неаполь на заднем плане с громадной тенью Везувия вдалеке. Быстрый подсчет подсказал ему, что судно, на котором он был заключен, стоит на якоре недалеко от острова Искья, несколько западнее Неаполя.

В центре каюты стоял огромный письменный стол. За ним сидел человек, ему под стать — огромный, с белой, почти прозрачной кожей, розовыми губами и умными голубыми глазами. Он был совершенно лысым. Его череп бледно блестел.

Эскорт барона исчез, и дверь каюты закрылась за ним.

— Садитесь, мистер барон, пожалуйста, — сказал здоровяк, широко улыбаясь.

Барон сидел в мягком кресле. Он попытался проанализировать акцент толстяка, но так как он был почти незаметен, то не смог его точно определить. Голос был шелковистым и плавным; английский безупречен, но неестественен; тембр был немного женственным, но с грубой внутренней силой. Конечно, это был человек с противоречивыми характеристиками; опасный человек.

— Я так много о вас слышал, — сказал толстяк, кладя руки на стол перед собой ладонями вниз. «Потребовалось чрезмерное количество энергии, чтобы организовать эту встречу. И немного неприятностей. Губы розового бутона расплылись в улыбке.

Петр Барон махнул рукой. — Боюсь, у вас есть преимущество передо мной, сэр.

— Нелегкая вещь в достижении, конечно, — пробормотал здоровяк, поджимая нижнюю губу. Чем-то он напоминал младенца-переростка — куклу Черчилля Кьюпи. — Я мистер Сатин.

Питер Барон улыбнулся.

«Если вы не понимаете моей принадлежности, сэр, — продолжил мистер Сатин, — я с ICE».

Барон огляделся, многозначительно оценивая обстановку каюты. "Со льдом? – Или просто ICE?»

Мистер Сатин усмехнулся. — Туше, господин барон. Действительно, вы на картинке. Я — ICE. Для новой организации мы продвинулись удивительно далеко за то короткое время, что было в нашем распоряжении, не так ли?»

— В конечном счете, значение имеет не расстояние, мистер Сатин, а направление, — тихо заметил Питер.

Мистер Сатин одобрительно потер руки. «Наконец-то мне посчастливилось встретить человека с чувством юмора. Жаль всей моей жизни, что не только мои коллеги, но и мои противники обычно оказываются кретинами, совершенно лишенными ума, восприятия или воображения. Вы дыхание весны, сэр.

«Меня удивляет, что человек с вашими очевидными интеллектуальными способностями и социальным положением опустился так низко, чтобы управлять такой организацией, как ICE».

Брови мистера Сатина взлетели вверх. «Но сэр, какое возможное порицание может быть вынесено такой организации, как Международный союз предпринимателей?»

«Международный комбайн зла», как мы это называем, — ответил Питер Барон.

«Пуф. Наверняка вы нагружаете свою интерпретацию ДВС своими субъективными предубеждениями. Чтобы быть предельно объективным, сэр, ICE — это просто группа умных и предприимчивых людей, которые стремятся сколотить состояние, несколько отойдя от рутины».

«Решительно удалено».

«Пожалуйста, скажите мне, что плохого в честном индивидуальном предпринимательстве? Разве Соединенные Штаты Америки, самая могущественная страна в мире сегодня, не были преданы этому предложению своими отцами-основателями?»

«Возможно, именно в интерпретации мы так необратимо расходимся».

Глаза мистера Сатина сузились, когда он внимательно посмотрел на Питера Бэрона. — Вы еще никоим образом не указали мне, мистер барон, почему вы напрасно ввязываетесь в то, что мы стали называть операцией «Глубокий сон».

Барон подавил улыбку. «Мотивация моего участия как-то связана со свободой выбора и привилегией индивидуального предпринимательства».

— Туше, еще раз, господин барон! — восхищенно воскликнул мистер Сатин.

«Возможно, это выходит за рамки моей компетенции, но я хотел бы спросить, что готовит мне ближайшее будущее», — сказал Питер.

Мистер Сатин поджал губы и сложил руки на столе. Он поерзал на стуле. Барон мог видеть, что на нем смокинг с мягким шарфом на шее.

— О боже, — сказал он через мгновение. — Это скорее выставляет вопрос напоказ, не так ли?

— Это было моим намерением.

— Полагаю, вы могли бы сказать, что будете привилегированным гостем на моей частной яхте « Василиск », — ответил мистер Сатин.

«Ах».

— По крайней мере, до успешного завершения операции «Глубокий сон».

Блестящие холодные глаза пронзили Питера. В мистере Сатине не было слабости при всей мягкости и деликатности его поверхностных движений. Внутри он был весь в силе и задумчивом зле.

"Заключение?"

«Я имею в виду, конечно, когда формула будет в наших руках и Марио Римини вернется со своей сестрой».

— Вы намерены совершить обмен?

— Но естественно! — мягко сказал мистер Сатин. «Я человек слова».

Питер Барон фыркнул.

Мистер Сатин откинулся назад, улыбаясь. — Конечно, я еще не давала слова, знаете ли.

"Я знаю."

— Теперь я приму слово, мистер барон. Огромный мужчина быстро поднялся со стула, грациозный и гибкий, как огромный камышовый кот. Он повернулся спиной к барону и быстро прошел по каюте к иллюминаторам, выходившим на Неаполитанский залив.

Теперь Барон мог видеть, что куртка толстяка была сделана из атласа с блестящим узором. Охристые слаксы аккуратно порвались поверх туфель с атласной подкладкой ярко-фиолетового цвета. Руки мужчины, которые он сцепил за спиной, были такими же бледно-прозрачными, как и его мясистое лицо.

У иллюминатора обернулся мистер Сатин. Питер Бэрон присоединился к здоровяку, глядя на палубу яхты. Он мог видеть зловещие силуэты объектов, установленных на палубе: пулеметы под брезентом.

— Я обещаю вам, что если вы рискнете выйти за пределы этого корабля, мистер Барон, до того, как я вас специально приглашу, вы будете изрешечены пулями. Вы можете поверить мне на слово, что это пулеметы, сэр. .50 калибра. Американские Браунинги».

Барон мрачно кивнул. — Я не сомневаюсь в тебе.

«Вы проявляете замечательную проницательность. Я также хотел бы, чтобы вы увидели еще одно явление, которое не относится ко всем судам в этих водах. Мистер Сатин повернулся и нажал кнопку на краю своего стола. "Наблюдать."

Мгновенно вода вокруг яхты залилась ярким светом. «Разве это не прекрасно? Нам нравится, когда территория хорошо освещена». Улыбка мистера Сатина исчезла. «Это отпугивает наших гостей от ночного купания».

— Насколько я понимаю, купание в преддверии дальних путешествий, — протянул барон.

Мистер Сатин мгновенно снова стал улыбающимся и добрым. — Действительно, вы проницательный гость. Он жестом пригласил Питера Бэрона снова занять свое место. Когда Барон откинулся на спинку кресла, здоровяк подошел к своему столу и наклонился вперед.

— Вы должны извинить мою привычку одеваться. Моя кожа не выносит прикосновения более грубого льна, хлопка и так далее. У меня должен быть сатин. Только сатин. Я не покидаю эту каюту и днем. Я не выношу солнца. Вернее, моя кожа не может. Редкая аллергия, которая могла убить меня. Я предпочитаю заниматься своими делами ночью. Существо тьмы, можно сказать. Мистер Сатин пожал плечами. «Каждому свой особый альбатрос. Его личная эксцентричность.

— Вроде убийства, — категорично сказал Бэрон.

Брови мистера Сатина удивленно приподнялись. «Убийство? Решительно нет. Я ненавижу насилие». Мистер Сатин вздрогнул. — О чем вы говорите, мистер барон?

«За судьбу моего друга Франческо ди Фаринезе».

— Ах, ха, — сказал мистер Сатин. « Иль Дука ». Он широко улыбнулся. «Часто говорят, что королевская семья не приносит пользы на общественной кухне».

«На войне странные занятия скорее правило, чем исключение».

"Война? Мы в мире. Мир разрывается от мира, — сардонически сказал мистер Сатин. — Разве ты не слышал?

— Почему ты убил Фаринезе? — спросил барон с пульсирующей яростью.

Мистер Сатин поднял руку. «Мои отчеты не показывают, что он мертв. Его просто нейтрализуют».

— Значит, он на борту «Василиска» ? Между прочим, я должен поблагодарить вас за подходящее имя, которое вы выбрали для своей яхты.

— Спасибо, — просиял мистер Сатин. — Нет, Иль Дука Франческо ди Фаринезе на борту нет. Насколько я могу судить, он все еще в Неаполе.

Барон встал. «Тогда, если вы закончили, мистер Сатин, я полагаю, наша дискуссия завершена?»

"Конечно. Урок на день назначен. Никакого плавания. Возможно, вам лучше посидеть в своей каюте и поразмышлять над смыслом текста, мистер барон.

Дверь открылась, и появился охранник, который привел Барона. Мистер Сатин махнул рукой, и охранник взял Питера за руку и вывел.


Хижина неприступна, как обнаружил барон. Наконец он опустился на палубу, пытаясь как можно больше отдохнуть. Через некоторое время на яхте не было движения. Весь контингент ICE, казалось, спал.

Однажды ему показалось, что он услышал слабый звук в сторону кормы корабля, но не был в этом уверен. Он откинулся назад, пытаясь позволить заснуть. Затем он услышал приглушенное шевеление у двери своей каюты. Он быстро подошел и постучал один раз. Мгновенно он был вознагражден звуком трех быстрых стуков.

герцог Фаринезе.

— Сейчас, Питер, — сказал Дюк. "Отойди."

Барон подошел к иллюминатору; и обнял переборку. Через 20 секунд он услышал резкий шепот. "Сейчас."

На счет три раздалась вспышка света и шипящий звук. Из дверной ручки валил дым. Резкий запах пропитал воздух. Дверь быстро двинулась внутрь, замок прогорел от сильного жара горящей пасты. Появился герцог Фаринезе, одетый в черный гидрокостюм. Он нес с собой еще один пустой гидрокостюм и дыхательный аппарат для подводного плавания.

"Вот, пожалуйста!" — сказал Дюк.

— Где ваши танки? — спросил барон.

— Висит у ватерлинии яхты, — быстро объяснил Дюк. — Я пролез через мусорную шахту на камбуз.

— Я думал, что от тебя избавились у Да Джакомино.

«Кузен Дом спас мне жизнь. ICE думал, что избавился от меня. Когда я пришел в себя в доме Дома, я послал его в Chimici Consolidati посмотреть, что он может там увидеть. Тогда я пришел сразу после вас. Я рад сообщить, что ваше самонаводящееся устройство работает отлично».

Питер Барон усмехнулся. «Я всегда думал, что мы идиоты, раз носим такие вещи, — сказал он. — Я беру это обратно.

Барон упомянул о своем устройстве самонаведения, миниатюрном радиопередатчике, который постоянно посылал УВЧ-волны на определенной длине волны; сигнал мог уловить радиопеленгатор в наручных часах герцога Фаринезе, настроенный на ту же длину волны. Затем RDF, игла в наручных часах, приведет Герцога прямо к Барону. Самонаводящееся устройство было спрятано в ложной родинке на спине Барона.

У герцога Фаринезе было похожее устройство самонаведения; Барон носил свой RDF в своих наручных часах. Каждый человек мог определить местонахождение другого с помощью электроники в опасных ситуациях, когда они были разделены.

"Пойдем!" — нервно спросил Дьюк.

— Сначала я хотел бы осмотреть корабль в поисках Марио Римини, — спокойно сказал Барон.

Дюк посмотрел на барона. — Я уже обыскал весь чертов сосуд, Питер. Его здесь нет. Я думал, мы решили, что он определенно находится в Югославии или Румынии».

— Просто проверяю, как ты, — ухмыльнулся Барон. «Я согласен, что пора уходить отсюда. На яхте есть система освещения, которая освещает все, что находится на поверхности моря, на многие километры. Нам нужно держаться подальше.

"Верно."

«Мы оба зацепимся за резервуары и будем плавать в системе напарников», — объяснил Барон.

Они прокрались по коридору в камбуз. Они молча спустились по желобу, зацепились за акваланги и упали обратно в темную воду.


Через 40 минут они уже сидели на вилле Барона в сухой одежде и пытались дозвониться до двоюродного брата герцога Фаринезе Дома по R/T.

— Герцог? наконец ответил голос, почти задыхаясь от волнения.

— Дом?

"Да. Я в Чимичи Консолидати. Здесь четверо мертвецов. Два охранника. Два боевика».

Герцог взглянул на барона, который вздрогнул. «Принцесса ушла. Я думаю, она получила то, что они хотели. Здесь есть манильская папка с надписью "Глубокий сон". Я принесу его. Но его выбросили.

— Ты только что приехал? — спросил Питер Барон.

"Да."

— Кто-нибудь уже знает о беде?

«Власти не знают».

«Подойдите к телефонной будке и сообщите об этом карабинерам . Тогда спрячься».

— Да, — сказал Дом.

— Ты хоть представляешь, куда пошла принцесса?

"Без понятия."

Барон пожал плечами и посмотрел в окно на потемневший морской пейзаж.

Дюк молча включил радио.

— Мы предполагаем, что принцесса все еще свободна, — размышлял барон. «В таком случае она, вероятно, запаниковала и убежала обратно в свою квартиру». Он прикусил губу. «Это именно то место, где она не должна быть. Когда мистер Сатин услышит новости, он будет на пути туда, чтобы забрать ее.

Глаза Дюка сузились. — Думаешь, она приняла формулу?

"Да. Тот факт, что манильская папка была отброшена, означает, что формула должна быть в более компактном виде. Скажем, в пленке. А это означало бы. . ».

Дюк щелкнул пальцами. — Я следил за ней, когда она ходила по магазинам, Питер. Она купила платье, пальто, а потом пошла в «Ренфро» на Виа Рома и долго там оставалась, пока ей примеряли туфли.

— Конечно, — сказал Питер Барон. — Она использовала самый старый трюк в истории шпионажа. Он недостаточно умен, чтобы одурачить десятилетнего ребенка. Она засунула эту пленку в выдолбленный каблук своей туфельки! Давай, мы должны добраться до нее до того, как это сделает ICE!»


В квартире принцессы было темно, когда Питер Барон пробрался внутрь через внешнее окно ее спальни. Он быстро нашел ее шкаф с одеждой и в мгновение ока получил новую пару туфель. Сдвинув пятку в сторону, он включил фонарик авторучки и увидел выдолбленное отверстие и коробку с пленкой внутри.

Он поспешил к окну. «Герцог!»

Дюк поднял голову. Он балансировал на выступе, который опоясывал здание.

«Возьми это быстро. Вы знаете, что делать. Я вытащу девушку отсюда.

Дюк кивнул и спрыгнул на балкон этажом ниже. Питер Барон вернулся в комнату. Он поспешил к двери. В этот момент кто-то открыл ее. Мгновенно комната залилась светом. Принцесса вошла внутрь и в тревоге огляделась. Она увидела шкаф и разбросанную одежду.

Барон вышел из укрытия за дверью и зажал ей рот рукой.

«Принцесса!» — прошептал барон. «Не издавайте ни звука. Мы должны выбраться отсюда. Вы понимаете?"

Ее глаза расширились, и она попыталась закричать. Барон крепко держал ее. Она укусила его за руку. Ее пистолет упал. Он грубо встряхнул ее.

"Нет шума. Ты слышишь?"

Она обмякла в его руках, и он знал, что она не закричит. Он открыл ей рот.

«Я друг. Я хочу спасти жизнь твоему брату. Ты веришь мне?"

Она безнадежно смотрела на него. — Я должна, — призналась она через мгновение.

"Пойдем. Ты вернешь свою обувь. Вы должны поверить мне. Принцесса! Пожалуйста пожалуйста!"

Она попыталась сложить слова губами, но не смогла. Тут она выпалила: «Он позвонит завтра и скажет, где с ним встретиться, чтобы спасти Марио!»

— Он звонил тебе сегодня вечером? — спросил барон.

"Несколько минут назад."

— Тогда он может оказаться здесь в любой момент. Это была просто уловка, чтобы узнать, здесь ты или нет.

Питер Барон схватил ее и быстро потащил в гостиную. Он подошел к входной двери, где выключил весь свет. Потом приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Было пустынно.

"Ну давай же!"

Они быстро двинулись в коридор к лифтам. Когда они это сделали, двери одного из них тихо открылись. Вышел мужчина. Это был крупный, грузный мужчина, одетый в плащ. Под плащом Барон заметил ярко-желтые брюки. Это был мистер Сатин.

Барон оттолкнул девушку за собой и быстро побежал к толстяку. Мистер Сатин испуганно обернулся и увидел Бэрона. Он полез в карман за оружием, которое там носил. Позади него стоял человек, которого Барон видел на яхте.

Питер Барон прыгнул ногами вперед на толстяка в классической атаке саватэ. Обе ноги попали здоровяку в живот. Барон отпрыгнул назад, все еще стоя. Мистер Сатин судорожно выдохнул и согнулся посередине. Он снова врезался во второго мужчину, и оба пошли на этаж лифта. Мистер Сатин ударился головой о заднюю стенку. Он лежал ошеломленный. Второй мужчина попытался подняться на ноги и выйти из лифта.

Двери быстро закрылись, заперев их обоих внутри, и клетка начала подниматься.

Мистер Сатин взревел от гнева. Было слишком поздно. Петр Барон схватил принцессу, и они вдвоем побежали к большому окну в конце коридора. Снаружи они увидели пожарную лестницу. Барон быстро открыл окно и толкнул принцессу перед собой на железную платформу.

Они вдвоем сбежали по железной лестнице на два уровня. Тогда Барон взломал окно, и они забрались внутрь. Оттуда они спускались в подвал по внутренней лестнице, пока не оказались в кладовой ремонтника здания. У задней стены стоял старомодный угольный желоб, ныне вышедший из употребления. Барон и принцесса перелезли через нее и оказались в саду за квартирой. Ограничивая сад, барон увидел каменную стену.

«Поехали!» — рявкнул он и протянул принцессу. Она спрыгнула с другой стороны. Барон последовал за ним.

Мгновенно на них обрушился град пуль с одной из площадок балкона в задней части Appartamenti D'Annunzio.

Проклятие мистера Сатина громко плыло в безмолвной ночи.

«Бейте их, идиоты! Найди их! Тысяча лир тому, кто их найдет! Десять тысяч!"

Барон повернулся к принцессе. — Можно подумать, у него хватило бы совести назначить за наши головы солидную цену! Он сделал гримасу. «Буржуазный!»

6


РАНДЕВУ В ЮГОСЛАВИИ


Незадолго до рассвета из гавани Неаполя вышло маленькое уродливое рыбацкое судно с тремя мужчинами в неаполитанских одеждах. Шкипером был Цезарь Маджо. Цезарь был двоюродным братом герцога Фаринезе, второго члена экипажа. На нем была водолазка, комбинезон и шерстяная кепка. Третьим членом экипажа был Питер Барон, одетый так же, с тяжелым биноклем Zeiss 10 × 50 на шее.

Рыбак шел через безмятежную тихую гавань, мимо разгружавшихся в доках грузовых судов. Ее направление было на запад, к острову Искья. Питер Барон прислонился к планширу, вглядываясь в мощные очки.

— Вот она, — сказал он наконец.

Дюк присоединился к нему. « Василиск ? Мистер Сатин?

"Взглянем." Питер передал очки Дюку.

Дюк сфокусировал их, хмыкнул и вернул обратно. — Разогрейте радио, — сказал ему Бэрон.

Запахи бухты тяжело висели над вялыми водами. Справа от них мирно дремал город Неаполь. Несколько мерцающих огней были единственным признаком хоть какой-то жизни в растянувшемся мегаполисе. Зловоние разложения, упадка и разложения, казалось, исходило из недр древнего города.

Гонка барона по улицам Неаполя с принцессой была близка. В доках он быстро передал ее на борт La Bonne Chance . Они умчались на Капри и пришвартовались у виллы Петра. Там он благополучно уложил ее в постель.

Дюк прибыл вскоре после этого в сопровождении трех вооруженных охранников, которые даже сейчас были спрятаны в стратегически важных местах вокруг Виллы ди Пьетро, чтобы противостоять любым захватчикам из ICE.

Взяв переносной радиоприемник, барон реквизировал рыбацкую лодку Цезаря Маджио, чтобы приблизиться к яхте мистера Сатина « Василиск» . На близком расстоянии — но не слишком близко — он установит связь с толстяком и устроит выкуп Марио Римини.

— Радио готово, Питер, — объявил наконец Дюк, оторвавшись от портативного приемника-передатчика. «Может, мне попытаться поднять Василиска ?»

"Да. Передайте им сообщение, которое я написал». Бэрон покосился на яхту мистера Сатина сквозь серость, нависшую над гаванью. — Цезарь, теперь ты можешь остановить лодку.

Цезарь кивнул. Рыбак остановился и ритмично поднялся и опустился.

— Звоню Василиску , звоню Василиску , — сказал Дюк на монотонном итальянском. «Портовой патруль вызывает василиска ». Герцог поднял руку и скрестил два пальца. — Заходи, Василиск .

Прошло добрых две минуты, прежде чем Дьюку удалось поднять радиста на борт яхты мистера Сатина.

— Василиск здесь, — наконец произнес голос в портативном телевизоре. — Давай, пожалуйста.

«Сообщение для мистера Сатина. Срочное сообщение для мистера Сатина, владельца «Василиска ».

«Что за сообщение?»

«Сообщение гласит: «У нас есть фильм. Вы должны гарантировать доставку вашего имущества. Сразу назначайте время и место. Подпись: Питер Барон».

Барон улыбнулся. Дюк ласково хлопнул его по плечу. — Готов поспорить, что через минуту мы получим известие от мистера Сатина.

Бит неуклонно качался вверх и вниз. Барон наблюдал за «Василиском» через линзы Цейсса. На самом деле прошло почти три минуты, но ответом было не сообщение. Г-н Сатин лично пришел на алр.

"Мистер. Барон, ты ли это? — спросил он тенденциозно.

Барон взял у Дюка микрофон. — Это Питер Барон.

— Ты заплатишь за этот удар под ребра! — ровно сказал мистер Сатин.

Барон рассмеялся. — У меня есть к тебе предложение. У меня есть фильм».

Наступила короткая пауза. — Я договорюсь, — неохотно сказал мистер Сатин. «Двойник для фильма».

"Где и когда?"

«Полночь, сегодня. Девушка должна доставить пленку лично. Мой собственный мужчина доставляет близнеца. Мы встречаемся на нейтральной территории».

— Я буду наблюдать за обменом с заряженным ружьем, — пообещал Питер Барон.

— Я тоже, — ответил мистер Сатин.

"Где?"

«Италия меня угнетает».

«Россия угнетает меня не меньше», — парировал Барон. "Где-нибудь еще."

— Нейтральная страна, — предложил мистер Сатин.

"Назови это."

«Ходовая карта Югославии. Координаты – 30 сантиметров по оси X, 23,5 сантиметра по оси Y от нижнего правого нуля. До горы можно добраться по воздуху. Ты меня понимаешь?"

— Громко и ясно, — сказал Питер Бэрон, повторяя координаты на карте Холлвага. "Я буду там."

— Полночь, — сказал мистер Сатин. — Костер в конце взлетно-посадочной полосы приведет вас внутрь. Это место встречи.


Принцесса Паула Римини лежала на боку и довольно спала в черной шелковой ночной рубашке, которую Барон вытащил из аварийного гардероба. Питер Барон решил не будить ее, чтобы сообщить хорошие новости. Затем, когда он отступил назад, чтобы закрыть дверь, он увидел, как она шевельнулась. Ее глаза широко раскрылись, полные ужаса, и она начала дрожать. Потом она увидела, где находится, и узнала его. Она с облегчением откинулась на подушку.

Питер Барон сел на кровать. Утреннее солнце только что взошло снаружи. Луч золотого света прошел через зарешеченное окно и упал на терракотовый пол. Виноградные лозы обвили кованые решетки. Ветер шевелил листья — ветерок с резким запахом открытого моря.

— Я так устала, — печально сказала Паула, садясь и поглаживая свои темные прекрасные волосы.

— У вас был полный вечер, — серьезно сказал Барон. — Но сегодня утром у нас есть хорошие новости.

"Ой?"

«Ваш брат будет возвращен вам сегодня в полночь. В обмен на него мы отдадим фильм».

Ее глаза затуманились. — Но у меня нет пленки.

Барон полез в карман и протянул ей. "Возьми это. Вы не будете чувствовать себя хорошо, если он не будет на вас».

"Спасибо." Ее темные глаза вдруг наполнились слезами. — Ты был так добр ко мне.

Рука барона накрыла ее тонкую руку. — Ты слишком много пережил. Вернулся спать."

Она смотрела на него с обеспокоенным лицом.

— В чем дело? он спросил.

— Я запуталась, — прошептала она. «Я всегда думала, что все мужчины одинаковы — муж, отец, брат».

"Сейчас?" Он нежно улыбнулся.

«Вы не подходите под категории, которые я упомянул. Ты . . ». Она разочарованно покачала головой.

Бровь барона насмешливо изогнулась. "Любовник?"

«Ты не должен так говорить», — упрекнула она. «Доктор. Форестер хороший человек. Как муж. Но как отец. Не такой, как ты.

Барон наклонился к ней, нежно целуя в губы. "Идти спать. Ты слишком меня искушаешь.

Она отпрянула, ее глаза были теплыми и полными. — Возможно, ты не единственный, кого искушают.

— Отдыхай, принцесса, — сказал барон, решительно отстраняясь от нее.

— Мне не нужен отдых, — засмеялась она. Ее руки протянулись, теплые и мягкие, и коснулись его плеч. Она притянула его к себе и прижалась к нему, когда ее губы слились с его.

Он крепко обнял ее и жадно поцеловал. Она ответила, и на этом глупая болтовня закончилась.


Над головой чирикали птицы. Пушистые облака усеивали голубое небо. Красные, синие, белые и зеленые паруса мерцали на горизонте внизу. Чайки с визгом ныряли в скалы. В уединении внутреннего двора виллы ди Пьетро Питер и Дюк изучали карту Холлвага, разложенную на чугунном столе между ними.

— Они умны, — пробормотал Барон. «Югославия отсюда только прыгать, прыгать и прыгать. Вертолет, который забрал Марио прошлой ночью, мог совершить поездку в кратчайшие сроки».

— Это ставит нас на чужую землю для обмена, — проворчал Дюк.

"Точно. Это стратегия мистера Сатина.

— Вы сказали, что он не связан с красными. Я не понимаю."

«В такой стране, как Тито — красноватой, но не совсем багровой — по крайней мере, можно осуществить такой международный обмен без того, чтобы власти устроили огромный фурор».

— Ты уверен, что Римини сейчас там?

— Ты сказал, что искал его на яхте, прежде чем нашел меня на Василиске .

— Он не на « Василиске», — уверенно сказал Дюк.

— Тогда он в Югославии. Рядом с горой Крстаца, где сходятся Черногория и Сербия».

— Может быть, это ловушка.

"Конечно. И я подготовил серию оборонительных маневров, — сказал Барон.

"Что вам нужно от меня?"

«Мне нужен черный ящик, модифицированная паста DX и связка палочек».

— Верно, Питер.

«Удовлетворительно ли проверена Cessna?»

"Сделанный."

Питер Бэрон имел в виду свой частный, специально оборудованный пассажирский самолет «Сессна», который сейчас обслуживался и был готов к вылету из аэропорта Неаполя.

"Хороший. Мы знаем, что черный ящик работает — по крайней мере, во время тестового запуска. Так что мы должны быть готовы к полету.

Дюк склонился над картой, сосредоточенно наморщив лоб. «Давайте еще раз пройдемся по действию, шаг за шагом. Я не хочу ничего пропустить».

Петр Барон кивнул и начал подробный разбор своей схемы атаки и контратаки.

Незадолго до заката Питер Барон, герцог Фаринезе и принцесса Паула Римини остановились в отеле «Аламино» с видом на гавань Неаполя. Как только они вошли в свой номер, Барон вытащил очки Zeiss из маленького черного мешочка и подошел к окну, выходящему на гавань Неаполя.

— Осталось пять минут, — пробормотал барон.

— Я должен знать, о чем вы говорите? — раздраженно спросила Принцесса.

"Нет."

Она улыбнулась и села в кресло.

Питер Барон поправил очки с десятикратным увеличением и сфокусировал их на дороге, пролегавшей мимо отеля. Она была известна как шоссе N 19. Она шла от Реджио, Калабрия, на юге Италии, до самого Рима. Через движение на север и юг на западном побережье Италии проходили по N 19.

— Вот машина, — сказал он.

Дьюк посмотрел на улицу внизу.

Не совсем белая Lancia Питера Бэрона двигалась во главе группы машин.

Барон усмехнулся. — Ваш зять не очень похож на меня, герцог, но я думаю, что он проходит проверку.

— Лучшее, что я смог откопать за такой короткий срок.

«Девушка немного полновата для принцессы», — размышлял Барон, глядя через комнату на принцессу Паулу Римини. Она красиво покраснела.

"Как на счет меня?" — спросил Дюк. — Ты даже не заметил меня там, внизу.

— Ты недостаточно важен, — рассмеялся Барон.

«Тем не менее, это хорошее сходство. Эти трое действительно похожи на нас — определенно».

«Это Lancia доказывает обман. Это единственная настоящая вещь».

— Маскарад удался? — с тревогой спросил Дьюк.

Барон продолжал смотреть на шоссе. Он увидел синий «фиат» примерно в квартале позади «Ланчи». В нем находились двое мужчин.

— Я вижу, — сказал Барон Дюку. «Синий Фиат? Разве не так сказал Дом?

— С двумя мужчинами в нем, — добавил Дьюк.

— Он следует за «Ланчей», — удовлетворенно сказал Питер, опуская очки и убирая их обратно в черную сумку. — Принцесса, нам пора снова в путь.

Принцесса Паула Римини мило нахмурилась. «Я не понимаю, что произошло».

— Lancia — это приманка, принцесса, — весело объяснил барон. — Один из людей герцога сказал, что кто-то преследовал нас с Капри. Итак, мы даем им фальшивого Питера Барона, чтобы преследовать N 19, и фальшивую принцессу, чтобы устроить засаду на дороге в поисках формулы».

"А потом?"

«Садимся в мою Cessna и летим в Югославию, чтобы сохранить рандеву с ICE»

— Но разве похитители не знают о вашей «Сессне»?

— Да, — мягко сказал Барон. — Но за горсть серебра заинтересованным агентам ICE было отправлено сообщение о том, что личный самолет Питера Барона вышел из строя. Если он летит сегодня, то из Рима. Отсюда и поездка не совсем белой Lancia на север.

— Простая приманка, — объяснил Дюк.

Принцесса недовольно вздохнула. "Это для меня китайская грамота."

Барон просиял. «Мы просто едем в аэропорт Неаполя, оформляем фальшивый план полета в Бари и летим на место встречи в Югославии».


Сидя за штурвалом «Сессны», Питер Барон смотрел сквозь плексигласовое ветровое стекло на темно-синюю Адриатику под собой. Впереди темнела масса югославского побережья. Он взглянул на Дюка, сидевшего позади него с принцессой. Уже много минут никто не сказал ни слова, каждый был поглощен своими мыслями.

— Черногория, — сказал Барон, указывая рукой вниз.

Принцесса вытянула шею и посмотрела вдаль. — Марио, — прошептала она.

Дьюк успокаивающе сказал: «Скоро ты его увидишь».

— Есть какие-нибудь инопланетные корабли? — с тревогой спросил барон герцога.

"Ничего."

— Вертолета не видно?

"Ничего."

«Я не доверяю этим людям. Я бы не хотел, чтобы меня застрелили так близко к нашей цели.

Дьюк наклонился и поднял с палубы корабля модифицированный автомат CETMO. Он любовно погладил его. "Ждал."

Питер Барон летел дальше, снова сверяясь с компасом, отмечая свое местоположение на карте, разложенной рядом с ним.

«Двадцать минут осталось».

Дьюк посмотрел в затемненное небо в поисках посторонних объектов.

Внизу барон мог видеть равнину, плавно переходящую в более крутые холмы центральной Черногории. Вдалеке виднелись высокие горы, зазубренные на фоне звездного неба. Сербия.

— На носу, — спокойно сказал он восемнадцать минут спустя, указывая на лобовое стекло. Дюк подошел к нему.

«Гора. Крстача.

Крошечная точка оранжевого света сияла на одном из горных выступов под ними. Это был костер, как и сказал мистер Сатин.

Опустив закрылки, он направил «Сессну» по дуге вниз. Он продолжал искать ровный участок взлетно-посадочной полосы. Когда он сделал половину поворота на 18 градусов, он вдруг заметил полосу на поляне. Выйти на поле с той скоростью, с которой он ехал, было так же легко, как прыгнуть с трехметровой доски в чайную чашку.

"Вот так. Я хочу, чтобы вы были полностью вооружены, когда мы приземлимся, — проинструктировал Барон Герцога. — Но не стреляйте, пока не получите от меня сигнал. Понимать?"

"Верно."

— У тебя есть черный ящик?

"Да. В чемодане.

«Держись».

Дюк мрачно кивнул.

Горы вырисовывались вокруг них. «Сессна» продолжала терять высоту. Барон выпрямился и прицелился в конец крошечной полоски. Деревья скользили внизу, и впереди поднимались новые деревья, закрывая небо. По обеим сторонам, впереди и внизу, росли сосны. В дальнем конце полосы весело горел костер, поднимая в небо клубы дыма.

Cessna затормозила, упала, стабилизировалась, а затем коснулась земли с визгом шин. Барон быстро повел корабль по ухабистой земле и остановился. Он открыл дверь каюты, вытащил из кобуры пистолет и шагнул вниз. Он огляделся. В поле зрения никого не было.

Дюк последовал за ним, неся черный чемодан и автомат. Когда принцесса появилась в дверях каюты, барон осторожно поднял ее.

Внезапно сбоку от взлетно-посадочной полосы вспыхнул яркий прожектор. Раздался голос.

— Вы чрезвычайно пунктуальны, мистер барон. Пожалуйста, выйдите, чтобы мы могли видеть вас».

— Хорошо, — прошептал Барон Дюку. «Это мистер Сатин на мегафоне». Он повернулся к принцессе. "Испуганный?"

— Напугана до смерти, — выдохнула она.

Он взял ее за руку. "Пойдем. Это единственный способ».

Она выпрямилась и двинулась вместе с ним в слепящее сияние света.

После всех сложностей, связанных с этим, обмен оказался до смешного простым. В соснах на одной стороне полосы стояли мистер Сатин и его группа позади огромного переносного прожектора. Питер Бэрон и его группа ждали, вооруженные и готовые к бою, рядом с «Сессной».

Из-за прожектора появились двое мужчин и встали на опушке сосен.

«Это Марио!» воскликнула принцесса, слезы счастливой.

"Ты уверен?" — быстро спросил барон.

Паула заморозила его своим взглядом. «Он мой брат-близнец!»

Двое мужчин пошли вперед. У человека позади Марио не было оружия. Он носил очки в роговой оправе, как балканский интеллигент.

— Пожалуйста, разрешите принцессе встретиться с моим человеком, — приказал мистер Сатин.

«Принцесса». Барон подтолкнул ее вперед. — У вас есть пленка?

Она подняла туфельку и сняла пленку с пятки. "Здесь."

"Продолжать."

Когда Марио и охранник достигли половины пути к «Цессне», принцесса уже шла к ним.

— Человек с Марио Римини — химик, мистер барон, — произнес мистер Сатин. «Он должен изучить пленку. Я не доверяю тебе."

Барон рассмеялся. "Мне больно."

Паула Римини передала фильм человеку, стоявшему рядом с Марио. Марио быстро взял Паулу на руки; они обнялись. Паула рыдала; ее тихий плач был единственным звуком в отдаленной лесистой местности на юге Югославии.

Химик повернулся и взмахом руки указал на прожектор.

"Все в порядке!" Голос мистера Сатина был веселым. — Вы можете получить своего человека, мистер барон!

Химик быстро пошел к прожектору. Взявшись за руки, Паула и Марио побежали к «Сессне». У крыла корабля присел Питер Бэрон, нацелив ружье, ожидая неожиданного движения мистера Сатина.

Химик исчез в темноте за прожектором. Как будто это был долгожданный сигнал, из-за сосен прогремел залп выстрелов.

Барон нажал на курок своего пистолета и выстрелил в прожектор. Он предвидел такой шаг. Были веские основания подозревать, что г-н Сатин попытается уничтожить всех участников заговора с целью выкупа: если кто-то из живых расскажет об обмене, ICE окажется под угрозой разоблачения. Целью мистера Сатина было уничтожить и Римини, и барона, и герцога.

Принцесса и Принц наткнулись на укрытие Цессны.

«Герцог!» — воскликнул барон. "Сейчас!"

"Верно!" Голос Дьюка раздался откуда-то из-за «Цессны».

Барон смотрел на лес, где пропал аптекарь и откуда доносился голос мистера Сатина. Из темноты то и дело вырывались выстрелы. Затем, неожиданно, яркая вспышка голубого света пронзила темноту и тут же погасла.

"Хорошая работа!" — закричал Барон, моргая от ослепительного остаточного изображения.

"Что это было?" — спросила Пола.

Дьюк побежал к «Цессне», неся свой черный чемодан.

— Маленькая штучка Герцога, — с гордостью объяснил Барон. «Устройство дистанционного управления для детонации взрывчатой пасты. Контейнер с пленкой был смазан модифицированной пастой DX. Взрыв уничтожил формулу».

— Копии есть? — спросил Марио Римини.

— Да, — сказал Барон. «У меня есть оригинал. Понимаете?" Он раскрыл руку. «То, что получил мистер Сатин, было точной копией, созданной для жертвоприношения. Пошли, нам нужно попасть на корабль.

Из леса донесся отчаянный крик. Мистер Сатин многословно проклинал уничтожение формулы глубокого сна. Мегафон ожил. «В долину Смерти скакали шестьсот человек!» — проревел голос мистера Сатина.

Питер Барон нахмурился. Это звучало почти так, как если бы. . .

Марио Римини повернулся, выхватил пленку из рук Питера Бэрона, быстро побежал к «Цессне» и вскочил в кабину.

«Герцог! Быстрый! Останови его!" — вскричал Петр Барон, мгновенно поняв, что произошло.

Однако, прежде чем Дюк успел среагировать, дверь каюты захлопнулась, запертая изнутри Марио Римини.

«Марио!» — закричала Пола. "Что ты делаешь?"

Стартер Cessna загрохотал, и двигатель заработал. Быстро заработал наконечник двигателя.

«В деревья!» Барон заплакал. — Когда он выведет корабль, мы будем на открытом воздухе!

Все трое поспешили по неровной земле, чтобы укрыться. Винтовочный огонь разразился с того места, где стояли мистер Сатин и его люди. «Сессна» двинулась вниз по полосе, раскачиваясь из стороны в сторону. В дальнем конце, у еще горящего костра, он остановился и обернулся. Принцесса безутешно рыдала. Барон держал ее на руках.

"Что случилось?"

«Постгипнотическое внушение. Ему промыли мозги. Эта фраза из «Атаки легкой бригады» была спусковым механизмом, который снова поставил его под их контроль. Он умеет летать. Я должен был предвидеть их маневр. Он направляется в заранее оговоренное место, где мистер Сатин заберет пленку.

"Боже мой!" — рыдала принцесса Паула Римини. — Мой родной брат!

Корабль перелетел через полосу и взлетел. Из темноты за полосой доносился скрипучий голос мистера Сатина. — Мат, мистер барон, не так ли?

Барон не ответил. Он тихо повел принцессу и герцога к деревьям.

7


ДОРОГА НАЗАД


В течение пяти минут Питер Бэрон повел остальных вниз по поросшему соснами склону на небольшое поле под взлетно-посадочной полосой. Над ними по лесу эхом разнесся непрекращающийся залп ружейного огня. Очевидно, мистер Сатин удовлетворился тем, что просто стрелял в них троих, не преследуя их.

Они рухнули в траву, обессиленные.

Принцесса была в слезах. «Марио! Он не в себе! Мистер Барон, что с ним будет?

— Постгипнотическое внушение скоро пройдет, принцесса. Он будет в полном порядке.

— Но я больше никогда его не увижу, — всхлипнула она. «Мой родной брат-близнец — предатель!»

Питер Бэрон успокаивающе обнял ее за плечи. «Не предатель. Дурак. Кроме того, всегда есть надежда».

— Больше нет, — вздохнула она. «Он единственное, что у меня осталось в этом мире. Если он пойдет. . ».

— Он ушел не навсегда, — спокойно сказал Питер Барон.

Ее глаза вдруг вспыхнули гневом. «Вы можете быть спокойны по этому поводу. Для тебя это просто работа, которая пошла не так. Вот и все. Тебе все равно. Но тут замешан человек. Мой брат. Как ты можешь быть таким ледяным и отчужденным?

— Говорю вам, еще не все кончено, принцесса. Петр Барон сжал девушку за плечо.

Герцог Фаринезе поднял глаза от черного ящика, где он крутил ручки и переключал переключатели.

«Зачем ты сделал копию формулы, Питер? У Марио не было бы причин красть корабль, если бы единственная пленка была взорвана».

«Лучше, чтобы ICE думал, что есть только одна копия Deep-Sleep». Питер улыбнулся. «Особенно когда то, что они считают реальным, таковым не является».

Глаза Дюка загорелись. — Вы имеете в виду, что Марио Римини сбежал с никчемным фильмом?

— Вряд ли это бесполезно, герцог, — вежливо сказал барон. «Есть шесть прекрасных цветных фотографий обнаженной танцующей девушки в незабываемых позах».

— Ты просто потрясающий, Питер!

«Однако мы должны вернуть Cessna — для нашего собственного выживания». Питер Барон склонился над черным ящиком. — Герцог, я хочу, чтобы ты показал принцессе, над чем ты работаешь.

— У меня нет времени, Питер, — нахмурился Дьюк. «Уже пять минут плюс сорок секунд. Еще через четыре минуты мы полностью потеряем связь».

— Как вам угодно, — тихо сказал барон. "Я скажу ей. Видишь черный ящик, принцесса?

— Да, конечно, — ответила она. «Я видел, как он носил его с собой в чемодане с тех пор, как вышел из самолета. Что это такое?"

«Это довольно сложный маленький гаджет. Но чтобы вам было совершенно понятно, позвольте мне сказать, что это дистанционно управляемый автопилот для «Сессны».

"Я не понимаю."

«Все, что мне нужно сделать, чтобы вернуть свой самолет сюда и приземлиться, — это самому управлять им с помощью черного ящика».

«Но мой брат управляет кораблем!»

«Когда дистанционный пилот вступает во владение, ручное управление больше не работает. Что бы Марио ни пытался сделать, я могу его победить. Мы взяли с собой дистанционный комплект, потому что подозревали, что мистер Сатин попытается каким-то образом угнать самолет. Я никогда не думал, что он будет использовать твоего брата! Ты уже подключил «Сессну», Дюк?

"Да." Герцог передал коробку барону.

Сев перед ним, он протянул руку и начал двигать ручки и следить за стрелками циферблатов.

Дюк поднял голову. «Кажется, я слышу звук двигателя самолета».

— Я тоже, — сказал Барон. «Я должен посадить ее до того, как мистер Сатин поймет, что я управляю самолетом».

— Думаю, он уже вышел на след, — нервно пробормотал Дюк, прикрывая ладонью одно ухо.

— Вам лучше выйти и поставить противопожарную стену на опушке леса, — приказал Барон. «Это не позволит ICE обойти нас с фланга».

"Верно." Дюк ушел.

Барон склонился над черным ящиком, напряженно сосредотачиваясь.

— Вы уверены, что самолет в безопасности? — дрожащим голосом спросила Пола. — Ничего не должно случиться с моим братом.

— Я уже тестировал «Сессну», принцесса, — сказал Бэрон. "Поверьте мне."

Пульсация двигателя «Сессны» стала громче. Когда Барон поднял глаза, он увидел мигающие в далеком небе красный и зеленый навигационные огни. Однажды он благополучно сбил Cessna, но только в тестовых условиях. Никто не искал его в лесу. И в самолете не было живого пассажира, как сейчас. Его руки дрожали на циферблате.

В лесу раздались выстрелы. Затем голос мистера Сатина перекрыл шум самолета.

"Останавливаться!" — крикнул он своим людям через мегафон. «Не уходи из леса! Стреляй из укрытия!»

Пули начали хлестать по траве вокруг Барона.

«Ложись ровно!» — крикнул он принцессе. Паула прижалась к земле. Герцог Фаринезе выполз к ним из темноты. Он поднял автомат ЦЕТМО к плечу, прицелился в лес, из которого только что вышел, и выстрелил.

"Сделанный?" — загадочно спросил барон.

— Готово, — сообщил Дьюк.

— Я спущу ее вниз.

"В любой момент."

— Подожди, пока я не скажу тебе, герцог.

"Но конечно."

«Сессна» медленно опускалась. Барон следил за циферблатами черного ящика, время от времени поглядывая в небо, чтобы убедиться, что корабль выровнен в правильном положении.

Стрельба из леса усилилась. Тень человека вылетела на открытое место, высокая и тонкая над зубчатым силуэтом елей. Герцог Фаринезе прошивал тьму пулями. Мужчина упал как вкопанный.

«Не выходи на улицу!» — в бешенстве закричал мистер Сатин. — Мы поймаем их, когда они сядут на корабль!

Безмолвно барон поздравил господина Сатина. Требуется умный человек, чтобы понять, когда его перехитрили. Начальник ICE просто ждал, пока трое его противников не окажутся в положении, когда они не смогут защитить себя, а затем нанесет удар.

Самолет зашел на посадку и побрел по полю, раскачиваясь из стороны в сторону. Барон изящно остановил его. На холостом ходу самолет пронесся менее чем в 40 ярдах.

— Ну же, герцог, — тихо скомандовал барон. «Взорвать его».

Дьюк нажал кнопку поршня, которую держал в руке. Мгновенно на опушке леса раздался резкий взрыв. Грязь и камни летели в воздух. Повалились ветки. Повсюду был дым.

— Простой заряд динамита, — сказал Барон Пауле Римини, поднимая ее на ноги. Под завесой дыма от динамита они втроем мчались по траве к «Цессне».

Питер Барон постучал в дверь каюты.

Волшебным образом он открылся.

Они забрались внутрь. Там стоял ошеломленный Марио Римини, совершенно пораженный тем, что он один на корабле, не помнящий ничего из того, что он делал с тех пор, как триггерная фраза погрузила его в постгипнотическое внушение.

Барон взял у него драгоценную коробку с пленкой и сунул в карман. Герцог Фаринезе захлопнул дверь, и Питер забрался под управление «Сессны». Принцесса и ее брат снова упали в объятия друг друга, сидя рядом. Паула расплакалась, на этот раз от счастья.

«Цессна» поднялась и взмыла в небо.

Был ранний рассвет, когда Питер Барон облетел аэропорт Неаполя и запросил разрешение на посадку. После долгого ожидания ему разрешили приземлиться и приказали немедленно явиться в Башню, как только он окажется на земле.

— Расследование итальянской воздушной комиссии, — пророчески пробормотал барон.

Он посадил «Сессну» на свежем утреннем ветру, и они вчетвером вышли из машины и пошли по щебеночному камню к Диспетчерской вышке.

Опираясь на проволочную сетку, отделяющую наблюдателей от пассажиров, стоял Орен Чедвик. Американец загадочно улыбался за трубкой.

«Вам предстоит разобраться с кучей бюрократических проволочек с Воздушной комиссией», — весело сказал он Бэрону. — Но мне удалось немного сгладить путь. У тебя есть тот маленький сюрприз, который ты мне обещал?

"Прямо здесь." Барон полез в карман и протянул канистру с пленкой.

Чедвик открыл ее и развернул пленку, которую поднес к солнцу. "Я говорю!" он изумился. «Жаль, что ваш собеседник не получил это! Разве это не качнуло бы его на пятки! Он быстро засунул его в свой твидовый пиджак. «Ни слова, которое вы понимаете, пока Пентагон и доктор Форестер не совещаются по поводу оригинала».

— Я скоро сделаю конфиденциальный отчет, — сказал Бэрон.

«О, вполне. И тогда мы немедленно свяжемся с вами по поводу корректировок».

Бэрон улыбнулся многословию Чедвика относительно такого важного предмета, как деньги.

— Да, кстати, синьорина, — сказал Чедвик, повернувшись к Пауле Римини.

— Принцесса , Чедвик, — поправил барон. — Принцесса, это мистер Орен Чедвик, мой друг.

— Уверена, — вежливо кивнула принцесса.

— У меня для вас сообщение от доктора Форестера.

Лицо Паулы побледнело. Она приложила руку к груди. — Он хуже?

— Сейчас он в сознании, — сказал Чедвик. — Он хочет быть уверен, что вы сразу же придете к нему.

Паула моргнула, пытаясь сдержать слезы облегчения.

"Я так рад!" Питер Бэрон посмотрел прямо в глаза Чедвику. Ни один мужчина не говорил.

— Питер, — сказала принцесса. «Я никогда не смогу отблагодарить вас достаточно». Она наклонилась и коротко и безлично чмокнула его в щеку. Она повернулась к брату. «Марио, я должен немедленно пойти к Блейку. Приходить!"

Марио и она поспешили прочь.

Чедвик пососал трубку. Питер Барон перегнулся по другую сторону забора из проволочной сетки и посмотрел вслед принцессе, которая торопливо бежала по ветру по щебню к главному зданию.

— Это прощание было пустяком, — кратко сказал Чедвик. — Очевидно, вы не произвели впечатления на принцессу.

Питер Барон философски пожал плечами. — Возможно, слишком богато для моей крови.

«Мой дорогой друг, она всего лишь принцесса, а не королева!»

"Да, конечно. Но я пытался сбавлять обороты. В настоящий момент я опустилась до уровня графини. Петр Барон перемахнул через забор, направляясь к главному зданию.

— Куда, черт возьми, ты идешь, Питер? Чедвик позвал его вдогонку.

«В розовое палаццо и на утреннюю помолвку». Барон небрежно махнул рукой Чедвику. "Я буду на связи. Дюк, вы позаботитесь о комиссаре авиации?

Чедвик нахмурился и уставился на герцога Фаринезе, который не спеша нес свой драгоценный черный чемодан. — Этот человек сошел с ума, не так ли?

— Я бы сказал, как раз наоборот, — мудро заметил Дьюк. — Только наоборот.


ЭДВАРД Д. ХОХ


Люди павлина


Человек , назвавшийся Тони Уайлдером, три дня путешествовал на верблюде, чтобы добраться до оазиса в долине недалеко от того места, где река Евфрат пересекает засушливую границу между Сирией и Ираком. Это было неинтересное путешествие, по большей части прерываемое только ночной работой по установке маленькой палатки, которая укрывала его от необычного холода пустынной тьмы. Сирийский гид, который его сопровождал, знал всего несколько слов на базовом английском, чего было достаточно, чтобы любая попытка завязать разговор была разочаровывающей и безрезультатной. Да и сама поездка на верблюде была совсем не приятной.

Но, наконец, сразу после полудня третьего дня бронзовокожий проводник остановился и слез со своего хрюкающего зверя. — Там, — указал он на группу невысоких белых зданий, приютившихся в зелени оазиса. «Павлин».

Уайлдер кивнул, передав несколько золотых монет в качестве окончательного платежа. Всего за вдвое большую цену он мог бы нанять частный самолет, чтобы вылететь из Багдада за несколько часов, но его инструкции были точными. Венеция не хотела привлекать внимание к месту в пустыне. Он ненавидел внимание почти так же, как непослушание.

Тони Уайлдер встречался с Венецией лишь однажды, в полутемном номере парижского отеля. Но теперь он сразу узнал лицо, и даже в рукопожатии было тревожно знакомое давление. Венецию нельзя было забыть даже спустя три года.

«Надеюсь, у вас было хорошее путешествие», — заметил он, отпуская обмякшую руку Тони Уайлдера.

— Наверное, верблюды — не мое животное. Как здесь идут дела?»

Венеция повернулась и подошла к широкому причудливому окну, выходившему на зелень оазиса. «Это спокойное место, и в эти дни я прошу немного больше. Думаю, война для меня окончена, Тони.

"Что?" Уайлдер не мог поверить словам.

«О, я уже сказал Москве, не бойтесь. Я никогда не был одним из них, знаете ли. Не больше, чем я был нацистом двадцать лет назад. Я работал на стороне, которая платила мне больше всего, и цвет денег — единственная политическая философия, которая вам нужна в этой игре».

Тони Уайлдер кивнул, потому что слова могли быть его собственными. "Чем ты планируешь заняться? Просто так не уйти в отставку, не с агентами из дюжины стран за твоей головой.

Венеция отвернулась от окна с тонкой улыбкой на губах. «Это вечная проблема, мой друг. Британцы — и американское ЦРУ — вряд ли прекратят преследование только потому, что я решил провести остаток своей жизни, бездельничая у бассейна. Судьба шпиона — покончить с собой жестоко и в одиночестве». Он сделал паузу. «Но я намерен изменить шаблон. Я намерен дожить свои дни в мирной безопасности Соединенных Штатов Америки».

«У них под самым носом? Но как?"

— Я уже некоторое время работаю над этим, — сказал Венеция, торопясь, и его глаза блестели от волнения. «У меня есть запланированная личность для прикрытия, личность настолько надежная, что никто никогда не проникнет в нее».

Тони Уайлдер уловил чувство возбуждения. "Не могли бы вы мне сказать?"

Но Венеция только улыбалась той же тонкой улыбкой. — Я уже слишком много сказал тебе. Впрочем, вы можете присоединиться ко мне и выпить бокал шампанского. Что-то вроде тоста, если хотите, за прошлое и за будущее.

Они выпили шампанское, а затем в последний раз пожали друг другу руки.


Ровно через четырнадцать месяцев после встречи в пустыне высокий худощавый мужчина с по-мальчишески красивым лицом сидел напротив капитана Леопольда в темном кабинете в задней части штаб-квартиры полиции. Город был небольшой, в часе езды на север от Нью-Йорка, и этот человек проделал весь путь из Вашингтона на утреннем самолете. Леопольду он не казался шпионом. На самом деле он ни на что не был похож.

«Меня зовут Джим Сонтер, — сказал он, — вот мои удостоверения».

Леопольд с интересом оглядел их. "Центральное Разведывательное Управление. Я никогда раньше не встречал ни одного из вас.

Худощавый мужчина невесело улыбнулся. «Мы тесно сотрудничаем с ФБР в этом вопросе», — сказал он. «Но до сих пор они были немного инвалидами, потому что нет никаких доказательств нарушения федерального закона».

Леопольд потянулся за сигаретой, но тут же вспомнил, что пытался закурить. — У вас есть преимущество передо мной, мистер Сонтер. Я понятия не имею, что вы имеете в виду».

— Думаю, я могу говорить откровенно, капитан. В ФБР очень высокого мнения о тебе. Мне сказали, что вы один из лучших местных полицейских на северо-востоке.

«Год назад было дело о похищении», — сказал Леопольд. «Думаю, я немного помог им в этом. Впрочем, большинство вещей здесь довольно рутинные.

«Я не думаю, что вы найдете этот распорядок. Вчера утром в вашем городе был убит один из наших агентов.

"Вчера?" Разум Леопольда внезапно ожил. «Уолтер Мун? Дело об отравлении? Он назвал свой адрес Нью-Йорк.

«Он действовал из Вашингтона. Он был у меня в кабинете три дня назад. И это не было самоубийством, если вам интересно.

Леопольд почесал челюсть. — Что он здесь делал?

«Ищу человека по имени Венеция».

"Венеция? Здесь его не знают.

— Он не был бы. Позвольте мне рассказать вам о Венеции, капитан Леопольд. Я постараюсь не быть слишком мелодраматичным».

"Вперед, продолжать." Леопольду начал нравиться этот человек.

— Ну, Венис — единственное имя, которое у него когда-либо было в наших записях. Он появился в Европе в первые дни Второй мировой войны, работая на нацистов».

— Есть описание, возраст?

«Ничего, кроме того, что он был еще довольно молодым человеком во время войны. Наверное, под тридцать.

— Значит, сегодня ему около пятидесяти.

Сантер кивнул. «Плюс-минус пять лет».

"Национальность?"

— Возможно, югославский, но мы даже в этом не уверены. В любом случае, во время войны он сошёл за гражданина Англии, так что мы должны предположить, что он в равной степени может сойти за американца.

— И ты думаешь, он здесь?

Правительственный человек расстегнул свой пухлый портфель. «Позвольте мне рассказать вам всю историю, если немного быстро. Венеция работала на немцев, которые, по-видимому, нашли его на итальянском черном рынке. Рассказывают, что он с самого начала проявлял склонность к шпионажу и вскоре появился в Лондоне, рассылая информацию о повреждениях, нанесенных немецкой ракетой Фау-1, а затем и Фау-2. Англичане не дали сбежать многим шпионам, а нашего человека, Венецию, чуть не съели. Но он убил человека из Скотланд-Ярда и сбежал во Францию, переодевшись женщиной».

— Как он убил человека? — спросил Леопольд, потому что это была его цель.

«С кинжалом он носил в рукаве. В те дни он был немного мелодраматичен. Так или иначе, в следующий раз мы услышали о нем в 47-м, и он работал на русских на Ближнем Востоке. Примерно в то же время он каким-то образом стал членом тайного общества под названием «Орден Ангела-Павлина».

"Что?"

Джим Сонтер слегка улыбнулся. «Таинственный Восток, знаете ли. Общество имело неопределенное происхождение на территории, которая сейчас является Сирией и Ираком, несколько сотен лет назад. Он был завезен в Англию загадочным сирийцем еще в 1913 году и пользовался там некоторым успехом. Павлин, конечно, всегда был символом власти для некоторых людей. Обряды Ангела-Павлина состоят в основном из верующих в белых одеждах, безумно танцующих перед восьмифутовой статуей павлина из черного дерева».

— Ты точно не читал Фу Манчи?

«Хотел бы я, чтобы все было так просто. Наш человек Венеция, очевидно, использовал некоторых членов ордена в своих коварных целях как в Лондоне, так и на Ближнем Востоке. Одним из его любимых укрытий между заданиями была своего рода миссия посреди пустыни».

— Может быть, он сейчас там, — предположил Леопольд.

— Нет, — резко ответил Сонтер.

— Ты выглядишь вполне уверенным.

«Он покинул это место более года назад. Он ушел из шпионской игры и сказал, что планирует начать новую жизнь в Соединенных Штатах. Мой человек шел по его следу, когда вчера его здесь убили.

Капитан Леопольд хмурился, глядя на свои случайные записи. «Почему вы были на его следе, если он ушел в отставку?»

«Вы никогда не уходите из игры. Он убил по крайней мере трех человек лично за свою жизнь и, возможно, своей деятельностью косвенно стал причиной смерти еще миллиона».

— Значит, ты должен убить его в ответ.

Молодой человек уставился на Леопольда. — Я едва ли это сказал. Я подумал, что могу быть с вами откровенен, капитан. Они сказали, что я могу. Но, возможно, я был слишком откровенен.

«Венеция не совершала преступлений в этой стране».

— Только вчера.

— Ты так уверен, что он убил твоего человека?

"Я уверен. Уолтер Мун приехал сюда, чтобы расследовать создание первой группы Ангелов-Павлинов в этой стране.

— В этом городе? Леопольд был застигнут врасплох.

«В этом городе. Я считаю, что Венеция является одним из членов».

«Это далеко от Ирака и Лондона».

«Мир с каждым днем становится меньше».

"Истинный." Леопольд встал и начал ходить взад и вперед по крошечному кабинету. "Что ты хочешь чтобы я сделал?" — наконец спросил он.

— Просто проведите расследование убийства в обычном порядке. Расспросите людей Ангела-Павлина – я дам вам адрес. Но имейте в виду, кого вы ищете.

«А когда я его найду? Как мы узнаем наверняка, когда нет описания?»

Сонтер долго не отвечал. Затем, видимо, решив раскрыть все свои карты, он сказал: — В Вашингтоне под стражей свидетель, возможно, единственный человек в мире, который может опознать Венецию. Его зовут Тони Уайлдер».

Какое-то время после того, как сотрудник ЦРУ ушел, капитан Леопольд занимался рутинной утренней бумажной работой. Предстояло расследовать и другие преступления, некоторые из которых были более жестокими, чем смерть человека от яда в гостиничном номере. Он отдал несколько быстрых команд по интеркому, внимательно прочитал утренний отчет и, наконец, остановился, чтобы понаблюдать за весенней погодой за грязным окном своего кабинета. Зима кончалась рано, и этому можно было порадоваться.

— Флетчер! — рявкнул он в интерком. Вскоре, как обычно, появился высокий сержант, и Леопольд спросил: «Что вам известно об этом деле об отравлении? Уолтер Мун, найденный вчера утром в своем гостиничном номере.

Флетчер почесал затылок. "Немного. Немного похоже на самоубийство. Ядом была синильная кислота — синильная кислота — и она, должно быть, убила его мгновенно, секунд за тридцать. Несмотря на детективные истории, это никогда не было орудием убийства. Но это хороший способ совершить самоубийство».

«Это не было самоубийством. Он был агентом контрразведки на задании».

Флетчер присвистнул. «Мы подключили к этому федеральных парней?»

"Кажется так. Но пока они хотят держать это в секрете. Почему вы говорите, что синильная кислота больше подходит для самоубийства?

Флетчер опустился на изношенный деревянный стул, который совсем недавно занимал Сонтер. «Ну, запах, во-первых, горький миндаль, знаете ли. А потом так быстро убивает. Никто не дал его Луне. Он взял его сам».

«Вы бы уловили запах в жидкой форме, но что, если бы это была соль в капсуле?»

«У него был с собой флакон с капсулами. Таблетки от аллергии какие-то. Но ни синильной кислоты, ни кристаллов цианида ни в одном из них не было».

«Это должно было быть только в одном», — заметил Леопольд. «Наверное, он принимал эти капсулы от аллергии каждое утро, не так ли?»

Флетчер кивнул. «Два раза в день, согласно инструкции на флаконе. Я не знал, что у шпионов бывает аллергия».

— Он, вероятно, обиделся бы на то, что вы назвали его шпионом, по крайней мере, пока он работал в этой стране. У них есть так называемые черные агенты и белые агенты. Белые агенты, такие как Сонтер и Мун, признаются, что работают на ЦРУ».

«Каково было задание этой Луны?» — спросил Флетчер.

«Он пытался найти русского шпиона по имени Венеция, который вышел из игры и пробрался в эту страну, чтобы доживать свои дни в роскоши».

— Разве это не работа ФБР?

Леопольд поддался искушению и взял сигарету. «Они тоже работали над этим, но, по-видимому, до вчерашнего дня этот человек Венеция не совершал никаких преступлений в Соединенных Штатах. И у них не было причин подозревать, что он это сделает. У меня сложилось отчетливое, хотя и неприятное впечатление, что ЦРУ планировало принять против этого человека неофициальные меры».

— Он настолько важен?

«Он был, когда был активен. Насколько я понимаю, они приписывают ему большую часть успеха России на Ближнем Востоке, а также шпионаж в Лондоне и Париже. У меня был довольно долгий разговор с этим парнем Сонтером.

— Это он был здесь раньше? Выглядел молодо».

— Молодой, да, но для таких вещей нет возраста. Я подозреваю, что он предпочел бы справиться со всем сам, но он не мог не обратиться к нам за помощью. Если бы федеральные люди взялись за расследование, они бы раскрыли свои карты».

— Он дал вам какие-нибудь зацепки?

— Здесь адрес тайного общества под названием «Орден Ангела-Павлина». Вы когда-нибудь слышали о них?

«Я думаю, что один из мальчиков упомянул об этом несколько месяцев назад, но я не обратил на это внимания. Какая-то чокнутая религия. Я думаю, безобидно.

— Возможно, — сказал Леопольд. — В любом случае, я собираюсь повидаться с ними.

— Думаешь, этот парень, Венис, прячется там?

«Сонтер говорит, что Уолтер Мун посетил их за ночь до своей смерти, так что, я думаю, это достаточно хорошее место для начала».

Но до Ирака было еще далеко, и никто не знал его лучше Леопольда. Он действительно не ожидал найти человека по имени Венеция в своем городе, хотя и был готов поискать.


Орден Ангела-Павлина занял ветхий старый особняк в Третьем районе, части города, когда-то известной своими сказочными домами и зваными обедами, которые продолжались до поздней ночи. Большинство домов, покинутых их первоначальными владельцами, давно пришли в упадок и были разделены на квартиры за сто долларов в месяц, которые делили между собой работающие девушки, у которых не было ничего общего, кроме их поисков мужчины. Но этот был другим. Стареющая вдова, которая столько лет жила здесь одна, наблюдая, как район, который она так хорошо помнила, рушится и меняется на ее глазах, только недавно умерла. Сейчас особняк, несмотря на всю его потребность в покраске и сантехнике, все еще был в целости и сохранности.

Леопольда встретил у дверей некий Джером Фарнгуд, впечатляюще седовласый мужчина, который мог бы быть юристом, но им не был. Проводя Леопольда в шикарную гостиную, тот с готовностью признал, что является верховным жрецом культа Павлина в Америке. «Нам нечего скрывать», — просто сказал он, разводя руками в жесте подчинения власти.

— «Ангел-Павлин» — это тайное общество, не так ли? — спросил Леопольд.

«Правда, в каком-то смысле. Но, подобно розенкрейцерам и масонам, вы можете узнать все наши секреты из множества доступных текстов. Они говорят вам больше, чем знают многие из наших членов».

Леопольд достал сигареты. — Не против, если я закурю?

— Вовсе нет, капитан.

— Я так понимаю, два вечера назад вас посетил человек по имени Уолтер Мун.

"Да, он сделал. Он представлялся репортером еженедельного журнала новостей, но, должен признаться, у меня были подозрения. Однако его смерть была трагедией».

«Конечно, его убили», — заявил Леопольд.

Беловолосый мужчина не выказал никаких эмоций. — Лучше, конечно, чем лишить себя жизни.

— Ты говоришь с легким акцентом, — заметил Леопольд. — Вы давно в этой стране?

«Я приехал с дочерью почти год назад».

"Из Англии?"

"Из Англии. Это единственная цивилизованная нация, оставшаяся в этом сжимающемся мире».

— Тогда почему ты ушел?

Джером Фарнгуд пожал широкими плечами. — Возможно, чтобы распространить информацию.

— Вы знаете человека по имени Венеция?

«Не лично, нет. Уолтер Мун задал тот же вопрос».

«Венеция — русский шпион, который часто использовал ваше общество как прикрытие и укрытие между миссиями. Вы это знали?

Лоб человека вдруг сморщился, как будто в это мгновение он размышлял о судьбе народов. Возможно, он был. Затем он очень осторожно сказал: «Позвольте мне рассказать вам, что я знаю о Венеции. Он может не согласиться с вашей версией, но тогда кто скажет, что такое правда в наши дни. Венис был профессиональным шпионом, работавшим на того, кто больше заплатит. После войны он работал на русских. Он часто приезжал в наш поселок на сирийско-иракской границе, хотя сам я его там никогда не встречал. Больше года назад он ушел из шпионажа и присоединился к нашему ордену в качестве полноправного члена.

— Где он сегодня?

«Честно говоря, я не знаю».

— Он все еще в Ираке?

Впечатляющие серые глаза закрылись всего на мгновение. — Вы плохо информированы, капитан Леопольд. Агенты вашего правительства отправили самолет без опознавательных знаков над иракским оазисом около одиннадцати месяцев назад. Он сбросил три бомбы на здания, в результате чего погибли пятьдесят четыре человека. Грубая попытка в Венеции, но она не удалась, так как он уже уехал.

Слова были горькими, и теперь в этих глазах было что-то похожее на неприкрытую ненависть. — Могу я в это поверить? — спросил Леопольд.

«Это общеизвестный вопрос. В то время некоторые обвиняли евреев, но мы всегда знали, кто это сделал и по какой причине».

— Если это правда, мне очень жаль.

— Они не остановятся, пока Венеция не умрет, — сказал ему Фарнгуд. «И человек просто хочет покончить со всем этим».

— Возможно, уже слишком поздно с этим покончить. Леопольд достал еще одну сигарету вопреки своему лучшему решению. — Вы отравили Уолтера Муна из-за ошибочной верности Венеции?

"Едва ли. Я ничего не знаю о его смерти, кроме того, что он жил, а теперь его уже нет».

— Он разговаривал с кем-нибудь еще здесь прошлой ночью?

— Только моя дочь, Хелен.

— Могу я поговорить с ней?

— Конечно, если хочешь. Он поднялся, быстро двигаясь для человека своего возраста, и исчез вверх по лестнице на второй этаж. Когда через мгновение он вернулся, за ним последовала стройная женщина с темными волосами и поразительным лицом.

Хелен Фарнгуд была неопределенного возраста, ей могло быть всего тридцать. Проведя с ней несколько мгновений, можно было не думать слишком много о ее возрасте, а скорее о живом обаянии и почти мужском упорстве, с которыми она вступила в разговор.

«Он был таким милым человеком, — сказала она. «Такой приятный мужчина. Я ненавижу слышать о людях, умирающих».

— Кто-то отравил его, мисс Фарнгуд. Вы — или ваш отец — заметили, что он принимал какие-либо таблетки, пока был здесь?

«Таблетки, да! Из маленькой коричневой бутылочки! Я помню, как спросил его, для чего они нужны, и он сказал, что у него аллергия. Бедный человек."

— Ты помогаешь своему отцу в церемониях Ангела-Павлина? — спросил Леопольд.

"Нет."

«В основном меня интересовало, сколько у вас членов, — сказал Леопольд.

Джером Фарнгуд прочистил горло. «Я могу ответить на это. В настоящее время у нас всего семь членов, минимальное количество для ложи. Моя дочь не из их числа, хотя и помогает мне другими способами».

— Никого из них не было здесь, когда пришла Луна?

"Нет. В ту ночь мы не встречались. Но он запросил — и получил — список участников». Он широко развел руками в жесте доброй воли. — Видишь ли, у нас нет секретов.

— Когда у вас следующая встреча?

"Пятница. Через две ночи.

«Можно я приеду и посмотрю?» — спросил Леопольд.

Фарнгуд немного поколебался, и за него ответила его дочь. «Конечно, может, отец!»

Наконец седовласый мужчина кивнул в знак согласия. «Конечно, встреча открытая. Я прошу только, чтобы вы просто наблюдали и не пытались прервать ритуал ненужными вопросами».

«Для полицейского, расследующего убийство, нет лишних вопросов, — сказал Леопольд. — Но я могу спросить их после твоего так называемого ритуала.

— Тогда увидимся в пятницу.

Хелен Фарнгуд встала, чтобы проводить его к двери. «Если не раньше», — вставил Леопольд. Затем, у двери, он остановился, чтобы спросить ее: «Вы случайно не знаете, звонил ли Мун кому-нибудь из участников после того, как ушел отсюда, не так ли?»

"Не имею представления. Однако я могу сказать вам, куда он пошел прямо отсюда.

— И где это было?

Она стояла, уперев руки в бока, больше всего напоминая ему статую какой-нибудь языческой богини. «В маленькую церковь вниз по улице. Я наблюдал за ним из окна наверху.

Леопольд слегка нахмурился. Был ли Уолтер Мун из тех, кто ходит в церковь посреди миссии? — Спасибо, — сказал он.

"Нисколько. Мы будем искать вас в пятницу».

Леопольд прошел квартал до аптеки на углу и позвонил Флетчеру домой. Когда мужчина позвонил по телефону, он спросил: «Был ли на теле Уолтера Муна список имен?»

«Имена? Конечно, капитан. Мы их проверяли».

«Ну, иди и проверь еще немного. Они члены Ангела-Павлина. Я думаю, что Мун мог посетить их за ночь до своей смерти.

"Верно. Я посмотрю, как мальчики пойдут с ними.

— Флетчер, я хочу , чтобы ты проверил их всех до единого. И сегодня вечером!»

— Конечно, — сказал детектив и мягко повесил трубку.

Леопольд закурил сигарету и удивился, почему его нервы вдруг сдали на куски. Он не кричал так на Флетчера много лет. Каким-то образом интервью с Фарнгудом и его дочерью расстроило его, и он не знал, почему.

На мгновение он постоял на углу улицы, глядя в обе стороны. Наконец он повернулся и пошел к мягкому свету маленькой церкви на полпути к следующему кварталу.


Помещение, модернистское святилище из глазурованного кирпича и гравированного стекла, было наполовину заполнено к великопостному богослужению. Леопольд стоял сзади, ощущая такую тишину, что мог слышать шепот молитв старух на задних скамьях. Когда, наконец, все закончилось, он прошел вперед по боковому проходу туда, где худощавый священник вел тихую беседу с встревоженным подростком.

Когда она ушла, Леопольд представился и последовал за священником в модернистский приходский дом по соседству. Там, устроившись в кожаном кресле, которое казалось каким-то уж слишком удобным, Леопольд сказал: — Речь идет о человеке, который мог останавливаться в вашей церкви две ночи назад, отец. . ».

«Отец Риган. Многие люди останавливаются в моей церкви».

«Это мог быть человек по имени Уолтер Мун». Он достал из кармана снимок морга и показал священнику.

— Да, — медленно ответил священник. — Кажется, я его помню.

— Не могли бы вы сказать мне, чего он хотел, отец?

«Его интересовал дом по улице, странный вид религиозного культа. Но я сказал ему, что сам здесь всего несколько месяцев и не могу ему помочь.

— Это все?

«О, мы немного поговорили, небрежно, о районе. Сейчас я многое забыл».

— Он умер вчера, — просто сказал Леопольд.

"Конечно! Мужчина в гостиничном номере! Я их пока не подключал. Какая трагическая смерть! Вы думаете, он покончил с собой?»

Леопольд обдумал вопрос и дал честный ответ. «Я действительно не знаю. Некоторые думают, что его убили, но я не знаю.

«Он не был похож на человека на конце веревки».

— Еще один вопрос, отец. Вы видели, как он принимал какие-нибудь таблетки, пока был здесь?

«Таблетки? Нет, я так не думаю».

Леопольд поблагодарил его и ушел. Что-то в этом деле все еще беспокоило его, когда он возвращался к своей машине.


Утро было неожиданно туманным, туман поднимался с реки и постепенно расползался, как разматывающаяся змея, по унылым улицам. Леопольд не был счастлив, когда встретил Джима Сонтера вскоре после девяти. Утро не было счастливым.

— Такой туман, — пробормотал он, отбрасывая груду бумаг, скопившуюся на его столе за ночь. — Я хотел быть здесь час назад.

Сонтер расстегнул свой портфель, все по делу. — Вы допрашивали прошлым вечером людей Пикок, капитан?

«Я разговаривал с Джеромом Фарнгудом и его дочерью. Мой человек Флетчер берет интервью у остальных.

— Есть какие-нибудь зацепки по Венеции?

"Никто. Я начинаю сомневаться, что он вообще существует, кроме как в умах ваших людей.

— Он существует, все в порядке, — коротко сказал Сонтер. — Он убил Уолтера Муна.

— А он ? Кто-нибудь?

"Что ты имеешь в виду? Вы снова вернулись к теории самоубийства?

Леопольд вздохнул и позвонил Флетчеру. — Пришлите кого-нибудь выпить кофе, хорошо, Флетчер? Мне это нужно сегодня утром». Затем он снова обратил внимание на сотрудника ЦРУ. "Мистер. Сантер, правда ли, что ваша толпа бомбила поселение в Ираке и убила пятьдесят с лишним ни в чем не повинных людей, пытаясь захватить Венецию?

Сонтер был еще достаточно молод, чтобы отражать смущение. «Инцидент, на который вы, по-видимому, ссылаетесь, не был официальной акцией ЦРУ или какого-либо другого государственного учреждения. И я думаю, что число погибших было ближе к тридцати, чем к пятидесяти».

— Понятно, — сказал Леопольд, чувствуя иррациональную жалость к этому человеку, ко всем им. «Просто слишком рьяный агент в поле, не так ли?»

«Я не могу это обсуждать. Мы здесь, чтобы поговорить об Уолтере Муне.

Леопольд, покрасневший и борющийся со своим гневом, внезапно вскочил на ноги. «Послушай, чувак, жизнь Муна не важнее, чем жизнь тех арабов за полмира отсюда!»

«Венеция — убийца, причем несколько раз. Возможно, он убил пол-Лондона своими репортажами во время войны.

Принесли кофе, и Леопольд передал чашку Сонтеру. Когда он немного успокоился, он сказал: — Насчет Луны. У меня есть теория, которая поддерживает идею самоубийства, если хочешь ее услышать.

Сантер кивнул. «Я выслушаю, но мне не обязательно в это верить».

— Что ж, ваш человек Мун посетил Фарнгуд и, вполне возможно, слышал ту же историю, что и я, о бомбардировке оазиса. Уйдя оттуда, он пошел по улице в церковь, где беседовал со священником, возможно, ища духовного утешения. Не найдя его, он вернулся в свою комнату и от ужаса от содеянного покончил с собой. Я полагаю, вы всегда носите с собой таблетки цианида на случай непредвиденных обстоятельств.

Губы молодого человека изогнулись в своеобразной улыбке. — Боюсь, вы дали волю своему воображению, капитан. Если вы позволите мне убить ваши очки по порядку; Уолтер Мун знал об Ираке несколько месяцев назад, он не был религиозным человеком, и, несмотря на шпионские романы, мы никогда не носим с собой таблетки для самоубийства. Некоторые агенты могут запросить их при въезде на чужую территорию, но они никогда не выдаются в качестве стандартного снаряжения».

— Хорошо, — признал Леопольд. «Это была просто возможность. А вот эти таблетки для самоубийства — Венеция, вероятно, привезла бы их на случай, если бы его схватили.

«Несомненно».

«Тогда казалось, что их пути пересеклись, что Венеция наблюдала, как Мун принимает таблетку от аллергии, и договорилась о том, чтобы поместить таблетку цианида в бутылку».

«Что-то подобное было моим утверждением с самого начала».

Леопольд думал вслух. «Но будут ли таблетки одного размера и одного цвета?»

«Это были капсулы. Венису потребуется всего минута, чтобы высыпать порошок из одного и заменить его цианидом из собственного запаса.

— Хорошо, — вздохнул Леопольд. — Итак, мы снова вышли на след вашего главного шпиона. Если это правильное обозначение для него.

Сантер кивнул. «Любой шпион, управляющий другими агентами, считается мастером. Это еще один технический термин, который обычно неправильно используется в художественной литературе. Но это применимо в данном случае. У Венеции их было довольно много в последние годы его пребывания в Париже. У нас есть основания полагать, что за покушением на де Голля, среди прочего, мог стоять агент Венеции. Тони Уайлдер, человек, которого мы держим в секрете в Вашингтоне, был одним из его парижских агентов.

«А как же Уайлдер? Вы не могли бы пригласить его сюда завтра вечером? Люди Павлина собираются».

— Я мог бы привести его сюда через два часа.

Леопольд немного задумался. — Что ж, завтра вечером они все будут вместе, и я уже получил приглашение. Как насчет того, чтобы прилететь с ним сегодня вечером, и мы поместим его здесь, в гостинице, чтобы он был на месте происшествия?

Сонтер согласно кивнул. — Я возьму трубку.

— Вы уверены, что он может опознать Венецию?

— Он уверен, и я ему верю.

«А что, если бы была пластическая хирургия?»

«Оставляет шрамы. Кроме того, зачем Венеции беспокоиться, если его описания нет? Насколько нам известно, Тони Уайлдер — единственный живой человек, который когда-либо его видел».

Леопольд кивнул. "Тогда все в порядке. Кажется, это наш лучший выбор. Позвони мне, когда уложишь этого Уайлдера в постель, и я приду к нему».

Когда правительственный чиновник ушел, Леопольд снова обратил внимание на бумаги и отчеты на своем столе. Был один от Флетчера, краткое изложение шести членов «Ангела-Павлина», у которых он брал интервью задолго до прошлой ночи. Трое из шести приехали в город в прошлом году, а один признался, что жил в Европе. В остальном они казались довольно обычными. Одной из них была женщина, которую Леопольд немного знал, владелица магазина в центре города, которая продавала дамские шляпки.

Он еще раз прочел бумагу, а затем отложил ее, еще больше погрузившись в темноту, чем когда-либо.

Сонтер позвонил ему в тот вечер, сразу после семи. — Он здесь, — просто сказал сотрудник ЦРУ. «Отель Хадсон. Встретимся в вестибюле.

"Верно." Леопольд повесил трубку и взял пальто.

Вестибюль был переполнен каким-то собранием, когда он добрался до него, но он без труда разглядел молодого государственного деятеля, стоящего в стороне. Направляясь к нему, он внезапно оказался лицом к лицу с отцом Риганом, священником, которого встретил прошлой ночью.

«Здравствуйте еще раз, отец. Вы участвуете в конвенции?

— Небольшая часть, — объяснил священник. — Это собрание рыцарей Колумба. Приятно видеть вас снова."

— И ты, отец.

Леопольд продолжил и пожал руку Сонтеру, хорошо имитируя неожиданную встречу. Он последовал за молодым человеком в лифт, и они молча доехали до седьмого этажа. Там в коридоре бездельничали еще двое моложавых мужчин небрежного вида, очевидно, на страже.

«Прежде чем мы войдем, — сказал Леопольд, — расскажи мне немного об этом Тони Уайлдере».

«На самом деле рассказывать особо нечего. Он гражданин России, который с военных лет выдавал себя за англичанина. У нас ничего на него не было до недавнего времени, когда всплыло его имя как одного из парижских агентов Венеции. Мы знали, что год назад он путешествовал на Ближний Восток, видимо, для встречи с Венецией. Через несколько месяцев он объявился в Берлине, попросив политического убежища. Он признал, что он не англичанин, а также признался во многих других вещах. В ходе допроса выяснилось, что он дважды встречался с Венецией и смог точно опознать этого человека».

— И вот тогда ты заинтересовался.

"Верно." Сонтер остановился перед одной из дверей и постучал. — Но остальное он может рассказать тебе сам. Он очень разговорчив».

Через мгновение дверь открылась, и за ней оказался мужчина средних лет с обычным лицом и усталыми глазами. Он отошел в сторону, чтобы позволить им войти, затем закрыл дверь и осторожно щелкнул замком. — Что за шум? — спросил он с легким британским акцентом.

«Конференция в отеле, — объяснил Сонтер. — Вам не о чем беспокоиться. Он повернул голову, указывая на Леопольда. «Этот джентльмен из местной полиции, расследует убийство Уолтера Муна. Капитан Леопольд, Тони Уайлдер.

Леопольд принял крепкое рукопожатие и сел. Его первой мыслью было, что этот человек тоже не похож на шпиона. Уайлдер был скорее стареющим плейбоем, авантюристом на пенсии, который все еще рассматривал мир как честную игру для того, кто находится в процессе становления. Глаза устали, да, но глубоко в них все еще теплился огонек.

«Мне было жаль слышать о Муне, — сказал он.

"Вы его знали?" — спросил Леопольд.

«Он пришел допросить меня однажды ночью, прежде чем уйти сюда. Я предупредил его, что Венеция — безжалостный человек.

— Что ты ему сказал?

«О, последний раз, когда я видел Венецию, в Ираке».

— В том месте, которое подверглось бомбардировке? — спросил Леопольд, бросив взгляд на Сонтера.

"Да. Это было около четырнадцати месяцев назад, незадолго до бомбежки. Я работал на Венецию в Париже, и он позвал меня встретиться с ним в оазисе Ангела-Павлина. Мне потребовалось три дня на верблюде, чтобы добраться до него.

— Ты уверен, что это была настоящая Венеция.

"Я уверен. Я помнил его по Парижу. Он сказал мне, что закончил игру, сказал мне, что уходит в отставку. Он сказал, что разработал надежное прикрытие, которое позволит ему жить в Соединенных Штатах незамеченным».

— Он сказал, что это связано с Ангелом-Павлином?

— Нет, но я подозревал, что это может быть. Я знаю, что он использовал общество как прикрытие в Лондоне.

Леопольд нахмурился. «Как выглядит Венеция?»

«Это то, что Мун тоже хотела знать. Его очень трудно описать, на самом деле он выглядит вполне обычно. Примерно моего возраста, я бы сказал.

— Вы русский, мистер Уайлдер?

Мужчина слегка улыбнулся. «Мое настоящее имя довольно длинное и почти непроизносимое. Я уже много лет считаю себя англичанином».

— Но вы решили попросить политического убежища у американцев, когда могли вернуться в Англию и жить, как раньше. Почему?"

— Точно не знаю. Он повернулся, чтобы посмотреть в окно. «С исчезновением Венеции и крахом сети для меня ничего не осталось. Может быть, вы могли бы сказать, что у меня есть побуждение выдавать секреты. Русские больше не хотели меня видеть, поэтому я перешел на вашу сторону».

— А теперь ты готов предать Венецию.

Тони Уайлдер пожал плечами. «Я встречался с этим человеком дважды. Он не был другом, только деловым знакомым. Он сделал бы то же самое со мной, я уверен.

— Что вы получаете взамен? — спросил Леопольд, не сводя глаз с Сонтера.

"Ничего. Место, где можно спокойно доживать свои дни, вот и все.

Леопольд потушил сигарету. «Мне это не нравится. Все это грязное дело, и мне это не нравится.

— Что конкретно тебе не нравится? — спросил Джим Сонтер.

«Мне не нравится подставлять всех членов «Ангела-Павлина» для наблюдения за этой птицей и, возможно, для ваших людей, чтобы стрелять в них. Вы прекрасно знаете, что опознание Венеции — просто опознание его — не даст мне ни малейшего доказательства обвинения в убийстве. Но это даст вам то, что вы хотите, мишень для пули или, может быть, даже еще одну бомбу».

Сонтер прикусил нижнюю губу. «Я действительно не думаю, что мы должны обсуждать это в присутствии Уайлдера. Но я могу сказать, что вы все ошибаетесь. Мы не пытаемся убить этого человека, мы только найдем его».

— Теперь все готово к завтрашнему вечеру?

«Я буду на собрании. Надеюсь, они позволят Уайлдеру войти и осмотреть их. Если они этого не сделают, нам придется поставить его возле дома и проверять их, когда они будут уходить.

Сонтер немного нахмурился. «Когда вы раскрываете свою руку, Венеция может бежать за ней».

"Так! По крайней мере, мы будем знать, кто он такой, не так ли?

«А как же ваши отчеты? Посещал ли Уолтер Мун кого-нибудь из них в ночь перед тем, как его убили?

«Только Джером Фарнгуд признается, что видел его. Но, конечно, Венеция вряд ли согласится предоставить информацию. Мун мог зайти к одному из них, понять, что это Венеция, и не беспокоиться об остальных.

«Если бы у него была такая информация, он бы позвонил мне в Вашингтон, — настаивал Сонтер.

"Вероятно. Все еще . . ». Леопольд помолчал, глубоко задумавшись. — В любом случае, пусть Уайлдер выйдет завтра около девяти часов вечера. Через дорогу от дома Фарнгуда. Я как-нибудь сообщу тебе.

Сантер кивнул. В дверях он повернулся к Уайлдеру. — Если вам что-нибудь понадобится, люди прямо снаружи.

Леопольд последовал за ними, и один из мужчин в холле вышел вперед. — Нам лучше зайти ненадолго, Джим, — сказал он. — Несколько человек бросили на нас подозрительные взгляды.

— Хорошо, — сказал ему Саунтер. «Посмотрите, можете ли вы где-нибудь достать значок съезда. Тогда они никогда не заметят тебя.

Они спустились в переполненном лифте рядом с женщиной средних лет, жалующейся на шум. Вестибюль, когда они добрались до него, представлял собой сбивающий с толку лабиринт вечерней активности. Пока они пробирались сквозь нее, перед Леопольдом внезапно возникло знакомое женское лицо. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это дочь Джерома Фарнгуда, Хелен.

— Еще раз привет, — сказал он. "Что привело тебя сюда?"

— Капитан Леопольд, не так ли? Я проверял приготовления к званому обеду на следующей неделе. Хотя, похоже, я выбрал для этого неудачную ночь.

— Съезд рыцарей Колумба, — объяснил Леопольд. — Они достаточно безобидны.

Она улыбнулась, закрыв глаза в узкие щелочки. — Я тоже знаю этого джентльмена?

«Я так не думаю. Мисс Фарнгуд, Джим Сонтер.

Сонтер небрежно кивнул, видимо, не заметив значения имени. — Рада знакомству, — сказала она ему. «Должно быть, я уже лажу».

Когда они вышли на улицу, Леопольд сказал: — Это была дочь Фарнгуда. Человек-Павлин».

"Ага?" Сонтер повернулся, словно надеясь еще раз увидеть ее. — Она одна из них?

"Нет. Хотя среди них есть женщины. Во всяком случае, хотя бы один. Я ее немного знаю.

Сонтер закурил сигарету. «Я собираюсь лечь пораньше. Завтра будет долгий день».

— Ты тоже в этом отеле?

Представитель ЦРУ кивнул. — Но другой этаж. Я позвоню тебе утром, Леопольд.

Когда они расстались, Леопольд вернулся к своей машине и поехал в штаб-квартиру. Он искал Флетчера, но сержант уже ушел домой. Леопольд некоторое время сидел за своим столом, глядя на телефон, а затем позвонил Флетчеру домой.

— Это Леопольд.

— Что случилось, капитан?

"Ничего."

"Ой."

— Флетчер?

"Что?"

«Сколько было таблеток?»

«Какие таблетки?»

— Ты спишь или что? Уолтер Мун. Цианид. Сколько капсул осталось во флаконе? Вы сказали, что лаборатория проверила их.

"Ага. Но я забыл номер. Он был заполнен примерно наполовину, я думаю. Может быть, сорок или пятьдесят капсул.

— Спасибо, Флетчер.

— Это что-нибудь значит, капитан?

"Возможно нет."

Он повесил трубку и начал ходить по кабинету. Он все еще ходил взад-вперед десятью минутами позже, когда зазвенел телефон. Это был Джим Сонтер, и он был взволнован. — Быстро спускайтесь в отель, капитан. Кто-то только что пытался убить Тони Уайлдера».


Коридор отеля был переполнен суматохой, когда он прибыл. Замешательство и запах недавнего насилия. Врач был в комнате Уайлдера вместе с Сонтером и двумя мужчинами, которые были на страже. Все они были мрачны и напряжены, как будто не знали, как справиться с ситуацией.

Не теряя времени, Леопольд спросил Сонтера: «Что случилось? Насколько плохо?"

Мужчина из Вашингтона уставился на выцветший гостиничный ковер. «Я не знаю, я просто не знаю. Мы так тщательно охраняли дверь, что забыли об окне.

— Это всего лишь рана на теле, — сказал доктор. «Больно, но не серьезно».

Леопольд заглянул в спальню и увидел Тони Уайлдера, растянувшегося на покрывале. Его левое плечо было перевязано, а лицо было цвета мела. "Как это произошло?" — снова спросил Леопольд.

«Он услышал, как что-то стучит в окно, — объяснил Сонтер. «Это было что-то на конце длинной веревки, и, пока он смотрел, эта штука упала. Он, естественно, открыл окно и высунулся наружу, и наш убийца уронил на него нож. К счастью, он просто попал ему в мясистую часть плеча. Шесть дюймов вправо, и он попал бы в шею».

Леопольд увидел что-то блестящее на кофейном столике. — Это нож?

"Ага. Вам, вероятно, следует проверить его на отпечатки пальцев.

Леопольд вынул носовой платок и осторожно поднял оружие. Он был ближневосточного образца с тяжелой изогнутой рукоятью. Лезвие тоже могло когда-то изогнуться, но благодаря многочисленным заточкам оно сузилось до узкого стального стержня. Теперь запекшаяся кровь покрывала его примерно на два дюйма, и на журнальном столике, где он только что лежал, тоже были пятна.

— Не думаю, что наш человек оставил какие-либо отпечатки, — сказал Леопольд. — А что насчет того, что Уайлдер увидел в окне?

Один из безымянных мужчин в коридоре достал что-то из кармана. Это была веревка длиной около тридцати футов, к одному концу которой был привязан кусок гостиничного мыла. — Вот оно, — сказал мужчина. — Мы нашли его в переулке.

Пока Леопольд изучал его, Сонтер объяснил: «Каким-то образом Венеция узнала, что он был здесь. Он получил ключ от одной из комнат наверху, вошел и повесил этот трюк из окна. Когда он понял, что привлек внимание Уайлдера, он упустил его, а когда Уайлдер выглянул в окно, Венеция использовала нож. Возможно, это сработало, знаете ли. На самом деле, если бы Уайлдер упал обратно в комнату и умер, у нас было бы довольно загадочное убийство».

— Я полагаю, вы проверили комнаты наверху? — спросил Леопольд.

Сантер кивнул. «Как только Уайлдер позвал охранников, они уведомили меня. Я лично проверил комнаты с гостиничным детективом. Четыре этажа прямо над ними все заняты, но сегодня вечером они были пусты. Все собрались на банкете по случаю конгресса. Венеция могла использовать любой из них.

— Вы уверены, что это была Венеция?

«Кто еще это может быть? Кроме того, это какой-то арабский кинжал. По-моему, я говорил вам, что он, как известно, всегда носил одного в рукаве.

— Давай поговорим с Уайлдером, — сказал Леопольд. Они прошли в спальню, где он сейчас сидел, немного вернув свой цвет. "Как ты себя чувствуешь?"

— Я буду жить, — сказал он.

— Думаешь, это была Венеция?

Уайлдер кивнул. "Это был он."

— Все еще хочешь пройти через это завтра?

"Больше чем когда либо. Теперь я знаю, что он здесь. Если я не поймаю его, он может поймать меня».

Леопольд кивнул и отвернулся. Со всеми было то же самое — убей или будь убитым. Выследите охотника и убейте его на улицах. Ему было интересно, чем все это закончится.


Джером Фарнгуд встретил его у дверей, улыбаясь, как должно было быть искренним приветствием. — Входите, капитан Леопольд. Холодная ночь.

"Да действительно. А я думал, весна пришла».

— Мы почти готовы к церемонии, — сказал он. "Иди сюда."

Леопольд последовал за ним по полутемному коридору в заднюю часть дома. В комнате, куда они вошли, было еще шестеро, и он узнал в одинокой женщине продавщицу шляпного магазина. Мужчины выглядели как банкиры, доктора или адвокаты. Все были среднего возраста, и ни один из них не был похож на убийцу и шпиона. Но что привлекло его внимание, так это огромная статуя павлина из черного дерева, полностью возвышавшаяся над комнатой. Он как будто впервые понял, что эти люди были серьезны.

— Удивительно, — выдохнул Леопольд.

— Пожалуйста, храните молчание во время церемонии, — прошептал Фарнгуд. — Это необходимо, если вы хотите остаться.

Леопольд нашел складной стул в дальнем конце комнаты и уселся молча наблюдать. Жители Павлина были одеты в обычную уличную одежду, но, пока он смотрел, Фарнгуд раздавал развевающиеся белые одежды, каждая из которых была вышита на груди с изображением павлина.

Леопольд впервые заметил, что лапы черного павлина покоились в мелкой луже с водой, а пол вокруг лужицы был покрыт перекрещивающимися узорами на плитке. Семь фигур в мантиях уселись на низкие пуфы, и одна из них взяла струнный инструмент, мало чем отличающийся от гитары. Когда воздух наполнился первыми мелодиями, остальные начали слегка раскачиваться. Вода вокруг ног статуи павлина начала пузыриться.

В течение двадцати минут Леопольд молча наблюдал, видя, как то один, то другой прихожане вскакивают к нему на ноги и начинают что-то вроде танца вокруг фигуры черной птицы. В заключение танцовщица бросала свернутую бумагу в воду к ногам павлина.

Наконец, так же быстро, как начался, странный ритуал подошёл к концу. Фарнгуд подошел к креслу Леопольда, при этом сбрасывая с себя белую мантию. Музыка смолкла, и остальные, очевидно, собирались уйти. — Вы были впечатлены? — спросил Фарнгуд.

— Наверное, да, но я не буду утверждать, что понял это. Что это были за свернутые бумаги в воде, например?

— Не закодированные сообщения, как вы, наверное, предполагаете, — с улыбкой ответил мужчина. «Видите ли, мы верим в павлина как источник всей силы и ввергаем ему наши самые сокровенные мысли, надежды и страхи, точно так же, как вы могли бы молиться своему богу».

Леопольд хмыкнул. Затем: «Прежде чем я уйду, у меня есть одна просьба, если можно».

— Что, капитан?

— У нас есть свидетель снаружи, человек, который знает и может опознать эту Венецию. Мы хотели бы привести его сюда».

Лицо Фарнгуда помрачнело. — Боюсь, я не мог этого допустить.

— Он все равно увидит их снаружи, когда они пройдут под уличным фонарем.

«Да будет так. Но эти люди здесь в качестве моих гостей».

— Ты обещаешь не предупреждать их и не позволять им ускользнуть через задний двор?

«Я не буду их предупреждать. Мне не нужно. Ни один из них не тот человек, которого вы ищете.

— Почему ты так уверен?

"Я знаю их. Никто не скрывает тайного прошлого. Они просто люди. Несложно».

— Посмотрим, что скажет о них наш свидетель, — решил Леопольд. Первый из них уже уезжал, и он подошел к окну, чтобы подать сигнал Флетчеру и Сонтеру в машине с Тони Уайлдером. Он смутно надеялся, что стрельбы не будет.

Когда все ушли, он сам быстро подошел к машине и прислонился к открытому боковому окну. "Хорошо?" — спросил он Уайлдера. — Какой из них была Венеция?

Мужчина выглядел пустым. "Ни один из них."

Сонтер вздохнул и закурил. «Возможно, он все-таки использовал пластическую хирургию».

— А может быть, его здесь и не было, — возразил Леопольд. «Может быть, он мирно разводит овец в Австралии или что-то в этом роде».

«Вы забываете пару вещей. Уолтер Мун пришел сюда, чтобы найти его, и был убит. Тони Уайлдер приехал сюда, чтобы опознать его, и его чуть не убили».

— Хорошо, — сказал Леопольд. — Пойдем со мной, Уайлдер.

"Где?"

«Вплоть до входной двери. Только одного из них вы не видели, и это сам Фарнгуд.

Флетчер выскользнул из-за руля. — Я прикрою вас, капитан.

«Я не хочу никакой стрельбы».

Леопольд шел впереди, и когда он подошел к двери, там уже ждал Джером Фарнгуд. — Я думал, ты захочешь меня увидеть, — сказал он.

"Хорошо?" — спросил Леопольд, обращаясь к Тони Уайлдеру. "Да или нет?"

"Нет. Я никогда не видел его раньше».

Они вернулись к машине. Впереди, торопясь по тротуару с какой-то ночной миссией, Леопольд мельком увидел отца Ригана из церкви на улице. Возможно, он просто ехал в центр города на съезд. В тот момент его жизнь казалась простой по сравнению с жизнью Леопольда.


Они вернулись в штаб-квартиру и сели, куря сигареты. Через некоторое время Леопольд послал Флетчера выпить кофе, и они выкурили еще несколько сигарет.

«Плохо для здоровья», — сказал однажды Сонтер. «Столько курения».

— Быть полицейским тоже вредно для здоровья. Иногда это смертельно».

— Простите, что отняли ваше время.

"Все в порядке. Как насчет этого, Уайлдер? Опиши его еще раз, а?

Русский, похожий на англичанина, наклонился вперед в своем кресле. "Я же вам сказал. Середина. Средне все. Как бы вы описали такого человека?»

Леопольд нахмурился и задумался. «Кто-то убил Мун. Это единственный факт, который у нас есть. Кто-то здесь, в этом городе, убийца.

«Должно быть, это Венеция, — настаивал Сонтер.

И Леопольд кивнул. "Должно быть. Иначе мотива нет вообще. Но где он?

— Он один из людей Павлина. Он должен быть. Кого еще видел Мун, пока был здесь?

Кто еще? Леопольд задумался, вспомнив священника из церкви на улице. — У меня есть идея, — сказал он. — Мне нужно кое-что проверить.

"Вы идете?"

«Держитесь ближе к телефону. Сегодня вечером мне может снова понадобиться Уайлдер».

Но Леопольду потребовался всего час, чтобы разыскать записи об отце Ригане и понять, что он ошибался в своем диком предположении. Священник только что приехал в город, правда, но он служил на Манхэттене и был хорошо известен половине других священников в городе.

Все в порядке.

Тогда все в порядке.

Леопольд сидел в одиночестве в аптеке рядом с домом Фарнгуда, пил кока-колу и смотрел, как часы медленно приближаются к двенадцати.

Ладно, Венеция. Выходи и убейся. У шпиона нет пенсии. Даже в таком месте, как это, с обсаженными деревьями улицами и сладким ароматом весны, начинающим формироваться в воздухе.

Он увидел у прилавка Хелен Фарнгуд, покупавшую пачку сигарет. "Привет. Ты опаздываешь.

— Вот такая ночь, — сказала она с улыбкой. — Вы нашли своего мужчину?

— Ты же знаешь, что мы этого не сделали.

«Вы сдались? Ты перестанешь нас беспокоить?

Он закрыл глаза, словно от сильной боли или сверкающего блеска. «Я полагаю, что мы никогда не сдаемся. Это как в книгах».

— Ты действительно думаешь, что найдешь Венецию?

— Думаю, да, — сказал он. «Видите ли, есть одна возможность, которую я не рассматривал до этого момента — возможность того, что Венеция — женщина».


Полицейский участок — уединенное место в два часа ночи, одинокое даже при постоянном гуле деятельности, когда меняются смены и производятся аресты. Коридоры иногда заполнены пьяницами и дегенератами, которые являются подметанием любой ночи, но именно запертая тьма большинства офисов придает этому месту уединенный вид. Здесь нет дневной суеты молодых секретарш или бродячих политиков. Есть только легкий запах пота из тюремного блока и допоздна горящие огни в таких офисах, как у Леопольда.

— Подходит, — говорил Леопольд усталому Джиму Сонтеру. «Разве ты не видишь, что это подходит? Вы сами сказали мне, что Венеция сбежала из Англии, переодевшись женщиной.

Человек из Вашингтона кивнул. "Знаю, знаю. Но вы же слышали, что сказал Тони Уайлдер, когда мы его спросили. Нет шансов на это. Венеция — мужчина».

— Но, возможно, снова замаскировался под женщину.

"Возможно. Но это не Хелен Фарнгуд. Надзирательница достаточно тщательно проверила ее.

Леопольд кивнул, борясь с двойной пыткой депрессии и истощения. У него было слишком много неправильных догадок в этом деле. Хелен Фарнгуд была последней, и теперь им пришлось ее отпустить. — Оставь меня в покое ненадолго, ладно? — спросил он Сонтера.

"Конечно. Мы можем отвезти Уайлдера обратно в отель?

— Подержите его здесь какое-то время, — сказал Леопольд. «Я хочу еще раз расспросить его о встречах с Венецией. Вы двое можете остаться в моем кабинете. Я иду наверх с Флетчером.

Он нашел сержанта, сонно пьющего кофе с дежурным внизу. — Теперь мы можем идти домой, капитан? — спросил Флетчер.

"Через некоторое время. Я хочу еще раз взглянуть на улики».

— Какие доказательства?

«Флакон с капсулами Муна и нож, которым убили Тони Уайлдера».

— Что они нам скажут?

«Надеюсь, я ошибся. Это единственные связи, которые у нас есть с Венецией.

"Венеция! Иногда я задаюсь вопросом, существует ли вообще этот парень, капитан. Я думаю, что эти парни из Вашингтона придумали эту игру, чтобы скоротать время».

Поднявшись наверх, Леопольд еще раз осмотрел бутылку, высыпав капсулы на стол со стеклянной крышкой и тщательно над ними разобравшись. — Все это было проверено в лаборатории?

Флетчер кивнул. «Яд, должно быть, только что был в одном из них».

Леопольд поднял кинжал странной формы и снова взвесил его. «Он никогда не носил эту штуку в рукаве. Не так, как изгибается рукоять.

Флетчер зевнул, глядя на настенные часы. — Разве мы не можем обсудить это утром, капитан? Почему бы нам просто не собрать завтра сюда всех людей из Павлина и не подбросить монетку или что-нибудь в этом роде?

"Что?" Леопольд поднял взгляд. "Бросить монетку?"

"Почему нет?"

Его глаза на мгновение стали пустыми, а затем постепенно начали проясняться. «Но мотив… . ». — сказал он почти самому себе.

— У вас что-то есть, капитан?

«Что-то, что я должен был иметь давным-давно. Это был мотив, который сбил меня с толку. У нас был неправильный мотив для убийства Муна. Все это время был неправильный мотив.

— Ты имеешь в виду, что эта Венеция на самом деле не убила его?

— О, Венеция убила его, конечно, но не по той причине, по которой мы думали. Давай, нам нужно еще раз поговорить с Тони Уайлдером».

Внизу они нашли Сонтера и Уайлдера вместе в кабинете Леопольда, беседующими о Берлине. Леопольд легко скользнул за стол, внезапно проснувшись. — Есть какие-нибудь новые мысли? — спросил его Сонтер.

"У меня есть такой. Это касается мотива убийства Муна.

"Что насчет этого?"

Леопольд откинулся на спинку стула. — Ну, я не думаю, что Мун был убит из-за того, что нашел Венецию. Я думаю, его убили, поэтому можно подумать, что он нашел Венецию.

"Хм?" Сонтер выглядел озадаченным.

«Венеция хотела, чтобы казалось, что Мун нашла его, хотя ничто не могло быть дальше от истины».

Тони Уайлдер засунул руку под куртку, чтобы почесаться. «Зачем ему это делать?»

— Чтобы казалось, что Венис был где-то здесь, наверху, тогда как на самом деле он был надежно спрятан в Вашингтоне. Игра окончена, Уайлдер. Ты никогда не найдешь для нас Венецию, потому что ты и есть Венеция».

Рука Тони Уайлдера быстро поднялась, доставая что-то из кармана пиджака. Сонтер колебался всего мгновение, а затем выстрелил ему в лоб.

— Вам не нужно было его убивать, — сказал Флетчер, наклоняясь над изуродованным, окровавленным телом человека, которого они знали как Тони Уайлдера. «Он только тянулся к этой капсуле. Думаю, больше цианида.

Сонтер осторожно положил пистолет на стол Леопольда, когда офис начал заполняться людьми. «Я не мог рисковать, — сказал он. «Этот человек был убийцей». Затем он спросил Леопольда: «Откуда ты узнал?»

— Давай уйдем отсюда, и я скажу тебе.

Они прошли в один из других кабинетов, и Леопольд мрачно уселся в кресло. Ему не понравилось воспоминание о лице Уайлдера, когда пуля попала в него.

«Ну, — сказал Саунтер, — мне сказали, что вы хороши, и так оно и есть. Он заставил нас запугать буйволов.

Леопольд начал говорить. Он уже много раз проходил через эту сцену перед убийцами и судьями, но почему-то на этот раз его сердце было не к этому. «Конечно, Венеция убила настоящего Тони Уайлдера во время последней встречи в Ираке. Вероятно, он выбрал Уайлдера, потому что этот человек был почти так же неизвестен на Западе, как и он сам. Если вы проанализируете это, действительно не могло быть никакого другого мотива, чтобы заманить Уайлдера в середину пустыни. Конечно, такой осторожный человек, как Венеция, — которого редко видели даже его коллеги, — вряд ли стал бы рассказывать о своих пенсионных планах человеку, которого едва знал. Вероятно, он рассказал Уайлдеру о своем приезде в Америку, а затем убил его и выдал себя за него. Тело было бы закопано где-нибудь в пустыне и, вероятно, уничтожено навсегда, когда вы бомбили это место.

«Мы не бомбили. . ». Сонтер начал протестовать.

"Знаю, знаю. Так или иначе, мошенник Уайлдер договорился попасть в ваши руки и получил бесплатный билет в Америку на том основании, что он может помочь вам найти Венецию. Что может быть лучше для мастера-шпиона? Что может быть лучше прикрытия личности, чем личность человека, ищущего себя? Вы бы охраняли его, наливали и ели его какое-то время, и, наконец, после того, как он не смог найти Венецию, вы позволили бы ему мирно успокоиться и забыть об этом. Только дела в Вашингтоне становились скучнее, и я полагаю, ему нужно было что-то, чтобы убедить вас, что Венеция здесь. Поэтому он убил Мун.

"Просто так."

"Просто так. Я не думаю, что это сильно беспокоило его. Эти капсулы тоже были доказательством. Вы предположили — мы все предполагали, — что один из людей, которых Мун видел в ночь перед смертью, совершил подмену. Но на самом деле математики были против. Во флаконе осталось более тридцати капсул. Даже если Венис сбросит отравленный на вершину, вероятность того, что Мун получит его на следующее утро, очень мала. Когда я подумал об этом, это был всего лишь шаг к вероятности того, что отравленная капсула находилась в бутылке какое-то время, возможно, с тех пор, как несколько дней назад, когда Мун был в Вашингтоне. Видите ли, Венеции было все равно, где умер Мун, лишь бы он умер. Но Венеции повезло вдвойне, что это произошло здесь, где можно было обвинить группу «Павлин».

— Но как Венеция могла отравить пилюли Муна?

«Он сказал мне, что однажды ночью в Вашингтоне к нему приходил Мун, чтобы допросить его. И мы знаем, что Муну приходилось принимать капсулы от аллергии каждое утро и вечер. Он взял один перед Фарнгудом, помнишь? Я полагаю, он оставил бутылку, когда пошел в ванную или что-то в этом роде. Венис-Уайлдер уже имел собственный запас цианида, и ему потребовалась бы всего минута, чтобы опустошить капсулу и заменить яд».

— Хорошо, — согласился Сонтер. «Я допускаю, что Уайлдер мог сделать все, что вы говорите. Но это все доказательства, которые у вас были?

«Ну, были отрицательные доказательства того, что Уайлдер не смог идентифицировать ни одного из людей Павлина как Венецию. Но больше положительной стороны было инсценированное покушение на его жизнь. Взгляните на этот нож еще раз, и вы заметите, что рукоять довольно тяжелая и изогнутая. Большинство ножей при падении с высоты сначала приземляются острием. Но не тот. Я сам не пробовал, но готов поспорить, что изогнутая рукоять заставит нож начать вращаться в воздухе после того, как он упадет. Несколько футов, может быть, но двадцать или тридцать футов, и он никогда бы не попал Уайлдеру в плечо, как это произошло. Может быть, он и порезал бы его, но ни на пару дюймов не вонзился прямо. Также, конечно же, был кусок гостиничного мыла, которым утяжеляли веревку и привлекали Уайлдера — предположительно — к окну. Человек, укравший пароль и пришедший с кинжалом, не был бы настолько неподготовленным , чтобы полагаться на кусок гостиничного мыла. Нет, Уайлдер импровизировал, как и тогда, когда убил Муна. Он думал, что покушение на убийство необходимо, чтобы еще больше убедить нас в том, что Венеция находится в этом городе. Разумеется, он уронил мыло и веревку из собственного окна.

— Как он мог ударить себя ножом в плечо?

«Есть как минимум три способа, которые приходят на ум. Возможно, он просто засунул нож в дверной косяк и вонзил в него спину Больно, но ведь он играл по-крупному, помните. Он играл за свою жизнь».

"Он потерял."

— Он проиграл, — согласился Леопольд.

"Еще один вопрос. Как ему удавалось прятать от нас нож, эту нитку и эти таблетки все эти месяцы?

— У вас не было бы причин проводить тщательный обыск его вещей. И я думаю, что человек, всю жизнь занимавшийся шпионажем, знал достаточно уловок, чтобы избежать рутинных обысков».

«Он был умным человеком, — сказал Сонтер. — Это все пришло к тебе само собой?

«Это никогда не приходит к тебе само собой. Капсула с самого начала застряла у меня в голове. А сегодня вечером Флетчер сказал что-то о подбрасывании монеты, и я подумал о переворачивании кинжала при падении.

Флетчер просунул голову в дверь. — Могу я увидеть вас на минутку, капитан?

Леопольд кивнул и извинился. Он снова устал, очень устал. — Что такое, Флетчер? — спросил он в коридоре.

«Они вытащили тело. Что я должен указать в своем отчете?»

Леопольд оглянулся на кабинет, где Сонтер спокойно курил сигарету. Почему-то именно это мгновение решило его. Это мгновение и воспоминание о человеке, который проехал полмира, чтобы его мозги забрызгали стену кабинета Леопольда.

— Было слишком много убийств, Флетчер, — сказал он немного мрачно. «Настоящий Уайлдер и Мун, а теперь и сам Венис. И много безымянных людей посреди пустыни. Это должно где-то закончиться, закончиться законом, судом и приговором. Иначе какой от нас толк, любой из нас?»

— Что вы имеете в виду, капитан?

Леопольд приложил руку ко лбу. — Я имею в виду, что держу Сонтера — для Большого жюри. Я знаю, что они не будут обвинять его! Я знаю, что Вашингтон будет у меня на шее, но я все равно это сделаю! Назовите это жестом, если хотите.

Флетчер кивнул. — Наверное, я понимаю.

Леопольд потянулся и, казалось, проснулся с решением. Ночь прошла. Очень скоро будет утро. — Тогда запишите его за непредумышленное убийство. Я позвоню окружному прокурору.


ДЖОН ДЖЕЙКС


Доктор Свиткилл


1


Три недели Ник Ламонт ничего не слышал от Уилберфорса. В течение трех недель он слишком много пил, слишком поздно засиживался в клубах вокруг Сохо и смотрел глазами, которые с каждым последующим похмельным утром становились все более пестрыми, на кредитные уведомления, накапливавшиеся в ежедневной почте.

Наконец, в один дождливый вечер, когда Ник притронулся к своему последнему другу за несколько фунтов, он был вынужден околачиваться по квартире, потому что был на мели. Именно тогда Уилберфорс позвонил ему.

— Ники, у «Кемптонс Багаж» есть для тебя небольшое задание, — сказал Уилберфорс. Kemptons Luggage была теневой фирмой в теневом офисе. Это было прикрытием, под которым Уилберфорс и его коллеги из британской разведки отдавали свою грязную работу на откуп таким внештатным сотрудникам, как Ник. «Конечно, это скорее предложение «бери или оставляй».

Ник Ламонт пнул одну из своих дорогих тапочек из телячьей кожи на полпути к решетке. Ему хотелось разбить кулаком по бледному, узкому, серьезному лицу Уилбурфорса.

Возьми или оставь . Неужели этот ублюдок думал, что он может сделать что-нибудь, кроме как взять его после беспорядка Тендерли? Он и так чуть не утонул в торговле.

— Я встречу тебя, — сказал Ник через мгновение. «Пять завтра в обычном месте?»

«Раньше. Обед. Уилберфорс упомянул шикарную решетку радиатора. — Вообще-то, Ники, я не думал, что ты будешь колебаться так долго. Я рад слышать, что ты с таким энтузиазмом снова работаешь».

Загорелое лицо Ника Ламонта побелело по краям губ. — Я не говорил, что возьму эту вещь. Я послушаю."

Уилберфорс кудахтал. — Пожалуйста, постарайся обуздать свой красный темперамент. Вы вряд ли за. Если ты хочешь продолжать работать в фирме, ты возьмешь на себя наше маленькое — э-э — поручение по продажам и насладишься им».

Эпитет Ника был коротким.

Ник завел десятки приятных знакомств среди британцев за годы, проведенные в Лондоне. Не друзья, правда. Вы никогда не могли позволить себе друзей в торговле. Но Уилберфорс был другим случаем. Уилбурфорс не любил американцев. Еще больше он не любил достаточно компетентных американцев вроде Ника. Ник хорошо справился с некоторыми заданиями.

Но теперь у Уилбурфорса не было причин скрывать свою антипатию. В результате ошибки в Гибралтаре акции Ника как фрилансера резко упали.

Уилберфорс сказал: «Должен ли я интерпретировать этот грязный язык как означающий, что вы заинтересованы?»

По всей квартире на письменном столе маячили счета. Нику так сильно хотелось новый серебристо-серый «Ягуар», что он чувствовал его вкус.

А еще была Тендерли. Нежно, и пистолет в руке Ника в захламленной комнатке наверху над рестораном.

— Я буду там завтра, — сказал он.

— Когда вы приедете, — сказал Уилберфорс, — постарайтесь вести себя вежливо. Это не штат Огайо, Ники. Вы также не мускулистый герой-спортсмен, который может диктовать себе контракт. Мы подпишем контракт в этой поездке, и ты примешь наши условия или не примешь их вообще. Добрый вечер."


Выругавшись, Ник швырнул выключенный телефон.

Он подошел к окну, выходящему на террасу. Дождь стекал по стеклу. Когда он повернулся, чтобы взять виски с содовой из буфета, он прошел мимо зеркала на каминной полке. Он избегал смотреть в него. Он знал, что увидит, если увидит; крупный, крепкий мужчина, которому сейчас исполнилось тридцать пять, и он был немного тяжелее, чем должен был быть.

Но плоский в кишке. Жесткий. Его волосы все еще были растрепанными, вьющимися черными, хотя вокруг ушей они немного поседели. Иногда у него тряслись руки, когда он зажигал спичку от сигареты. Но иногда в глазах по-прежнему горела старая искра гнева.

Пока лил лондонский дождь, он выпил три порции виски-содовой и упал в постель, надеясь, что снов не будет. Он хотел крепко спать, готовясь к встрече с Ледяным Кишкой, как он называл Уилберфорса за спиной.

Но он мечтал.

Он спал интенсивно, ярко, но бессвязно. Был стадион в Огайо под ясным фиолетово-золотым небом после полудня. Трибуны гремели. Тут и там блестели женские лица, красные от крика. Внезапно, незадолго до того, как он забил с игры, он услышал рев усилителя: «Ник Удар делает это снова!»

И все же в тот момент во сне, когда его нога должна была коснуться мяча и отправить его между стойками, он находился в комнате в Гибралтаре.

Ник прилетел, чтобы вернуть одного командира звена Солтенхэма, который, согласно уликам, продавал электростатические копии сетевой системы противовоздушной обороны известному посреднику на Гибе. Секция Уилбурфорса хотела, чтобы Солтенхэм был незаметно изъят из обращения, чтобы подвергнуть его длительному допросу в загородном поместье, тайно поддерживаемом секцией в Кенте. Вместе с Ником ушел один из оперативников Уилберфорса, пожилой скромно одетый клерк по имени Артур Тендерли.

На Гибе Ник сбил Солтенхэма с ног на голову в комнате над рестораном. Командир звена связывал непристойную девчонку с мавританскими глазами, на которой не было ничего, кроме нескольких дешевых колец. Ник вышвырнул ее, нацелил свой пистолет на Солтнем и сказал ему, что они вылетают специальным рейсом, который вскоре вылетит.

Нежно постучал, войдя почти без звука. Он сообщил, что вертолет стоял рядом. Солтенхэм знал, что с ним покончено. Страх покрыл его щеки едким потом. И все же у него было мужество.

Либо его вынесут мертвым, объявил он, либо он не пойдет. Другими словами, Нику придется использовать пистолет. Солтенхэм тоже язвил по этому поводу. В физическом бою, даже когда двое против одного, командир звена пообещал врезать им челюсти в глотки. Он выглядел так, как будто имел в виду это. И у него было одно преимущество — его правильная догадка, что у Ника Ламонта и Тендерли не было приказа убивать.

Это не помешало Нику напасть на человека с открытым прицелом из пистолета. Он ворвался, пытаясь контрбуйволить подозреваемого в шпионаже ударом морды. Артур Тендерли не одобрял гамбит Ника. Чего он не знал, так это того, что Ник, к сожалению, вышел из себя из-за ехидных подколок Солтнема. Нежно выбрал момент, чтобы вмешаться.

Он схватил Ника за руку, чтобы не допустить серьезных повреждений со стороны довольно известного американца.

— Я управляю этим, и я буду вести его по-своему, — крикнул Ник, пытаясь стряхнуть бледную маленькую хватку Тендерли со своего предплечья. В тот момент, когда Ник выдернул правую руку, чтобы высвободить ее, пистолет, вышедший из-под предохранителя, взорвался.

Командир звена попытался сбежать через окно. Ник всадил одну пулю в правую икру, потому что без ракетки выполнять задание было уже поздно. Артур Тендерли скончался от огнестрельного ранения через сорок пять минут в госпитале военно-морской базы.

После того, как Ник вернулся в Лондон со своим пленником, его акции начали падать. Его допрашивали, запрашивали и, наконец, оправдали. Но телефон так и не зазвонил – до сегодняшнего вечера.

И теперь, в мучительном сне, который заставил его проснуться, чтобы услышать полуночный звон колоколов, он каким-то образом все еще видел Тендерли у своего локтя. Пистолет взорвался. Нежно падал назад, ошеломленный. Где-то диктор прогремел: «Пинок снова!»

Еще два бокала вернули Ника в глухой, крепкий сон.


На следующий день в 11.30 он взял такси и приехал в Каслри-Гриль.

Куря в кабине, Ник попытался вспомнить. Где он ошибся?

Он хорошо начал в колледже. Всеамериканский. Некоторые говорили, что он был самым мощным и точным кикером, которого когда-либо видели на футбольном поле. Потом пришла Армия. Работа в разведке. У него не было недостатка в мозгах, и он предпочитал быть чертовски полезным, вместо того, чтобы играть в мяч за одну из базовых команд.

Его армейский послужной список был неплох. После этого у него не было проблем с попаданием в профессиональный клуб. В течение трех лет The Kick заставлял их вставать и орать глупо.

Тем временем вкус к хорошей жизни строился и строился. Он включал ликер. Спиртное разбудило его гнев, и это привело к ужасной ночи, когда он разгромил четыре комнаты в мотеле. После того, как команде не удалось продлить с ним контракт, он уехал в Европу. Он полюбил быструю и дорогую жизнь. И довольно быстро нашел способ заработка.

Какое-то время он продавал свои услуги союзникам: НАТО, дважды французской секретной службе. Потом его пригласили в Лондон с довольно хорошей гарантией дохода в качестве фрилансера. Работа иногда была грязной. Торговля никогда не была чистой. Но ему нравились машины, вино и девушки, купленные за деньги. Пока он сдерживал свой темперамент, с ним все было в порядке.

В Гибе одним диким взмахом руки он взорвал пистолет и убил человека. И телефон давно не звонил.

Хорошо одетый в костюм от Saville Row и дорогую непромокаемую одежду, Ник выбрался из такси перед рестораном Castlereagh Grille. Он поспешил внутрь. Он не был похож на человека, который столкнулся с тем, что его удача отвернулась. Но в торговле ты сохранял суровое выражение лица.

Три пролета вверх, вниз по коридору и через череду небольших частных столовых, он попал в элегантную комнату с толстыми стенами, за каждым дюймом узорчатых обоев которой скрывалась сталь. Здесь время от времени встречались руководители Kemptons Luggage для «конференций». Здесь, при тусклой настольной лампе, отбрасывавшей на стену длинную тень лысой головы старшего агента, Ник обедал с Ледяным Кишкой.

Уилбурфорс ковырялся в своей отбивной. — Из-за дела Тендерли, Ники, ты, черт возьми, можешь никогда не получить другого задания. Он улыбнулся. У него был золотой зуб, который светился. — Если только ты не возьмешь этот.

«Сколько стоит гонорар?» Ник почувствовал сарказм. — Половина обычного?

— Дважды, — сказал Уилберфорс.

Кожа головы Ника покрылась мурашками. Шутки закончились.

Отбросив в сторону тарелку с узором из ивы, Уилберфорс начал говорить в своей плоской, сухой манере.

«Вам будет назначена цель, которая является совершенно законной и процветающей химической корпорацией недалеко от Мюнхена. Chemotex Worldwide Gmbh Некоторые наши ребята, работающие на Востоке, по ту сторону Занавеса, сообщили, что, хотя фабрика действительно легитимна, ее отдел фундаментальных исследований — отдельное кольцо жилого дома — находится в запустении. фактически процветающая лаборатория, занимающаяся исследованиями нервно-паралитического газа и бактериологических агентов».

— Кто управляет нарядом?

— Директор фирмы — герр доктор Франц Штауб. Мы подозреваем, что он симпатизирует Востоку и что, по крайней мере, секретная лаборатория пользуется его молчаливым одобрением. Но он мелкая сошка. Директор лаборатории гораздо важнее. Его зовут Йонов. Уилберфорс многозначительно взглянул на безупречно чистое белье. «Доктор. Гентер Йонов.

Ужасное воспоминание пронеслось в голове Ника. «Я видел досье год назад. Дело в Афинах. Что-то, что он продал. Соединение. У них было для него кодовое имя.

Уилберфорс кивнул. — Да, доктор Свиткилл.

Долгое молчание. Тень головы Уилберфорса злобно маячила на стене.

«Доктор. Свиткилл, продавец для всех, — сказал он наконец. «Тихая, но ужасная смерть доступна на открытом рынке. Почти всегда он, кажется, продает на Восток. Грязный мужчина. Насколько мы понимаем, Йонов доставил на Восток формулу нового, довольно смертоносного кода нервно-паралитического газа, обозначенного как Пакс 11-А.

Ник закурил одну из своих сигарет, которая стоила в два раза дороже обычной. — И я должен заняться старой кражи формул?

— Уже сделано, — ответил Уилберфорс. — Нашими парнями на Востоке. Механика не должна вас беспокоить. У нас есть Пакс 11-А, верно. Но теперь у нас есть еще один сигнал от Top Planning. Йоновский газомикробный завод подлежит уничтожению. Взорван, уничтожен. Это будет означать значительную неудачу для другой стороны. Годы, наверное. А ты, дорогой Ники, выиграешь задание на выбор. Вы должны проникнуть в лабораторию фундаментальных исследований в штаб-квартире Кемотекса и прикончить ее.

Ник медленно выпустил дым.

«Как мне войти? Вежливо постучать?

И снова Ник был поражен тщательностью подготовки Уилберфорса. Несмотря на то, что он был ублюдком, человек был хорошим. В Англии будет шестинедельный период обучения. За это время Ник слился с личностью Николаса Ламонта из Риджфилда, штат Нью-Джерси, молодого человека с безупречным послужным списком международных продаж для ведущей химической фирмы США. Никакого отношения к игроку в американский футбол, который пользовался некоторой популярностью несколько лет назад, и так далее. Н. Ламонт был нанят человеком в США, который был на зарплате как в Wilburforce, так и в Chemotex. Н. Ламонт будет работать на Chemotex в его законных международных операциях по продажам и в ближайшее время отправится в Мюнхен, чтобы занять свой новый пост. Его будет обучать Chemotex на заводских тренингах по продажам.

«У нас есть документы, у нас есть фотографии, у нас есть все, кроме этого человека», — сказал Уилбурфорс. — У нас даже есть твоя жена для тебя.

Одна из черных бровей Ника приподнялась. "Жена?"

«Chemotex Worldwide довольно по-королевски относится к своим новым сотрудникам. Она будет путешествовать с вами, все расходы оплачены. Она, конечно, из наших. И она не будет с вами, — довольно злобно добавил Уилберфорс, — чтобы удовлетворять ваши сексуальные аппетиты. Она будет там, чтобы помочь и помочь вам в обработке необходимых деталей. Мужчина мог бы сделать это в одиночку, но жена обеспечивает лучшее прикрытие для мужчины твоего возраста. Как вы выйдете с завода после того, как установите взрывчатку, да и как вы вообще попадете туда, чтобы установить ее, — это ваше дело. Уилберфорс наклонился вперед. — Ты все еще хочешь это маленькое задание, Ники?

Нику было холодно в средней части тела. Он попытался сдержать свой темперамент. — Ты надеешься, что я это сделаю.

«Надеюсь, да. Ты умный, нахальный такой-то. Много вспышки и хвастовства. А есть Тендерли. Он был одним из моих лучших. Друг на всю жизнь. Надеюсь, ты этого хочешь».

В частной, защищенной, запечатанной и охраняемой столовой Ник Ламонт мог думать только о нелепой стопке неоплаченных счетов. Для его вины не было определенного символа. Это было только чувство, тяжелое в его уме, никогда конкретное, кроме как во сне.

— Я хочу этого, — сказал Ник. — И я вернусь целым и невредимым.

Уилбурфорс вытер губы салфеткой. «Это сомнительно. Но я рад, что вы все равно согласились.

2


Шесть недель спустя, в один из тех пасмурных и дождливых лондонских дней, Ник Ламонт встретил свою фальшивую жену на аэродроме. Он видел ее фотографии, когда был на тренировке. Круглобедрая, стройная, высокогрудая девушка с симпатичным, хотя и не красивым лицом. Ее обучали отдельно. Однажды Ник многозначительно осведомился об этой необычной процедуре. Уилбурфорс отмахнулся от него бессмысленным ответом: чем меньше они будут возиться во время тренировки, тем лучше они усвоят уроки.

На ней был бледно-лиловый костюм, маленькая женственная шляпка и очень мало макияжа. Ее кольца с бриллиантами сверкали. У нее была четкая, спортивная походка, розовый рот говорил о страсти.

— Привет, Ники, дорогой, — сказала она, целуя его в щеку.

— Привет, Энн. Его улыбка была легкой. — А нельзя ли поздороваться по-женски?

"Думаю, нет." Она сказала это тихо, но с идеальной улыбкой. Что-то в ее глазах беспокоило его. Это было что-то жесткое и прямое, что заставило его перестать обращать внимание на то, как довольно избирательно выпячивались ее твердые, высокие груди.

Он с нетерпением ждал этой части путешествия, даже несмотря на то, что остальная часть экскурсии обещала быть мрачной. Она была чертовски красивой девушкой. Он надеялся, что они станут мужем и женой не только на словах. Теперь он сомневался.

— Я зарегистрировала свой багаж на борту, — сказала ему девушка. — Включая камеры.

В шумном асептическом терминале Ник снова похолодел. Камеры были взрывчаткой.

Они направились к посадочной площадке. — Похоже, ты не слишком рад меня видеть, — сказал Ник.

— Разве Уилберфорс не сказал вам моего настоящего имени?

— Нет, только Энн Ламонт.

«Это нежно». Она сделала паузу, повернувшись к нему. Она смотрела прямо ему в глаза. «Благотворительность Нежно. Я знаю, что произошло в Гибе. Он был моим дядей, понимаете. Мы оба были в торговле. Я знаю, что технически его смерть была несчастным случаем. Так что я сделаю все возможное, чтобы эта работа была успешной». Ее улыбка была яркой и пустой. — Я действительно хочу убедиться, что ты добьешься успеха, знаешь ли.

Из терминала донесся механический крик взлетающего самолета BOAC. Чарити Тендерли — он собирался провести чертовски много времени, думая о ней как об Энн Ламонт, — шла на несколько шагов впереди него. Она снова улыбнулась через плечо, словно призывая его поторопиться. Ника на мгновение охватила красная ярость, которую он быстро подавил. Затем наступила обширная фаталистическая депрессия.

В назначении этой девушки своим партнером он почувствовал руку Уилберфорса в действии.

Уничтожить завод.

И себя.

3


Внизу им навстречу постепенно выдвигалась книжная красота Германии, выглядевшая нереальной и безмятежной. Вскоре они приземлятся в Мюнхене. Ник снова попытался начать разговор, натолкнувшись на сложную тему:

— Слушай, я знаю, что у меня репутация вспыльчивого человека, но…

Хозяйка проходила по проходу. Ради нее Чарити прервала ее: «Почему, дорогая, я привыкла к твоему нраву за все годы, что мы женаты».

Пальцы Ника сомкнулись на ее запястье. «Не играйте в умные игры. Случилось то, что…

«Финал». Она сказала это, глядя ему прямо в глаза. "Пуля. Мой дядя. Но все кончено. Мы не хотим повторять это ни на авиалайнерах, ни где бы то ни было».

Ник на мгновение забыл об осторожности. — Какого черта ты поехал в эту поездку?

Черити Тендерли стала совсем серьезной. Вся злость исчезла. «Потому что такая карьера — твоя карьера — важна для меня. Я делаю то, что делаю, — ну, дорогая, не за деньги, это уж точно.

— Значит, все будет по делу?

— Давай не будем спорить, ладно? Мы будем вынуждены остаться в одной комнате. Но там будут отдельные кровати.

Ник нахмурился. Загорелся знак непристегнутых ремней. Черити Тендерли больше ничего не сказала, только задумчиво смотрела в окно самолета.


Для них был запланирован небольшой прием и званый ужин в колоритной, но довольно туристической гостинице, расположенной в крохотной деревушке недалеко от Мюнхена. Они добрались до гостиницы на лимузине, ожидающем в аэропорту, любезно предоставленном руководством Chemotex. Сам завод «Хемотекс» находился в нескольких километрах от города и в километре от деревенской корчмы.

В тот вечер в гостинице Ник и Чарити ужинали при свечах в компании герра доктора Франца Штауба и нескольких других руководителей фирмы.

Ужин был превосходным. Ник избегал вина, сосредоточился на темном пиве и рассказывал множество американских анекдотов. Доктор Штауб, аскетическая фигура в узком костюме и маленьких очках в золотой оправе, вымыл руки и кивнул, делая вид, что понял юмор. Чарити сидела между двумя менеджерами по продажам, руководившими европейскими операциями. Она вела себя как жена.

Они сидели в отдельной столовой со стеклянной стеной, выходившей на извилистую подъездную дорожку к гостинице. Вскоре после начала ужина подъехал «Мерседес» с шофером. Его обитатель вошел, чтобы присоединиться к группе. Она была высокой, довольно стройной, в пышном ситцевом платье не по сезону и в большой шляпе с рисунком. Ник, пушистый от пива, был представлен.

-- Разрешите представить фрейлейн Юдит Йонову, -- сказал доктор Штауб.

Ник коротко взял женщину за руку. Под темной шляпой ее глаза светились, вызывая. Они были темно-коричневыми над сильным носом и полными ярко накрашенными губами. По его оценке, ей было около 30 лет. У нее была большая грудь, низкий голос, бледные щеки. Она, казалось, носила много косметики. Она не сняла шляпу, хотя в отдельной столовой было темно.

— Это молодой продавец из Америки? — сказала Джудит Йонов по-английски с легким акцентом. «Как приятно».

— Твой отец, — начал Ник. — Я слышал это имя. Директор по исследованиям, не так ли?

"Да. Я очень сожалею, что он не смог быть здесь, чтобы разделить это событие. Но его проекты — и настойчивость герра доктора Штауба в том, чтобы «Хемотекс» активно конкурировал на мировом рынке, — боюсь, заставляют его работать допоздна много ночей.

Вверху по позвоночнику Ник почувствовал еще одно гнетущее ощущение ползания мурашек. Дочь доктора Свиткилла. От нее пахло Шанель. В ней было что-то жуткое.

— Я слышал среди конкурентов в Штатах, — сказал Ник, все еще пытаясь говорить небрежно, — что ваш отец привел Chemotex в некоторые интересные области фундаментальных исследований. Я хотел бы узнать об этом больше, фройляйн Йонова.

Он слишком сильно давил? Взгляд Чарити через стол был кратким предупреждением. Доктор Штауб чокнулся ложкой с демитассом и вежливо рассмеялся.

— Ах, мой дорогой юный герр Ламонт. Как вы, американцы, очарованы всем новым! На самом деле природа нашей программы фундаментальных исследований является довольно тщательно охраняемым секретом. Если можно тактично выразиться, я боюсь, что новым сотрудникам не разрешается доступ в эту область нашей деятельности. По крайней мере, не сразу. Действительно, мы должны настаивать на высокой безопасности для защиты наших патентов и процессов, а также незавершенной работы. В любом случае, я уверен, вы будете очень заняты изучением нашей текущей коммерческой линии и ее продажей на рынках США».

Джудит Йонов чуть отодвинула один из подсвечников, чтобы беспрепятственно видеть Ника.

«Возможно, герр доктор, — сказала она, — если герр Ламонт действительно заинтересован в разработке продукта — а теперь он, так сказать, член семьи…» Наступила пауза. «Возможно, я мог бы поговорить с отцом, и мы могли бы организовать тур».

— Правила запрещают… — начал Штауб.

— Посмотрим, — перебила Юдит Йонов. Стауб покраснел и замолчал.

Дым от его сигареты обжег горло Ника. Было ясно, кто в группе имел влияние. Но ему не понравился проницательный, светящийся блеск этих глаз из-под большой шляпы. Ему хотелось, чтобы ее лицо не было так сильно затемнено. Вечеринка была испорчена. Он сидел за столом напротив дочери массового убийцы. В другой комнате ярко играла гармоника.

Неужели Уилберфорс обманул его? Был ли он каким-то образом частью игры, правила которой были известны каждому из них, кроме него самого?

Или произошла утечка во время подготовки?

Джудит Йонов дразнила его.

Или она?

Она знала ?


Вскоре, когда сумерки опустились на впечатляющие пейзажи снаружи, вечеринка прекратилась. Доктор Штауб сказал, что завтра Ник явится на завод Кемотекс, чтобы приступить к тренировкам. Все вокруг обменивались любезностями. Раздвижные двери личных комнат были отодвинуты. Джудит Йонов извинилась и исчезла, по-видимому, в дамской комнате.

Чарити — он не мог думать о ней как об Анне, хотя без труда называл ее так на публике — все еще оживленно болтала с несколькими руководителями. Ник обнаружил, что у него закончились сигареты. Он вышел из комнаты, чтобы купить немного.

Пройдя через дверь в вестибюль гостиницы, он заметил крупного, широкоплечего мужчину с бритой головой и вздернутым носом. Мужчина выходил из главного пивного зала. Он был одет в темную форму и начищенные до блеска сапоги. Он был на несколько дюймов выше Ника, который ни в коем случае не был маленьким, ростом немногим более шести футов.

Мужчина шел неуверенно. Он остановился и моргнул, глядя на расставшуюся вечеринку. В одной руке он держал шоферскую фуражку. Его глаза были маленькими, и от него пахло пивом.

Ник пересек вестибюль, купил сигареты и только обернулся, когда услышал быстрый, отрывистый возглас тревоги. Он знал голос. Благотворительность!

Он быстро обернулся. Несколько руководителей пошли за своими хомбургами с кассы. Чарити, очевидно, вышла в вестибюль, чтобы дождаться Ника. Здоровенный шофер споткнулся о нее, потому что стоял сейчас так близко к ней, с идиотской улыбкой на губах.

— Я думаю, ты слишком много выпил, — сказала Чарити.

«Нейн». Толстяк погладил ее по предплечью. «Американская леди, да ? Очень хорошенькая. Выглядит мило, чувствует себя мило…

Черити взглянула мимо него, и на этот раз в ее глазах было что-то иное, чем холод. Мужчина загнал ее в угол. Ник быстро подошел к ней, коснулся плеча мужчины.

— Прошу прощения, но она не для обращения.

— Не поднимай руки на Ратке. Здоровяк, хмурясь, обслюнявил его.

— Я возьму в руки кого угодно, черт возьми. Уходи."

— Очень красиво, очень мило, — сказал мужчина по имени Ратке, сжимая запястье Чарити. Девушка поморщилась. Это было все, что потребовалось, чтобы нрав Ламонта сломался.

Его рот скривился, когда он дважды сильно ударил Ратке в живот. Ратке отшатнулся, больше удивленный, чем раненый. Рука Ника болела. Его костяшки болели. Несколько руководителей начали болтать. Штауб навалился на них.

Сильно пьяный и взбешенный из-за этого, Ратке широко расставил свои большие ботинки и нанес мощный размашистый удар. Он поймал Ника за подбородок, развернул его ровно настолько, чтобы вывести из равновесия и всерьез разжечь в нем красную ярость.

Он вошел быстро. Секунду или около того Ратке бил Ника по животу большими грубыми руками. Затем Ник прорвался сквозь охрану мужчины, контратаковав мускулистое немецкое лицо четырьмя быстрыми, яростными ударами. Один из них швырнул Ратке о стену, из его рта вырвалась капля крови и дикий рев ярости. Ратке вцепился Нику в горло. Между мужчинами крутилась набивная ткань.

Джудит Йонов коротко заговорила по-немецки, приказывая Ратке держать себя в руках. Ратке опустил руки. Он вытер рот рукавом униформы.

Ник ждал. Его галстук был сбит набок, и он тяжело дышал. Но он был доволен, потому что мельком увидел лицо Чарити.

Она была раздражена. Он истолковал это так, что она втайне была довольна.

«Ратке, nein !» — воскликнула Джудит Йонов, когда шофер решился и протиснулся мимо нее. У Ника заболела голова. После этого он не совсем понял, что произошло, но полагал, что Джудит Йонов полезла в свою сумочку, а затем коснулась рукой обнаженной плоти левого кулака Ратке.

Мужчина остановился. Он снова моргнул. Он сделал еще один неуверенный шаг. Со слышимым глотком он надел кепку.

Шофер стоял послушно. Кровь стекала тонкой красной дорожкой из уголка его рта.

«Я приношу свои глубочайшие извинения за поведение моего шофера, герр Ламонт, — сказала Джудит Йонов. «Ему строго приказано не прикасаться к алкоголю в любой форме. Но я не могу смотреть на него постоянно».

Теперь руководители прижались ближе, извиняясь в свою очередь. Через мгновение Джудит Йонов и Ратке ушли. Но не раньше, чем Ратке оглянулся и нахмурился, прежде чем снова погрузиться в безмятежное послушание.

Ник догадался, что Ратке подавили каким-то уколом иглой. Особенный доктор Свиткилл? Скорее всего. Какой хорошенькой ядовитой оказалась фройляйн Йонова.

Когда вечеринка, наконец, закончилась навсегда, Ник Ламонт тихо проклял себя за вспышку гнева. Он мог бы справиться с этим по-другому, хотя и не мог сразу придумать хорошего. Пожимая руки герру доктору Штаубу и остальным один за другим, он заметил, что Чарити снова наблюдает за ним. Не совсем с одобрением, но без враждебности.

Это того стоило, решил он, — этот единственный взгляд. Это того стоило, даже если бы Ратке вспомнил, доставил еще больше проблем и — не дай Бог — поставил под угрозу миссию.

Однако Черити ничего не сказала об инциденте, когда они поднялись наверх и спали в разных кроватях.

4


Двумя вечерами позже Ник почувствовал некоторое удовлетворение, когда Черити наконец упомянула о драке. Ранее они приехали в Мюнхен на темно-синем «фольксвагене», предоставленном заводом на время тренировки Ника. После хорошей порции пива, роскошного обеда и довольно дружеской, хотя и бессмысленной беседы, они вернулись в гостиницу около полуночи.

Ник плюхнулся на свою двуспальную кровать. Чарити вошла в ванную и закрыла дверь. Он лежал распластавшись, его твердая грудь была усеяна сигаретным пеплом, когда он щурился сквозь дым на черные лучи комнаты с высоким потолком. Он прокрутил в уме то, что узнал о Chemotex за два дня посещения занятий.

Его знакомили с продукцией компании, ее ценовой политикой, ее дистрибуцией, и у него был забитый блокнот, полный исписанных фактов. Но обеденные перерывы были более информативными, потому что за это время он успел увидеть больше объектов. Он обедал в столовой компании с менеджерами по продажам, которые были его наставниками. Сегодня с ними обедал и герр доктор Штауб.

Мысли Ника были заняты разговором об исследованиях во время ланча — Стауб, как обычно, был под охраной, — когда дверь ванной открылась.

Черити вышла. Она расчесывала волосы розовой расческой. Ник попробовал свистнуть. Он получил мало ответа, кроме кивка, указывающего на то, что ванная принадлежит ему. Тем не менее, это было любопытно. В первые два вечера Чарити приготовилась ко сну, одетая в отвратительную мешковатую полосатую пижаму мужского покроя. Сегодня вечером она надела вместо этого черное спальное платье с подкладкой, чтобы быть непрозрачной, но короткой. Ее икры были загорелыми и привлекательными. Перед платья ниспадал точно в сторону от двух зрелых, высоких заострений ее грудей.

— Не придумывай, — сказала Чарити. «Я разорвал пижаму». Стоя к нему спиной, она начала развешивать свои дневные вещи.

Ник ухмыльнулся. — О, я думал, это размягчение перед убийством.

Девушка развернулась. «Это не особенно смешно. Я не хочу видеть, как кого-то убивают».

Поворотом руки Ник стряхнул пепел в поднос. — Я имел в виду романтическое убийство.

Каштановые волосы Чарити сияли в тусклом свете лампы. — Это довольно самонадеянно с твоей стороны, дорогой Ники. Дорогая была кислотой .

"Я тоже так думал.

— О, ты это сделал?

"Да; но я хотел бы знать вашу причину, — сказал он.

— Я не просил, чтобы мою честь защищали прошлой ночью.

"Ага!" Он поднялся с кровати, указывая пальцем. — Ты все еще думаешь об этом.

«Я не думаю об этом! Вы пытаетесь намекнуть, что я вам что-то должен…

"Я это сказал?" Ник вмешался. — Ты это сказал. Тебя это беспокоило?

Чарити откинула одеяло на своей кровати. — Раз уж мы стали такими чертовски психоаналитическими, почему ты взялся за это большое злобное существо? Черити подняла ноги, согнула колени, чтобы сунуть пальцы ног под одеяло. Подол короткого черного платья на секунду упал с плавно изгибающихся низов ее бедер. Зрелище было изысканным, болезненным и закончилось практически сразу.

«Было ли это, — продолжала Чарити, — всего лишь еще один случай, когда вспыльчивость Ламонта вышла за пределы допустимого?»

Нику захотелось ударить ее. — Послушай, может быть, я чувствовал, что он не должен лапать тебя. Вам это приходило в голову?

"Да. Но я действительно думаю, что это была вина. Спасибо, в любом случае."

И, натянув одеяло на голое плечо, повернулась к нему спиной.

Ник закрыл глаза. Он снова все это видел. Комната в Гиб. Бледное лицо Тендерли исказилось, когда случайная пуля вошла ему в грудь и вызвала смерть и удивление в его слабеющих глазах. Ник вскочил и затопал в ванную, где хлопнул дверью и громко включил кран, чтобы побеспокоить ее.

Когда он снова вышел, туго затянув узел пижамных штанов, чтобы закрепить его, он быстро обошел комнату, как делал это каждый вечер, проверяя, нет ли спрятанного подслушивающего устройства. Хотя Чарити сидела и смотрела на него, он избегал ее взгляда.

Наконец он заполз в свою кровать, потянулся к свету. Через вытянутую руку он посмотрел на нее. Странные, нарисованные линии стянули уголки ее теплого розового рта.

«Ник, это было стервозно с моей стороны. О вине, я имею в виду.

"Забудь это." И все же он странным образом ощущал в ней новую, незнакомую силу.

«Нет, правда. У тебя впереди достаточно тяжелая работа, и я не буду ее усложнять. Я понимаю, почему ты ударил этого грязного хама. Лишь бы быть порядочным. Во мне не так много прощения. Я прошу прощения. Мы не идеальны. У меня был неудачный брак, я разорился — ну, забудь об этом. Но примите мою благодарность. Также обещание перемирия. Ник?"

«Перемирие». Он тут же выключил свет.

Ему не хотелось слишком долго смотреть на завернутые в черное выпуклости ее грудей над одеялом, как и размышлять о том, какая крошечная, но несомненная перемена произошла в ней.

Она улеглась с тихим бормотанием и шуршанием постельного белья. Ник выкурил еще одну сигарету, глядя в темноту. Он попытался сконцентрироваться на том, что ему нужно было сделать.

Его обучение продажам не будет длиться вечно. Исследовательское крыло Chemotex пришлось уничтожить. Снаряжение было в гардеробе, как часть их багажа. Пришлось переложить его в свой чемоданчик. Используй это. Ей-богу, он бы вернулся и засунул осколок взорванной стали Кемотекса в чёртов зад Уилберфорса.

Что ж, он вернется.


Еще через 12 дней, в начале третьей недели, Ник Ламонт узнал достаточно — или все, что мог. Он был готов двигаться.

Необходимо было найти способ попасть в крыло фундаментальных исследований. Этому он научился рано. С тех пор он изучал эту проблему.

Центральное здание Chemotex Worldwide Gmbh было обращено к единственной главной подъездной дороге. Это лицо было сплошь из тонированного синего стекла и алюминия. Конструктивно здание напоминало перекладину гигантской буквы Т. Прямо от перекладины отходил основной исследовательский флигель. Он был трехэтажным, точно таким же, как главный штаб. Но все двери, ведущие в него из главного корпуса, днем охранялись, ночью устанавливались на сигнализацию и, во всяком случае, были сделаны из толстой стали.

До сих пор Ник даже не видел доктора Гентера Йонова. Но он видел многих научных сотрудников ученого в белых халатах. У них был собственный, засаженный деревьями и засыпанный дерном парк для упражнений в задней части нисходящего потока Т. Они входили и выезжали через задние ворота в высоком электрифицированном заборе. Их машины были припаркованы в небольшом отдельном бассейне вдоль второстепенной дороги, которая отходила от главной и обслуживала тыловую территорию, похожую на комплекс.

В полдень ученые обедали в огороженном парке, как высокообразованные животные. Остальные работники главного корпуса, а также близлежащих, но отдельных производственных корпусов обедали в обычной столовой. И, насколько мог судить Ник, между теми, кто работал на доктора Свиткилла, и всеми остальными не было никакого братания.

Во время другого обеда Ник прокомментировал необычное расположение.

«Необходимо, необходимо», — ответил герр доктор Штауб, пережевывая кусок булочки. «Здесь, в Германии, как и в ваших Соединенных Штатах, промышленный шпионаж известен. Таким образом, мы должны охранять наш самый ценный товар, наши умственные способности».

И ползающие бутылки с бактериями для восточных запасов? — кисло спросил Ник.

Однако объяснение Штауба имело коммерческий смысл. Безопасность даже включала дополнительные меры предосторожности: весь завод был подключен к главной системе пожарной и полицейской сигнализации, которая соединялась со штаб-квартирой двух муниципальных служб в соседней деревне.

Проникновение казалось почти невозможным, пока ночью Ник не узнал о вечерних привычках Ратке.


Прохладным утром понедельника Ник был готов.

Он тщательно упаковал свой чемоданчик. Небольшой, но мощный автоматический пистолет был спрятан внутри фиктивного текста по химическому машиностроению. Одна большая прямоугольная сторона корпуса теперь содержала заливное взрывчатое вещество между тонким слоем металла. Ник вспотел, когда нес это на урок продаж и осторожно открыл крышку, чтобы достать свой блокнот.

Пара инженеров по продажам читала ему нотации целый день. К вечеру Ник привык вести дело, и это было хорошо. Вскоре после того, как работы закрылись, он проверил ворота и направился к стоянке для обычных сотрудников.

Солнце склонилось низко. Синяя, как море, крыша ожидающего «фольксвагена» сияла. Ник наклонился, чтобы завязать шнурки. Черити всю прошлую неделю забирала его с фабрики. Теперь прямо напротив «фольксвагена» стоял «мерседес» Юдит Йонов.

Чарити высунулась из окна «Фольксвагена», направляя солнечную и соблазнительную улыбку водителю «Мерседеса» Ратке. Мужчина стоял у левого переднего крыла меньшей машины с бессмысленно довольным выражением на толстом лице.

Из ворот вышел один из инженеров по продажам, который в тот день читал Нику лекцию. Ник использовал присутствие мужчины как предлог для вопроса. Когда они обменялись пожеланиями спокойной ночи, Ник обернулся.

Пот стекал по затылку в воротник. Он схватился за ручку чемодана и пошел между маленькими, трясущимися седанами, покидающими автостоянку, к «фольксвагену». «Мерседес» трогался с места по второстепенной дороге, объезжая сверкающую штаб-квартиру в направлении исследовательского крыла.

"Как прошло?" — спросил Ник, как только «Фольксваген» включил передачу.

Чарити направилась обратно к гостинице и деревне. Плавно она переключалась на пониженную передачу в плотном заводском потоке. «Я должна выглядеть идеальной скучающей женой», — сказала она. «Я не думал, что это вообще сработает. Но у бедного зверя, видимо, так мало мозгов — во всяком случае, я припарковался там, когда он проезжал мимо. Я приветствовал его и извинился за ваше отвратительное поведение на вечеринке. Сначала я думаю, что он был очень подозрительным. Потом он почувствовал запах джина, который я выпил перед тем, как выйти из гостиницы. Когда я погладил его руку и подарил ему улыбку, я понял, что он у меня. Но это было ползком, касаясь его. Он абсолютный зверюга».

Они мчались по извилистой дороге между ароматными соснами. Впереди показались остроконечные крыши деревни, позолоченные закатом. Ник почувствовал себя обязанным сказать:

— Извини, что заставил, но я уже начал впадать в отчаяние. Ратке - единственный ключ. Йоновы живут в исследовательском крыле. Он заботится о Йоновых. Так что он может войти и выйти. Это была чертова находка, когда я заметил, что он каждый день после обеда возвращался из деревни, как раз в то время, когда фабрика освобождалась. Ты его настроил?

Розовый язык Чарити нервно коснулся ее накрашенных кораллом губ. — Да, на этот вечер.

Ник чувствовал резкий ветер, проносящийся мимо машины. "Как?"

«Я просто собираюсь прогуляться где-нибудь по главной улице после наступления темноты. Он думает, что я буду ждать, затаив дыхание, потому что я зациклилась на больших, сильных мужчинах в черных ботинках… — Она вздрогнула. Прежде чем Ник успел что-то сказать, она резко крутнула руль «фольксвагена».

Маленькие шины скользили по обочине, отбрасывая гравий назад. Седан резко остановился. Другие фабричные машины проносились мимо, спускаясь к деревне и закату. Им было прохладно сидеть в тени больших шелестящих сосен.

Совершенно неожиданно Черити схватила Ника за руку.

— Я не забыл своего дядю. Но не позволяй Ратке причинить тебе боль.

Вздрогнув, Ник снова поднял бровь. — Тебя это действительно беспокоит?

«Черт возьми, не будь флипом. Вы порядочный человек. Вы действительно есть. Может быть, немного кричащий и – о, я не знаю, что на меня нашло. Живет с тобой в одной комнате каждую ночь две недели подряд? Или — черт тебя побери, перестань пялиться. И ее руки, шероховатые от шикарного твидового пиджака, обвили его шею, и ее рот плотно прижался к его губам, увлажнившись, когда ее губы приоткрылись.

Ник подумал: « Это идиотизм. Вы можете быть мертвы .

Но когда он поцеловал ее, две вещи сильно ударили в душу. Во-первых, он полюбил ее. Во-вторых, каким-то странным химическим образом то же самое произошло с ней в отношении него. Каким-то образом это сделало то, что он должен был сделать этим вечером, еще хуже, еще более пугающе.

Тем не менее, на мгновение все было сметено, когда он обнял ее в темной машине, крепко обнял ее, когда ее рот открылся, и она продолжала бормотать между глубокими поцелуями, что она чертова дура, которая должна знать лучше. Ник коснулся ее левой груди. Он почувствовал, как она вздрогнула, затвердела под тканью ее костюма. Она резко отстранилась.

Ее глаза блестели быстрой, изумленной страстью, в которую она сама не могла поверить. Обеими руками она прижала его правую руку к своей груди.

— Я без ума от тебя, Ники. Она почти плакала. «Проклятая глупая ошибка, не так ли? Надеюсь, ты вернешься. Пожалуйста вернись. Пожалуйста."

Затем она оторвалась, почти сердито. Она быстро поехала обратно в деревню.


С одной стороны, Ник был доволен тем, что это произошло. С другой стороны, он хотел, чтобы это было не так. То, что это произошло, заставило его еще больше осознать, что кейс легко подпрыгивает между его коленями, слои кожи, содержащие слои стали, и слои стали, зажатые между ними желированной взрывчаткой, которую он должен использовать сегодня вечером.


Куранты в деревенской церкви пробили половину девятого.

Ник ждал в темном месте, как тень в центре тусклой улицы – Чарити, идущая – повернулась. Тень была очерчена внезапным блеском фар.

Авто замедлило ход. Подошла Черити, побелевшая от света фонарей. Она наклонилась, улыбаясь, к водительской стороне «Мерседеса».

Прикрепив кейс в одной руке, Ник выскользнул из тени. Он пробежал дистанцию до «Мерседеса», рванул дверь напротив водителя и хлопнул внутрь. Он приставил автоматический пистолет к мускулистой шее Ратке.

«Поезжай на фабрику или я убью тебя прямо сейчас».

В ярком свете приборной доски бугристое лицо Ратке то становилось озадаченным, то смутно понимающим, то полным ярости. Чарити быстро попятилась от тихо гудящей машины. Ратке низко выругался, не настолько глупый, чтобы не понять предательства. Его огромная правая рука высунулась в открытое окно.

Ник глубже вонзил дуло в шею мужчины.

— Отведи руку назад.

Ратке сделал. Благотворительность к тому времени была вне досягаемости.

«Либо начинай это дело, либо ты тут все закончишь».

Ратке медленно, с ненавистью повернул голову к Нику. Затем он повернулся лицом вперед. Он включил рычаг автоматического привода. Чарити скрылась из виду. На ее лице блестели слезы? Ник не смел оглянуться.

Он изменил положение пистолета так, чтобы он угодил Ратке в ребра, в то время как «мерседес» мчался за пределы крошечной деревни и вверх по извилистой дороге в сосны, к заводу смерти.

5


Возможно, перспектива смерти вызывала у него эйфорию. Во всяком случае, Ник поймал себя на том, что разговаривает с Ратке в довольно расслабленной, разговорной манере, пока «мерседес» плавно катится по извилистой горной дороге.

«Теперь позвольте мне прояснить одну или две вещи, прежде чем мы отправимся на землю, потому что, если вы меня не поймете, вы попытаетесь сделать то или иное, и возникнут проблемы. Если возникнут какие-то проблемы, эта машина разобьется, и ты поправишься вместе со мной. Понимать?"

Нет ответа.

— Я сказал, понял?

Фуражка Ратке отбрасывала тени на его лицо. Его губы дернулись. «Джа».

«Я так много знаю. Ты работаешь на Йонова. Его апартаменты находятся в исследовательском крыле. Я полагаю, вы знаете, как войти, не активировав сигнализацию. Если есть хоть одна сигнализация, один проклятый звон колокольчика или свет — что угодно — все, что вы получите за свои старания, — это ваши мозги, размазанные по приборной панели. Если я не сделаю ничего другого, я нажму на курок. Насколько я понимаю, это все наши дела. Жить или умереть — решать тебе».

Звериный рот скривился в уголках рта, словно Ратке был достаточно сообразителен, чтобы почувствовать презрение к тому, что сказал Ник. Это было не все дело со стороны Ратке. Его маленькие глаза отражали мстительный свет в ярком свете приборной панели. Он не забыл и не простил драку в гостинице.

Но у Ника было. У него было, потому что у него было так много других вещей, о которых нужно было подумать. Впервые за недели, или месяцы, или годы ему было наплевать на новый Джаг или что-то еще, кроме возвращения в Черити. И теперь, когда это имело значение, ему пришлось работать вдвойне, чтобы сдержать напряжение в голосе и нервный спазм в руке с оружием. Глупцами были те, кто теоретизировал, что в торговле нет испуганных мужчин.

Впереди фары капота «мерседеса» задели высокую стальную решетку электрифицированного забора. Ратке осторожно потянулся левой рукой к маленькой красной кнопке на приборной панели.

"Что это такое?" — сказал Ник.

«Автоматический сигнал. Он выключится и откроет забор. Мы проедем, когда он откроется.

«Лучше сделать это и ничего больше». Ник махнул пистолетом. "Продолжать."

Растопыренный палец Ратке надавил на красную заклепку. Где-то под капотом низко запело электронное устройство. Внезапно массивные ворота в высоком заборе начали распахиваться внутрь, словно сцена, снятая в кадрах замедленной съёмки. «Мерседес» скользил вперед по служебной дороге.

Ворота проходили по обе стороны поля зрения Ника. Затем чернота лужайки, на которой исследовательские работники тренировались в течение дня. «Мерседес» подъехал к задней двери трехэтажного дома. Две голубые люминесцентные лампы в алюминиевом светильнике над дверью отбрасывали жуткое свечение. Нику пришлось рискнуть пройти сквозь свет.

— Вон, bitte , — сказал он насмешливо, хотя ему было совсем не смешно. Ночь стала холодной. Воздух пронзил кость. Сосновый запах вокруг был жгуче-сладким. Ратке выбрался из машины, согнувшись, затем выпрямился.

— Ты знаешь, как бесшумно проникнуть внутрь?

— Джа , я знаю.

"Вы бы лучше."

Осторожно шофер выудил свою элегантно скроенную черную форменную блузу. Он достал пару алюминиевых ключей, которыми позвякивал. Ник кивнул, чтобы он продолжал. Атташе-кейс тяжело тянулся в левой руке Ника.

Ратке вставил первый ключ в замок, повернул. Он вытащил ключ, вставил второй в замок сразу под ним. Чувства Ника были обострены. Он пытался слушать, смотреть, воспринимать больше, чем могли человеческие чувства. В любую секунду Ратке может запланировать включить какую-нибудь тревогу.

Плечом Ратке подтолкнул стеклянную и алюминиевую дверь внутрь. Длинный коридор уходил в сужающуюся панораму металлических стен с закрытыми с обеих сторон офисными дверями пастельных тонов.

— Район пилотной установки, — сказал Ник. — Мы пойдем прямо туда.

«Тогда эта лестница — мы поднимаемся наверх». Ратке шел впереди.

Шаги звенели глухим, зловещим звоном. Тут и там на лестничной площадке горели служебные огни. В стене Ник заметил одно из черных рычажных устройств, которые он видел на главном заводе. Это были пожарная и полицейская сигнализации, которые были подключены к деревне.

На третьем этаже Ратке прошел по коридору, такому же, как и на первом. Это казалось бесконечным. Через определенные промежутки времени были расположены еще несколько черных тревожных переключателей. Впереди замаячила ярко-красная стальная дверь. На нем были предупреждения «Не пускать» , напечатанные трафаретом на немецком, английском и французском языках.

Когда Ник спросил, находится ли там пилотная установка, в ответ он услышал ворчание. Здоровенный шофер толкнул засов, и дверь распахнулась. Ратке двинулся вперед, на что-то вроде галереи со стальным полом и перилами. Внизу, на протяжении двух этажей, была пустота, пересеченная странным клубком стеклянных труб.

Ник уже собирался пройти через алую дверь, когда понял, что все это неправильно.

Резервуары опытной установки, перегонные аппараты, центрифуги находились двумя этажами ниже на цементном полу.

Ратке решил провести его на заводе на третьем уровне — подиум огибал большую камеру на площади и на втором уровне.

Он уже был на полпути к двери, а Ратке был на полпути между дверью и перилами.

Ник замедлил шаг, когда понял, что все это неправильно. На это короткое колебание и рассчитывал Ратке. Слишком поздно Ник понял, что разум шофера был менее губчатым, чем казалось. Ибо, как раз в то время, когда разум Ника отметил устройство экспериментальной установки – огромные окна; Химические трубы взмывали вверх и вниз, как большие артерии из прозрачного стекла, по которым медленно текли цветные жидкости — Ратке повернулся, опустил плечо и бросился убивать.

Ник попытался удержать кейс и одновременно выстрелить. Плечо Ратке сильно ударило Ника по талии. Атташе-кейс упал, соскользнул на пол подиума. Ратке резко поднялся вверх и вбок одним невероятно мощным рывком. Ник рухнул мужчине на спину – прямо на перила, обвал и смерть.

Ник дико выбросил свободную руку, сжав пальцы в когтях.

Он ухватился за перила, схватился за подножку, сомкнул пальцы.

Его разум пронзила багрово-красная боль, и его рука чуть не вырвалась с места, когда на нее упало все тело. Но он держался. Он повис на левой руке, прижавшись щекой к средней перекладине поручня.

Ратке отбросил кепку. Он вытер рукавом верхнюю губу. Он разгладил перед своей форменной туники. Он начал идти к поручню. Когда он шел, его большие черные сапоги блестели кожаным блеском, каблуки с гвоздями лязгали-скрипели с каждым шагом.

Ник поднял правую руку с автоматическим пистолетом. Ему стало больно от того, что он повис на одной руке, на два этажа выше бетонного этажа опытного завода. Его лицо исказилось, когда он попытался удержать дрожащую правую руку, нацелившись между перекладинами перил.

Шофер вскочил, сомкнул толстые пальцы, выкрутил пистолет. Он швырнул его с лязгом на пол мостка, где он остановился в нескольких ярдах от него.

На ладони левой руки Ника, на внутренней стороне пальцев, на которых он висел, выступил пот. Левая рука начала соскальзывать.

— Американец устает? — сказал Ратке. Он вытащил что-то длинное, что внезапно удвоилось от щелчка и засияло ярко-синим.

— Устал держаться, да ? Ратке продолжил, указывая лезвием ножа на обескровленную левую руку Ника, вцепившуюся в перила. Ник изо всех сил пытался поднять правую ногу. Ему удалось это сделать, придав себе дополнительную опору на краю подиума.

Ратке оттолкнул его ногой. Ник снова чуть не упал. Его плечо получило еще один сильный толчок.

«Возможно, мы освободим пальцы с разрезом, по одному», — сказал Ратке. Он поднес нож к суставу среднего пальца Ника.

Острие лезвия коснулось кожи, прорвалось, вошло в кость. Ник прикусил язык, чтобы не закричать. Все силы, которые у него остались, обратились в бешеный бросок, когда он снова поднял правую ногу на край мостика, а левую руку отдернул назад, из-под ножа, подальше от перил.

Его средний палец горел. Какое-то время он держался ни за что.

Затем его цепляющаяся правая рука зацепилась за перила. Левой рукой он потянулся и сильно дернул Ратке за белый воротничок, одним быстрым, сильным рывком в том месте, где был завязан галстук шофера. И вдруг Ратке повалился на бок, его немые глаза расширились, когда он проплыл мимо поручня, мимо Ника.

Ратке, казалось, медленно вращался. Сапоги его блестели. Затем его голова ударилась о бетон и разорвалась.

Что-то задело уши Ника. Глубокий, гортанный звук. Когда он перелез через перила и споткнулся о подиум, он понял, что Ратке громко закричал, когда он переступил порог. Кричал в диком, неистовом страхе.

Как громко?

Да. Где-то за пределами второго уровня опытной установки послышались шаги.

Ник едва мог двигаться. Но он должен был двигаться. Он подошёл и поднял пистолет. Затем он направился по металлической служебной лестнице на первый этаж.

На полпути к основанию он миновал еще одно из черных рычажных устройств, вмонтированных в стену. Сейчас он немного оправился от шока битвы. Шаги прекратились. Неужели он вообразил?

Как только он установил таймер на взрывчатку, он захотел покинуть завод. Однако он не сможет уйти далеко за пределы прогулочного двора, пока не взорвется взрывчатка. В главном здании стояла ночная охрана. Они наверняка поймают его на открытом воздухе. Некоторое отвлечение, путаница, может помочь. Но он должен был спланировать это сейчас, а потом действовать очень быстро.

Полиция или пожарные из деревни устроили бы подходящую диверсию, отвлекли бы охрану главного завода и дали бы ему шанс сбежать. Ник потянулся и опустил переключатель. Он надеялся, что в деревне действительно сработала тревога.

Он, шатаясь, спустился по железным ступеням на этаж пилотной установки. Над головой стеклянные трубы, наполненные жидкостями — а в некоторых из них были дымчатые газы, как он видел, — вздымались и перекрещивались, так что он двигался сквозь причудливую шахматную доску теней. Он пробежал, тяжело дыша, мимо трупа Ратке к центральному месту на полу, опустился на колени, расстегнул кнопки чемоданчика.

— Это все, герр Ламонт. Почти все .

Ник покрутил головой. Он наблюдал за входом в коридор в задней части исследовательского крыла. Теперь он увидел, что голос шел совсем с противоположной стороны: почти полностью затененный дверной проем на втором уровне, но со стороны, ведущей в главное здание.

У перил стояла женщина в халате. Смутно он узнал в ней Джудит Йонову. Рядом с ней, изможденный, в старом темно-бордовом жакете с черными лацканами, с пистолетом в руке, стоял доктор Свиткилл.

Говорил доктор Гентер Йонов.

Это был высокий, сутуловатый мужчина, с мягким лицом и эффектным пучком бороды.

— Наши квартиры в конце того крыла, через которое вы вошли, — сказал Йонов, направляясь к лестнице. Джудит последовала за ним. «Мы решили, что было бы благоразумно сделать круг и подойти с другой стороны. Боюсь, крик бедняги Ратке раздался. Будьте добры, бросьте пистолет на пол. Тогда ты отойдёшь от портфеля.

Чувствуя себя усталым и побежденным, Ник повиновался. Голос Джудит Йонов был пронзительно резким, прыгая туда-сюда по опытной установке, пока она спускалась вслед за отцом по лестнице:

«С самого начала все попахивало проникновением».

«Жаль, что нам пришлось потерять Ратке, чтобы проверить это», — сказал Йонов. Словно призраки, они подошли к нему.

Однако Юдит Йонов прошла лишь часть пути. Она остановилась, стоя в тени, отбрасываемой высоким баком для смешивания химикатов. Доктор Йонов оценил растрепанного Ника.

— Я в курсе, — сказал Йонов, поглаживая свободной рукой свой длинный нос ученого, — что ты активировал связь деревенской тревоги. Все двери из этой области теперь заперты, поэтому полиция не может войти, кроме как силой. Тем не менее, они будут здесь. Их фургоны движутся быстро. Вскоре они должны прибыть к задним воротам. Ну, я уже разрядил эти ворота. Им не составит труда попасть во двор».

У Ника закружилась голова. О чем было говорить или спорить? Он был у Йонова.

Человеку по имени доктор Свиткилл было под пятьдесят. Он выглядел достаточно умным, но в его глубоко посаженных карих глазах отражался странный приватный блеск.

Ник глубоко вдохнул. Какого черта доктор Йонов так небрежно отнесся к приезду полиции? Он исправил их? Не все из них, он не мог, это было невозможно. Ник попытается выговориться. Глупая идея, но что еще там было сейчас? Пистолет пропал, бросил по инструкции. Кейс лежал открытым в нескольких ярдах от него, рядом с центрифугой, утопленной в бетонный пол. Дело тоже было бесполезным.

Доктор Йонов обошел Ника, приказывая ему повернуться лицом к себе.

— Кто ты такой, не имеет большого значения, хотя мы можем узнать это через мгновение, — сказал Йонов. Его тонкая свободная рука потянулась к вертикальной стальной трубе, проходящей сквозь пол. Большое, но тонко сбалансированное колесо с четырьмя металлическими спицами закрутилось от его прикосновения.

Через одну из стеклянных труб наверху полз и порхал беловатый дым. Затем он изогнулся и подпрыгнул, когда воздух взяли на себя.

— Пока, — продолжал Йонов, — достаточно сказать, что мы давно ожидали попытки проникновения. Очевидно, они прислали нам любителя. А, ты смотришь на колесо. Ну, там… — Ружье махнуло в сторону высоких окон, выходивших на почерневшую от ночи траву прогулочного двора. «Там у нас есть подземная система клапанов. Мы часто используем его для проверки наших экспериментальных газов на открытом воздухе на мелких животных. Когда нет людей — там, конечно, не отдыхают сотрудники, — добавил Йонов с неестественным смешком. «То, что вы видите, проходит через эту трубу наверху, теперь перекачивается вниз по трубопроводам и снова поднимается через клапаны, разбросанные по траве. Если у меня больше нет необходимого прикрытия для работы в этом учреждении, то я могу с тем же успехом оставить его на широкую ногу, не правда ли, кто бы вы ни были?

"Красный свет!" — сказала Джудит Йонов из тени. «Быстро идем по дороге».

«Газ довольно легко затуманивается», — объяснил Йонов. «Они не увидят, не почувствуют, не попробуют и не почувствуют запаха, пока не окажутся посреди этого. Тревога была праздным жестом с вашей стороны. Я не пробовал этот специальный состав на мелких животных - или любых других животных. Будет интересно посмотреть, что произойдет».

Закружившись на красный свет, полицейский фургон с криком подъехал к воротам еще через 90 секунд. Мужчины открыли ворота. Другие, также вооруженные, последовали за первой парой через лужайку. Прежде чем кто-либо из них достиг середины между забором и зданием, они все упали, с искаженными бледными лицами, уродливыми.

Над семью невероятно неподвижными телами вращающийся фургон омывал волнами темно-красного цвета свет. Больше ничего не двигалось.

— Удовлетворительно, — пробормотал доктор Йонов. «Да, удовлетворительно». Он улыбнулся. - А теперь, дорогой друг, мы обращаемся к тебе.

6


Доктор Гентер Йонов провел подушечкой указательного пальца вверх и вниз по носу в медитативном состоянии. Разум Ника был тупым, тупым, он боролся за какой-то способ жить, какой-то способ уравнять свои жалкие шансы. Джудит Йонов не пошевелилась из-под тени огромного химического резервуара. Она вела себя так, как будто боялась света.

Йонов слегка повернул руку с пистолетом. Этот жест, казалось, указывал на то, что он принял решение.

-- Во-первых, -- сказал он разговорчивым тоном, -- нам лучше перекрыть подачу газа во двор, а то половина квартала погибнет. Проворно мужчина подошел к вертикальной трубе, снова закрутил изящно сбалансированное колесо. В процессе поворота назад он внезапно, казалось, двигался намного быстрее, танцуя по бетону, чтобы яростно ударить Ника по голове дулом пистолета.

Ник споткнулся. Он попытался отразить следующий удар, выпрямиться, выхватить пистолет Йонова. Йонов сильно ударил ногой с высоким, говорящим ударом в поясницу.

Потеряв равновесие, Ник покатился по бетонному полу. Внезапно под ним не осталось ничего, кроме большой круглой тьмы. Первобытная паника вызвала крик, застрявший в его горле.

Все отпало. Он упал.

Он ударил сильно, с хлюпающим звуком и холодным, неприятным шлепком по голове. Он растянулся на дне одной из больших центрифуг из нержавеющей стали, верхние края которых упирались в бетонный пол.

Ник покачал головой, пополз на четвереньках. Тень Йонова упала на зеркальное внутреннее пространство затонувшей центрифуги. Ник прикинул, что высота до бетонного пола едва превышает четыре фута. Но его руки и ноги казались тяжелыми и бесполезными. Ему пришлось прыгнуть. Он должен был встать, выбраться из этой затонувшей серебристой тарелки —

Все снова скрутилось, исказилось от боли. Он поднялся на ноги, потянулся к краю центрифуги. Йонов еще раз взмахнул ружьем.

— Джудит, пожалуйста?

Где-то резкий щелчок. Внезапно скользкий стальной пол под ним начал вращаться.

Центрифуга крутилась.

Ника швыряло, швыряло из стороны в сторону. Каждый раз, когда он пытался встать, его беспомощно отбрасывало дальше по кругу внутри. Тень Йонова мелькнула мимо и снова мимо.

Нику казалось, что он попал в дом смеха, сумасшедший, смехотворный, но теперь он не мог ни встать, ни ухватиться за бетонный выступ, потому что сила всегда швыряла его наружу, к стене.

Каким-то образом проник, просачиваясь вниз, голос Йонова: «А теперь, герр Ламонт, прежде чем я увеличу обороты до следующей, может быть, вы скажете мне, на кого вы работаете?»

Вокруг и вокруг все пошло, тошнотворно, в размытое пятно. Тень Йонова была единственной постоянной, черной в поле зрения Ника каждую секунду или около того. Почему он не мог встать ?

Каждый раз, когда он пытался, его отбрасывало назад, чтобы ударить о внешнюю стену, и теперь он вращался быстрее. Или это все было в его голове?

Наверху в следующий раз мерцал голубовато-блестящий объект. Голос Йонова, когда он звал, попеременно то усиливался, то стихал, в зависимости от того, до какой точки вращалась центрифуга.

«Вы путешествуете достаточно медленно, чтобы увидеть эти объекты, которые я принес на край. Десятигаллонные стеклянные химические сосуды. Я предлагаю пнуть одного, потом другого, потом третьего, вниз в машину. Затем я предлагаю бросить элемент управления, который выдвинет стальную крышку наружу из своего углубления, полностью закрывая вас и все разбитое стекло. Вместо того, чтобы смешивать посредника, как мы делаем в производстве, я думаю, 30 секунд с закрытой крышкой и летящим в вас стеклом составят приятную смесь крови и боли. Тогда я предлагаю снова замедлить машину, и у вас будет возможность рассказать мне, кто вас сюда направил».

Вокруг да около.

Стеклянный сосуд в форме колокола был узнаваем Ником, потому что слова Йонова сделали его таким. Ник уже мог представить, как осколки разбитого стекла летят наружу, словно смертоносные дротики, к его щекам, запястьям, глазам.

— Добро пожаловать в первый из стаканов, мой друг-шпион, — сказал Йонов, отстраняясь, чтобы пнуть.

Разбивание стекла. Звонки, треск. Раздался громкий, плоский звук, смешанный с треском. Ник все еще был прижат к стенке вращающейся центрифуги. Только мгновение спустя он понял две странные вещи:

Центрифуга замедлялась.

И тень Йонова исчезла за краем.

В изумлении Ник тяжело сглотнул, когда центрифуга полностью остановилась, в последний раз прокрутившись мимо тела доктора Свитхилла.

Ученый лежал на спине. Его рот был открыт в тревоге. Его огромные глаза были устремлены на трубы над головой. Кровь хлынула из дырки в его горле.

Это был отчет, который слышал Ник. Выстрел. Огромные стеклянные сосуды стояли целыми. Запотевшие от пота глаза Ника наконец нашли источник всех звуков разбивания — большое нижнее стекло в одном из окон опытной установки было разбито внутрь.

И, продираясь сквозь мусор, закутавшись в старый коричневый плащ с прорехами от того места, где она залезла в окно, бледная и испуганная, но с маленьким зловещим пистолетом в правой руке…

— Боже мой, — сказал Ник. «Боже мой, Чарити. Боже мой."

— Я… я думал, ты там внизу. Я не мог видеть точно. Сначала я дважды выстрелил в окно, чтобы разбить его».

Всю ночь там, где еще горел красный свет фургона, звенели колокольчики.

— Сигнализация, — сказал Ник. «Разбитое стекло вызвало тревогу завода».

— Я должна была пойти за тобой, — сказала она, ее слова перекликались с его словами. — Вы сказали мне, что в деревне подключили полицию и пожарные. Я шла — просто шла по улице, беспокоясь о тебе и… — Она упала на него. Затем, после того как она на мгновение спрятала лицо, она отпрянула. «В отделении сработала полицейская тревога. Я слышал это за квартал. Выехал фургон. Я тоже пришел. Пробежав весь этот путь, я увидел лежащих там мужчин. Все мертвы. Я думал, что у них все будет под контролем. Я увидел Свиткилла в окно. Знаете, они учат нас, как точно стрелять из них. Это часть обучения».

Ник Ламонт глубоко и сладко глотнул воздуха. Его виски перестали болеть. Вещи установились в разумный фокус.

— Тогда мы можем выбраться отсюда. Мы можем - "

— Не так, как ты думаешь, — раздался ее голос из тени, до сих пор забытой. — Нет, не так, как ты думаешь. Спина юной леди представляет собой великолепную мишень. Она, пожалуйста, положит пистолет и повернется.

Ник смотрел мимо Чарити, которая замерла, пытаясь увидеть в зеркалах своих глаз источник уродливого женского голоса. Живот Ника снова покрылся льдом. Он наконец-то вытянул руку, которая выглядела как счастливая, и теперь появился козырь.

Упавший пистолет Йонова подобрала девушка, вышедшая из тени.

Пальцы Чарити побелели на спусковом крючке ее собственного оружия. Ник оценил риск, затем покачал головой. Он осторожно наклонился и разжал ее пальцы.

— Я брошу пистолет вправо, — сказал он.

— Да, — сказала Юдифь Йонов. — Тогда юная леди, пожалуйста, отойдите в сторону.

Эта Чарити так и сделала, поскольку Джудит Йонов вышла из тени химического резервуара.

Крепкий нос, полная фигура, накрашенные губы были такими, какими их помнил Ник. Его разум создал пивной образ молодой женщины, прячущейся под шляпой с рисунком. Только эта женщина была не молода.

Кожа индейки, морщинистая и красноватая, выглядывала из-под воротника ее платья. Ее волосы были окрашены. Ее глаза вьются со складками во внешних уголках. Ее макияж покрывал бледную кожу отвратительной розово-оранжевой патиной. Она была некрасива и была как минимум ровесница Йонова.

— Вам не нужно смотреть, — сказала она. Ник услышал гротескный стук вставных зубов. «Я не его дочь. Я его жена. Но есть определенные причины, по которым мне было безопаснее оставаться хорошо спрятанным под большими шляпами, в темных местах». Ее голос был мертвым уровнем. Только быстрый взгляд на труп Йонова с красным горлом выдал ее презрение. — Возможно, вы могли бы сказать, что я был его опекуном. Я был его контактом, его связующим звеном с Востоком, понимаете. Я тот, кто дал ему причину, цель для его работы. Если не считать привязанности, которую бедный идиот испытывал ко мне, может быть, вы, англичане, — я подозреваю, что вы должны быть именно такими, раз у молодой леди это звучит в голосе, — как я уже сказал, но для меня он мог бы продать вам свою маленькую вместо бутылок. Ну, я не так люблю театральность, как он. Я сделаю это быстро. Но с удовольствием».

Снова глаза ярко и фанатично метнулись на мертвого Свиткилла. Она добавила: «Я лично не заботилась о Гентере. Моей обязанностью было заботиться о нем. Он был ценен. Вы уничтожили эту ценность. Я обязан закончить то, что он начал».

Ник уставился на нее. Он слышал, как тревожные колокольчики все еще звенят в ночи. Теперь он слышал голоса, мужские голоса, охранников, кричащих в сторону главного здания. Они стучали в стальные двери, не в силах войти.

На полу, примерно в ярде от него, лежал кейс.

Интересно, смогу ли я? Ник подумал.

Его разум на мгновение потемнел. Воскресным днем под небом Огайо он услышал гром сотни тысяч голосов. Другого пути не было. Это никогда не сработает, но он должен был попытаться. Поднялось дуло пистолета Джудит Йонов.

Резким ударом руки Ник отшвырнул Чарити с дороги и побежал.

Его правая нога поднялась с меньшей скоростью, но с такой же плавной силой, как и в прошлом. Удар! Удар! они кричали где-то. Его нога соединилась.

Пистолет Джудит Йонов вспыхнул, промахнулся. Он сильно пнул кейс, но тот, казалось, медленно скользил вперед. На самом деле в ударе была сила. Дело полетело. Он попал Джудит Йонов в левую икру, не сильно, но достаточно, чтобы отвлечь ее. Ее рука с пистолетом дернулась. Вторая пуля ушла вверх.

Стеклянная труба лопнула, вниз стала стекать вязкая зеленоватая жидкость, дымившая при ударе о бетон. Затем, прежде чем Ник успел ее остановить, Черити прошла мимо него, крича так, как не должна кричать ни одна цивилизованная женщина.

Джудит Йонов попыталась оттолкнуть ее. Черити царапала, толкала. Джудит Йонов упала в центрифугу. Ее нога зацепилась за ручку кейса. Черити увидела, что дело пошло наперекосяк, и быстро пнула его, как бы задним числом.

Она двигалась быстро, пятно ненависти, грязных слов. Ее ногти сломались, когда она била и била по блоку управления центрифугой.

С визгом, когда Джудит Йонов завыла там внизу с чемоданом, центрифуга закрутилась.

Теперь охранники колотили в стальные двери чем-то вроде саней. — Чертов дурак, — в ярости закричал Ник на Чарити. — Вращение этой штуки может взорвать все соки в кейсе и…

Его грудь болела. Времени было катастрофически мало. Он перестал тратить время и слова и бросил залп в Чарити. "Бегать!"

Он водил ее плечом. Они рвали на себе одежду и плоть, пробиваясь через разбитое окно. Бег через поле мертвых полицейских был кошмарным. Однажды Нику пришлось поднять Чарити, когда она запнулась. Он швырнул ее через открытые ворота. Затем чернота разверзлась позади них одним ослепляющим, гремящим красным облаком взрыва, отбросившим их вперед на полдюжины ярдов лицом вниз.

На шее Ник почувствовал жар умирающих работ смерти.

7


— Какой беспорядок, — сказал Ник.

Он так тяжело дышал, что едва мог говорить. «Что за чертовски неописуемый беспорядок». Он провел усталыми руками по одежде. Они были покрыты соком, прошиты хвоей.

Он и Чарити бежали параллельно извилистой дороге, вплоть до деревни, в то время как пожарные машины с ревом мчались вверх.

Гостиница была пуста. Весь персонал и гости вышли на узкую улочку, наблюдая за печным небом. Они вошли через заднюю лестницу. Теперь, в святилище их комнаты, Ник вонзил железный болт в цель.

Он тяжело и устало сел на кровать и снова сказал: «Беспорядок. Мы оба выглядим как вещи из кучи мусора.

— Но мы успели.

Слова Чарити прозвучали как писк. Она попыталась посмеяться над этим. Ник нахмурился. Он нахмурился, потому что ее коричневый плащ представлял собой неряшливое скопление пятен крови, слез и сока. Она выглядела больной, несчастной, усталой и счастливой.

Ник сказал первое, что пришло ему в голову:

— Это было глупо…

Недоверие и крайняя ярость вспыхнули в глазах девушки, когда она подняла голову.

"Что?"

«Убийство йоновской женщины. Схожу с ума. Это было черствое, грязное дело».

— Ты так чертовски устал, что не понимаешь, что говоришь?

— Ты убил ее.

— Кто вообще сказал тебе, что это урок танцев, сукин ты сын? Слезы текли по ее щекам, слезы лились быстро, когда она сжимала кулаки по бокам. «Кажется, я помню человека по имени Тендерли из Гиба. Человека, которого ты убил, и тут я вбил себе в голову, что, может быть, мне придется тебя простить, а теперь ты на меня это взваливаешь!

Она опустилась.

«Разве ты не знаешь, почему? Разве ты не знаешь, почему я это сделал?

Она медленно подняла голову, чтобы посмотреть на него. Она уже не плакала от злости:

— Потому что, Ник, я хотел, чтобы ты жил, а не она.

Он выдохнул, больше похожий на удушье. Пришло облегчение. Конец вине. Вытер начисто. Понимание просочилось в его отупевший от усталости разум. Он подошел к ней и сел рядом. Новых блестящих ярких Ягуаров больше не существовало. Даже Уилберфорс вряд ли стоил того, чтобы о нем беспокоиться.

Черити поцеловала его, жадно, с открытым ртом. Он пытался показать ей, что понимает и хочет ее. Он потянулся и пошарил в ее одежде. Наконец, когда он сжал ее живую, круглую грудь в своих пальцах, ощутив ее теплую растущую жизнь, ему больше не нужно было бояться.

— Местная полиция, Ники.

"Завтра."

"Но - "

«Старый Ледяной Кишка все исправит».

— Я все еще беспокоюсь, что…

"Пожалуйста, заткнись."

Они снова упали вместе, уставшие, желающие. Вскоре противоядие оказалось рядом с ними обоими. Занавески в комнате гостиницы были плотно задернуты, когда они прокрались внутрь, так что в ту ночь они больше не видели красного огня в немецком небе.


ПИТЕР О'ДОННЕЛЛ


Хихикающий вредитель


Министр слегка подчеркнул несколько слов в лежавшем перед ним отчете, затем посмотрел через стол на сэра Джеральда Тарранта и сказал: «Мне сообщили, что профессор Окубо — лучший бактериолог в мире. Сегодня это жизненно важный аспект защиты, и если он доступен, мы хотим его заполучить. Он должен быть у нас.

Таррант внутренне вздохнул. Он очень уважал Уэверли, и ему лично нравился этот человек. Но, возможно, как и все политики, Уэверли иногда позволял своему суждению поколебаться из-за особого энтузиазма; и в качестве министра обороны Уэверли с большим энтузиазмом относился к научным исследованиям в военной области.

— Если вам очень нужен Окубо, министр, — сказал Таррант, — тогда, я думаю, вам следует поговорить об этом с кем-нибудь еще. Моя организация в Восточном Берлине не предназначена для того, чтобы вызволить перебежчика.

Уэверли начал набивать трубку. Это был коренастый мужчина с маленькими умными глазами на тяжелом лице. «Я убедил премьер-министра, что это требует особых усилий», — сказал он.

Шестнадцать лет назад Окубо ускользнул от американской слежки в Токио и снова появился в Москве. Давно было известно, что он был блестящим молодым ученым, но с подозрительными политическими взглядами. До его бегства не было известно, что он был убежденным коммунистом. Теперь, в возрасте сорока лет, он разочаровался в дивном новом мире Маркса и снова дезертировал, но это было беспорядочное и плохо спланированное дезертирство. Тарранту это совсем не понравилось.

Он сказал: «Даже если мы вытащим его, я не думаю, что вы сможете удерживать его долго. Американцы предложили ему лабораторную установку за миллион фунтов стерлингов. Почему он должен оставаться с нами и обходиться горелкой Бунзена и кусочком лакмусовой бумажки?

Вейверли улыбнулась. «Ну же. Вы знаете, я выбивал из казначейства огромные надбавки за научную работу. И мы, кажется, личный выбор Окубо. Просто вытащи его, а остальное предоставь мне.

Первые известия об исчезновении Окубо из Москвы поступили непосредственно к Уэверли из местной разведки посольства. В течение сорока восьми часов в иностранных газетах появились слухи, за которыми последовали опровержения. Тогда-то и был вызван Таррант. Ему не нравилось, когда ему вручали работу, которая уже была начата и провалилась, хотя винить в этом было некого, кроме самого Окубо.

Министр сказал: «До сих пор вы очень хорошо справлялись».

— У меня еще не было возможности сделать что-то хорошее или плохое, — вежливо сказал Таррант. — Ты попросил меня узнать об Окубо, а потом он просто появился.

"Да." Вейверли снова посмотрел на отчет. «Это очень кратко. Как он попал из Москвы в Берлин?»

«По дороге в Прагу. После того, как туда вошли русские, нашему пражскому отделению удалось завербовать одного или двух озлобленных чешских членов партии. Один из них был ученым, хорошо знавшим Окубо. Видимо, они вынашивали этот неуклюжий план побега между собой. Окубо своим ходом без труда добрался до Праги и там застрял. Тогда его друг сообщил в Пражский контроль, и им удалось довести Окубо до Восточного Берлина. Я не думаю, что это был лучший выход, но из присланного мне отчета я понял, что Окубо — неуклюжий клиент, которому нравится, когда все делается в соответствии с его собственными идеями. Как бы то ни было, Прага оказалась в затруднительном положении, и я не виню их за то, что они избавились от Окубо так быстро, как только могли. Если бы он предупредил нас о своем намерении дезертировать, мы могли бы уладить все гораздо более гладко. Даже сейчас, при наличии времени и при его сотрудничестве, я могу вывести Окубо либо на побережье Балтийского моря, либо обратно через Чехословакию и через границу в Австрию. Но человек, который в данный момент держит Окубо в тайне, сообщает, что не будет сотрудничать.

Уэйверли пожал плечами. «Это понятно. Когда вы чуть дальше, чем в двух шагах от свободы, вы не хотите начинать путешествие в другую сторону. Кроме того, мы должны делать скидку на научный гений. Вам просто нужно смириться с ситуацией и вывести его из Восточного Берлина в Западный».

Таррант прямо сказал: У меня нет возможности.

Министр нахмурился. «Если его можно доставить из Москвы в Берлин, разве можно переправить его через Стену? Это всего еще сотня ярдов или около того.

— Особая сотня ярдов, министр. Окубо — японка, ростом всего четыре фута десять дюймов. В арийской стране он не мог бы быть более заметным, если бы нес знамя со своим именем. Чтобы его вытащить, потребуется серьезная операция. Хуже всего то, что мы не единственные, кто знает, что он в Восточном Берлине. Это знает и КГБ».

Уэверли собирался затянуться трубкой. Теперь он сделал паузу. "Откуда ты это знаешь?"

Таррант колебался. Он ненавидел давать ненужную информацию даже министру Короны. Он неохотно сказал: «У нас есть человек в штаб-квартире службы безопасности Восточной Германии уже семь лет».

"Я понимаю. Я не буду упоминать об этом на коктейльных вечеринках, — сказал Уэверли с легкой иронией. Он встал из-за стола и подошел к окну. — Если русские узнают, что Окубо там, я думаю, они перевернут Восточный Берлин с ног на голову, а, как вы говорите, спрятать японца непросто. Чем раньше он выйдет, тем лучше».

«Русские не проводят тщательного обыска, — сказал Таррант. — Они знают, что Окубо у нас на конспиративной квартире, и просто ждут, когда он переедет. Тогда они поймают его. Старов не дурак.

— Старов?

«Генерал-майор Старов. Глава российской безопасности в Восточном Берлине. Он очень коварный. Человек, которого я боюсь.

Уэйверли вернулся к столу. — Вы сказали, что потребуется крупная операция, чтобы вывести Окубо. Я понимаю что ты имеешь ввиду. Но вам просто нужно сесть на одного из них.

Таррант крепко сдерживал страх и гнев, которые он чувствовал. — Мы потратили пятнадцать лет на создание сети, которая у нас есть в Восточном Берлине, — сказал он тихо. «Требуется время, чтобы безопасно набрать людей и посадить людей, но теперь у нас есть очень хорошая узкая сеть. Агенты были тщательно обнаружены. Они ничего не делают. Это спящие, и они были размещены там только с одной целью — чтобы мы могли активировать их, если и когда ситуация в Берлине когда-нибудь действительно вспыхнет. Это настоящий кризис, и их не следует активировать ни для чего другого, каким бы соблазнительным это ни было. Я полагаю, что Окубо того не стоит, министр. Это все равно, что использовать пилотов -камикадзе , чтобы потопить гребную лодку.

Уэверли какое-то время смотрела в никуда, а потом сказала: «Можете ли вы нанять агентов для этой работы? Деньги здесь не при чем.

Таррент немного приподнялся. «Не возражаете против кого, министр? Бюджет всех отделов секретных служб был урезан в прошлом году и снова в этом году. Сейчас у нас чуть больше десяти миллионов фунтов в год. Я сомневаюсь, что это оплатит телефонный счет ЦРУ».

Уэверли покачал головой. — Вы слишком стары, чтобы разочароваться в скупости правительства. Американцы могут себе это позволить, а мы нет. Но вам не нужно трогать свой бюджет для этого. Я могу получить деньги из специального фонда. Наверняка вы сможете нанять необходимый персонал? Насколько я понимаю, в Западном Берлине больше внештатных агентов, чем государственных служащих в Уайтхолле».

— Таких разведывательных групп почти столько же, — сухо сказал Таррант. «Некоторые агенты настолько запутались в ситуации, что им трудно вспомнить, на кого они работают. А так как связей очень мало, они тратят большую часть своего времени на усердную ликвидацию агентов друг друга по ошибке. Тот факт, что во многие группы проникла российская разведка, усложняет ситуацию. Добавьте к этому внештатных сотрудников, двойников и троек, и вы получите ситуацию, которая должна заставить русских смеяться до ночи».

Вейверли улыбнулась. Это была маленькая и не очень веселая улыбка. «Тогда, если вы не можете никому доверять, вам придется использовать своих людей».

— Я думал, что рассмотрел этот вопрос, министр.

"Нет." Уэверли посмотрела Тарранту в глаза. "Нет, не совсем. Ты сказал, что Окубо не стоит рисковать своей сетью. Но чего стоит Окубо, так это решение министра. Мое решение."

В комнате повисла очень долгая тишина. — Конечно, — наконец сказал Таррант и поднялся на ноги. — Я буду держать вас в курсе, министр.


Когда Модести Блэз вошла в приемную пентхауса, ее, казалось, сопровождал маленький, но очень красивый высокий мальчик из орехового дерева времен королевы Анны, передвигающийся на человеческих ногах, которые торчали из-под него.

Уилли Гарвин поставил высокий мальчик и вытер лоб. Он сидел, положив его поперек себя, в открытый «Роллс» Модести, пока она ехала за восемьдесят с лишним миль от загородного дома, где проходил аукцион.

Теперь она выглядела извиняющейся, а также потрясающе привлекательной в бледно-голубом платье и жакете, которые были на ней. — Прости, Вилли, — сказала она, когда он размял сведенные судорогой мышцы. — Я должен был позволить им отправить его.

— Верно, — дружелюбно согласился Вилли.

— Но я все время вспоминал, как в прошлом году был испорчен тот прелестный столик.

Вилли утвердительно кивнул. — Это тоже верно.

— Так что, правда, лучше взять его с собой.

— Верно, принцесса.

Она вдруг ухмыльнулась, погладила его по руке. и сказал: «Ты должен злиться на меня иногда для моего же блага».

"В следующий раз." Он посмотрел мимо нее и отметил легкое удивление. — Смотри, кто здесь.

С кресла в приемной поднялся мужчина и направился к ним. При нем был котелок и свернутый зонтик. Его звали Фрейзер, и он был личным помощником сэра Джеральда Тарранта.

Фрейзер был невысоким мужчиной в очках с худощавым лицом и робкими манерами. Картинка, которую он предпочитал представлять большую часть времени, была картиной нервного смирения. Это была роль, которую он играл так долго, что она стала частью его самого. Иногда в узком кругу близких людей роль сбрасывалась и появлялся настоящий Фрейзер. Это был другой человек, и действительно очень суровая личность. Фрейзер пятнадцать лет проработал агентом на местах, прежде чем вернуться к офисной работе, и он был одним из лучших агентов.

Теперь он сказал с тревожной улыбкой: «Надеюсь, мой визит не… . . Я имею в виду, я пытался дозвониться до вас, мисс Блэз, но… э… . . так что я подумал, что пойду и подожду тебя.

"Все в порядке. Я хотела обсудить с вами правила, прежде чем подписывать, — сказала Модести и повернулась к портье за стойкой регистрации. — Джордж, ты не поможешь мистеру Гарвину занести эту штуку в лифт?

Частный лифт обслуживал пентхаус Модести. Там было место только для них троих и высокого мальчика. Поднявшись в лифте, Фрейзер сохранил свою подобострастную манеру, бурно, но со знанием дела комментируя высокого мальчика.

Вилли поднял его и поставил в кафельном холле. Модести прошла в большую гостиную, сняв пиджак, и спросила: — Что-то не так, Джек?

Фрейзер поморщился, бросил шляпу и зонтик на большой диван и кисло посмотрел на них. — Таррант уходит в отставку, — сказал он, отказываясь от своего имиджа. "Кровавый ад. Чем дольше я живу, тем больше симпатизирую Гаю Фоксу, за исключением того, что взрывать политиков слишком хорошо для них. Как вы думаете, я могу выпить?

Модести кивнула Вилли, который подошел к бару и налил двойную порцию бренди. Он знал вкусы Фрейзера.

«Почему он уходит в отставку?» — спросила Модести.

«Если я скажу вам это, — сказал Фрейзер, — я нарушу Закон о государственной тайне». Он сделал глоток бренди, вздохнул и сказал: «Боже, это хорошо. Если кто-нибудь когда-нибудь захочет испортить его сухим имбирем, надеюсь, вы сломаете ему зубы».

Модести и Вилли переглянулись. Фрейзер был очень беспокойным человеком, и это вряд ли могло вызвать тревогу.

— Итак, давайте проедем на грузовике по Закону о государственной тайне, — сказал Фрейзер с мрачным удовольствием. «Есть какой-то чертов японец-бактериолог, который годами работает на русских. Профессор Окубо. Он дезертировал и сейчас находится в Восточном Берлине, его держит в тайне наш связной. Наши хозяева хотят его. Уэверли сказал Тарранту вытащить его, хотя Старов знает, что он там прячется. Мы не можем сделать это без активации спящей сети. Тарранту сказали идти вперед и сделать именно это. Фрейзер покачал головой. — У мужа моей сестры было бы больше здравого смысла, и я не стала бы сравнивать его с умным псом, толстым ублюдком.

Уилли Гарвин тихо присвистнул. Это было плохо. Он видел, что Модести сердится. Как и он, она думала об агентах, мужчинах и женщинах, которые в течение многих лет жили унылой, неуютной и ограниченной жизнью жителей Восточного Берлина и которые, если повезет, могли бы продолжать делать это еще долгие годы просто для того, чтобы их можно было активировать. если когда-нибудь кризис выйдет из-под контроля и фишки пойдут вниз.

В лучшем случае работа была приговором к долгим бесплодным годам лишений. В худшем случае плохой перелом означал бы пытку и смерть. Одному Богу известно, почему они это сделали. Но они сделали. И самое маленькое признание, которое они могли дать, заключалось в том, чтобы не продавать их по течению из-за ненужного разоблачения.

— Если Таррант уйдет в отставку, — резко сказал Фрейзер, — мы потеряем лучшего человека, когда-либо занимавшего эту должность. Это одно. Это плохо, но мы, кажется, специализируемся на самоповреждениях, так что в этом нет ничего нового. Во-вторых, вот что. Если он уйдет в отставку, они назначат кого-то, кто согласится сделать то, чего не сделает Таррант. Новый мальчик активирует сеть, чтобы вытащить этого проклятого эксперта по японской кори, и вполне вероятно, что у Старова будет больше. Он посмотрел в свой стакан и задумчиво сказал: «Я был там, где они сейчас сидят. Это не смешно."

Модести сказала: «Ты просишь нас что-то сделать?»

Фрейзер одарил ее кривоватой, лишенной юмора улыбкой. Он выглядел внезапно уставшим. — Не спрашивая, — сказал он. «Я не понимаю, что, черт возьми, вы или кто-либо еще можете сделать. Я просто говорю вам и надеюсь. Надеюсь, вы придумаете какой-нибудь способ спасти этих несчастных доверчивых педерастов в Восточном Берлине.

Некоторое время никто не разговаривал. Фрейзер поднял взгляд и увидел, что Уилли Гарвин стоит, прислонившись к стене у камина, и смотрит на Модести с почти комическим вопрошанием, как будто они обмениваются какой-то слегка забавной шуткой.

Она встала и подошла к телефону, сказав: «Вы знаете, где сейчас сэр Джеральд?»

— В офисе, — сказал Фрейзер, едва осмеливаясь признать вспыхнувшую в нем вспышку надежды. — Я полагаю, составляет заявление об отставке.

Она набрала прямой номер, подождала несколько секунд, а затем сказала: — Это Скромность. Как вы думаете, вы могли бы зайти сюда очень скоро, сэр Джеральд? Возникло что-то срочное». Пауза. "Спасибо. Значит, минут через двадцать.

Она положила трубку. Вилли отодвинулся и встал, глядя на Фрейзера с лукавой ухмылкой. Он сказал: «Таррант поклялся, что никогда не втянет принцессу в еще одну авантюру. Он отдаст тебе за это смелость, Фрейзер, мой старый приятель.


Когда Таррант прибыл, Уилли Гарвин отсутствовал. Вид Фрейзера и его простое заявление: «Я сказал ей», не оставляли необходимости в дальнейших объяснениях. Даже огромного контроля Тарранта едва хватило, чтобы сдержать его ярость.

Фрейзер приступил к своему скромному и жалкому поступку, был выброшен из него и сидел в угрюмом молчании с немного бледным лицом, когда Таррант хлестал его холодным, но обжигающим языком.

Скромность дала время на то, чтобы поглотить первый шок, а затем резко вмешалась. — Он пришел ко мне, потому что беспокоится о вашей спящей сети, сэр Джеральд. Давай поговорим об этом сейчас».

"Нет мой дорогой." Он повернулся к ней. — Я бы не отправил ни одного из своих оплачиваемых агентов в Восточный Берлин для этой работы, тем более тебя. Не считайте меня неблагодарным. Я даже признаю добрые намерения Фрейзера. Но я не позволю тебе выполнить невыполнимую миссию.

«Несколько человек, которые доверяют вам, умрут, если мы ничего не сделаем».

"Я знаю." Лицо Тарранта посерело. — Если бы я думал, что у тебя есть шанс вытащить Окубо… . ». Он пожал плечами. «Может быть, я забуду обещание, которое дал себе, и попрошу вашей помощи. Но шанса нет. Берлинская стена сейчас практически непроницаема. О, я знаю, что было много побегов, но не в последнее время. Люди убегали по нему, под ним и через него. Но не больше."

Он рассеянно взял стакан, который она протянула ему, и пробормотал слова благодарности. «Сейчас все по-другому, — сказал он. «И это никогда не было легко. Вам понадобится три цифры, чтобы сосчитать туннели, прорытые за годы, прошедшие с тех пор, как была построена Стена, но удалось только дюжине. Теперь есть устройства обнаружения для обнаружения туннелей. Люди переходили Стену всеми возможными способами. По галифе буй на высоком тросе. Пробив его паровым катком. Они использовали локомотивы на железной дороге и пароходы на канале. Они плавали, бегали и карабкались. Погибло более двухсот человек. С каждой новой идеей восточные немцы принимали меры, чтобы предотвратить ее повторное использование. И жители Западного Берлина сейчас перестали идти на сотрудничество. Им не нравятся грязные инциденты на Стене.

Он одарил ее усталой улыбкой. — Я не могу отправить тебя туда. Там не только сама Стена. Сотни охранников, хорошо обученные сторожевые собаки и противопехотные мины. Еще до того, как вы сможете добраться до Стены с востока, есть проложенная тридцатиярдовая полоса смерти. Именно там умирает большинство людей. Есть инфракрасные камеры, натяжные тросы и патрулирование водных путей. И никого больше не провозят контрабандой через контрольно-пропускной пункт, уж точно не Окубо.

Он опустошил свой стакан и поставил его. «Я знаю ваши способности и ресурсы. Возможно, вы сможете найти выход, если будет время. Но вы даже не можете безопасно проникнуть внутрь в кратчайшие сроки. Вы никогда не смогли бы войти в Восточный Берлин в своем собственном образе, а на установление солидной маскировки ушли бы месяцы».

Скромность улыбнулась ему. — Не будь таким старым несчастьем. У меня есть друг с особыми условиями для въезда в Восточный Берлин».

Прежде чем Таррант успел ответить, раздался слабый гул поднимающегося лифта. Двери в фойе открылись, и вышел мужчина. Он был высоким и носил хорошо скроенный темный костюм. Когда-то его волосы были светлыми, но теперь они почти полностью поседели, преждевременно поседели, если судить по лицу, которое было довольно круглым и имело здоровый загар. Он носил очки в роговой оправе, и его талия начала утолщаться.

— А, вот и вы, — сказал Модести, двигаясь вперед и вниз по трем ступеням, которые пересекали кованую балюстраду, отделяющую фойе от гостиной. — Хорошо, что ты бросил все и пришел так быстро. Сэр Джеральд, познакомьтесь со Свеном Йоргенсеном.

Мужчина пожал руку и сказал на хорошем английском с легким акцентом: «Приятно познакомиться, сэр Джеральд».

Таррант сказал: «Как поживаешь». Он был озадачен и немного огорчен. Какого черта Модести привел незнакомца-иностранца прямо в разгар сверхсекретного разговора? Он полностью доверял ее мнению, но…

С какой стати Йоргенсен продлевает рукопожатие, глядя на него таким странным взглядом?

Йоргенсен сказал голосом Уилли Гарвина: «Вы не сосредотачиваетесь, сэр Джи».

Таррант услышал, как Фрейзер сорвал восторженную клятву, и изо всех сил старался не выказывать собственного удивления. Да, он мог видеть это сейчас, как если бы вдруг увидел скрытое лицо в детской картинке-головоломке. Маскировка не была тяжелой. Был превосходный и незаметный парик и подушечки, которые изменили форму лица, но остальная часть трансформации заключалась в основном в манерах, позе и движениях.

Таррант сказал: «Привет, Вилли. Ты прав. Я не концентрировался».

«Мы прилетаем из Швеции по воздуху, — сказал Модести. — Вилли — это герр Йоргенсен, владелец небольшого магазина антиквариата и редких книг в Гётеборге. Я его секретарь. Я не могу показать вам, как я буду выглядеть прямо сейчас, потому что мне нужно покрасить волосы, но я буду столь же убедителен».

"Я уверен ты будешь." Таррант медленно покачал головой. — Но это все равно не годится, Модести. Иностранные бизнесмены или приезжие автоматически вызывают подозрение в Восточной Германии, вы это знаете. Вы будете наблюдать. Ваши комнаты могут прослушиваться, ваши паспорта тщательно проверяются. Вам это просто не сойдет с рук».

— За последние пять лет нам это сошло с рук, — сказал Вилли довольно высокопарным голосом Йоргенсена и вытащил пачку шведских сигарет. Таррант посмотрел на Модести. Она сказала: «Последние пять лет мы каждый год ездили из Швеции в Восточный Берлин на десять или двенадцать дней. Антикварный бизнес в Гетеборге вполне подлинный и принадлежит нам».

Фрейзер сказал: «Но ради Христа, зачем ты это делаешь?»

Она слегка пожала плечами. «Мы начали это за год или два до того, как ушли из преступной деятельности. Это казалось полезным, чтобы увидеть, что происходит за Занавесом, и установить там достоверную личность. Мы сохранили его, потому что было жалко, чтобы это прекратилось. Полиция Восточного Берлина зарегистрировала герра Йоргенсена и Фрёкен Осслунд. За нами следили, прослушивали, проверяли и вежливо допрашивали. Они перестали следить за нами. Мы знаем это, потому что всегда знаем, что за нами следят. Они все еще могут прослушивать наши комнаты. Мы никогда не утруждаем себя проверкой, потому что, даже если бы комнаты были чистыми, в каждом из них могло быть по три жука, когда мы вернулись из поездки. Поэтому, когда мы разговариваем в наших комнатах, мы говорим как персонажи».

— Вы совершаете поездки? — сказал Таррант. — За пределами Восточного Берлина?

"Да. Мы размещаем объявления в нескольких газетах, и люди, которые могут что-то продать, звонят нам в отель. Мы идем и смотрим, что у них есть, и покупаем любой приемлемый антиквариат или книги. Не только в Берлине, но и в Потсдаме, Дрездене, Франкфурте и многих других небольших городах. Мы держали носы в чистоте, мы занимались прямым бизнесом и немедленно вносили оплату в кронах или долларах, а затем отправляли товар в Гётеборг. Никто не может заподозрить, что мы нечто иное, чем то, чем кажемся».

— с благоговением сказал Фрейзер. — Ты правда ходишь туда раз в год? Вы поедете и проведете десять дней или около того в этой богомерзкой стране только для того, чтобы сохранить эти личности?

«Это рутинная работа, — сказала Модести, — но она всегда казалась потенциально полезной. И теперь это будет. Единственное, что могут заподозрить сотрудники службы безопасности, это то, что я птичка Вилли и что он берет меня в командировки, чтобы немного повеселиться на безопасном расстоянии от собственного порога. Она ухмыльнулась. «Они не услышат никакого подтверждения этого из-за жуков».

Вилли закурил сигарету и пошел наливать. Его походка и манеры по-прежнему принадлежали Йоргенсену. — Мы можем быть там через тридцать шесть часов, — сказал он.

Таррант потер глаза пальцами, пытаясь собраться с мыслями. — Тебе все равно придется найти способ вызволить Окубо , — медленно сказал он.

На его руку легла чья-то рука, и он услышал голос Модести, теплый и понимающий. Она знала бы, что его часть — безопасная, ожидающая часть — всегда была самой мучительной. — Давай, — сказала она. «Не волнуйся так сильно. Ты же знаешь, мы всегда возвращались раньше.

— Просто, — сказал Таррант. — Только что. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на нее. Он был вдовцом и потерял своих сыновей на войне. С внезапным и болезненным восприятием он понял, что эта темноволосая девушка, улыбающаяся ему теперь, в какой-то мере заполнила его затянувшуюся пустоту. На мгновение он возненавидел свою работу с усталой страстью и ненавидел себя за то, что позволил чувству коснуться его своими мягкими пальцами. Он как будто бросал свою плоть и кровь волкам, когда говорил: «На этот раз постарайся сделать возвращение немного менее маргинальным».

Она взяла его под руку и направилась к фойе. «Мы будем очень осторожны. Иди и посмотри на высокого мальчика, которого я купил на аукционе в поместье Ротли.

Это была красивая вещь с инкрустированными панелями интарсии и почти в идеальном состоянии. На мгновение его вид и прикосновение немного подняли депрессию Тарранта. Он видел, что Модести была полностью поглощена и что ее лицо светилось от удовольствия.

Она сказала почти извиняющимся тоном: «Пятнадцать фунтов».

Он не мог в это поверить. — Дорогая моя, в любой день на «Кристис» за нее можно получить около тысячи. Торговцы, должно быть, были слепы».

«Их не было. Если вы уедете достаточно далеко от Лондона на распродажу, вы часто обнаружите, что дилеры не беспокоятся. Но я купил его не для того, чтобы продать. Я просто хочу наслаждаться этим».

Мгновение прошло, и Таррант снова почувствовал, как на него накатывает ноющая тревога.

«Ради бога, убедитесь, что вы в состоянии это сделать», — сказал он.


Типография находилась на узкой улочке недалеко от Александерплац. Толлер был светловолосым, коренастым мужчиной лет сорока с небольшим. Он сказал: «Ах, да. Не знаю, представляют ли книги большую ценность, герр Йоргенсен, но, прочитав ваше объявление, я подумал, что стоит вам позвонить. Пройдите сюда, пожалуйста».

Уилли Гарвин и Модести Блейз последовали за ним через типографию, где работало полдюжины мужчин. Волосы у нее были теперь темно-каштановые, а из-за набивки она выглядела на тридцать фунтов тяжелее. Контактные линзы придали ее глазам другой цвет, а формованное пластиковое кольцо вокруг линии десен на нижней челюсти изменило форму ее лица.

Маленькая машина с плоской платформой штамповала пропагандистские брошюры для Запада. Связки из них должны были быть упакованы в контейнеры из папье-маше, загружены в модифицированные минометы и запущены в разных точках вдоль 85-мильной границы с минными полями, сторожевыми вышками и колючей проволокой. Брошюры содержали фотографии в стиле пин-ап и восторженные рассказы о счастливой жизни всех и каждого в Демократической Республике.

В свою очередь, а также благодаря попутному ветру, брошюры из Западной Германии будут дрейфовать через границу, подвешенные на воздушных шарах с часовым механизмом рассеивания. Все это было жестким упражнением в раздражении от булавочного укола.

Толлер закрыл дверь типографии и открыл другую через коридор. Они вошли в маленькую комнату, скудно обставленную, и, когда Толлер закрыл дверь, все звуки машин приглушились до шепота.

— Эта комната безопасна, — мягко сказал Толлер. Он вел себя уверенно, но, заглянув под поверхность, Модести увидел скрытое напряжение.

— Он у вас здесь? она спросила. Говорили по-немецки.

Толлер слегка отдернул голову, подняв глаза к потолку. "Вверх по лестнице. Прошло три дня с тех пор, как курьер принес мне инструкции для связи с вами. Два дня с тех пор, как я позвонил.

«Мы должны были поддерживать наш распорядок», — сказал Модести. «Связь с Западным Берлином затруднена?»

«Всегда есть некоторый риск. Курьеры должны быть иностранными гражданами и могут работать только в течение ограниченного времени. Но как иностранцы вы сами можете свободно проходить».

«Мы не будем этого делать. Мы никогда раньше не ходили туда-сюда, и было бы подозрительно, если бы мы начали сейчас. Заров, должно быть, очень настороже.

Толлер сказал: «Очень. Мы не используем радио. У нас они есть, но только на крайний случай. Большое ЧП. Кроме того, связь с лондонским контролем должна проходить через местный контроль в Западном Берлине с курьером».

London Control переехал в Западный Берлин. Сам Таррант был там сейчас. Но Модести не сказал об этом Толлеру. Шпион не любит иметь больше информации, чем необходимо для того, что он должен делать. Она сказала: «Я организовала новую систему связи для этой миссии. Я расскажу тебе об этом после того, как мы увидим Окубо. Сегодня вечером мы заберем его у тебя из рук.

Толлер горячо сказал: «Слава Богу за это. Он очень сложный. За последние десять дней я боялся больше, чем за последние десять лет».

Окубо находился в маленькой комнате наверху с единственным закрытым окном, выходившим на закрытый двор. Там была кровать, стул, поставленный у простого соснового стола, и потрепанный комод. На сундуке в чаше стоял большой фарфоровый кувшин с водой. Окубо лежал на кровати и курил. Он был одет в помятый темно-серый костюм и был очень невысоким, но хорошо сложенным. Его густые черные волосы были гладкими, и у него были рудиментарные усы, волоски которых можно было почти сосчитать. Его глаза были недружелюбными и высокомерными.

Он сел и заговорил на довольно высоком, плавном английском с заметным американским акцентом. — Это люди, Толлер? Я уже начал задаваться вопросом, существуют ли они».

«Ситуация для них непростая, — сказал Толлер. Он говорил, как человек, который много раз говорил одно и то же.

Окубо посмотрел сквозь Модести, затем без теплоты уставился на Вилли. — Ты объяснишь свой план.

Модести сказала: «Это просто…»

— Я не обращался к тебе, — вмешался Окубо, не глядя на нее.

Уилли Гарвин засунул руки в карманы, и Модести увидел, как его глаза за очками с простым стеклом на мгновение погасли, когда он погасил в себе инстинктивную вспышку гнева. Толлер не преувеличил, сказав, что Окубо был трудным человеком. Он был лучшим в мире специалистом по вирусам, пользующимся большим спросом, и он это знал. В союзе с его профессиональным высокомерием было традиционное мужское отношение японцев к женщинам. Окубо не собирался соглашаться с тем, что этой операцией руководит женщина.

Она поймала взгляд Вилли. Он подошел и сказал без своего обычного акцента кокни: «Мы используем представившуюся возможность. Де Сута на этой неделе в Берлине…

— Де Сота?

«Специальный представитель ООН по У Тану. Он ведет переговоры по обе стороны Стены на местном уровне, пытаясь снизить напряженность».

Рот Окубо презрительно скривился. Его реакция была оправдана. Усилия де Суты оказались тщетными. Он, несомненно, и сам знал это, но он был человеком преданным своему делу и терпеливо терпел отпор в разных частях света в ходе своих миротворческих попыток.

Вилли сказал: «Он остановился здесь, в своем собственном посольстве, и переговоры ведутся по определенной схеме. Западный Берлин утром, Восточный Берлин днем. Каждый день в девять утра он проезжает через контрольно-пропускной пункт на своей машине со своим шофером. Охранники знают машину. Они просто убеждаются, что он в ней, а затем пропускают через себя. Это единственная машина, которую не проверяют. Завтра ты будешь в багажнике. Это «Даймлер», так что места будет предостаточно.

Окубо бросил сигарету на пол. Это Толлер протолкнул это.

— Ты, должно быть, дурак, — сказал Окубо. «Представитель Организации Объединенных Наций никогда не стал бы вмешиваться».

— Он не узнает, — сказал Вилли. «Машина хранится в закрытом гараже возле посольства, и мы наняли камеру хранения в том же квартале. Мы сделали пробный прогон, и это работает. Мы доставим вас в гараж и в багажник к восьми часам, так что у вас будет только час ожидания. Прошлой ночью я просверлил несколько вентиляционных отверстий в полу. Машина останавливается у Хилтона. Именно здесь Де Соута беседует с мэром Клаусом Шутцем, чтобы сохранить неформальность. Подождите пять минут после того, как машина остановится, затем выходите. Я починил замок, чтобы ты мог открыть багажник изнутри. Один из наших людей будет ждать вас на месте.

Окубо закурил еще одну сигарету и холодно посмотрел на Вилли. — Это глупый план, — сказал он. «Если ваши люди хотят меня, они должны организовать практическую операцию, тщательно организованную и прикрытую опытной группой…»

— Никто не собирается начинать войну, чтобы вытащить тебя, — сказал Вилли. «Мы используем возможность, которая проста и работает». Он не дал Окубо времени на ответ, но сказал Толлеру: «Можете ли вы привести его на ту парковку к северу от Розенталер-плац в полночь?»

Толлер кивнул.

"Все в порядке. Мы будем там на серой Шкоде. Я подниму капот и буду возиться с двигателем. Припаркуйтесь рядом, если можете. У Окубо в комбинезоне. Он выскальзывает и садится в «Шкоду». Тогда ты сможешь забыть его».

Лицо Окубо было жестким от гнева. Он сказал: «Я сказал вам…»

— Я знаю, — вмешался Вилли. — Но не надо. Не говорите нам, как вывезти вас из Восточного Берлина, и мы не расскажем вам, как разводить ящуров. Все, что мы хотим знать, это будете ли вы на той парковке в полночь.

В темных глазах Окубо вспыхнула ненависть уязвленного тщеславия. Он отвернулся. После долгого молчания он сказал: «Очень хорошо. Ты вынуждаешь меня согласиться.

Толлер вздохнул с облегчением. Он открыл дверь и вышел вслед за Модести и Уилли. В комнате внизу Вилли выдохнул и провел рукой по затылку. Он тихо выругался и сказал по-английски: «У нас есть маленькая красавица. Вы дали мне сигнал опереться на него, принцесса. Я не сделал его слишком сильным?

"В самый раз. Это сработало. Но он меня пугает».

Толлер кивнул в мрачном согласии. «Это хороший план. Очень хороший. Но Окубо прекрасно чувствует свою значимость. Я думаю, он хотел какого-то большого, драматического романа».

"Да." Модести достала из сумочки пудреницу и проверила свой внешний вид. Ее лицо было слишком напряженным, и она напрягла мышцы, чтобы расслабить их. «С драматургией все в порядке. Но только не тогда, когда человек, вручающий «Оскар», — генерал-майор Старов».


Днем они поехали в деревню к северу от Галле, чтобы увидеть фермера, который позвонил после прочтения одного из их объявлений. У него было, по его словам, более двух десятков резных деревянных ярмарочных животных на продажу: петушков, лошадей и страусов. Небольшим антикварным магазином в Гётеборге управлял компетентный швед, который был в курсе капризов моды и сказал Модести, что есть готовый рынок по цене до восьмидесяти фунтов за штуку для этих раритетов со старых ярмарочных каруселей.

На ферме им показали три больших амбара, почти заполненных цирковым и ярмарочным инвентарем. Владелец палаточного цирка, венгр, исчез со всеми денежными поступлениями в конце прошлого лета, оставив невыплаченной арендную плату за сезон, а артистам и обслуживающему персоналу не хватило месячной зарплаты.

Некоторые цирковые артисты взяли свое снаряжение и ушли. Но другие, возможно, осознав, что их профессия умирает, просто бросили свое снаряжение и рассеялись. Поскольку венгр решил сбежать с дамой-укротительницей львов, фермер оказался с шестью паршивыми львами, которых нужно было кормить, пока их не забрал зоопарк. У него была длинная и душераздирающая история, чтобы рассказать об этом.

Уилли, которому чуть за двадцать, когда-то некоторое время работал в цирке, был очарован вызывающими воспоминания видами и запахами безвкусного оборудования. Там были ветхие палатки, сломанные сидения, участки разобранной кольцевой дороги и беспорядок; ржавые ослиные двигатели и миниатюрный железнодорожный путь; клетки и тросы, огромная пушка, клоунская машина с эксцентриковыми колесами и набором кривых зеркал, почти полностью утративших серебрение. Но только окольные животные представляли реальную ценность. Несмотря на грязь и облупившуюся краску, они были исключительно хорошими экземплярами, без червей и сухой гнили, с прекрасной резьбой и деревянными глазками, которые выгодно отличали их от более дешевого типа со стеклянными глазками.

После некоторого неуверенного торга со стороны фермера Вилли согласился купить двадцать лучших за восемнадцать сотен крон или эквивалентную сумму в долларах и оплатить все транспортные расходы. Модести сделала пометку о сделке в книжечке. Она была довольна дневной работой. Ведение настоящего бизнеса было важно для укрепления их прикрытия.

Они проехали мимо Лейпцига, чтобы посмотреть на часы, и в семь вечера вернулись в Берлин. Уилли загнал машину в один из арендованных закрытых гаражей, всего в трех дверях от гаража, где хранился представитель «Даймлер» из Организации Объединенных Наций.

Выключаясь, он тихо сказал: — Я буду рад, когда это закончится, принцесса. Этот любитель жуков проникает мне под кожу.

Скромность чувствовала то же самое. Это был аккуратный и красивый простой каперс. Идея Вилли. Но, как и Вилли, она чувствовала, что сам Окубо был слабым звеном, опасным элементом. И они ничего не могли с этим поделать.

Встреча в полночь прошла гладко. Окубо остался ночевать на заднем сиденье «Шкоды» в гараже. Его манеры не изменились. Он, казалось, не боялся, только обиженный и нелюбезный, жалующийся на неадекватность приготовлений для своего побега.

В восемь утра герр Йоргенсен и его секретарь вышли из отеля и вывезли из гаража «Шкоду», а Окубо лежал на заднем сиденье. Вилли немедленно остановил его прямо у дверей гаража Daimler и сделал вид, что ему трудно перезапустить двигатель. Пока он поднимал капот и проверял провода, Модести открыл дверь гаража «Даймлера» ключом, который Уилли сделал два дня назад. Окубо выскользнул из «Шкоды» в темноту гаража.

Удивительно, но он не возобновил своих вчерашних жалоб, но казался подавленным, свернувшись калачиком в большом багажнике «Даймлера». Она прошептала: «Не волнуйся. Мы будем следить за вами всю дорогу». Он кивнул, ничего не говоря, и она закрыла багажник. Минуту спустя она уже была в «Шкоде» с Вилли, направляясь во двор Толлера.

Теперь, час спустя, Окубо был менее чем в полумиле от контрольно-пропускного пункта «Чарли» и свободы. «Даймлер» плавно двинулся по Фридрихштрассе и пересек перекресток Унтер-ден-Линден. Уилли Гарвин, сидевший за рулем грязного коричневого фургона, держал ее на хвосте. На нем был комбинезон, закрывавший костюм Йоргенсена, и низко надвинутый берет. Сразу за ним за рулем «Шкоды» сидела Модести.

Впереди лежала Лейпцигерская улица. Вилли приготовился выключить. Он не мог идти дальше, не подойдя к контрольно-пропускному пункту.

Именно тогда шок поразил его, как полнокровный удар под сердце. «Даймлер» замедлялся, въезжая на бордюр, двигаясь немного неровно. Ближняя шина была спущена. Он прошептал: «Иисус!» Водителю приходилось открывать багажник, чтобы освободить запасное колесо.

Уилли Гарвин внезапно стал чрезвычайно спокойным. Он протянул руку в быстром сигнале Модести, помахав рукой, за которым последовал знак остановки рубки. Когда «Даймлер» остановился, он остановился позади него, оставив пространство не более пяти футов между своим передним бампером и задней частью «Даймлера». В «Шкоде» Модести подъехал к ней и остановился, закрывая промежуток между двумя автомобилями.

Она увидела спущенное колесо, увидела, как шофер выходит из машины. Вилли уже вышел из фургона. Он взглянул на нее без интереса, и она слегка кивнула ему. После долгих лет опасной совместной работы их умы были чутко настроены. Его взгляд просто просил ее подтверждения, чтобы продолжить то, что, как они оба знали, было единственным способом спасти Окубо от катастрофы.

Вилли встречал шофера в задней части «Даймлера» и предлагал помощь. Когда шофер открывал багажник, Вилли сбрасывал его ударом по корпусу с близкого расстояния. И пока Модести, взволнованный и трепещущий, стучал в окно «Даймлера», чтобы сообщить Де Суте, что его шофер явно потерял сознание, Вилли вытаскивал Окубо из багажника и сажал в фургон.

Весь ход был опасен, но на это ушло бы всего пять секунд, а другого выхода сейчас не было. Загудела машина и промчалась мимо Модести. Она сделала извиняющийся жест, завела двигатель и заглохла, как только он завелся. Шофер поговорил со своим хозяином и направился к задней части «Даймлера». С видом обнадеживающей алчности Вилли сказал по-немецки: «Ты хочешь помочь с этим?» Шофер выглядел слегка удивленным. Затем, поняв, что мотивом не была доброжелательность, он равнодушно кивнул и нагнулся, чтобы открыть багажник. Когда он поднял крышку, Модести увидел жесткую руку Вилли, готовую нанести удар вперед, его тело скрывало ее от любого проходящего мимо прохожего. Затем он замер.

Она могла заглянуть в багажник, а он был пуст. Нет Окубо. Шофер начал сматывать запасное колесо с места, где оно лежало. Вилли потер подбородок и повернул голову так, что его взгляд лениво скользнул по ней. Что теперь? Она слегка мотнула головой назад, затем завела «шкоду» и тронулась, свернув на Лейпцигер-штрассе. Гнев, облегчение и догадки боролись за место в ее сознании.


Через час Вилли въехал на фургоне во двор Толлера. Она ждала его в большом гараже и сказала: «Мы одни. Говорить безопасно».

Он начал снимать комбинезон и мрачно сказал: «Где теперь этот гад?»

«Там, где он начал. В комнате Толлера.

— Вы нашли его все еще в закрытом гараже?

"Да. По его словам, он передумал в последнюю минуту, поэтому спрятался там под брезентом, когда шофер пришел вытаскивать «Даймлер».

«Изменился разум? Он хочет вернуться в Москву?

Она покачала головой. — Передумал принимать наш план по его освобождению. Мне удалось незаметно протащить его в «Шкоду», и я привез его сюда. Толлер созрел, чтобы убить его, когда мы объявились.

Вилли снял берет и вставил себе в щеки резиновые подушечки. Его движения были напряженными и точными. Она знала, что он кипит от гнева. Ее собственная ярость успела остыть. Она сказала: «Могло быть и хуже, дорогой Вилли. Я знаю, что спущенная шина была шансом на миллион к одному, но это случилось. Мы могли бы безопасно вытащить Окубо из багажника в фургон, но мы могли только вернуть его сюда».

Вилли глубоко вздохнул и кивнул, неохотно соглашаясь. — Ты сказал Окубо, что случилось?

Она поморщилась. "Нет. Он и без того плохой человек, чтобы сказать "я же говорил". Я просто разорвал его на части за то, что он нарушил план. Но я женщина, поэтому он почти не слушал. Он просто хочет знать, каким будет следующий ход».

— Я и сам был бы не прочь это узнать, — мрачно сказал Вилли и надел очки из простого стекла.

«Я сказал ему, что нам придется заложить крупную операцию, но на ее организацию уйдет несколько дней».

Вилли уставился. — Активировать участок Тарранта?

"Да. Этого хочет Окубо. Большое шоу. Я подумал, что мы могли бы позволить ему поверить, что он это получит.

Вилли расслабился, с любопытством глядя на нее, пытаясь понять ее мысли. Затем его брови приподнялись, и он понимающе кивнул. "Да. Возможно, ты права, принцесса.

Теперь его гнев исчез. Некоторое время они стояли молча, их мысли были заняты друг другом. Наконец Вилли сказал: — Таррант должен был получить сообщение прошлой ночью. Я вспотею, когда Окубо не выпадет из этого Даймлера.

"Да." Она криво пожала плечами. «Он привык потеть. Сегодня вечером мы отправим ему еще одно сообщение.

"Так же?"

"Так же. Я не хочу пользоваться услугами курьеров. Я не хочу полагаться ни на кого, кроме нас. И Толлер. Мы снова воспользуемся брошюрной бомбой. Толлер говорит, что по крайней мере следующие две недели они будут стрелять каждую ночь.

Уилли ухмыльнулся. Идея принадлежала Модести, и он считал ее нокаутирующей. Толлер напечатал пропагандистские брошюры и упаковал их в «бомбы» из папье-маше, которые были выпущены через границу из грубых минометов. Он каждую ночь доставлял бомбы на артиллерийские позиции на четырехмильном участке границы к югу от Берлина.

Было легко сделать более прочную бомбу, контейнер, который не взорвется и не разбросает свое содержимое. В нем не было бы брошюр, но было бы устройство самонаведения, передающее на заданной частоте и активируемое ударом разряда. Толлер доставил бы эту бомбу, как обычно, в заранее оговоренное место. На другой стороне границы у Тарранта были люди, постоянно подслушивающие, чтобы получить перекрестную ссылку на самонаводящееся устройство в упавшей бомбе. Он будет обнаружен через несколько минут после приземления и будет содержать любое сообщение, которое Модести пожелает отправить.

Толлер был очарован этой идеей. Он ненавидел пользоваться услугами курьеров, и мысль о том, что восточногерманские пропагандисты будут выступать в качестве курьеров, доставляла ему удовольствие, редко встречавшееся в беспрерывно серой и опасной жизни, в которой он жил.

— сказал Вилли, и его ухмылка исчезла. — Значит, все, что нам нужно сделать, — это придумать другой способ вызволить Окубо.

«Только этот маленький предмет».

Он вздохнул. — Сегодня утром произошло только одно хорошее событие, — мрачно сказал он. «Я получил доллар чаевых от этого шофера за то, что помог поменять колесо».

В течение остального дня они не предпринимали сознательных усилий, чтобы сформулировать план, а просто оставляли свой разум открытым, чтобы увидеть любую возможность. Таков был их метод, и именно так Уилли пришел к первому плану несколько дней назад, когда он увидел, как машина Организации Объединенных Наций проезжает мимо, совершая свой ежедневный проезд через контрольно-пропускной пункт «Чарли».

Когда наступила ночь, они все еще были без вдохновения. Модести легла в постель и обдумала шансы снова использовать тот же план побега, за исключением того, что на этот раз они вырубят Окубо без сознания, прежде чем засунуть его в багажник. Но его сотрудничество будет необходимо до последнего момента, и она знала, что они не смогут обманывать его достаточно долго, чтобы гарантировать это сотрудничество.

Было одиннадцать часов. В течение следующего часа или двух восточные немцы любезно перестреляют ее послание Тарранту через границу. Для него было бы некоторым облегчением узнать, что хотя одна попытка не удалась, по крайней мере, их не поймали. . .

Ассоциация идей заставила ее мысли метнуться по касательной. Она быстро вздохнула и села, ее мысли метались. Идея казалась надуманной, но она может сработать. Да . . . просто может. Вилли знал бы, и он мог бы заставить это работать, если бы это было возможно.

Она встала с постели, накинула халат и прошла через проходную дверь в его комнату. Он проснулся от слабого звука открывающейся двери, сел в постели и включил ночник. Она поманила его в ванную и включила душ. Возможно, в комнатах были прослушиватели, но маловероятно, что в том числе и в ванной. Если это так, то звук душа сделает жучок неэффективным.

Вилли сел рядом с ней на край ванны, его глаза горели, он знал, что у нее есть идея. Она приблизила губы к его уху и начала шептать. После первых десяти секунд он внезапно сгорбился вперед с безумным выражением лица, затем сунул пальцы одной руки в рот и сомкнул на них зубы, раскачиваясь взад и вперед в мучительной борьбе, пытаясь подавить порыв смеха. это потрясло его, смех был настолько ошеломляющим, что, если бы он дал волю этому звуку, звук был бы слышен сквозь стены.

Мгновение она смотрела на него почти с негодованием, а затем легонько ударила его по руке в знак протеста. Он покачал головой в безмолвном извинении и снова согнулся пополам. Каким-то образом он выпрямился, дыхание с хрипом вырывалось вокруг кляпа его пальцев. Он посмотрел на нее, его лицо покраснело от напряжения, затем снова и снова кивал, поднимая свободную руку, чтобы подтвердить круг большим и указательным пальцами.

Его охватила новая судорога, и вдруг она подхватила заразу. Тот же судорожный смех наполнил ее. С закрытыми глазами, слезами, выдавливаемыми из-под век, плотно сжатыми губами, она прислонилась к нему и обхватила предплечьями живот в отчаянной борьбе за молчание.


Таррант передал лист бумаги берлинскому диспетчеру и потрогал свои усы. Берлинский контроль прочел сообщение дважды, на его лице сменялись разные выражения. Наконец он просто сказал: «Должно быть, они шутят».

— Это первое впечатление, — согласился Таррант. «Но это недопустимо. Итак, давайте предположим, что это просто типично неортодоксальная идея. Мы собираемся выполнить то, о чем они просят».

Прошло два дня с тех пор, как пришло предыдущее сообщение, в котором не было никаких подробностей, но прямо говорилось, что первый план провалился и что будет разработан другой. Теперь это новое сообщение пересекло границу. Берлинский контроль еще раз прочитал его и сказал: «Это будет непросто организовать».

Таррант холодно посмотрел на него. — Это чертовски проще, чем то, что ей и Уилли нужно организовать, тебе не кажется?

— У нас всего тридцать шесть часов.

— Тогда этого должно хватить. Таррант нахмурился, пытаясь уловить мимолетную мысль о чем-то, что он видел или читал за последние несколько дней. Он опознал его и сказал: «В Штатах есть человек по имени Джон Далл. Магнат со всевозможными разнообразными интересами. Позови его к телефону.

"Я постараюсь. У магнатов обычно есть ширма из секретарш, чтобы прикрыть их».

— Назовите мое имя и скажите, что это касается Модести Блейза, — сказал Таррант. «Вы пройдете через этот экран так же быстро, как если бы вы были президентом».

Прошел час спустя и четыре утра в Нью-Йорке, когда Таррант поднял трубку и услышал голос Долла. — Таррант?

"Да. Извините, что беспокою вас в такой час…

"Неважно. Вы втянули ее в очередную неприятность?

— Я мог бы остановить ее, надев, может быть, смирительную рубашку.

Он услышал, как Далл вздохнул смиренно. Затем: «Хорошо. Я знаю, что Вы имеете ввиду. Что я могу сделать?"

«Я полагаю, что вы проявляете большой интерес к кинокомпании, у которой сейчас здесь есть подразделение, снимающее сцены, в которых есть Стена. У них есть или они могут получить определенные возможности, которые она хочет, чтобы я предоставил».

Наступила тишина. Таррант знал, что Далл хотел спросить, не находится ли Модести по ту сторону Стены, но не стал делать этого в открытую. Он сказал: «Да, это она, Джон».

Далл сказал: «О, мой Бог. Итак, директор подразделения - парень по имени Джо Абрахамс. Я позвоню ему сейчас. Он свяжется с вами в ближайшие пару часов и будет подчиняться вашим приказам — как долго вы хотите?

— Тридцать шесть часов, пожалуйста.

"ХОРОШО. Где он с тобой связывается?»

Таррант назвал адрес и номер небольшого туристического агентства. Далл сказал: «У меня есть это. Попросите ее позвонить мне, как только она сможет, пожалуйста?

— Конечно, и спасибо. Таррант положил трубку и посмотрел на «Берлин Диспетчер». «Я видел, как они снимали сцены недалеко от Стены. Они должны получить на это разрешение от западных немцев».

"Да. Вы собираетесь обратиться за помощью в бюро Гелена? У них много тяги».

«Я не думаю, что нам это нужно сейчас, когда у нас есть обложка съемочной площадки, и чем меньше людей задействовано, тем лучше». Таррант указал на сообщение, которое Берлинский контроль забрал со стола. «Изучите эту карту-схему и рисунки, затем идите и посмотрите на это место и посмотрите, как лучше всего оформить сцену».


Окубо сидел в коричневом фургоне вместе с Модести на стоянке на дрезденской дороге в пятнадцати милях к югу от Берлина. Было чуть больше половины восьмого, и наступила ночь.

— Будет полноценная конференция? — сказал Окубо.

"Да. Никому не нравится эта идея, но я убедил их, что нам придется организовать крупную операцию, чтобы вытащить тебя.

— Так я всегда говорил. Каков план?"

«Я еще не знаю. Это должно быть решено сегодня вечером.

«Это должно быть мое одобрение».

— Вот почему ты сейчас здесь и вне укрытия, — сухо сказала Модести. «Это опасно для вас и плохо защищает наших людей, но они пошли на риск».

Огромный грузовик с мебелью прогрохотал по дороге. Он въехал на стоянку позади них. Фары были выключены, и Вилли Гарвин, одетый в комбинезон и берет, слез с кабины грузовика и направился к фургону. Он кивнул Модести. Она сказала Окубо: «Теперь мы переедем в грузовик».

Маленькая японка вышла из фургона и последовала за ней к задней части высокого грузовика. Брезент свисал с задней части прямоугольной крыши, соединяясь с задним бортом. Вилли опустил задний борт, и Окубо встал на него. Он сказал: «Значит, это будет мобильная конференция?»

— Контролер группы решил, что это самый безопасный способ, — сказал Модести и последовал за Окубо, который нырнул под висящий брезент.

В грузовике никого не было, но огромная масса какого-то странного предмета почти полностью заполнила его спереди и сзади, оставив по бокам проходы. Окубо смотрел в темноту. Эта штука казалась огромным цилиндром, слегка сужающимся и направленным вверх к задней части грузовика. Цилиндр был установлен на какой-то опоре или низкой тележке, которая, казалось, была прикручена к полу.

Это был пистолет. Пушка. Карикатура на пушку. Он был из металла и когда-то был ярко окрашен, но большая часть краски облупилась. Ствол был абсурдно велик. Достаточно большой, чтобы взять человека. . .

Наблюдая, Модести увидела, как Окубо на мгновение застыла в недоумении. Затем он повернулся и прыгнул на нее в узкую щель между бортом грузовика и цирковой пушкой. Он высоко подпрыгнул и одной ногой хлестнул ее по сердцу в искусном ударе карате. Это была реакция гораздо более быстрая, чем она ожидала, но инстинкт подсказывал ей за долю секунды.

Она извернулась, и его пятка царапнула ей плечо. Она заблокировала последующий удар его руки локтем, парализующим его предплечье; а затем, когда он приземлился, она оказалась внутри его защиты, и конго в ее кулаке резко ударил его под ухом. Он упал, как пустой мешок.

Позади нее Уилли Гарвин сказал: «Каратист, а? И веселый маленький профессор со всех сторон. Уловили быстро, но идея не очень понравилась».

— Это не очень достойный способ перехода через Стену, — сказала Модести и взяла протянутый ей Уилли шприц. «Это должно быть достаточно драматично для него, но в этом есть определенная потеря лица. Ты сегодня снова проверял пушку?

«Три раза по заданной траектории с мешком песка того же веса, что Толлер дал нам для Окубо. При приземлении было не более тридцати дюймов отклонения. Если Таррант зафиксирует сеть в соответствии с размерами, которые мы хотим, Окубо должен приземлиться точно по центру. А размер сети, который мы просили, дает запас в шестнадцать футов по ширине и вдвое больше по длине.

Уилли Гарвин звучал очень уверенно. Цирк, в котором он когда-то работал, хвастался представлением «Человеческое пушечное ядро», и одной из обязанностей Вилли была проверка и испытание пушки, а также заправка ее сжатым воздухом, обеспечивающим огневую мощь.

Два дня назад, ничем не прикрывшись и якобы представляющий русский цирк, Вилли снова посетил ферму и купил пушку. Он провел там целый день, разбирая и регулируя ударно-спусковой механизм, чистя внутреннюю часть ствола до зеркальной гладкости, приобретая необходимые баллоны со сжатым воздухом, тестируя пушку и нанимая грузовик с мебелью.

Крестьянин был слегка удивлен, но этот бесцеремонный циркач был русским, а с союзниками и защитниками не поспоришь.

Там был защитный шлем для защиты головы Окубо, жесткий кожаный воротник на шее и небольшой брезент, в который его можно было завернуть и таким образом защитить конечности, так как во время полета он будет без сознания. Брезент был промаслен снаружи, чтобы обеспечить плавный выход из большого ствола пушки. С легким Окубо в качестве снаряда дальность пушки была больше, чем обычно. Он хорошо зарекомендовал себя на расстоянии чуть менее девяноста ярдов.

Модести закончила инъекцию пентотала и выпрямилась. Она сказала: «Хорошо, Вилли. Давайте зарядим его.

Уилли Гарвин потянулся за защитным шлемом и брезентом, и когда он наклонился над задачей, его тело сотряслось от безмолвного смеха.

В пятнадцати милях отсюда, по другую сторону Стены, Таррант стоял с Джо Абрахамсом в переулке недалеко от Бруненстрейд. Абрахамс был худощавым, энергичным человеком с большой энергией. Сначала возмущенный вмешательством Далла сверху, он пришел в восторг от проекта, как только Таррант объяснил, что от него требуется. Его единственное сожаление заключалось в том, что в трех камерах, установленных для съемки сцены, которую они якобы снимали, не было пленки.

Абрахамс наколдовал сеть, прилетевшую из Бонна после срочного звонка тамошнему управляющему недвижимостью. Он был сорок ярдов в длину и пятнадцать в ширину. В этот момент она лежала аккуратно сложенной на трех больших грузовиках, стоявших лицом к открытому пространству между концом переулка и Стеной.

Был обычный очевидный беспорядок, который неизбежно окружает съемочную группу. Устанавливали свет, питаемый длинными кабелями от генератора. Люди сидели на стульях с холщовыми спинками и пили кофе, подаваемый из фургона-столовой. Другие вызывали инструкции или делали отметки мелом на земле, чтобы актеры заняли позицию, когда начнется стрельба.

Абрахамс провел пальцами по взлохмаченной копне волос и сказал: — Твоим друзьям-артиллеристам лучше быть на месте на десять пятнадцать. Когда мы протянем эту сеть, ребята на сторожевых вышках ее не увидят, потому что мы починили освещение таким образом. Но пройдет минут пять, прежде чем западногерманские копы начнут строить догадки и заставят нас это снять.

«Мои друзья-артиллеристы очень надежны, — сказал Таррант. «Запустите сеть в двенадцать минут одиннадцатого. Я уверен, что вы сможете продержаться семь или восемь минут после этого. Как только рыба будет поймана, мы утащим ее, пока никто не понял, что произошло. И не беспокойтесь о своей команде. Восточные немцы не будут стрелять в Запад. В полосу смерти на их стороне, да. Но не через Стену.

Один край сетки был прикреплен к верхним окнам пустого здания, к которым плотно прижались три грузовика. По сигналу Абрахамса водители медленно двигали грузовики вперед; в линию в ряд, к точно измеренной линии, отмеченной на открытой местности чуть более чем в тридцати ярдах от Стены, и тогда сеть будет натянута.

Берлинский контроль в двадцатый раз взглянул на часы и сказал: «Еще восемь минут. Я все еще думаю, что они сошли с ума».

«Надеюсь, вы перепроверили карту и измерения», — сказал Таррант. «Точность будет иметь жизненно важное значение».

«Это чертовски хорошо для Окубо», — с чувством сказал Berlin Control. «Я все трижды проверил. Но, пожалуйста, никогда не посылайте этих двоих, чтобы перетащить меня через Стену.

Абрахамс по-волчьи ухмыльнулся. «Они творческие люди, — сказал он. «Я люблю их. Кем бы они ни были, я люблю их».


Скромность свернула с Вайнбергштрассе в сеть переулков. Теперь она ехала в другом фургоне, фургоне из прачечной, который она угнала с автостоянки всего двадцать минут назад. На ней был простой платок, а свободный свитер покрывал верхнюю часть одежды, которую она носила как секретарь Йоргенсена.

Вскоре в свете фар она увидела впереди себя забор из колючей проволоки восьми футов вышиной, идущий параллельно Стене, оставляющий тридцатиметровую брешь, в которой патрулировали охранники и собаки, — полосу смерти. Огни неуклюжего мебельного грузовика позади нее исчезли, когда он выключился.

Она посмотрела на часы и медленно поехала дальше. Окубо должен был пролететь восемьдесят восемь ярдов, тридцать один по эту сторону Стены и пятьдесят семь по другую сторону. По словам Вилли, риск для Окубо был очень мал, если сетка оказалась в нужном месте в нужное время. Эта часть работы принадлежала Тарранту, и она не теряла попусту беспокойства.

Снова повернувшись, она поехала по дороге, параллельной Стене, самой западной дороге, где движение было разрешено. На каждом перекрестке улица справа от нее была тупиком, ведущим только к проволочному забору и Стене за ним. Здания в этих тупиках были пусты и заброшены.

Следующий перекресток был тем, который она хотела. Впереди и за ней она увидела, как грузовик с мебелью сворачивает на дорогу и приближается к ней. Она двинулась в центр и заглушила двигатель. Грузовику некуда было проехать. Он остановился. Один или два человека выглядывали из окна обшарпанного кафе, пока Вилли Гарвин кричал ей по-немецки.

Она бегло перезвонила, сделав свой голос пронзительным, и сообщила ему, что заглохла, а ее батарея разряжена. Если он уступит дорогу, она сможет начать движение по небольшому склону.

Ворча, Уилли Гарвин дал задний ход большому грузовику и медленно свернул за угол тупика. Теперь в нем не было смеха. Его глаза двигались из стороны в сторону в полной концентрации, пока он точно центрировал грузовик. . . и продолжал поддерживать.

Скромность позволила фургону прачечной немного подкатить вперед. Теперь она могла видеть под углом вдоль борта грузовика. Когда его задняя часть оказалась в ярде от забора из колючей проволоки, она коротко свистнула. Грузовик остановился. Она закатала рукав и посмотрела на большой секундомер, привязанный к внутренней стороне предплечья. Было десять четырнадцать. Шестьдесят секунд ожидания. Во рту у нее пересохло от напряжения.

Ближайшая смотровая площадка была далеко, более чем в семидесяти ярдах. Хотя охранники сейчас не могли видеть грузовик, они заметили бы, как он проезжает по дороге, и были приучены к подозрениям. Их пулеметы будут наготове, они прикроют брешь между проволокой и Стеной, и они вполне могут вызывать патрульных по рации.

Вдалеке, с дальней стороны Стены, резко прозвучал рупор. Американский голос. «Правильно, ребята, успокойтесь. Мы все готовы стрелять. Все готово к съемке. Сверните их. Действие! ”

Она не задавалась вопросом, что устроил Таррант, но благодарила Бога за его остроумие, спасшее опасную минуту ожидания. Ее рука подала сигнал Уилли.

В кабине грузовика были две веревки, которые проходили через отверстия в кузове. Вилли взял веревку с деревянным крючком на конце и сильно потянул. Первые несколько футов было некоторое сопротивление, а потом веревка ослабла. Брезент упал с кузова грузовика, оставив огромный ствол пушки свободным для беспрепятственного выстрела. Его по-прежнему нельзя было увидеть, кроме как из-за грузовика, а патрульные охранники еще не прибыли на полосу смерти. Прошло всего двадцать секунд с тех пор, как грузовик двинулся задним ходом.

Вилли взял вторую веревку и дернул ее. Грузовик слегка вибрировал. На опилочной арене цирка было бы облачко дыма и громкий взрыв, фальшивый эффект. Теперь было на удивление мало звука, когда сжатый воздух вырвался из патронника, только тяжелый и звонкий хлопок.

Из фургона для прачечной Модести на мгновение увидела черный объект в форме колбасы, взмывающий вверх над полосой смерти, над Стеной, то поднимаясь, то опускаясь, медленно вращаясь, из стороны в сторону. Он исчез, и она сомневалась, что кто-либо еще по эту сторону Стены видел его.

Она завела двигатель. Вилли вышел из грузовика и двинулся к ней, казалось, не торопясь, но быстро преодолевая расстояние. Она распахнула перед ним пассажирскую дверь и впустила сцепление, когда он уселся рядом с ней. Далекий голос прозвучал из громкоговорителя. "Резать! Хорошо, ребята, мы напечатаем это!»

Она свернула за угол, направляясь в сторону от Стены, двигаясь без явной спешки, но сохраняя постоянную скорость. Позади них крошечный луч прожектора пронзил Стену от ближайшей сторожевой башни, неуверенно двигаясь туда-сюда. Усиленный голос начал отдавать приказы на немецком языке.

Пять минут спустя, когда эта часть Стены гудела от активности и находилась далеко позади них, они бросили фургон прачечной в плохо освещенном переулке у Пренцлауэр-аллее. Вилли снял комбинезон и предстал в образе Йоргенсена. Модести сняла платок и свитер и снова стала его секретаршей. Они вышли на Пренцлауэр-аллее и повернули к парковке кинотеатра, где она оставила «Шкоду».

Когда они были в машине с закрытыми дверями, Вилли роскошно откинулся на спинку сиденья, положив руки на руль, совершенно довольный и мечтательно улыбающийся. — Псалом восемнадцатый, стих десятый, — пробормотал он. «Да, он летал на крыльях ветра». Он взял ее руку и на мгновение коснулся ею своей щеки. Это было его приветствие ей, его похвала.

Она обиженно вздохнула. — Вы любите меня не за меня самого, мистер Йоргенсен. Просто ради моих сумасшедших идей.

Он покачал головой. "Это сработало. Это был крекер. . . настоящий шедевр весом в двадцать два карата». Он бурно захихикал, и его голос превратился в хриплый, резкий шепот, приглушенный образ начальника манежа. «Леди-ии и джентльмены ! Мы сейчас представляем вам! Впервые в мире! Этот могучий карлик, этот гениальный, умопомрачительный бактериолог. . . Профессор Окубо — человеческое пушечное ядро! ”

Он задохнулся и наклонился вперед. Она редко видела его таким довольным. Она сказала: — Ради бога, забудь об этом и думай о Йоргенсене следующие двадцать четыре часа, дорогой Вилли. Мы выйдем к тому времени.

Он кивнул, сдерживая богатые и радостные эмоции, бурлившие внутри него. — Вон, — сказал он. — Вот чего я хочу, принцесса. У меня есть место, чтобы посмеяться.


Три дня спустя Таррант снова сидел в кабинете министра. Уэйверли был в отличном настроении. Он сказал: «Фрейзер сообщил, что вы благополучно вытащили этого человека, но не сообщил подробностей. Поздравляю, Таррант.

«В то время не было никаких важных деталей, которые можно было бы сообщить», — сказал Таррант. — А теперь, боюсь, вы будете разочарованы. Этот человек был не Окубо.

Уэверли уставился. "Извините?"

— Это был не Окубо. Первое, что я сделал, это проверил идентификацию. Это заняло сорок восемь часов, так как нам нужно было связаться с кем-то, кто лично знал Окубо.

Уэйверли выглядел очень потрясенным. "И . . . это был не он? Я не понимаю."

«Окубо до сих пор в России и всегда был. Человеком, который якобы дезертировал, был японский агент по имени Ёсида, работавший на генерал-майора Старова. Подставная работа. Старов сделал ставку на то, что большинство японцев для нас более или менее похожи, как и мы для них, без сомнения. Он устроил все это, чтобы соблазнить нас, надеясь, что мы активируем нашу спящую сеть и выдадим ее Йошиде.

— О, Боже мой, — тихо сказал Вейверли.

"Да. Нас бы там уничтожили. К счастью, я не активировал сеть. Мне удалось заключить неофициальные договоренности с двумя моими друзьями, у которых есть некоторый опыт в этих вопросах».

— Твои друзья?

Таррант позволил себе легкую улыбку. — У меня есть друзья, министр.

— Я не это имел в виду. Я имел в виду - "

— Не могу сказать, кто они, — резко вмешался Таррант. «Они у нас не работают, и их не нанимали».

Уэверли посмотрела на него. «Я нахожу это очень сбивающим с толку. Люди не рискуют своей шеей по пустякам».

— Это необычно, — согласился Таррант и ушел от темы. «Они начали подозревать Окубо, когда их первый план побега провалился. Он отказался довести дело до конца в последнюю минуту и настаивал на крупномасштабном плане. Если бы они знали наверняка, что он самозванец, то просто убили бы его, потому что наш связной, который содержит там конспиративную квартиру, был заранее разоблачен. Но опознать Окубо было невозможно, поэтому его вытащили. Таррант сделал паузу, чтобы Уэверли осознал последствия, а затем добавил: «К счастью, он покончил с собой таблеткой цианида вскоре после того, как мы опознали его в Западном Берлине».

Уэйверли понял, что последняя часть может быть правдой, а может и нет. Мужчину нельзя было удерживать бесконечно, и пока он был жив, конспиративная квартира и ее агент находились в опасности. Если Ёсида на самом деле не покончил с собой, то об этом позаботился Таррант. Уэверли ощутил внутренний холод и впервые ясно осознал ужасное и неумолимое бремя работы Тарранта.

Он сказал: «Я должен извиниться перед вами. Я допустил серьезную ошибку в своих инструкциях, которые дал вам». Таррант склонил голову в знак признательности, и Уэверли продолжил: «Как, черт возьми, эти двое вытащили этого человека? Он определенно не стал бы сотрудничать, а они вряд ли смогли бы сделать это без его сотрудничества.

«Они очень изобретательны. Они привели его в бессознательное состояние и расстреляли из пушки через стену». Лицо Тарранта ничего не выражало.

Уэверли выглядел опустошенным, потом недоверчивым, потом злым. Таррант был более чем великодушен, но королевский министр не мог допустить наглости. — Я задал тебе серьезный вопрос, Таррант, — резко сказал он.

— Они выстрелили в него из пушки, — повторил Таррант. «За Берлинской стеной. Одно из тех Человеческих пушечных ядер, которые иногда бывают в цирках. Мы поймали его сетью».

Через двадцать секунд Уэверли сказал: «Боже мой», — и начал смеяться. Таррант проникся к нему симпатией, но приготовился к мягкому возмездию, которое запланировал. — Спектакль был не совсем бесплатным, министр, — сказал он. «Есть расходы. Как и обещал, мне понадобится кое-что из специального фонда.


Через полчаса на стоянке у Уайтхолла Таррант сел в «Дженсен» и сел рядом с Модести Блейз. Его снова заинтриговало то, что, возвращаясь из положения повышенной опасности, она всегда выглядела моложе, совсем нелепо молодо. Он подумал, что, возможно, именно так она выглядела в тот день, когда Вилли впервые увидел ее, когда она едва достигла подросткового возраста.

Она сказала: «Вилли поблагодарил за приглашение на обед, но попросил прощения. Он ушел, чтобы забыть свои печали».

— Его печали?

Она улыбнулась, почти хихикнула. «Он очень расстроен. Это была самая богатая, самая забавная, самая великолепная авантюра, которую он когда-либо знал. Но Ёсида все испортил. Он убил кляп. Испортил смех».

— Я не совсем понимаю.

— Я тоже. Но ведь я не англичанин и не кокни, поэтому не всегда улавливаю тонкости странного чувства юмора Вилли. Я могу только процитировать его». Ее голос понизился до более низкого тона и стал хриплым, в подражание Вилли. — Одно дело, принцесса, — подстрелить большеголового, кровожадного маленького японского эксперта по жукам через Стену. Но Ёсида был всего лишь агентом коммуняки, и это сводит на нет все пузыри». Ее голос стал нормальным. «Он раздражен из-за меня. Он придерживается мнения, что Йошида испортил мою изюминку».

Таррант задумался. — Да, я понимаю его точку зрения. Возможно, смутно, но я это вижу. Бедный Вилли.

Она смотрела на него с вопросительной улыбкой, и он вспомнил о маленьком букете фиалок, который нес. «С любовью», — сказал он и подарил их ей.

«Почему, спасибо. Они красивы."

«Я не мог придумать ничего другого, — сказал Таррант. «Дело в том, что они имеют ценность редкости. Они не совсем от меня, они будут оплачены из Спецфонда. Трудно получить деньги из Специального фонда в любое время, потому что премьер-министр должен одобрить это, но получить двадцать тысяч фунтов будет проще, чем получить два шиллинга, на которые я вложился. Уэйверли хотел дать мне два шиллинга из своего кармана, но я отказался. Хотел бы я, чтобы ты видел его лицо».

Она рассмеялась и ненадолго прикоснулась губами к щеке Тарранта. «Это именно то, чего я всегда хотел. Я попрошу вазу, когда мы доберемся до Клариджа. Держи их, пока я еду. Она завела «Дженсен» и отошла от счетчика.

Таррант сказал: «Как Вилли забывает свои печали?»

«С Мэвис. Он улетел с ней на длинные выходные в Джерси.

— Мэвис?

«Я не встречался с ней, но, по словам Вилли, она очень высокая танцовщица с большими и большими формами, чем вы могли бы подумать, что это возможно у любого человека. Душевно толстый как две доски, но неизменно веселый и полный энтузиазма. Он говорит, что это все равно, что лечь в постель с четырьмя девушками и баллоном веселящего газа. Я думаю, она как раз из тех, кто выводит его из себя.

Таррант вздохнул, сбитый с толку. «Ты женщина, и Вилли — часть тебя, — сказал он. «Почему, черт возьми, ты не чувствуешь к нему собственнического чувства?»

Он видел, как юмор коснулся ее лица. — Я полагаю, это просто схема, — терпеливо сказала она. Не сводя глаз с дороги впереди, она вдруг ухмыльнулась. «Но если Мэвис когда-нибудь начнет стрелять вместе с ним в людей через Берлинскую стену, мне, возможно, захочется передать ей некоторые из этих изгибов».

Таррант рассмеялся. Он чувствовал себя очень счастливым. Начался дождь, но для него сегодня светило солнце. — Не думаю, что до этого когда-нибудь дойдет, — сказал он.


МАЙКЛ ГИЛБЕРТ


Спойлеры


В пятницу вечером полковник Джеффри Бакс в одиночестве отправился в последний раз навестить свой загородный дом в Суссексе. Это был последний визит, потому что коттедж был выставлен на продажу. Он был один, потому что его жена сопровождала мать в ее летнем паломничестве в Торки.

В субботу утром фермер подъехал с молоком и яйцами и обнаружил полковника. Он сидел в кресле во главе кухонного стола, под все еще горящим электрическим светом. Было жаркое июньское утро, и мухи уже собирались вокруг лужи чернеющей крови на столешнице. Пистолет, убивший полковника, был в его правой руке.

Мистер Беренс был знаком с полковником Баксом. Он прочитал новость в своей воскресной газете и поднялся на холм, чтобы обсудить ее со своим старым другом, мистером Колдером.

— Это тоже есть в моей газете, — сказал мистер Колдер. — Но я действительно не знал Бакса. Разве он не работал на DI5?

"Да. Он устроился к ним на работу, когда уволился из армии. Это не было чем-то засекреченным, знаете ли. Он провел большую часть их положительной проверки».

«Я лучше соберу паклей», — сказал мистер Колдер.

(Положительная проверка была паллиативом, придуманным правительством в 1952 году после серии скандалов с Службой безопасности. На практике это означало, что любой государственный служащий, достигший определенного уровня старшинства, должен был указать имя рефери. обязанность положительного ветеринара опросить рефери и узнать у него, можно ли доверять этому офицеру. Ответ был предсказуем.)

«Большинство этих должностей досталось офицерам, которые были уволены, — сказал г-н Беренс. «Им за это хорошо заплатили. Добавьте зарплату к их служебным пенсиям, и они смогут прожить».

Мистер Колдер резко поднял глаза. Он знал мистера Беренса достаточно долго, чтобы игнорировать простой смысл того, что он сказал, и сразу перейти к мысли, стоящей за этим.

— Как вы думаете, на Бакса оказывалось какое-то давление?

«Это не невозможно. Материал был там. В его случае это была девушка. Ее родители были поляками. Джеффри оказал им хорошую услугу сразу после войны и стал крестным отцом их маленькой дочери.

— Папочка Длинноногий, — сказал мистер Колдер, почесывая голову своего оленьего гончего Расселаса, растянувшегося под столом для завтрака.

— Вам хорошо, что вы глумитесь, — сказал мистер Беренс. «Я встретил девушку. Она очень красивая».

— Жена Бакса знала о ней?

— Если бы она знала, она бы сразу начала бракоразводный процесс. Она была именно такой женщиной».

— Будь она такой женщиной, Бакс бы от нее избавился.

— Он бы потерял работу.

Г-н Колдер, рассматривая этот вопрос, был склонен согласиться. Он знал, что в некоторых подразделениях Службы безопасности нарушение сексуального поведения считалось намного хуже, чем преступление, и почти таким же плохим, как идеологическое отклонение.

«Он мог бы прожить на свою пенсию».

— И выплачивал жене алименты?

— Он бы не умер с голоду, — сказал мистер Колдер. «Не нужно было вышибать ему мозги. Это не помогло».

-- Этот его коттедж, -- сказал мистер Беренс. «Он очень любил это. Он часто говорил об этом. Там он собирался уйти на пенсию».

"Так?"

«Я задавался вопросом, почему он должен был продать его».

«От вас у меня мурашки по коже», — сказал мистер Колдер. И Расселас из-под стола рокочуще зарычал, как будто следил за всем разговором.


Государственный секретарь Ее Величества по вопросам образования Дермот Николсон читал новости в своей элегантной квартире на Кэмпден-Хилл.

Он сказал своей сестре Норе, которая уволилась с поста вице-директора Оксфордского колледжа, чтобы вести домашнее хозяйство и писать для него речи: «Полковник Джеффри Бакс. Знаем ли мы Джеффри Бакса? Имя кажется знакомым.

— Разве не так звали человека, который был здесь несколько недель назад и задавал вам кучу вопросов?

— О, это был тот парень? Я думал, что где-то видел это имя.

«Чего он хотел? Вы когда-нибудь узнавали?

— Это была какая-то плановая проверка.

«Мы стали настолько заботиться о безопасности, — сказала мисс Николсон, — что с тем же успехом могли бы жить в тоталитарном государстве под контролем гестапо».

Мисс Николсон, интеллектуальная либералка, часто говорила подобные вещи в письмах в прессу и на публичных собраниях, возможно, потому, что она никогда не жила в тоталитарном государстве и не имела опыта работы в гестапо. . .

Профессор Юлиус Готтлиб, гражданин Чехословакии по рождению и гражданин Великобритании по натурализации, читал новости в своей служебной квартире в Нортумберленд-корте. Он взял восемь разных воскресных газет и во всех нашел эту историю с небольшими отличиями и приукрашиваниями. Он явно был основан на официальном рекламном проспекте.

Когда он закончил читать, зазвонил телефон. Он долго колебался, прежде чем ответить, но когда он это сделал, это была только его дочь Паула. Она уехала в Хенли на выходные.

— Это прекрасно, — сказала она. — Ты должен был прийти.

— Я хотел, — сказал профессор. — Но у меня было слишком много работы.

— Лучше бы тебе искупаться и полежать на солнышке, чем беспокоиться об этой дурацкой бумажке. Фриц наслаждается этим, как и всем остальным. Он подрался с другой собакой. И он упал в реку, и на него освистал лебедь».

— Хорошо, — сказал профессор. "Хороший." Он говорил рассеянно. Когда его дочь повесила трубку, он, казалось, не спешил приступать к неотложной работе, которая задержала его в Лондоне в эти прекрасные июньские выходные. Он сидел на подоконнике, наблюдая, как поток машин петляет по Нортумберленд-авеню и сворачивает на Уайтхолл-плейс. Телефон снова зазвонил. . .

В четверг днем присяжные следователя без труда пришли к выводу, что полковник Джеффри Бакс покончил с собой, когда его душевное равновесие было нарушено. Сочувствие было выражено его вдове.

В воскресенье утром премьер-министр позавтракал в Чекерсе с премьер-министрами пяти новых независимых африканских государств. Ему показалось, что они выглядели вежливо удивленными скромным беконом, яйцами, тостами и мармеладом.

«Что, черт возьми, они ожидали, что я буду есть, — сказал он своему личному секретарю, когда последний из его гостей ушел, — голову кабана и амброзию?»

«Я предполагаю, что представление Нвамбе о подходящем завтраке было бы головой лидера оппозиции, закипевшей в молоке», — сказал личный секретарь. — Ваша следующая встреча через пять минут. Они все прибыли. Я положил их в маленькую библиотеку.

Премьер-министр переключился на проблему, которая беспокоила его гораздо больше, чем болезни роста новых африканских государств. Он сказал: «Мне нужны эти бумаги. Особенно то странное письмо, которое мне написал Готлиб.

Он обнаружил, что его ждут четверо мужчин. Ян Мавер, глава DI5, вице-маршал авиации Пуллейн, исполняющий обязанности главы DI6 — его босс был в Америке, вовлеченный в один из их бесконечных споров с ЦРУ, — и коммандер Эльфе из специального отдела. Все это премьер-министр знал лично. Лицо четвертого человека было незнакомым, и даже когда Мавер представил мистера Фортескью, ему потребовалось некоторое время, чтобы узнать его. Затем он вспомнил, что этот степенный и респектабельный на вид мужчина якобы был банковским менеджером, а на самом деле контролером и казначеем кучки головорезов средних лет, известной как «Э» (или Внешнее) отделение Постоянной объединенной службы. Комитет разведки. Когда премьер-министр, вступая в должность, взвалил на себя, среди прочих нежелательных бремен, высшую ответственность за все вопросы безопасности, его предшественник объяснил ему: «Если есть работа настолько сомнительная, что ни одно ведомство не справится с ней, мы отдаем его в отделение «Е».

Премьер-министр еще раз взглянул на мистера Фортескью, который посмотрел на него ласково, но твердо, как будто готовясь отказать ему в овердрафте. Интересное лицо, подумал премьер-министр. Мало чем отличается от Артура Бальфура в среднем возрасте.

— Вы занятые люди, — сказал он, — и я приношу свои извинения за то, что помешал вам всем четверым в воскресенье. Если бы я имел более точное представление о том, что это за беда, я бы, наверное, отпустил вас троих. Он улыбался мальчишеской улыбкой, которая в прежние времена покоряла сердца многих его избирателей, а теперь собирала высокие рейтинги ТАМ на телевидении. — Но дело в том, что, хотя я и беспокоюсь, я совсем не уверен, кому из вас, джентльмены, придется взять на себя мои заботы за меня. Я изложу вам проблему в двух словах. Нападают на некоторых ключевых фигур в моем правительстве. Вы должны выяснить, кто это делает. И ты должен это остановить».

Мистер Фортескью, который сам был знатоком ведения конференций, обнаружил, что восхищается техникой премьер-министра. Сначала нежное вступление. Потом резкий шлепок.

— Понял , премьер-министр? — сказал Мавер.

— Это слово я использовал. Я не могу быть более конкретным, пока вы, джентльмены, не узнаете об этом больше. Их добиваются. Не со стороны оппозиции, что было бы естественно, или со стороны прессы, что было бы понятно, а со стороны какого-то частного агентства или группы лиц, которые, похоже, полны решимости сместить это правительство с поста».

Премьер-министр заметил быстрый взгляд, которым Мейвер выстрелил в Пуллейна, но не подал виду. Он записал это как еще одну статью на дебетовый счет начальника ДИ5. Предшественник Мавера, словоохотливый, пьяный, неумелый ирландец, нравился ему гораздо больше, чем холодный, сдержанный, бесспорно работоспособный шотландец.

«Я думаю, — продолжал премьер-министр, — что, когда вы услышите факты, вы согласитесь, что у меня есть некоторые основания для беспокойства. Несколько месяцев назад ко мне пришел сэр Уильям Хэмсон, один из самых высокопоставленных чиновников налоговой службы и человек, проделавший большую часть работы над прошлогодним бюджетом, и сказал, что хочет уйти в отставку. До выхода на пенсию ему оставалось восемь лет. Это было крайне неудобно, хотя и не катастрофично, как оказалось, потому что у него был заместитель, способный выполнять свою работу. Но это могло расстроить все наши финансовые планы. Сэр Уильям не назвал мне причины, кроме того, что сказал, что устал. Я указал, что он потеряет значительную часть своей пенсии. Поскольку у него были личные средства, это его не беспокоило. Нам, конечно, пришлось его отпустить. Сейчас он на юге Франции и, кажется, поправил свое здоровье и настроение. Сам по себе такой инцидент ничего не значил. Два месяца назад ко мне пришел Дермот Николсон, который, как вы знаете, является министром образования и, следовательно, отвечает за наиболее важное мероприятие этой сессии — мероприятие, успех которого может решить разницу между поражением и победой. Я сразу вспомнил Хэмсона. Была такая же просьба – освободить от должности. То же отсутствие каких-либо правдоподобных причин. Одинаковый . . . Мне трудно подобрать нужное слово. . . это было нечто гораздо более сильное, чем депрессия. В этом была доля страха. И фон безнадежности. Премьер-министр сделал паузу, а затем добавил: «Если бы его врач сказал ему в то утро, что у него неоперабельный рак, я должен был бы ожидать примерно такой же реакции».

Четверо мужчин неловко пошевелились в своих креслах.

-- Я полагаю, -- сказала Эльфе, -- что он не был...

«Я случайно знаю, что со здоровьем Николсона вообще все в порядке. Позвольте мне закончить. Две недели назад мне пришлось послать за профессором Юлиусом Готтлибом. Вы все примерно знаете, в чем заключается его работа, я полагаю? Он является ведущим экспертом в области градостроительства в мире. Это признают даже американцы. Несколько месяцев назад по моей просьбе он завершил первый набросок «Белой книги по планированию». Это было не идеально, но поверьте мне, это было на два десятилетия раньше всего, что когда-либо видела эта страна. Заинтересованные ведомства, особенно Министерство финансов и Министерство сельского хозяйства, нащупали в нем несколько дыр, но не смогли его устранить. Когда все критические замечания были собраны, Готлиб должен был составить окончательный вариант. Теперь он говорит, - премьер-министр снова сделал паузу, на этот раз не для эффекта, как подумал мистер Фортескью, а потому, что он был действительно взволнован и зол, - теперь он говорит, что не чувствует себя готовым к этой работе. Он думает уйти в отставку. У него есть шале в Швейцарии, в Верхнем Во. Я считаю, что он известен своими полевыми цветами. Он решил уйти в отставку и сделать его своим постоянным домом».

Коммандер Эльфе сказал: «Это настораживает, премьер-министр. Но обязательно ли это политическое?»

«Когда образование и планирование являются двумя краеугольными камнями этой сессии? Что скажут люди — точнее, что скажет пресса, — если нам придется сказать им, что главный архитектор нового законопроекта об образовании бросил губку, а главный советник правительства по планированию отказался закончит свою Белую книгу и уедет в Швейцарию собирать полевые цветы?»

-- Это было шесть месяцев назад, -- сказал Пуллейн своим точным голосом, -- когда Хэмсон ушел. Два месяца назад, когда вы впервые забеспокоились о Николсоне. Две недели назад, когда Готлиб пригрозил бросить ему руку. Никаких шагов не было предпринято?

— Да, — сказал Мавер. «Это выглядело как вопрос домашней безопасности, поэтому его передали нам. Мы поставили на это одного из наших самых надежных людей. Он разговаривал с Николсоном и Готлибом.

«Пришел ли он к какому-либо выводу в результате этих переговоров?»

«Мы не знаем. Он покончил жизнь самоубийством неделю назад».

— Значит, вы говорите о полковнике Баксе?

"Да."

— А сам он был под следствием?

Мавер покраснел и сказал: «Конечно. И была предыстория, которая могла объяснить это. Мы еще не очень далеко продвинулись с этим. Но вполне возможно, что его шантажировали и завели слишком далеко».

— Ну, такова позиция, господа, — сказал премьер-министр. «Это может быть организованное давление со стороны какой-то недобросовестной группировки в этой стране. Я не имею в виду официальную оппозицию. Но есть много экстремистских группировок, которые не остановятся на этом. Это может быть иностранное вдохновение. В настоящий момент я могу назвать четыре страны, которые много сделали бы для того, чтобы дискредитировать нынешнее правительство. Или это может быть простой шантаж. Я оставляю вас, джентльмены, расставить между собой приоритеты ведомств. Я просто хочу, чтобы это прекратилось ».

Своему секретарю, когда все они ушли, он сказал: «Вы понимаете, что все премьер-министры должны жить в соответствии с энтузиазмом своих предшественников? Из-за привычек Ллойд Джорджа из мелкой буржуазии мне приходится приглашать на завтрак официальных гостей. Из-за мальчишеского увлечения Уинстона копами и грабителями мне приходится притворяться, будто я лично отвечаю за безопасность. Вы помните ту вещь, которую он написал?

Личный секретарь не помнил, но, будучи хорошим личным секретарем, он смог приложить руку к рекомендации, которую требовал его работодатель. Он достал с библиотечной полки потрепанный том оливково-зеленого цвета, нашел место и прочел: «'. . . заговор и контрзаговор, уловка и предательство, крест и обман, истинный агент, ложный агент, золото и сталь, бомба, кинжал и расстрел, переплетенные в текстуру настолько запутанную, что это кажется невероятным, но правдивым, высшие офицеры секретной службы наслаждались этими подземными лабиринтами и выполняли свою задачу с холодной и молчаливой страстью ».

«Я не заметил, чтобы они упивались, — сказал премьер-министр. — А ты?

Ян Мавер и мистер Фортескью вместе отправились обратно в служебной машине. Мавер ничего не сказал, пока они не приблизились к окраинам Лондона. Затем он закрыл стеклянную панель, чтобы отключить водителя, и сказал: «Премьер-министр упомянул три возможных объяснения. Есть еще по крайней мере два, которые он пропустил».

— Да, — сказал мистер Фортескью.

«Все это может быть совпадением. В наши дни на государственной службе люди довольно быстро сходят с ума. И все трое из упомянутых им людей имели личные средства. У них не было причин убивать себя, продолжая выполнять работу, которая им не по силам».

— Нет, — сказал мистер Фортескью. — А ваше другое объяснение?

«Другое возможное объяснение состоит в том, что премьер-министр сильно преувеличил все происходящее, предлогая избавиться от меня. Боюсь, я ему не очень нравлюсь.

Г-н Фортескью никак не прокомментировал это.


В следующий понедельник Дермонт Николсон вернулся в свою квартиру в Кэмпден-Хилл сразу после полуночи. Угрожаемое ночное заседание Палаты не получило развития. Он с нетерпением ждал ночного колпака и постели.

Его ключ вошел в замок, но он не смог его повернуть, а когда снова попытался вытащить, то обнаружил, что ключ застрял. Он позвонил в звонок. Ничего не произошло. Его сестра очень редко ложилась спать раньше полуночи и вряд ли спала.

Кто-то или что-то переехало в квартиру.

Послышался неопределенный шаркающий звук, и когда он наклонил голову, чтобы прислушаться, ему показалось, что он услышал слабый стон.

Внезапной паники он грохнул дверью, закричал, уперся в нее плечом, потом повернулся и помчался вниз. Был ночной портье, у которого была отмычка.

— Если ваш ключ застрял в замке, сэр, — сказал он, — бесполезно пытаться использовать мой мастер-ключ. Нам придется выломать дверь, и полиция сделает это быстрее, чем мы.

— Быстрее, — сказал Николсон. "Торопиться. Что-то случилось с моей сестрой. Возможно, у нее был инсульт».

Детектив сержант Хэллоус, ночной дежурный у ворот Ноттинг-Хилл, прибыл через пять минут. Он и полицейский водитель поднялись, неся с собой набор инструментов для взлома. Им потребовалось еще три минуты, чтобы разобраться с входной дверью. Николсон протиснулся мимо них и направился прямо в спальню сестры. Она была привязана к краю кровати простынями и заткнута рот полотенцем. Узлы были так свирепо затянуты, что Николсон ничего не мог с ними поделать. Он взял с туалетного столика ножницы, но руки у него дрожали, и он их выронил. Сержант прорезал простыни ножом; как только кляп выпал у нее изо рта, мисс Николсон начала кричать. . .

«Я должен объявить, — сказал премьер-министр Палате представителей в среду, — новость — лично для меня это очень печальная новость — о том, что достопочтенный член Бернем-Хит вынужден был подать мне в отставку с поста министра». для образования. Он сделал это по совету врачей. Я еще окончательно не определился с преемником, но могу заверить палату, что политика правительства в области образования не изменится».

Об этом заявил представитель оппозиции. «Хотя мы сочувствуем премьер-министру за то, что он потерял еще одного члена своей и без того истощенной команды, нам должно быть интересно узнать, от чего именно страдал покойный министр образования? Может быть, ему надоел законопроект об образовании…

Остальное было потеряно в реве протеста правительства и смеха оппозиции.

В ту же среду мистеру Колдеру и мистеру Беренсу позвонили домой. Мистер Беренс сказал своей тетке: «У меня есть дела в городе. Возможно, я останусь в клубе на несколько ночей.

Его тетя сказала: «Ты же знаешь, что мне не нравится, когда меня оставляют здесь одну».

— Почему бы тебе не навестить Миллисент?

— Утомительно, что ты не мог предупредить меня больше.

Мистер Колдер вытащил свою старую машину из дровяного сарая. Расселасу, который загорал в своем любимом месте за поленницами, он сказал: «Сегодня вечером вернусь». Большая собака вздохнула точно так же, как мисс Беренс.

Г-н Фортескью обычно работал в Вестминстерском отделении банка London and Home Counties Bank. Но у него были другие должности. Тот, который он использовал в официальных случаях, находился в Ричмонд-Террас-Мьюз, и именно здесь его нашли мистер Колдер и мистер Беренс.

Когда он закончил говорить, мистер Колдер сказал: «Не существует ли опасность того, что наши провода пересекутся по этому поводу? По большей части это похоже на обычную полицейскую работу».

— Я согласен, что в этом есть полицейский взгляд, — сказал мистер Фортескью. «Поскольку речь идет о безопасности министров, в этом участвует специальный отдел. Эльф будет отвечать за эту сторону. DI5 и полиция. В целом, однако, было решено, что у вас должна быть полная свобода действий.

Г-н Беренс сказал: «Я немного знал Готлиба. Я познакомился с ним в сороковых, когда он впервые приехал в Англию. Я мог бы поговорить с ним.

— Тогда я начну с Николсона, — сказал мистер Колдер. . .


— Это был свинарник, — сказал детектив-сержант. «Они сделали все грязное, что только могли придумать. На полу, в кроватях, везде. Разобрались, как могли, но есть кое-что — ну иди посмотри».

Он провел их в гостиную. Кто-то разбил стекло на каждой из полудюжины картин на стене и измазал их грязью. Это были изображения цветов, оригиналы из огромного фолианта Монтессор. Приглядевшись, мистер Колдер увидел, что разбито не только стекло. Название каждого растения было написано на медной пластине внизу каждой картины. Кто-то прочертил их несмываемым карандашом и напечатал слово PANSY .

— Дело не только в картинках, — сказал Хэллоус. — Это тоже книги. Кто-то сильно потрудился над этой маленькой работой.

На встроенных книжных полках между окнами стояло несколько сотен книг. Корешок каждой книги был вырван ножом.

— Мы не знаем, что они сделали с его сестрой, — сказал Хэллоус. — Она в частном доме престарелых. Может быть, она сможет нам что-то сказать, когда к ней вернётся разум.

— Они что-нибудь взяли?

«Николсон говорит, что они взяли немного денег из стола, но им были нужны не деньги. Это была неприятная работа».

— Я согласен, — сказал мистер Колдер. Он сформулировал свой следующий вопрос деликатно, понимая, что это может обидеть. «Увидев, что он был высокопоставленным министром кабинета, я подумал, не могли ли быть приняты какие-то особые меры. Я знаю, что полиция не может круглосуточно следить за всеми этими людьми…

— Его охраняли, — сказал Хэллоус. «Работу выполняла частная служба».

"Частный?"

"Это верно. У нас так мало полицейских, что правительственные ведомства в последнее время начали использовать частные наряды. На самом деле, некоторые из них — бывшие полицейские».

— Кажется, они ошиблись в этом случае.

Прозвенел дверной звонок.

Хэллоус сказал, подходя к ней: «Они не поскользнулись. Их бросили. Я попросил главу фирмы прийти в себя. Это, наверное, он сейчас. Он может рассказать вам об этом».

Мистер Коттер, управляющий директор и основатель компании «Коттерс детективс», был коренастым краснолицым мужчиной с густыми усами. Он пожал руку мистеру Колдеру и сказал: «Плохое дело. Мне пришлось отдать Ромилли его карты. Нет альтернативы. Я не знаю, была ли это стопроцентная его вина. Во всяком случае, он никогда меня раньше не подводил.

"Что случилось?"

— Кто-то позвонил ночному портье, сказал, что он секретарь Николсона. Министр был задержан на встрече в Финчли. Не мог бы Ромилли забрать его машину со двора Дома, отвезти ее в Финчли, забрать старика и вернуть его в Вестминстер. Это было правдоподобно. В конце концов, его основная работа — присматривать за министром.

- Когда этот человек позвонил, - сказал мистер Колдер, - он действительно сказал Ромилли ?

Мистер Коттер на мгновение задумался, а затем сказал: «Да. Я думаю, что он сделал. Почему?"

«Если бы он знал имя дежурного человека в любой момент времени, можно было бы утверждать, что он довольно близко знает вашу установку. Сколько у вас мужчин на такой работе?»

«Это команда из трех человек. Они делают десятичасовые растяжки. Это дает им что-то вроде собачьей вахты.

— Кто остальные двое?

Мистер Коттер бросил взгляд на сержанта Хэллоуза, который сказал: — Все в порядке. Мистер Колдер из службы безопасности. Он помогает нам».

— Понятно, — сказал мистер Коттер. «Двумя другими моими людьми на этом задании были Энджел и Лори». Он сухо добавил: «Они оба надежные люди».

— Фрэнк Энджел, — сказал мистер Колдер. «Маленький, смуглый, толстый и валлийский?»

"Это он. Ты его знаешь?"

«Я работал с ним на одной или двух работах в Бленхейме, — сказал г-н Колдер. Атмосфера как будто стала легче.


Г-н Беренс был лично знаком с главой архива и, таким образом, смог попасть внутрь, чтобы увидеть этого наиболее тщательно охраняемого из всех чиновников министерства внутренних дел и министерства обороны. Он сказал: «Мне нужны ваши полные записи о Готлибе. Файлы X и Y, пожалуйста.

«Вы не хуже меня знаете, — сказал начальник архива, — что вы не можете просматривать дело Y без разрешения Кабинета».

Мистер Беренс положил свою власть на стол. Начальник архива внимательно прочитал его и позвонил.

Подоспевшему в ответ этому серьезному молодому человеку с лицом средних лет он сказал: «Это мистер Беренс, Смайт. Покажите ему файлы X и Y на профессора Джулиуса Готлиба.

Смайт сказал в манере Дживса: «Не соблаговолите ли вы пройти сюда, сэр», и провел мистера Беренса в комнату в подвале здания, где в пронумерованных картотечных шкафах находилось достаточное количество взрывчатки, чтобы взорвать обоих. стороны Уайтхолла. Он отпер один из шкафов, вытащил две папки, одну толстую, а другую тонкую, поставил стол и стул и сказал: «Предоставляю вам это, сэр».

Перелистывая папки, мистер Беренс улыбался про себя. Он знал о принципах, по которым была построена эта конкретная комната, и знал, что любой, кто имеет доступ к файлу Y, не только просматривается, но и обычно фотографируется.

Закончив, он коснулся звонка. Сделав это, он снова улыбнулся. Он знал, что все, что ему нужно было сделать, это сказать, не повышая голоса: «О, Смайт…» — и хранитель бумаг снова появился бы. Сделав это, он продемонстрировал бы, что знает, что не только за каждым его движением следят, но и что в комнате есть звук.

Мистер Беренс ничего подобного не делал. Он давно перерос любое желание устраивать бессмысленные демонстрации собственного опыта.

После приличного перерыва снова появился мистер Смайт.

«Большая часть этого файла Y, — сказал мистер Беренс, — состоит из резюме и уточнений. Я полагаю, что подлинники документов — стенограммы допросов и так далее — были слишком громоздкими, чтобы их подшивать. Где они будут храниться?»

— Если бы их оставили, — сказал Смайт, — думаю, они были бы в Бруклендсе. Или, может быть, в Стейнс.

Мистер Беренс поблагодарил его. Поскольку тогда было без четверти час, он решил пообедать, прежде чем сразиться с Готлибом.


Девушка, открывшая дверь в Нортумберленд-Корт, была, как заметил мистер Беренс даже в тусклом свете передней, хорошенькой. Когда она провела его в гостиную, он передумал. Красотка была неправа. Глупое слово в любом человеческом контексте. Она была привлекательна, с привлекательными темными волосами, яркими глазами, хорошей фигурой и молодостью.

Она прогнала таксу с дивана. «Мы всех наших такс зовем Фриц, — сказала она. «После того, как собака в той полосе была в «Дейли миррор» . Ты помнишь? Это Фриц Третий. Он самый милый и самый непослушный из всех. Папа без ума от него.

Она ушла звать отца. Мистер Беренс сам не был восприимчивым человеком, но мысленно отметил обаяние мисс Готтлиб, поскольку привлекательная девушка могла быть существенным фактором в любом уравнении.

Профессор Готлиб, вошедший в этот момент, оказался невысоким мужчиной, напоминавшим горбатого, с коричневым лицом и копной снежно-белых волос. Он, как и его дочь, был дружелюбным. Но г-ну Беренсу было ясно, что он обороняется. Они немного поговорили о войне. Профессор покинул Чехословакию летом 1940 года и осенью того же года добрался до Англии окольным путем, через Грецию и Турцию. После проверки ему разрешили работать над бомбами глубокого проникновения, где его теоретические знания в области электроники оказались ценными. Он также работал над взрывателями ДЗ, а в конце войны - над управляемыми ракетами.

-- Любопытно, если подумать, -- сказал профессор. «Первые двенадцать или пятнадцать лет своей профессиональной жизни я работал над проектами планирования — в моей стране, в Швеции, Дании и Америке. Я надеялся придумать новые и лучшие города для людей. Потом целых шесть лет я работал над разрушением. Я помогал рушить целые города — мне было жалко людей в них, конечно. Но даже когда я это делал — да, даже когда на меня падали бомбы в Лондоне, — я не мог не сказать себе: мы расчищаем путь для гигантской реконструкции, реконструкции, какой мир еще не видел. ” На мгновение глаза профессора загорелись старым энтузиазмом. Свечение погасло. «Шанс был упущен», — сказал он. — И больше никогда не придет.

— Если он пропущен, — сказал мистер Беренс, — это не будет вашей виной. Когда ваша статья будет опубликована…

«Ах, моя статья, — сказал профессор, — боюсь, что на нее слишком сильно полагались. Вы не можете изменить человеческую природу с помощью листа бумаги».

«Вы не можете, если это не опубликовано».

Профессор резко поднял голову. «Я надеюсь, — сказал он, — что вы не собираетесь переводить очень приятный разговор в русло политики».

«Я не политик, — сказал мистер Беренс. «Я полицейский. Своего рода. Я могу показать вам свои удостоверения, если хотите.

— Не беспокойтесь, — сказал профессор. — Меня предупредили, что вы можете прийти. Однако мне не объяснили, как вы можете помочь.

«Я могу помочь, — сказал он, — если вы расскажете мне, что происходит».

"Глупости. Глупые вещи. Вещи, о которых вряд ли хочется говорить». Он колебался. "Буквы. Телефонные звонки. У нас было слово для этого в моей стране. Надельстич . Вы бы перевели это как уколы булавкой.

"'Когда это началось?"

— Около шести месяцев назад.

— Вы сразу сообщили об этом?

«Нет, пока не стало — неприятно. Нет, пока это не начало вовлекать мою семью так же, как и меня. Паула, моя дочь, получила их однажды утром. Они сделали ее больной».

Говоря это, профессор подошел и открыл ящик своего стола. Теперь он протянул мистеру Беренсу папку размером с открытку. На внешней стороне было напечатано: «Подарок милой девушке». Он раскрылся в цепочку связанных фотографий. Они были настолько отвратительны, что даже у мистера Беренса сморщились губы.

Он спросил: «Полиция пыталась установить их происхождение?»

«Я их никому не показывал. Пола запретила. Мысль о необходимости давать показания…

— Это было бы нехорошо, — согласился мистер Беренс. — Могу я оставить их на время?

— Пожалуйста, — сказал профессор. — Я никогда не желаю их снова видеть.

Мистер Беренс сделал паузу, прежде чем сформулировать свой следующий вопрос. Он сказал: «Эти письма и сообщения. Были ли они просто общими вещами? Или было что-то конкретное?»

«У полиции есть письма. Я не могу вспомнить, что говорили по телефону».

"Конечно, нет. Но какую линию они выбрали? Чистая ксенофобия? «Иди домой, чехословацкий». Что-то в этом роде?" Он сделал паузу призывно.

-- Так оно и было, -- согласился профессор.

Он лжет, подумал мистер Беренс. И он будет продолжать лгать. Потому что он был напуган. В данный момент я больше ничего от него не получу.

Он сказал: «Я оставлю вам этот номер телефона. Это в Лондонском кодексе. Кто-то там сможет немедленно связаться со мной, если я понадоблюсь. Он попрощался. . .


Ричард Редмэйн допил свой виски, взял вторую и сказал мистеру Колдеру: «Чертовски стыдно. У старика лучшая перспектива на посту министра образования, которая была у этой страны в этом столетии. Вы думаете, что я предубежден, потому что я его секретарь. Возможно, я. Но я могу сказать вам это. Без Николсона мы никогда не проведем этот законопроект».

«Премьер-министр сказал, что у него есть способный заместитель, который продолжит ту же политику».

«Способный заместитель моей ноги. Моррис — старая женщина.

Они находились в пабе рядом со станцией метро «Сент-Джеймс-Парк», где большую часть времени обслуживал младший персонал из Уайтхолла.

Мистер Колдер сказал: «Я полагаю, что нет никаких шансов, что он передумает».

"Вовсе нет. Он выполнил все свои планы. Как только его сестра сможет переехать, они оба уедут в Канаду.

«Почему Канада?»

— Вот откуда его семья. Он говорит, что у них там тоже очень эффективная служба безопасности. Если они говорят, что будут заботиться о тебе, они делают это».

«Мы купили его, — сказал мистер Колдер. «Послушайте, вы знали Николсона не хуже других. Лучше, чем большинство. У вас есть какие-нибудь идеи, почему — или, что более важно, как кто-то мог на него напасть?

— Помимо политики, вы имеете в виду?

«Кроме политики. Это была не первая атака, не так ли?

«У него были письма. И телефонные звонки. Такие вещи получает каждый публичный человек».

«Общее оскорбление? Или конкретный?»

— Я не слежу за тобой.

Мистер Колдер терпеливо сказал: «Есть два способа напасть на публичного человека. Вы можете придраться к какой-нибудь крупной, широко распространенной лжи. Если этот человек еврей, он финансово мошенник. Если он учился в Лондонской школе экономики и носит красный галстук, он коммунист. Если он холостяк, то он гомосексуал. Если вы будете повторять ложь достаточно долго и громко, кто-нибудь в конце концов поверит ей. Другой метод — вспомнить какой-нибудь случай из их прошлой жизни. Это может быть что-то совершенно глупое, что не имело бы значения и двух пенсов, если бы это были вы или я, но которое может быть преувеличено до невероятных размеров, если вы публичный человек. Если вы понимаете, о чем я?"

— Да, — сказал Редмэйн. — Я точно знаю, что ты имеешь в виду. Он сидел, глядя в свой стакан, а затем сказал: «Ну, он был холостяком…»


Утилизация бумаги — постоянная головная боль государственных ведомств. Некоторые из них можно уничтожить, а некоторые, безусловно, нужно держать под рукой, но большая их часть относится к тому среднему классу документов, в которых никто не видит никакой непосредственной пользы, но которые, вероятно, когда-нибудь могут понадобиться. Заполнив заброшенный автомобильный завод недалеко от Стейнс-Бридж, отдел документации теперь занял авиационный ангар в Бруклендсе и быстро заполняет и его.

«Пять кубических ярдов бумаги в неделю», — сказал хранитель мистеру Беренсу. «И становится все хуже. У меня нет персонала, чтобы справиться с этим».

Мистер Беренс сочувствовал. Он обнаружил, что небольшое сочувствие имеет большое значение для мелких чиновников. — Я сам поищу, — сказал он, — если вы только направите меня на правильный путь. Например, я думаю, что вы индексируете этот материал по отделам. Бумаги, которые мне нужны, пришли бы из старой МИ-5.

— Худший из всех, — сказал смотритель.

«Я также могу назвать вам примерный год происхождения. Это должно было произойти в Бленхейме в конце 1940 года».

«Когда это должно было быть подано?»

— Наверное, после окончания войны.

«Мы получили много вещей из Бленхейма в 1946 году. Но это все в Стейнс».

Мистер Беренс отправился в Стейнс.

Вечером того же дня он откопал связку желтых докетов. На них были пометки: «Обычные протоколы допросов: нояб.-дек. 1940. А.Л.». Они оказались на удивление неполными.

Он прочитал их, а затем нажал кнопку звонка. Когда чиновник перетасовывал карты, мистер Беренс сказал ему: «Кто-нибудь еще просматривал в последнее время эти записи?»

Чиновник сказал, что он действительно не может сказать. Каждый день приходили самые разные люди, чтобы посмотреть газеты. Все, что ему нужно было сделать, это довольствоваться их полномочиями. Он не мог вести учет того, какие бумаги они просматривали.

Г-н Беренс подумал, что если вы платите людям так же мало, как они, вероятно, платят этому конкретному государственному служащему, то напрасно ожидать какого-либо энтузиазма или эффективного обслуживания. Он вернулся в Лондон.

Он забронировал себе номер в «Дон-ин-Лондон» (или «Дилли-клуб»), который занимает два больших дома к северу от стадиона «Лордс Крикет Граунд» и предлагает худшую еду и лучшее вино в Лондоне. Также в нем есть уникальная библиотека классической порнографии и несколько полных собраний произведений Диккенса, Троллопа и Теккерея. Г-н Беренс всегда использовал DIL, когда мог, так как он мог рассчитывать на встречу со своими приятелями.

«Я так понимаю, что Сэнд-Дуглас сейчас в Лондоне, — сказал он мистеру Колдеру. «Я хотел поговорить с ним — он был в Бленхейме в 1940 году. Вы, наверное, его помните. Почему бы тебе не присоединиться к нам за ужином?

— После обеда, — твердо сказал мистер Колдер.

В семь часов мистер Беренс вышел из метро Бейкерлоо на станции Мальборо-роуд и направился к улице. Вечерняя суматоха закончилась, и длинный эскалатор почти опустел. Мистер Беренс степенно поплыл вверх, погруженный в размышления. Наверху он отказался от своего билета и поковылял на улицу.

На Финчли-роуд было очень мало людей. Г-н Беренс заметил полицейского, целеустремленно прогуливавшегося по противоположному тротуару, что наводило на мысль, что он заканчивает дежурство и направляется домой. Мистер Беренс перешел дорогу. Дойдя до тротуара, он так резко остановился, что человек, шедший позади него, врезался в него.

Мистер Беренс обернулся, посмотрел на него и сказал: «Почему вы преследуете меня?»

«О чем тут жесть, — сказал мужчина. Он был полным, лысым и ничем не примечательным, если не считать искривленной верхней губы, из-за которой, казалось, ему было трудно произносить речь.

— Вы следили за мной больше часа, — сказал мистер Беренс. — И делает это очень плохо.

— Вы делаете здесь ошибку, — сказал мужчина. Мистер Беренс преградил ему путь, и он уклонился в сторону, чтобы пройти мимо него.

Мистер Беренс взмахнул зонтом и с силой вонзил его металлический наконечник мужчине в промежность. Мужчина издал крик.

-- Ну, -- сказал полицейский. — Что это?

Мужчина согнулся пополам, потерял дар речи. Мистер Беренс сказал: «Этот джентльмен сам себе досаждает. Он приставал ко мне и пытался продать мне самые неприятные картины».

— Это ложь, — сказал мужчина. Но его глаза метались из стороны в сторону. «Я никогда ничего ему не делал. Он ткнул меня своим зонтом».

— Вы предлагали что-нибудь продать этому джентльмену?

— Конечно, нет.

— Они у него в кармане пальто, — сказал мистер Беренс.

— Это тоже ложь. Мужчина засунул руку в карман, и выражение его лица изменилось. Он вытащил папку размером с открытку. Когда он это сделал, он распахнулся, обнажив фотографии внутри.

— Не возражаешь, если я посмотрю на них? — сказал констебль.

— Это растение, — сказал мужчина. "Я никогда - "

Он передал констеблю, проскользнул мимо мистера Беренса и двинулся вверх по тротуару. Мистер Беренс, переворачивая зонт, поймал его ручкой за лодыжку. Мужчина скрестил ноги и тяжело упал.

— Вам придется пройти в участок, — сказал констебль. — Я так понимаю, вы предпочтете заряд, сэр.

-- Я обязательно это сделаю, -- сказал мистер Беренс. «Вот моя карточка. Я считаю постыдным, если нельзя посетить Лондон, не подвергшись вниманию таких людей.


Гарри Сэнд-Дуглас был очень крупным мужчиной с розовым лицом, копной железно-седых волос и глазами цвета незабудок. Он доел порцию мармеладного пудинга, отодвинул тарелку и закурил трубку.

— Я думаю, вы поступили совершенно правильно, — сказал он. — Надеюсь, ты сможешь сделать зарядную палку.

«На самом деле может быть трудно предъявить ему обвинение», — сказал г-н Беренс. «Все, на что я действительно надеялся, это избавиться от него. Он раздражал меня».

— Они продержат его всю ночь, — сказал мистер Колдер. Он присоединился к ним на этапе в порту. — Если вы пойдете в полицейский участок и снимете обвинение, его, вероятно, отпустят. Тогда мы могли бы повесить на него хвост и посмотреть, кто его нанимает. Это действительно было бы полезно».

— Это идея, — сказал мистер Беренс. — Я позвоню Эльфе сегодня вечером. Оригиналы допросов в Стейнсе были неполными. Кто-то их проходил. Но Гарри сказал мне, что дубликаты сохранились .

«Они были микрофильмированы, — сказал Сэнд-Дуглас. «Они были слишком громоздкими, чтобы их можно было хранить каким-либо другим способом. Когда я думаю о том количестве бумаги, которое мы исписали, допрашивая совершенно безобидных людей!»

«Где хранится микрофильм?»

— У меня есть идея, что это где-то в Оксфорде. Я могу узнать. Я спрошу у Хаппольда. Он отвечал за эту сторону».

— Боже мой, — сказал Беренс. — Хаппольд еще жив? Ему должно быть девяносто.

— Девяносто один, — сказал Сэнд-Дуглас. – И каждое утро купается в Черуэлле.

В половине одиннадцатого мистер Беренс сказал мистеру Колдеру. — Почему бы тебе не остаться здесь на ночь? Я уверен, они найдут тебе койку.

— Это мило с вашей стороны, — сказал мистер Колдер, — но я сказал Расселасу, что вернусь. Он будет волноваться, если я не появлюсь.

Он сел на последний поезд из Виктории в Суонли, взял свою машину, которую оставил там, и поехал обратно в Лэмпердаун под полумесяцем по тихим улочкам, пахнувшим дегтем и жимолостью. Вопрос о нападавшем на мистера Беренса дразнил его. Это был вопрос времени. Утро, вероятно, решит это. Он выбросил это из головы.

В полумиле от коттеджа маячил серый силуэт. Мистер Колдер резко затормозил и остановил машину перед полевыми воротами. Огромный пес подбежал к нему и остановился, склонив голову набок.

— Хорошо, — сказал мистер Колдер. «Сообщение получено и понято». Он открыл ворота и втолкнул свою машину внутрь. Это был небольшой уклон, и это была нелегкая машина, но в бочкообразной груди и коренастых ногах мистера Колдера была удивительная сила. Когда машину спрятали, он пошел домой.

Собака бежала вперед, молчаливая, как туча.

В двухстах ярдах от коттеджа слева разветвлялась грубо металлизированная дорога. Он вел к полю, которое сдавал в аренду фермер. Расселас медленно пошел вперед. На повороте пути он снова остановился.

Фургон был припаркован лицом к нему. Наружная дверь была открыта, и рядом с ней стоял мужчина. Мистер Колдер мягко повернулся и пошел обратно тем же путем, которым пришел. В пятидесяти ярдах дальше по дорожке в живой изгороди была брешь. Он пробрался через него на четвереньках и пробрался по внутренней стороне живой изгороди, пока не увидел верх фургона. Затем очень осторожно, дюйм за дюймом, он продвинулся вперед, пока не увидел весь фургон.

Мужчина стоял у открытой дверцы кабины, поставив одну ногу на ступеньку. Он смотрел на трассу и держал одну руку в кармане. Он выглядел удивительно бодрым. Мистеру Колдеру это не понравилось. Фургон предложил номера.

Полчаса прошли медленно. Потом раздался стук обутых ног о камень, и вырисовались еще три фигуры.

Расселас, который лежал почти поверх мистера Колдера внутри живой изгороди, напрягся, и его губы раздвинулись, обнажив длинные белые зубы. Мистер Колдер крепко сжал его голову.

Двое из вновь прибывших несли что-то тяжелое между собой. Он был похож на ящик с боеприпасами. Они открыли заднюю часть фургона, втолкнули его внутрь и забрались рядом с ним. Третий мужчина встал рядом с водителем. Под действием собственного импульса фургон бесшумно катился по рельсам. Когда он достиг дороги, мистер Колдер услышал, как завелся двигатель.

Не будучи человеком, который верил в риск против профессиональной оппозиции, г-н Колдер провел оставшиеся темные часы в канаве.

Без четверти четыре, когда небо белело и птицы начинали говорить, он пошел по тропе и осторожно подошел к своему коттеджу. Расселас двинулся рядом с ним. Они обошли двери и вошли через одно из боковых окон, которое мистер Колдер открыл длинным плоским ножом. Затем вместе они провели очень тщательный поиск. Они оба работали по зрению, но у Расселаса была дополнительная способность обоняния, чтобы помочь ему. И именно он раскопал обе мины-ловушки. Один находился под газовой плитой, приводился в действие газовым выключателем. Другой был в бачке туалета, приводимый в действие пробкой. Ни один из них не был оригинальным, но, как заметил г-н Колдер, был сделан очень аккуратно и профессионально.

Он позвонил мистеру Фортескью в его дом в Лезерхеде и дал ему регистрационный номер фургона, а также краткий отчет о том, что произошло.

Мистер Фортескью, который казался очень бодрым, хотя еще не было и шести утра, сказал: «Кто-то очень быстро связался с вами, не так ли?»

— Я думал так же, — сказал мистер Колдер. «И еще одно — это были обученные люди, работающие по дисциплине».

Наступило долгое молчание. Тогда мистер Фортескью сказал: «Когда вы приедете в город, вам лучше прийти в банк».

После завтрака мистер Колдер забрал свою машину и поехал обратно в коттедж. У него почти закончился бензин, но в его гараже была канистра. Когда он дернул дверь, она застряла, как это очень часто случалось. Он дал ему резкий рывок. Когда он это сделал, гараж распался, и дверь вышла ему навстречу.


Когда г-н Беренс прибыл в полицейский участок Swiss Cottage, он почувствовал, что что-то произошло. Сержант участка провел его прямо в комнату уголовного розыска, где он нашел детектива-инспектора Ларримора, совещавшегося с краснолицым детективом-сержантом и моложавым черноволосым суперинтендантом из Особого отдела.

— Что пошло не так, — любезно сказал мистер Беренс.

— Вы слышали? — сказал Ларримор.

— Я ничего не слышал, — сказал мистер Беренс, — но у вас у всех лица, как в мокрое утро понедельника, а я никогда раньше не видел, чтобы сержант резидентуры был приветлив, так что я догадался…

— Боюсь, — сказал человек из Особого отдела, — что нас надули. Вчера поздно вечером я получил инструкции от коммандера Эльфе, что в течение утра отсюда может быть освобожден человек и что за ним следует следить. Снаружи меня ждет бригада из двух машин.

"Затем - ?"

— Его освободили вчера в десять часов вечера.

"Что!"

Ларримор сказал: «Появились двое мужчин на машине. У них были полные учетные данные DI5. Они захватили пленника. Ответственный человек должен был вернуться…

Покрасневший сержант-детектив покраснел еще больше, и мистер Беренс догадался, что он был главным, и пожалел его.

«Легко быть мудрым после события, — сказал он. — Какие именно документы они предоставили?

— У них были удостоверения личности с фотографиями, сэр. Насколько я мог видеть, они были должным образом подписаны и имели официальную печать. И письмо на официальном бланке ответственному офицеру, разрешающее передачу. Но дело было не только в том, сэр…

Сотрудник Особого отдела резко поднял взгляд и сказал: «Что еще тогда?»

«Ну, сэр, трудно сказать — но они выглядели правильно. Когда я был рекрутом, мы прошли трехнедельный курс с сотрудниками службы безопасности. На самом деле, я думал, что узнал одного из них как инструктора на курсе. Это было некоторое время назад, конечно, и я, должно быть, ошибся…

Неловкое молчание было нарушено телефонным звонком. Ларримор ответил на звонок и сказал: «Это вам, мистер Беренс».

Это был мистер Фортескью. Он сказал: «Не могли бы вы немедленно прийти в банк. Используйте полицейскую машину. Он может высадить вас в аббатстве, и вы можете воспользоваться обратным путем. Не теряйте времени зря».

— Что-то случилось?

— Да, — сказал мистер Фортескью. — Колдер в больнице Грейвсенд. Он не мертв, но он далеко не в списке опасностей.


«Я получил сообщение в своем офисе в Уайтхолле, когда пришел туда сегодня утром, — сказал мистер Фортескью. «Колдер, должно быть, был в сознании, потому что он дал номер старшего домработника в Грейвсенде, и именно он позвонил мне. Должно быть, это произошло между шестью и девятью утра. Потому что Колдер уже позвонил мне. . ».

Он рассказал об этом мистеру Беренсу.

— Понятно, — сказал мистер Беренс. «Должно быть, он пропустил третью ловушку. Они очень тщательны, эти люди, не так ли? Вам удалось отследить фургон?

«Полиция отследила это. Его украли вчера в Боро.

«Примерно в какое время? Они знают?

«Раньше двух часов. Между одним и двумя». Прежде чем мистер Беренс успел что-либо сказать, мистер Фортескью остановил его.

«Я не упустил момент, — сказал он. — Возьмите это вместе с вчерашним делом в полицейском участке Свисс Коттедж, и в итоге получается то, о чем мне совсем не хочется думать. Насколько я понимаю, я должен встретиться с премьер-министром сегодня днем. И еще кое-что собрал. Мавер не приглашен на встречу.

Из кабинета мистера Фортескью было отчетливо слышно Биг Бен. Сначала четыре комплекта предупреждений, затем десять ударов часа. Только после того, как последний из них умер, один из них снова заговорил. Тишину нарушил мистер Беренс. Он сказал: «Конечно, всегда предполагалось, что что-то подобное может произойти. Это случалось достаточно часто в других странах. У нас никогда не было его здесь. Думаю, мне лучше съездить в Грейвсенд. Если Колдер все еще может говорить, ему будет легче говорить со мной, чем с кем-либо еще.

— Очень хорошо, — сказал мистер Фортескью. — Мне не нужно говорить тебе, чтобы ты был осторожен.

— Я буду крайне осторожен, — заверил его мистер Беренс.

Он был так осторожен, что ему потребовалось три часа, чтобы добраться до Грейвсенда, и он вошел в больницу через вход торговцев. Он нашел полицейского, стоящего в коридоре, ведущем к отдельным палатам, представился и был пропущен в приемную. Здесь он нашел сестру с мрачным лицом, сидящую за столом и охраняющую внутреннюю дверь. Она сказала: «Никто не может войти без разрешения доктора Хенфри».

-- Тогда, может быть, -- сказал мистер Беренс, -- вы будете любезны послать за доктором Хенфри.

Это было явное нарушение протокола. Сестры в больницах не бегают на побегушках у посетителей. Она позвонила в колокольчик, позвав привратника. Швейцар исчез, и воцарилась тишина.

Доктор Хенфри, появившийся пятью минутами позже, был высоким и рыжеволосым человеком, который был бы желанным дополнением к команде любой больничной команды по регби. Он сказал: «Если вас зовут Беренс, вы можете зайти на пять минут».

— Спасибо, — сказал мистер Беренс.

— Вам нужно переливание крови, доктор?

— Я дам вам знать, — сказал доктор Хенфри. — Пойдемте, мистер Беренс. И очень тихо, пожалуйста.

Кровать в комнате была полностью скрыта ширмами. Доктор Хенфри осторожно закрыл дверь и запер ее. Затем он передвинул ближайший экран, и мистер Беренс увидел мистера Колдера. Он сидел в постели и читал «Таймс» . На столике у его кровати лежали остатки пирога со свининой и две бутылки пива.

«Это не то, что мы любим давать нашим инвалидам на завтрак», — сказал доктор Хенфри с ухмылкой. «Особенно, когда они на пороге смерти. Но это все, что я мог сделать. Мне пришлось купить его самому и пронести контрабандой в ящике для инструментов».

-- Я так понимаю, -- сказал мистер Беренс, -- что вы не умираете?

— Верно, — сказал мистер Колдер. — Но вы и доктор Хенфри — единственные, кто это знает, и какое-то время так оно и останется. Депутация, посетившая мой коттедж прошлой ночью, оставила третью визитную карточку в виде нескольких фунтов гелигнита, управляемых тремблером и детонатором. Оставили в смотровой яме в моем гараже. Если бы я проехал по нему на машине, меня бы унесло в Иерихон. К счастью, я активировал его снаружи, стукнув дверью. Дверь ударила меня и заставила похолодеть. Но это также защитило меня. Я все еще был без сознания, когда появился молочник. Он посадил меня прямо в свой фургон, благослови его, и привез сюда. К тому времени я пришел в себя и понял, какой удачей все это было. Я мудрил доктора Хенфри, а он сделал все остальное.

— У меня здесь уже собралась толпа репортеров, — сказал доктор Хенфри. «Я сказал им, что вы можете выздороветь — если повезет и преданный уход. Тебе уже сделали три переливания крови.

— Отлично, — сказал мистер Колдер.

— Я лучше уведу мистера Беренса прямо сейчас, а то сестра начнет волноваться. Я покажу ему задний ход вдоль балкона.

Когда они остались наедине, мистер Колдер сказал: «Конечно, вы можете рассказать об этом Фортескью. Но никто другой. Я собираюсь убраться, как только стемнеет. Доктор Хенфри зовет меня.

— Я полагаю, вы идете под прикрытием?

"Мы оба есть. Мы воспользуемся услугами миссис Палфри.

«Это просто общая осторожность? . . или что-то особенное?»

Мистер Колдер был занят тем, что наливал вторую бутылку пива, и какое-то время не отвечал. Затем он сказал: — Взрыватель пластиковой взрывчатки под решеткой был настроен на микрометр. Мне не нужно было включать газ. Легкое прикосновение к выключателю привело бы его в действие. Когда я обездвижил его, я сделал несколько фотографий. Все это было прекрасно спрятано. Даже если бы вы наклонились, вы почти ничего не увидели бы. Все провода были обмотаны изолентой, а сами ленты были загнуты на концах в виде рыбьего хвоста. Помнишь того сержанта из школы подрывников? "Пять минут" дополнительной работы, джентльмены. Но это вполне может иметь значение между успехом и неудачей». Он всегда ловил концы своих лент как рыбий хвост . Именно когда я увидел эти записи, я решил действовать под прикрытием».


«В данный момент у меня на учете, — сказал мистер Фортескью премьер-министру, — двадцать мужчин и четыре женщины, любых двоих из которых — они обычно работают парами — я мог бы выделить для этого конкретного задания . Я выбрал Колдера и Беренса и позвонил им обоим в среду вечером. Линия, которую я использовал, уверяю вас, безопасна. Они оба видели меня в четверг утром. Это правда, что они пришли совершенно открыто, и мой офис на Ричмонд-Террас мог быть под наблюдением, хотя, как вам скажет коммандер Эльфе, меры предосторожности таковы, что кому-либо было бы очень трудно сделать это без наблюдения.

Командир Эльфе, который был единственным присутствующим, кивнул и сказал: «Не невозможно, но настолько сложно, что я думаю, что мы можем это исключить».

— В любом случае, — продолжал мистер Фортескью, — Колдер и Беренс были не единственными, кто видел меня в то утро. У меня были рутинные дела, которые нужно было обсудить как минимум с шестью другими членами моего отдела».

«Таким образом, — сказал премьер-министр, — до этого времени ни у кого не было оснований связывать их с этой конкретной работой. Что они сделали дальше?»

«Беренс посетил отдел архивов в новом здании Министерства обороны и отправился оттуда, чтобы навестить профессора Готлиба. Колдер отправился в Кэмпден-Хилл, чтобы поговорить с инспектором, ведущим расследование по делу Николсона.

«В любой из этих точек их можно было схватить и преследовать».

-- О, конечно, -- сказал мистер Фортескью. «Только мистер Беренс добрался до квартиры Готлиба только в четверть третьего, а мистер Колдер отправился в Кэмпден-Хилл еще позже — в три часа. Фургон, который использовался для посещения коттеджа мистера Колдера, был украден между часом и двумя. Его явно украли для этой работы и бросили, когда все было сделано.

Премьер-министр посмотрел на Эльфе, который посмотрел на мистера Фортескью, и сказал: «Это сводится к следующему: единственными людьми, которые могли знать к полудню, что Беренс находится на этой работе, были сотрудники министерства обороны. Если бы они знали, что в этом участвует Беренс, они бы предположили, что Колдер тоже замешан».

— Боюсь, это так, — сказал мистер Фортескью.

«Господа, — сказал премьер-министр, — я не паникер. А тридцать лет в политике научили меня не делать поспешных выводов. Но если вы добавите этот последний факт к некоторым другим — то, как был освобожден нападавший на Беренса; метод и исполнение нападения на Колдера — боюсь, возникает очень неприятная возможность».

— Вы имеете в виду, — прямо сказал коммандер Эльфе, — что руководство службы безопасности играет в политику?


В удобной гостиной, в той части спален, которая находится между станцией и футбольным полем для регби в Твикенхеме, мистер Беренс налил мистеру Колдеру чашку чая и сказал: ?»

«Семнадцать почти наверняка», — сказал мистер Колдер. «Семнадцать случаев изгнания государственных служащих. Девять из них уехали жить за границу. Двое находятся в учреждениях. Шестеро, включая Бакса, покончили с собой. И, если это те, о которых мы знаем, вы можете быть уверены, что истинная сумма в два или три раза больше».

Г-н Беренс сказал: «Это была техника, которая убедила меня гораздо больше, чем вся эта работа вне времени и места. Это было такое точное воспроизведение методов допроса, которые обе стороны довели до ужасного совершенства во время войны. Если бы вы хотели сломить человека, что бы вы сделали? Сначала вы заставили его чувствовать себя некомфортно. Для человека было гораздо более деморализующим быть холодным, или грязным, или бессонным, или жаждущим, чем на самом деле причинять боль. Дискомфорт ослабевает. Пытки создают сопротивление. Русские это давно поняли. Вторым оружием следователя было найти что-то – неважно что, – но то, чего его жертва стыдилась. Какая-то слабость, какой-то промах. Если бы он говорил об этом умело, он мог бы разорвать этого человека на куски».

Мистер Колдер помешивал чай и осматривал уютную гостиную мещанского класса. Дедушка и бабушка миссис Палфри смотрели на него с выцветающих коричневых олеографий над каминной полкой. Он находил успокоение в их викторианской жесткости. Он сказал: «Государственные служащие — сидячие утки. Они ненавидят суету. Они избегают скандалов. И они не могут убежать. В этом-то и дело. Они прикованы к своей работе. Возьмем такого человека, как Николсон. Он должен был быть в пределах досягаемости от Вестминстера и Уайтхолла. Единственным выходом было уйти прямо. Интересно, что у них было на него. И сколько раз он платил».

Прибытие миссис Палфри с чайником горячей воды и вечерней газетой избавило мистера Беренса от необходимости отвечать. В конце первой страницы он нашел статью, которая, похоже, его заинтересовала. Он прочел: «Вчера группа орнитологов на Охлаждающих болотах обнаружила в одной из дамб с соленой водой тело мужчины. Он до сих пор не идентифицирован. Было выпущено следующее описание. Возраст, около сорока пяти. Рост пять футов шесть дюймов. Крепко построен. Выраженный порок развития верхней губы».

— Мы его знаем? — сказал мистер Колдер.

-- Мое знакомство с ним, -- сказал мистер Беренс, -- ограничилось тем, что тыкал в него своим зонтиком. Я не могу считать его большой потерей».

— Все равно быстро, — сказал мистер Колдер. «Они не верят в то, что можно оставлять незавершенные дела, не так ли? Интересно, что они будут делать дальше. . ».


Ричард Редмэйн и Паула Готтлиб, сидящие на сиденье в Грин-парке, составляли красивую пару. Его традиционная одежда не могла скрыть некую мускулистую, скоординированную силу, продукт школы, которая была достаточно немодной, чтобы придавать большое значение спортивной доблести; девушка, смуглая, живая и очень юная.

Она сказала: «Вы слышали что-нибудь от мистера Николсона?»

— Он прибыл в Канаду, — сказал Ричард. «У меня было короткое письмо. У него и его сестры есть квартира в Торонто. Он говорит, что они очень счастливо остепенились.

«Мы, которые так любили его, следовали за ним, чтили его, жили в его кротком и величественном взгляде, выучили его прекрасный язык, уловили его ясный акцент, сделали его образцом для жизни и смерти».

— Это поэзия, — подозрительно сказал Ричард.

«Роберт Браунинг, Потерянный лидер . Ты помнишь? «Всего за горсть серебра он оставил нас».

— В его случае это были не деньги, — сказал Ричард. «Это был страх. Как твой отец?

Эта перемена темы, похоже, не удивила Паулу. Она достигла стадии близости с Ричардом, когда такие внезапные прыжки были частью веселья. Она сказала: «Если бы он только решился. Это неопределенность, которая так ужасна. Если бы он только сказал мне — рассказал бы кому-нибудь — в чем дело. Он просто сидит дома. Он вообще почти не выходит. У меня была работа, чтобы убедить его пойти сегодня утром и подстричься».

— Сейчас два часа бьет, — сказал Ричард. «Я должен вернуться. Но сначала я пойду с тобой домой.

Как только Паула открыла дверь квартиры, она поняла, что что-то не так.

"Как дела?" — сказал Ричард.

— Где Фриц? В голосе девушки была паника. «Мы оставили его охранять дом. . . он всегда выбегает, чтобы встретить меня».

Через открытую дверь гостиной они могли видеть хаос внутри. Опрокинутые стулья, разбитое стекло, что-то просачивается под пол и пачкает ковер в холле.

Ричард настойчиво сказал: «Не ходи туда, остановись». Но он понял, что не в силах удержать ее. Она прорвалась мимо него и бросилась в комнату. Когда он схватился за телефон, он услышал, как она издала сдавленный крик.

Когда полиция и ее отец прибыли вместе через пять минут, она все еще стояла на коленях, безудержно рыдая, с коричневой и черной головой на коленях. . .

В жаркой затемненной комнате, наполовину лаборатории, наполовину кабинете, двое мужчин корпели над устройством для чтения микрофильмов. — Он здесь, если он где-нибудь есть, — сказал Сэнд-Дуглас. «2 ноября 1940 года. В этот день он прибыл. Основной допрос должен был начаться на следующий день. Обычно мы давали им ночлег. . ».

Старый мистер Хэппольд, тонкий и нерушимый, как сушеные морские водоросли, вставил в ридер второй рулон микропленки и поправил стекло для чтения. На него не действовали ни жара, ни теснота комнаты. «Это похоже на тот», — сказал он. — Ты точно знаешь, что мы ищем?

— Мы ищем имя, — сказал Сэнд-Дуглас. «Имя из прошлого. И я верю, — он вытер рукой пот с глаз, — да, это так. Мне придется воспользоваться вашим телефоном. Думаю, на этот раз мы рискнем открытой линией.


Профессор Готтлиб оглядел сидящих за столом. Там было четверо мужчин. Он знал командира особого отдела Эльфе; и он однажды встречался с мистером Фортескью и знал, что тот связан с Службой безопасности. Двое других были коренастыми мужчинами, которых называли мистером Колдером и мистером Беренсом.

— Я не думаю, — сказал профессор, — что они могли сделать что-то более ужасное, чем сегодня утром. Это была ошибка. Поскольку они не могут сделать ничего хуже, у меня нет причин не говорить. Когда я приехал в эту страну в 1940 году, я привез с собой тайну, которой мне было горько стыдно. Я не человек действия. Я бы никогда не смог устроить себе побег из Праги. Я не должен был знать, как начать. Это было устроено для меня. Когда я рассказывал свою историю вашим следователям, я сказал, что ее устроило чешское подполье. Это была ложь. Его устроили немцы. Они обменяли мой побег на некоторую информацию, которую я смог им предоставить. Я не знал, зачем им это нужно — это не оправдание. Это привело к казни двух моих коллег из Пражского университета. Я долго думал, что тайна умерла вместе с ними. Я до сих пор не понимаю, как кто-то мог это узнать».

— Человек, который вас допрашивал, — сказал мистер Фортескью, — имел дело и с другими вашими соотечественниками. Он слышал от них слух и смог проверить его после войны из немецких источников. Но, пожалуйста, продолжайте.

"Нету больше. Семь лет назад, когда я стал здесь известен и хорошо оплачивался, начался шантаж. За семь лет я выплатил около трети всех своих доходов. В последнее время требования возросли. Я уперся пальцами ног. Применялись различные формы давления. Я ничего не мог сделать, чтобы остановить их. Я боялся, что если я пожалуюсь, вся правда выйдет наружу. Теперь я вижу, что был глуп. Я должен был говорить сразу. Но трудно увидеть эти вещи, когда ты один».

— Вы хоть представляете, кто были эти шантажисты? — спросил коммандер Эльфе.

"Вовсе нет. Я никогда их не видел и не разговаривал с ними, кроме как по телефону. Я каждый месяц снимал деньги банкнотами и отправлял их, как мне кажется, на адрес для проживания». Он сделал паузу и посмотрел вокруг стола на четверых мужчин. Мистер Колдер и мистер Беренс выглядели бесстрастными. У дородного коммандера Эльфе было хмурое лицо. Мистер Фортескью смотрел в окно. В его глазах был холодный и клинический блеск. Это напомнило профессору Готлибу хирурга, которого он когда-то наблюдал, взвешивая шансы на деликатную и сложную операцию. — И это действительно все, что я могу вам сказать, — сказал он. — Как вы думаете, есть ли шанс поймать этих людей?

Мистер Фортескью повернул голову так, чтобы смотреть прямо на профессора. Он сказал: «О, да. Мы выяснили, кто эти люди и откуда они действуют. Было бы сравнительно просто обезвредить их. Но если мы действительно собираемся поймать и осудить их, нам понадобится удача и ваша помощь. . ».


«Я рад, что мои худшие подозрения не оправдались, — сказал премьер-министр, — и приношу извинения за них». Он пригласил на обед Яна Мавера, главу DI5, и они вместе сидели за своим бренди.

— Не так уж и неправильно, — сказал Мейвер. Извинения и бренди подействовали на него. «Большинство из них либо бывшие сотрудники МИ5, либо бывшие полицейские. Лидер - человек по имени Коттер. Я знал его довольно хорошо. Гвардеец. Очень способный офицер, отличный лингвист и хороший организатор. Немного безжалостен для операций мирного времени. Он ушел от нас в середине пятидесятых. Думаю, он был разочарован продвижением по службе. Затем он создал частную сыскную организацию «Детективы Коттера». В последнее время мы сами его часто используем. Охрана VIP-персон и тому подобное.

— И это его люди были поставлены над Николсоном?

— Это было не очень умно, — сказал Мейвер, — но если нам не дадут полицейских, это обязательно произойдет. Компании теперь используют частных вооруженных людей, чтобы следить за своими платежными ведомостями. Частные сторожа патрулируют жилые массивы. Частная охрана для VIP-персон? Это был логичный шаг».

— Как вы узнали о нем?

«Мы вернулись к протоколу первого допроса Готлиба. Коттер был человеком, который вел это. Мы получили перекрестную ссылку, когда узнали, что Коттер и один из его людей, Лори, были двумя «судьями», которых дал Смайт, когда он получил работу в нашем отделе документации. Это был грубый промах, и это была полностью моя вина».

Премьер-министр знал, что глава DI5 предлагает ему уйти в отставку, если он захочет ее принять. Он отверг предложение. В течение вечера его мнение об Иане Мавере изменилось.

Он сказал: «Каждый допускает одну ошибку. Даже в политике. Что ты делаешь со Смайтом?

— На данный момент мы оставляем его там, где он есть. Он оказывается весьма полезным каналом связи. Одна из его работ - следить за комнатой с записями. Если мы хотим передать Коттеру какую-то информацию, не делая вид, что делаем это, все, что необходимо, — это небольшая расчетливая неосмотрительность между двумя нашими людьми при поиске файлов.

«Вывод ли я из этого, — сказал премьер-министр, — что намечаются какие-то определенные действия?»

"Мистер. Фортескью держит этот вопрос в своих руках, — сказал Мейвер.


«Это будет совсем непросто, — сказал мистер Фортескью, — но у нас есть три очка в нашу пользу». Он ставил галочки одним пальцем правой руки.

«Во-первых, у них нет никаких оснований думать, что мы их подозреваем. И, конечно же, они должны оставаться в этом счастливом состоянии невежества. Во-вторых, мы можем, если будем осторожны, слить им информацию через Смайт. В-третьих, и это самое главное, я думаю, что они обязательно отреагируют на профессора Готлиба. Как и все хулиганы, если одна из их жертв бунтует, а они ничего с этим не делают, другие жертвы последуют ее примеру. Я организую, чтобы профессор Готлиб показал бой.

— Они могут пойти за его дочерью, — сказала Эльфе.

— Я сам об этом думал, — сказал мистер Фортескью, и Эльфе резко подняла глаза.

— Я так понимаю, ты собираешься использовать девушку как приманку?

-- Мне кажется, это самый простой из множества возможных способов, -- сказал мистер Фортескью. — Мы оставим профессора в городе и окружим его такой оградой из охранников, что они не смогут его тронуть. В качестве предварительной меры девочку отправят в страну. Не слишком далеко. Я имел в виду район Тетфорд в Норфолке. Армия использовала его как боевую школу во время войны, и некоторые его части до сих пор совершенно заброшены».

— И ты дашь им знать, что она там?

«Это дойдет до их ушей примерно через неделю».

— Мне это не нравится, — сказала Эльфе. «Это слишком рискованно».

«Любой план будет рискованным, — сказал мистер Фортескью. «Этот план, я думаю, будет менее рискованным, чем большинство. Я всегда предпочитаю играть матч на поле по своему выбору».

— Кого ты пошлешь с ней? Колдер или Беренс?

— Если бы я послал кого-нибудь из них, со стороны Коттера было бы глупо приближаться к ней, а Коттер не глупый человек. Нет. Я имел в виду, что секретарша Николсона, молодой Редмэйн, будет подходящим кандидатом на эту работу. Они знают друг друга и, я думаю, хорошие друзья. Конечно, они будут под присмотром.


Харвудская ферма лежала в конце мили дороги. Это было приятное, разбросанное здание из желтого кирпича с двумя огромными амбарами. Он пустовал уже несколько месяцев, с тех пор как съехал последний арендатор. Его поля теперь обрабатывались человеком, который время от времени приезжал из Танстока.

Ричард Редмэйн подумал, что одной из самых приятных особенностей их пребывания были усилия, которые они предприняли, чтобы вернуть это место к жизни. В течение двух недель он, Пола и суровая миссис Мейсон мыли, терли, чистили, чистили наждачной бумагой и красили. Паула обнаружила несколько неожиданных способностей. Сначала она разобрала и почистила двигатель и динамо-машину, которая снабжала их электричеством. Затем, с помощью вагона технических средств из Норвича, она увеличила мощность, так что лампочки, которые раньше светили тускло, теперь светились так ярко, как если бы они были от сети.

«Мой отец научил меня не бояться электричества, — сказала она. «Это как вода. Вы видите, как из крана течет вода. Хороший устойчивый поток. Уменьшите мощность вдвое, и вы удвоите мощность. Так." В руке она держала шланг из шланга, поливая им забитые сточные канавы во дворе. Когда она сжала конец шланга, из него вырвалась тонкая струя воды.

— Хорошо, — сказал Ричард, пригибаясь. — Вам не нужно это демонстрировать. Я понимаю принцип. Я не знал, что это применимо к электричеству, вот и все.

— Завтра, — сказала Паула, — я попрошу миссис Мейсон растопить котел, а в большой сарай протяну шланг. Я использую правильный кран, и мы создадим давление. Тогда вы увидите, на что способен пар. Знаете ли вы, что если у вас есть достаточно тонкая струя и достаточное давление, вы можете резать металл паром?

— Ради всего святого, не пытайтесь, — сказал Ричард. «Мы взорвем себя».

— Ты трус, — сказала Паула. «Кстати, вы видели сегодня утром «Таймс» ? В нем есть что-то от папы.

Это был абзац на странице «Домашние новости». В нем говорилось, что профессор Готтлиб уверен, что до конца месяца закончит свою последнюю редакцию «Белой книги по планированию». Профессор провел пресс-конференцию, на которой сообщил, что некоторые незначительные технические трудности, сдерживавшие его работу, были благополучно устранены.

— Он волочит свое пальто, — сказала Паула.

"Что ты имеешь в виду?"

«Вы должны считать меня идиотом, если думаете, что я не знаю, что происходит. Он провоцирует тех людей напасть на него, не так ли? Вот почему меня спрятали здесь, чтобы не навредить.

— Ну… — сказал Ричард.

— А ты мой охранник. Нет нужды извиняться. Я получаю удовольствие, когда перестаю беспокоиться о папе».

— О нем хорошо позаботятся, — сказал Ричард.

Он не мог отделаться от мысли, что о ней лучше позаботятся, чем о самой Пауле. Он вспомнил тот единственный послеполуденный инструктаж, который ему дали — на полигоне в казармах Веллингтона — с автоматическим пистолетом, который он теперь носил под левой подмышкой днем и клал под подушку каждую ночь. Иметь пистолет было удобно, но он все еще был далек от уверенности, что сможет попасть им во что-нибудь. Он знал, что миссис Мейсон связана с организацией Фортескью, но если возникнут настоящие неприятности... . .

— Что ты выглядишь таким серьезным? — сказала Паула.

— Ничего, — сказал Ричард. «Я думал, что нам нужно сделать с амбаром теперь, когда у нас в доме порядок».

Посетителей на ферме было немного, но они были регулярными, и их визиты уже стали привычными. Бакалейщик из Восточного Харлинга доставлял по вторникам и пятницам. Торговец рыбой и мясник приехали из Дисс в четверг. Дважды в день по переулку проезжал маленький красный почтовый фургон с письмами и газетами. А в пятницу приехала мусорная тележка, чтобы вывезти недельный мусор.

Миссис Мейсон, несомненно, действуя по приказу, не подпускала никого из них к дому, а сама вышла к воротам, чтобы собрать их подношения. Для Ричарда они были расплывчатыми лицами за ветровым стеклом, за исключением сборщиков мусора, которых звали Эрнест и Леонард и с которыми он обменивался местными сплетнями.

Почтальон был пухлым веселым мужчиной. Он действовал из Дисса и взял на себя управление фермой Харвуд за день до прибытия Ричарда и Паулы. Он поселился в глухом переулке и, хотя, по-видимому, временно, свою работу выполнял эффективно.

В самом деле, он был настолько добросовестным, что по вечерам, после того, как его обходы были закончены, он часто садился в фургон и объезжал район, запоминая дороги и переулки, дома и фермы, а также расположение телефонных будок и будок АА.

В тот четверг вечером, когда он вернулся в свою квартиру, он обнаружил на каминной полке открытку. На переднем плане была изображена полная дама в купальном платье, у которой краб съел палец на ноге. На обороте было написано: «Дядя Том и трое мальчиков планируют завтра отправиться за город». Он был подписан «Эдна», и имя было подчеркнуто три раза.

«Трехлинейный кнут», — сказал себе почтальон. Он подошел к шкафу и достал футляр для скрипки. Но то, что он оттуда вынул, уж точно не скрипка. . .

Пятница была идеальным днем. Солнце поднялось сквозь плащ раннего утреннего тумана, рассеяло его и величавым плыло по небу. Жизнь на ферме Харвуд шла своим неинтересным течением. Пришел бакалейщик с продуктами, а почтальон во время утреннего обхода остановился, чтобы поболтать с миссис Мейсон. Казалось, он говорил больше всего. Миссис Мейсон ограничилась кивком. Она была немногословной женщиной. Ее единственным отдыхом был кроссворд в «Таймс» , который она регулярно разгадывала на кухне, когда они бросали его в гостиной. Днем Паула соорудила свой паровой шланг, устрашающее сооружение из пластиковых труб и хромированных фитингов, и вычистила коровники в конце коровника. Тонкая обжигающая струя смыла вековую грязь с полов и деревянных стен со скоростью вращающегося рубанка.

Было пять часов дня, когда подъехала тележка с мусором. Водитель дал задний ход неуклюжей машине перед воротами. Делал он это неуклюже, ломая шестерни, как будто не привык на нем водить. Из-за спины вышли трое мужчин. Они быстро прошли через двор, не обращая внимания на два мусорных бака, и протиснулись на кухню.

Миссис Мейсон вскочила, увидела пистолет в руке ведущего и спокойно спросила: «Что вам нужно?»

«Успокойся, — сказал мужчина, — и тебе не будет больно». Когда он сказал это, второй мужчина подошел к ней сзади и ударил ее по затылку обтянутой кожей дубинкой. Третий мужчина поймал ее, когда она упала вперед.

«Поместите ее в этот шкаф», — сказал главарь. — Там снаружи болт.

Мистер Колдер, повернув почтовый фургон в конце переулка, увидел признаки засады. Поверхность дороги была разбита там, где остановился тяжелый пыльник, и изгородь тоже была сломана. Мистер Колдер выскочил наружу, чтобы разобраться, и нашел Эрнеста и Леонарда в канаве, их локти и лодыжки были связаны ремнями, а головы были в бумажных мешках для пыли. Он расстегнул их, и они сели, ругаясь. Мистер Колдер оборвал их.

— В трехстах ярдах вниз по главной дороге есть телефон-автомат, — сказал он. «Приезжайте туда как можно быстрее — спросите этот номер — и просто произнесите слово « Действие ».

Леонард, который был моложе и энергичнее из них двоих, сказал: «Не могли бы мы сначала добраться до этих ублюдков?»

— Нет, — сказал мистер Колдер. — Ты будешь мешать. Просто сделай то, что я тебе сказал. И быстро.

Пока они брели по дороге, он снова сел в свой фургон. Было слышно, как он приближается, но ничего не поделаешь. Скорость была теперь важнее неожиданности. В любом случае, он не собирался подъезжать к дому. Он уже давно нашел полевой путь, пригодный для использования в сухую погоду, который вел от дороги к месту за амбаром. . .

Фермерский дом был старым и его стены были толстыми, и Ричард, писавший в гостиной, ничего не слышал о том, что происходило на кухне. Однако он услышал тяжелые шаги в коридоре с каменным полом, шаги, которые не могли принадлежать ни миссис Мейсон, ни Пауле. У него было время достать пистолет. Неплохой выстрел для первой попытки. Он промахнулся по Коттеру, который вел толпу через дверь, но попал в колено стоявшему за ним мужчине.

Коттер, придя в себя, выстрелил Ричарду в правое плечо, сбив его со стула на пол. Затем он поднял пистолет и больше не обращал на него внимания.

— Мы сейчас присмотрим за Лори, — сказал он. «Мы должны схватить девушку, прежде чем она убежит».

К несчастью для них, они, торопясь, вышли из дверей и вышли во двор вместе. Коттер понял их ошибку, когда услышал голос девушки позади них. Она сказала: «Это ружье заряжено, оба ствола. Даже я не мог скучать по тебе отсюда.

Двое мужчин обернулись. Пистолет Коттера снова был в наплечной кобуре. Другой человек не нарисовал свой. А девушка держала двенадцатизарядную двуствольную спортивную винтовку.

— В сарай, — сказала она.

Они медленно двигались впереди нее. Проходя внутрь, Коттер посмотрел на дверь, чтобы посмотреть, сможет ли он ее захлопнуть, но она была слишком тяжелой и была прочно забита колом.

— В том конце, — сказала она. "Сейчас. Медленно достаньте оружие и бросьте его на землю.

Двое мужчин рассредоточились. Это было преднамеренное движение. Они прекрасно знали, что шансы по-прежнему на их стороне. Когда Коттер вытащил свой пистолет и бросил его на пол перед собой, он позволил ему упасть еще дальше в сторону и поплелся за ним. Другой мужчина сделал то же самое. Ствол орудия дрогнул. Теперь они были так далеко друг от друга, что один выстрел не мог попасть в них обоих.

"Что ты планируешь делать?" — сказал Коттер, отодвигаясь немного дальше. Теперь он почти упирался в боковую стену амбара. — Продержать нас здесь, пока не стемнеет? Он видел, как шевельнулась боковая дверь сарая, и догадался, что это четвертый человек, водитель фургона, пришел помочь. Удержи ее внимание, и водитель может прыгнуть на нее сзади. Нет смысла стрелять в нее.

Паула видела опасность краем глаза. Она развернулась и выстрелила из обоих стволов. Первый вообще промахнулся. Второй попал водителю в грудь. Выстрелив, она уронила пистолет, неторопливо протянула руку, схватила паровой шланг и щелкнула краном.

Струя обжигающего пара, тонкая и острая, как игла, с шипением вырвалась из сопла и, казалось, на мгновение повисла в воздухе, а затем ударила Коттера прямо в лицо, когда он наклонился за пистолетом. Он пошел вперед на колени. Шланг следовал за ним вниз, обжигая и обнажая.

Второй мужчина завладел пистолетом. Мистер Колдер, стоя прямо в дверях амбара, прострелил ему ноги из-под себя из автомата.

Когда прибыла машина с сотрудниками особого отдела, они нашли мистера Колдера в сарае. Дежурным офицером был тот самый темноволосый молодой человек, с которым г-н Беренс столкнулся в полицейском участке. Он представился мистеру Колдеру как суперинтендант Патрик Петрелла.

«Мы получили ваше сообщение, — сказал он, — и передали его в Лондон. Беренс уже поймал Смайта и остальных. Не думаю, что они доставят нам много хлопот. Коттер был движущей силой всего этого».

— Теперь он — сломанная пружина, — сказал мистер Колдер. «Предстоит много уборки. У меня для вас трое раненых. И двое мертвых.

— Я еще не понял, — сказал Петрелла, — что сопротивляться вооруженной попытке похищения — преступление. Она получит благодарность». Он перешел к другому концу сарая, где лежали две фигуры, накрытые мешками. — Кто такой Коттер?

— Вот этот, — сказал мистер Колдер. — Он не очень приятное зрелище.

— Боже мой, — сказал Петрелла, стряхнув с себя мокроту. — Чем она это сделала?

«Она использовала паровой шланг высокого давления, — сказал мистер Колдер. «Коттер ошибся. Он убил ее собаку и покалечил ее. Я знаю, что она чувствовала. У меня у самой есть собака».


ИАН ФЛЕМИНГ


Осьминоги


— Знаешь что? — сказал майор Декстер Смайт осьминогу. «Сегодня вы получите настоящее удовольствие, если я смогу это сделать».

Он говорил вслух, и от его дыхания стекло его маски «Пирелли» запотело. Он поставил ноги на песок рядом с коралловым валуном и встал. Вода доходила ему до подмышек. Он снял маску и плюнул в нее, протер слюной стекло, ополоснул его и снова натянул резинку маски на голову. Он снова наклонился.

Глаз в пятнистом коричневом мешочке все еще внимательно наблюдал за ним из отверстия в коралле, но теперь кончик единственного маленького щупальца нерешительно колебался в дюйме или двух от тени и неопределенно искал своими розовыми присосками наверху. Декстер Смайт удовлетворенно улыбнулся. Если бы у него было время — может быть, еще один месяц сверх тех двух, в течение которых он жевал осьминога, — он бы приручил любимца. Но у него не было этого месяца. Должен ли он сегодня рискнуть и протянуть руку вместо ожидаемого куска сырого мяса на конце копья щупальцу? Пожать ему руку, так сказать? Нет, Киска, подумал он. Я еще не могу тебе полностью доверять. Почти наверняка другие щупальца выскочат из отверстия и поднимутся по его руке. Его нужно было всего лишь протащить вниз менее чем на два фута, чтобы пробковый клапан на его маске автоматически закрылся, и он задохнулся бы внутри нее или, если бы он сорвал ее, утонул. Он мог нанести быстрый удачный удар своим копьем, но для того, чтобы убить Пусси, потребуется нечто большее. Нет. Возможно, позже в тот же день. Это было бы похоже на игру в русскую рулетку, и примерно с теми же шансами пять к одному. Это может быть быстрый, причудливый выход из его бед! Но не сейчас. Это оставило бы интересный вопрос нерешенным. И он обещал тому милому профессору Бенгри в институте. . . Декстер Смайт неторопливо поплыл к рифу, его глаза искали только одну фигуру: приземистый зловещий клин рыбы-скорпены, или, как выразился Бенгри, Scorpaena plumieri .

Майор Декстер Смайт, OBE, Королевская морская пехота (в отставке), был останками когда-то храброго и находчивого офицера и красивого мужчины, у которого всю жизнь скатывались зубы, особенно среди крапивников, враков и ATS, которые пилотировали связи и секретариата специальной оперативной группы, к которой он был прикреплен в конце своей служебной карьеры. Теперь ему было пятьдесят четыре года, и он был слегка лысым, а его живот болтался в шортах Jantzen. И у него было два тромбоза коронарных артерий, второй («второе предупреждение», как полушутливо выразился его врач, Джимми Гривз, который был на одной из их крупных игр в покер в клубе Принца, когда Декстер Смайт впервые приехал на Ямайку). ) всего за месяц до этого. Но в хорошо подобранной одежде, с незаметными варикозными венами и со сплющенным животом благодаря осторожному поддерживающему поясу за безукоризненным кушаком, он по-прежнему выглядел прекрасной мужской фигурой на коктейльной вечеринке или ужине на Севере. Берег. И для его друзей и соседей было загадкой, почему, вопреки двум унциям виски и десяти сигаретам в день, которые ему прописал доктор, он продолжал курить, как дымоход, и ложиться спать пьяным, если пьяным по-дружески. , каждую ночь.

Правда заключалась в том, что Декстер Смайт достиг границы желания смерти. Истоки этого состояния ума были многочисленны и не так уж сложны. Он был безвозвратно привязан к Ямайке, и тропическая лень постепенно пронизывала его так, что, если внешне он казался куском довольно прочного лиственного дерева, то внутри лакированной поверхности термиты лени, баловства, вины за древний грех и вообще отвращение к самому себе превратило его когда-то твердое ядро в пыль. Со времени смерти Марии два года назад он никого не любил. (Он даже не был уверен, действительно ли любил ее, но знал, что каждый час дня ему не хватало ее любви к нему и ее веселого, неопрятного, упрекающего и часто раздражающего присутствия.) И хотя он ел их канапе и пил их мартини, у него не было ничего, кроме презрения к международной сволочи, с которой он общался на Северном берегу. Возможно, он мог бы подружиться с более солидными элементами — джентльменами-фермерами в глубине страны, владельцами плантаций на побережье, профессионалами, политиками, — но это означало бы, что он снова обретет какую-то серьезную цель в жизни, которую его лень, его духовная аксиома предотвратил и срезал бутылку, чего он определенно не хотел делать. Итак, майору Смайту было скучно, скучно до смерти, и, если бы не одно обстоятельство в его жизни, он давно бы проглотил бутылку барбитуратов, которую легко приобрел у местного доктора. Спасательный круг, удерживавший его на краю обрыва, был тонким. Сильно пьющие склонны преувеличивать свои основные темпераменты, классическую четверку – сангвиник, флегматик, холерик и меланхолик. Сангвинический пьяница доходит до истерии и идиотизма; флегматик погружается в трясину угрюмого мрака; холерик — это боевой пьяница карикатуристов, который большую часть своей жизни проводит в тюрьме за то, что крушит людей и вещи; а меланхолик поддается жалости к себе, слащавости и слезам. Майор Смайт был меланхоликом, погрузившимся в пускающую слюни фантазию о птицах, насекомых и рыбах, населявших пять акров Уэйвлета (симптоматичное название, которое он дал своей маленькой вилле), его пляже и коралловом рифе за его пределами. Рыба была его особым фаворитом. Он называл их «людьми», а поскольку рифовые рыбы придерживаются своих территорий так же тесно, как и большинство мелких птиц, он знал их всех уже через два года, близко, «любил» их и считал, что они любят его в ответ.

Они, конечно, знали его, как обитатели зоопарков знают своих смотрителей, потому что он был ежедневным и регулярным кормильцем, соскребая водоросли и взбалтывая песок и камни для донных кормящихся, разбивая морские яйца и морских ежей для мелких хищников, и вынос объедков для более крупных. И теперь, когда он медленно и тяжело плыл вверх и вниз по рифу и по каналам, ведущим в глубокую воду, его «люди» бесстрашно и выжидательно роились вокруг него, бросаясь на острие трехконечного копья, которое они знали только как блудная ложка, заигрывающая вплоть до стакана Пирелли, и даже, в случае бесстрашных драчливых девиц, тихонько покусывающая его ступни и ноги.

Часть разума майора Смайта вобрала в себя всех этих ярко раскрашенных маленьких «людей» и приветствовала их невысказанными словами. («Доброе утро, Бо Грегори» — темно-синей красавке с ярко-синими пятнами — рыбке-драгоценностям, точно напоминающей звездное оформление бутылки герленовского Dans La Nuit; «Прости. фальшивые черные глаза на хвосте и «Ты все равно слишком толстый, Голубой мальчик» — рыбке-попугаю цвета индиго, которая, должно быть, весила добрых десять фунтов.) Но сегодня у него была работа, и его глаза искали только одну из его «людей» — его единственный враг на рифе, единственный, кого он убил на месте, скорпену.

Скорпена обитает в большинстве южных вод мира, а раскасс, являющийся основой буйабеса, принадлежит к семейству. Западно-индийский сорт достигает всего около двенадцати дюймов в длину и, возможно, фунта в весе. Это, безусловно, самая уродливая рыба в море, как будто природа предупреждает. Это пестрый коричневато-серый окрас с тяжелой клиновидной лохматой головой. У него мясистые висячие «брови», которые нависают над сердитыми красными глазами, а окраска и ломаный силуэт идеально маскируют риф. Несмотря на то, что это маленькая рыбка, ее зубастая пасть настолько широка, что она может целиком проглотить большую часть мелких рифовых рыб, но ее главное оружие заключается в выпрямленных спинных плавниках, первые несколько из которых, действуя при контакте, как иглы для подкожных инъекций, питаются. ядовитыми железами, содержащими достаточно дотоксина, чтобы убить человека, если они просто заденут его в уязвимом месте — например, в артерии, или над сердцем, или в паху. Она представляет собой единственную реальную опасность для рифового пловца, гораздо более опасную, чем барракуда или акула, потому что, полностью уверенная в своем камуфляже и оружии, она убегает только при очень близком приближении ноги или непосредственном контакте. Затем он пролетает всего несколько ярдов на широких и причудливо полосатых грудях и снова настороженно садится либо на песок, где выглядит как глыба разросшегося коралла, либо среди скал и водорослей, где практически исчезает. И майор Смайт был полон решимости найти одного, проткнуть его копьем и отдать своему осьминогу, чтобы посмотреть, возьмет ли он его или отвергнет, — чтобы увидеть, распознает ли один из великих океанских хищников смертоносность другого, узнает ли он о его яде. Съедает ли осьминог брюхо и оставляет шипы? Съел бы много? И если да, то пострадает ли он от яда? Это были вопросы, на которые Бенгри в Институте хотел получить ответы, и сегодня, поскольку это должно было стать началом конца жизни майора Смайта в Вейвлетс — и хотя это могло означать конец его любимой Осьминожки — майор Смайт решил найти выкинуть ответы и оставить крошечный памятник своей теперь уже бесполезной жизни в каком-нибудь пыльном уголке морских биологических файлов Института.

Ибо всего за последние пару часов и без того безрадостная жизнь майора Декстера Смайта сильно изменилась в худшую сторону. Настолько к худшему, что ему повезет, если через несколько недель наступит время для обмена телеграммами через Дом правительства и Управление по делам колоний с секретной службой, а оттуда в Скотленд-Ярд и прокуратуру, а также для майора Смайта. транспортировка в Лондон в сопровождении полиции — отделался пожизненным заключением.

И все это из-за человека по имени Бонд, коммандера Джеймса Бонда, который появился в половине одиннадцатого утра на такси из Кингстона.


День начался нормально. Майор Смайт пробудился от сна Секонала, проглотил пару таблеток панадола (сердечное заболевание не позволяло ему принимать аспирин), принял душ, скудно позавтракал под зонтиком из морского миндаля и провел час, скармливая остатки своего завтрака птицам. Затем он принял прописанные ему дозы антикоагулянтов и таблеток от кровяного давления и убивал время с помощью « Дейли Глинер» , пока не пришло время для одиннадцати, которые уже несколько месяцев он продлил до десяти тридцати. Он только что налил себе первую порцию крепкого бренди с имбирным элем («Напиток пьяницы»), когда услышал, как подъезжает машина.

Луна, его цветная экономка, вышла в сад и объявила: «Геммун хочет видеть вас, майор».

"Как его зовут?"

— Он не говорит, майор. Он сказал передать вам, что он пришел из Дома правительства.

На майоре Смайте не было ничего, кроме пары старых шорт цвета хаки и сандалий. Он сказал: «Хорошо, Луна. Отведи его в гостиную и скажи, что меня сейчас не будет. И он прошел черным ходом в свою спальню, надел белую рубашку и брюки и причесался. Правительственный дом! Теперь что, черт возьми?

Как только он прошел в гостиную и увидел высокого мужчину в темном тропическом костюме, стоящего у панорамного окна и смотрящего на море, майор Смайт каким-то образом почувствовал плохие новости. И, когда человек медленно повернулся к нему и посмотрел на него настороженными серьезными серо-голубыми глазами, он понял, что это официоз, а когда его веселая улыбка не ответила ему, - враждебный официоз. По спине майора Смайта пробежал холодок. «Они» как-то узнали.

"Ну ну. Я Смайт. Насколько я понял, вы из Дома правительства. Как сэр Кеннет?

О рукопожатии как-то не могло быть и речи. Мужчина сказал: «Я не встречался с ним. Я приехал только пару дней назад. Я блуждал по острову большую часть времени. Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд. Я из Министерства обороны».

Майор Смайт вспомнил старомодный эвфемизм для секретной службы. Он добродушно сказал: «О. Старая фирма?

Вопрос был проигнорирован. — Мы можем где-нибудь поговорить?

"Скорее. Куда угодно. Здесь или в саду? Как насчет выпивки? Майор Смайт чокнулся льдом в стакане, который все еще держал в руке. — Ром и имбирь — местный яд. Я предпочитаю имбирь сам по себе». Ложь вышла с автоматической гладкостью алкоголика.

"Нет, спасибо. И здесь было бы хорошо». Мужчина небрежно прислонился к широкому подоконнику из красного дерева.

Майор Смайт сел и бойко перекинул ногу через низкий подлокотник одного из удобных кресел для плантаторов, которые он скопировал с оригинала местного краснодеревщика. Он вытащил подставку для напитков из другой руки, сделал большой глоток из своего стакана и сунул его сознательно твердой рукой в отверстие в дереве. — Ну, — весело сказал он, глядя собеседнику прямо в глаза, — что я могу для вас сделать? Кто-то занимался грязной работой на Северном берегу, и вам нужна свободная рука? Радуйся снова попасть в упряжь. С тех пор прошло много времени, но я до сих пор помню некоторые из старых распорядков».

"Ты не против если я покурю?" Мужчина уже держал в руке портсигар. Это был плоский пушечно-металлический корпус, рассчитанный на двадцать пять человек. Каким-то образом этот маленький признак общей слабости утешил майора Смайта.

— Конечно, мой дорогой друг. Он сделал движение, чтобы встать, зажигалка была наготове.

— Все в порядке, спасибо. Джеймс Бонд уже закурил. — Нет, ничего местного. Я хочу . . . Меня отправили в . . . прошу вас вспомнить вашу работу на Службу в конце войны». Джеймс Бонд сделал паузу и внимательно посмотрел на майора Смайта. «Особенно то время, когда вы работали с Бюро разных задач».

Майор Смайт резко рассмеялся. Он знал это. Он знал это совершенно точно. Но когда он сорвался с губ этого человека, смех вытеснился из майора Смайта, как крик наемного убийцы. «О Господи, да. Старый добрый МОБ. Это была шутка. Он снова рассмеялся. Он почувствовал, как ангинальная боль, вызванная давлением того, что, как он знал, грядет, нарастает в его груди. Он сунул руку в карман брюк, положил бутылочку на ладонь и сунул белую таблетку тротила под язык. Он был удивлен, увидев, как нарастает напряжение в другом мужчине, как настороженно сузились глаза. Все в порядке, мой дорогой друг. Это не таблетка смерти . Он сказал: «У вас проблемы с ацидозом? Нет? Это убивает меня, когда я иду на запой. Вчера вечером. Вечеринка в гостинице Ямайка. Действительно, надо перестать думать, что тебе всегда двадцать пять. В любом случае, вернемся к MOB Force. Полагаю, нас осталось не так уж много». Он почувствовал, как боль в его груди уходит в свое логово. — Что-то связанное с официальной историей?

Джеймс Бонд посмотрел на кончик своей сигареты. "Не совсем."

«Я полагаю, вы знаете, что я написал большую часть главы о Силе для Книги Войны. С тех пор прошло пятнадцать лет. Сомневаюсь, что мне есть что добавить сегодня.

— Ничего больше об операции в Тироле, месте под названием Обераурах, примерно в миле к востоку от Китцбюэля?

Одно из имен, с которым он жил пятнадцать лет, заставило майора Смайта еще раз резко рассмеяться. «Это был кусок пирога! Такого бардака вы еще не видели. Все эти головорезы из гестапо со своими придурками. Все они пьяные. Они хранили свои файлы в полном порядке. Отдал их без возражений. Я полагаю, надеялся, что это принесет им легкое обращение. Мы провели первую проверку и отправили все тела в мюнхенский лагерь. Последнее, что я о них слышал. Думаю, большинство из них повешены за военные преступления. Мы передали баф в штаб-квартиру в Зальцбурге. Потом мы пошли вверх по долине Миттерзиль после еще одного укрытия. Майор Смайт сделал хороший глоток и закурил сигарету. Он посмотрел вверх. «Это длинное и короткое из этого».

— Думаю, в то время вы были вторым номером. Командиром был американец, полковник Кинг из армии Паттона.

"Это верно. Хороший парень. Носил усы, что не по-американски. Знал свой путь среди местных вин. Вполне цивилизованный парень.

«В своем отчете об операции он написал, что передал вам все документы для предварительной проработки, так как вы были немецким экспертом части. Потом ты вернул их ему вместе со своими комментариями? Джеймс Бонд помолчал. — Каждый из них?

Майор Смайт проигнорировал намек. "Это верно. В основном списки имен. Контрразведывательный наркотик. CI люди в Зальцбурге были очень довольны материалом. Дал им много новых зацепок. Я полагаю, что оригиналы где-то валяются. Они будут использованы для Нюрнбергского процесса. Да, клянусь Юпитером! – напомнил майор Смит, приятель, – это были одни из самых веселых месяцев в моей жизни, когда я колесил по стране с отрядом МОБ. Вино, женщины и песни! И ты можешь сказать это снова!»

Здесь майор Смайт говорил всю правду. До 1945 года у него была опасная и неудобная война. Когда в 1941 году были сформированы коммандос, он вызвался добровольцем и был откомандирован из Королевской морской пехоты в штаб объединенных операций под командованием Маунтбэттена. Там благодаря отличному немецкому языку (его мать приехала из Гейдельберга) он получил незавидную должность опытного следователя в операциях коммандос за Ла-Маншем. Ему посчастливилось уйти от двух лет этой работы целым и невредимым и с орденом Британской империи (Военный орден), которым в прошлую войну наградили скудно. А затем, готовясь к разгрому Германии, совместно с Секретной службой и Объединенными операциями было сформировано Бюро по решению различных задач, а майору Смайту было присвоено временное звание подполковника и было приказано сформировать подразделение, задачей которого будет зачистка укрытий гестапо и абвера, когда произошел крах Германии. УСС узнало об этой схеме и настояло на том, чтобы начать действовать, чтобы справиться с американским крылом на фронте, и в результате было создано не одно, а шесть подразделений, которые вступили в строй в Германии и Австрии в день капитуляции. . Это были отряды из двадцати человек, каждый с легким бронированным автомобилем, шестью джипами, радиотелеграфом и тремя грузовиками, и они контролировались совместным англо-американским штабом в SHAEF, который также снабжал их целями от подразделений армейской разведки. и от SIS и OSS. Майор Смайт был номером два в отряде «А», которому был выделен Тироль — район, полный хороших укрытий с легким доступом в Италию и, возможно, из Европы — который, как известно, был выбран в качестве дыры номер один люди MOB Force преследовали. И, как только что сказал майор Смайт Бонду, они отлично повеселились. Все без единого выстрела – за исключением, то есть двух, произведенных майором Смайтом.

Джеймс Бонд небрежно сказал: «Имя Ханнеса Оберхаузера вам ничего не говорит?»

Майор Смайт нахмурился, пытаясь вспомнить. — Не могу сказать, что это так. Было восемьдесят градусов в тени, но он вздрогнул.

«Позвольте мне освежить вашу память. В тот же день, когда эти документы были переданы вам для ознакомления, вы навели справки в гостинице «Тифенбрюннер», где вас поселили, на предмет поиска лучшего горного гида в Китцбюэле. Вас направили к Оберхаузеру. На следующий день вы попросили у командира дневной отпуск, который вам предоставили. Рано утром следующего дня вы отправились в шале Оберхаузера, арестовали его и увезли на своем джипе. Это звоночек?»

Эта фраза про «освежение памяти». Как часто сам майор Смайт использовал его, когда пытался поймать немецкого лжеца? Не торопись! Вы были готовы к чему-то подобному в течение многих лет . Майор Смайт с сомнением покачал головой. — Не могу сказать, что это так.

«Мужчина с седыми волосами и косолапой ногой. Немного говорил по-английски, до войны был учителем лыж.

Майор Смайт искренне посмотрел в холодные ясные голубые глаза. "Извини. Не могу тебе помочь.

Джеймс Бонд достал из внутреннего кармана небольшой блокнот в синей коже и стал листать. Он перестал их поворачивать. Он посмотрел вверх. — В то время в качестве личного оружия у вас был стандартный «Уэбли-Скотт сорок пять» с серийным номером восемь-девять-шесть-семь-три-шестьдесят два.

«Это определенно был Webley. Чертовски неуклюжее оружие. Надеюсь, в наши дни у них есть что-то похожее на Люгер или тяжелую Беретту. Но я не могу сказать, что когда-либо записывал этот номер.

«Число достаточно верное», — сказал Джеймс Бонд. «У меня есть дата ее выпуска для вас штаб-квартирой и дата, когда вы ее сдали. Вы оба раза подписали книгу».

Майор Смайт пожал плечами. — Ну, тогда это, должно быть, был мой пистолет. Но, — он придал своему голосу несколько гневное нетерпение, — к чему, позвольте спросить, все это в помощь?

Джеймс Бонд посмотрел на него почти с любопытством. Он сказал, и теперь его голос не был недобрым: «Ты знаешь, о чем идет речь, Смайт». Он остановился и, казалось, задумался. "Скажу тебе что. Я выйду в сад на десять минут или около того. Дайте вам время все обдумать. Поприветствуй меня». Он серьезно добавил: «Тебе будет намного легче, если ты расскажешь историю своими словами».

Бонд подошел к двери в сад. Он обернулся. — Боюсь, это всего лишь вопрос расставления точек над « i » и зачеркивания « t ». Видите ли, вчера я разговаривал с братьями Фу в Кингстоне. Он вышел на газон.

Что-то в майоре Смайте расслабилось. Теперь, по крайней мере, битва умов, попытки придумать алиби, увертки закончились. Если бы этот человек, Бонд, попал к Фоо, к любому из них, они бы проболтались. Последнее, чего они хотели, — это иметь проблемы с правительством, и в любом случае осталось всего около шести дюймов материала.

Майор Смайт быстро поднялся на ноги, подошел к наполненному буфету и налил себе еще бренди и имбирного эля, почти пятьдесят на пятьдесят. Он мог бы также пережить это, пока еще есть время! Будущее не приготовит для него больше таких. Он вернулся в свое кресло и зажег свою двадцатую за день сигарету. Он посмотрел на свои часы. Там было одиннадцать тридцать. Если бы он мог избавиться от этого парня за час, у него было бы достаточно времени со своими «людьми». Он сидел, пил и приводил в порядок свои мысли. Он мог сделать рассказ длинным или коротким, указать погоду и то, как пахли цветы и сосны на горе, или он мог сократить его. Он прервет это.


В той большой спальне с двуспальной кроватью в Тифенбрюннере, где на запасной кровати были разложены комки желтой и серой бумаги, он не искал ничего особенного, просто брал образцы тут и там и концентрировался на тех, что отмечены красным. KOMMANDOSACHE – HÖCHST VERTRAULICH. Их было немного, и в основном это были конфиденциальные отчеты о немецком высшем начальстве, перехваты взломанных шифров союзников и информация о местонахождении секретных хранилищ. Поскольку это были главные цели отряда «А», майор Смайт просматривал их с особым волнением: еда, взрывчатка, оружие, шпионские записи, досье сотрудников гестапо. Огромный улов! А потом, на дне пакета, был единственный конверт, запечатанный красным воском, с пометкой ВСКРЫВАТЬ ТОЛЬКО В ПОСЛЕДНЕЙ АВАРИЙНОЙ СИТУАЦИИ. В конверте был один-единственный лист бумаги. Он был без подписи, и несколько слов были написаны красными чернилами. В заголовке было написано VALUTA, а под ним было написано: WILDE KAISER. ФРАНЦИСКАНЕР ОСТАНОВ. 100 М. ОСТЛИХ ШТЕЙНХЮГЕЛЬ. WAFFENKISTE ZWEI BAR 24 KT. Под ним был список измерений в сантиметрах. Майор Смайт развел руками, словно рассказывал историю о пойманной им рыбе. Прутья будут примерно такой же ширины, как его плечи, и примерно два на четыре дюйма. А один-единственный английский соверен весом всего в восемнадцать карат продавался сегодня за два-три фунта! Это было чертово состояние! Сорок, пятьдесят тысяч фунтов! Может быть, даже сто! Он не стал думать, а довольно хладнокровно и быстро, на случай, если кто-нибудь войдет, поднес спичку к бумаге и конверту, стер пепел в порошок и выплеснул его в уборную. Затем он достал свою крупномасштабную австрийскую карту артиллерийских орудий и через мгновение указал пальцем на привал Францисканер. Он был отмечен как необитаемый убежище альпинистов на седловине чуть ниже самой высокой из восточных вершин Кайзеровских гор, той внушающей благоговение гряды гигантских каменных зубов, которая придавала Китцбюэлю грозный северный горизонт. И каменная пирамида будет где-то рядом, — указал он пальцем, — и вся эта чертова куча всего в десяти милях и, возможно, в пяти часах подъема!

Начало было таким, как описал этот парень Бонд. Он пришел в шале Оберхаузера в четыре утра, арестовал его и сказал его плачущей, протестующей семье, что Смайт везет его в лагерь для допросов в Мюнхене. Если послужной список гида чист, он вернется домой в течение недели. Если семья поднимет шум, это только создаст проблемы для Оберхаузера. Смайт отказался назвать свое имя и предусмотрительно скрыл номера на своем джипе. Через двадцать четыре часа отряд «А» будет в пути, и к тому времени, когда военное командование прибудет в Китцбюэль, инцидент уже будет погребен под трясиной оккупационного клубка.

Оберхаузер был достаточно милым парнем, когда оправился от испуга, и когда Смайт со знанием дела заговорил о лыжах и альпинизме, которыми он занимался до войны, пара, как и предполагал Смайт, стала весьма дружеской. Их путь пролегал вдоль подножия Кайзеровского хребта в Куфштайн, и Смайт ехал медленно, восхищенно комментируя пики, которые теперь розовели от рассвета. Наконец, под золотым пиком, как он называл его про себя, он остановился и съехал с дороги на травянистую поляну. Он повернулся на своем месте и сказал с напускной искренностью: «Оберхаузер, вы человек по моему сердцу. У нас много общих интересов, и из ваших разговоров и из того человека, которым я вас считаю, я уверен, что вы не сотрудничали с нацистами. Сейчас я скажу вам, что я буду делать. Мы проведем день, взбираясь на «Кайзер», а затем я отвезу вас обратно в Китцбюэль и доложу моему командиру, что вы получили допуск в Мюнхене. Он весело ухмыльнулся. "Сейчас. Как насчет этого?"

Мужчина был близок к слезам благодарности. Но может ли у него быть какая-то бумага, подтверждающая, что он хороший гражданин? Конечно. Подписи майора Смайта было бы вполне достаточно. Соглашение было заключено, джип двинулся по проселочной дороге, хорошо спрятавшись от дороги, и они двинулись вперед ровным шагом, взбираясь по пахнущим соснами предгорьям.

Смайт был хорошо одет для восхождения. На нем не было ничего, кроме рубашки, шорт и пары превосходных ботинок на резиновой подошве, выдаваемых американским парашютистам. Единственным его бременем был Уэбли-Скотт, и тактично, поскольку Оберхаузер, в конце концов, был одним из врагов, Оберхаузер не предложил оставить его за какой-нибудь заметной скалой. Оберхаузер был в своем лучшем костюме и ботинках, но это, похоже, его не беспокоило, и он заверил майора Смайта, что для их восхождения не понадобятся веревки и крючья и что прямо над ними есть хижина, где они могут отдохнуть. Он назывался Franziskaner Halt.

— Это действительно так? — сказал майор Смайт.

«Да, и под ним есть небольшой ледник. Очень красиво, но мы будем обходить его. Там много трещин».

"Это так?" — задумчиво сказал майор Смайт. Он осмотрел затылок Оберхаузера, на котором выступили бисеринки пота. В конце концов, он был всего лишь чертовым фрицем или, во всяком случае, кем-то в этом роде. Какое значение имеет больше или меньше? Все должно было быть так же просто, как упасть с бревна. Единственное, что волновало майора Смайта, так это то, что эта чертова дрянь спускается с горы. Он решил, что как-нибудь перекинет прутья через спину. В конце концов, он мог скользить его большую часть пути в ящике для боеприпасов или еще где-то.

Это был долгий и утомительный подъем в гору, и когда они оказались над линией деревьев, взошло солнце, и стало очень жарко. А теперь это были сплошь скалы и осыпи, и их длинные зигзаги отбрасывали валуны и щебень с грохотом и грохотом вниз по склону, который становился круче по мере того, как они приближались к последнему утесу, серому и угрожающему, уходящему в синеву над ними. Оба они были голые по пояс и вспотели, так что пот стекал по их ногам в сапоги, но, несмотря на хромоту Оберхаузера, они держали хороший темп, и когда , Оберхаузер поздравил майора Смайта с его физической подготовкой. Майор Смайт, полный мечтаний, коротко и неправдоподобно сказал, что все английские солдаты в хорошей форме, и они пошли дальше.

Каменное лицо было несложным. Майор Смайт знал, что этого не будет, иначе хижина альпинистов не могла быть построена на обочине. На лице были вырезаны упоры для ног, а в щели время от времени вбивались железные колышки. Но более трудных траверсов он сам найти не смог, и поздравил себя с тем, что решил взять с собой проводника.

Однажды рука Оберхаузера, пробуя хватку, сорвала огромную каменную плиту, расшатанную пятью годами снега и мороза, и она рухнула вниз с горы. Майор Смайт вдруг подумал о шуме. — Здесь много людей? — спросил он, пока они смотрели, как валун летит вниз, к опушке деревьев.

«Ни души, пока вы не приблизитесь к Куфштайну», — сказал Оберхаузер. Он указал на засушливую гряду высоких пиков. «Выпаса нет. Маленькая вода. Сюда приезжают только альпинисты. И с началом войны. . ». Он оставил фразу незаконченной.

Они обогнули ледник с голубыми клыками ниже последнего подъема на уступ. Внимательные глаза майора Смайта оценили ширину и глубину трещин. Да, подошли бы! Прямо над ними, примерно в сотне футов с подветренной стороны плеча, виднелись обветренные доски хижины. Майор Смайт измерил угол наклона. Да, это было почти прямое погружение вниз. Сейчас или позже? Он догадался позже. Линия последнего траверса была не очень четкой.

Они были в хижине ровно через пять часов. Майор Смайт сказал, что хочет облегчиться и небрежно побрел вдоль обочины на восток, не обращая внимания на прекрасные панорамы Австрии и Баварии, которые простирались по обе стороны от него, возможно, на пятьдесят миль в жарком тумане. Он тщательно считал шаги. Ровно в сто двадцать там была пирамида из камней, любовный памятник, возможно, какому-то давно умершему альпинисту. Майор Смайт, зная иначе, жаждал разорвать его на части тут же. Вместо этого он достал свой «Вэбли-Скотт», покосился на ствол и покрутил цилиндр. Затем он пошел обратно.

Там, на высоте десяти тысяч футов, а то и больше, было холодно, и Оберхаузер забрался в хижину и занялся подготовкой костра. Майор Смайт сдержал ужас при виде этого зрелища. — Оберхаузер, — весело сказал он, — выходи и покажи мне некоторые достопримечательности. Прекрасный вид здесь.

— Безусловно, майор. Оберхаузер вышел из хижины вслед за майором Смайтом. Снаружи он порылся в заднем кармане и достал что-то завернутое в бумагу. Он развернул бумагу, обнажив твердую сморщенную сосиску. Он предложил это майору. — Это всего лишь то, что мы называем Солдатом , — застенчиво сказал он. "Копченое мясо. Очень жестко, но хорошо». Он улыбнулся. «Это похоже на то, что едят в фильмах о Диком Западе. Как тебя зовут?"

— Пеммикан, — сказал майор. Потом — и позже это вызвало у него легкое отвращение к самому себе — сказал: «Оставь это в хижине. Мы поделимся им позже. Иди сюда. Можем ли мы увидеть Инсбрук? Покажи мне вид с этой стороны.

Оберхаузер нырнул в хижину и снова вышел. Майор шел прямо за ним, пока он говорил, указывая на тот или иной далекий церковный шпиль или горную вершину.

Они подошли к точке над ледником. Майор Смайт выхватил револьвер и с расстояния двух футов выпустил две пули в основание черепа Ханнеса Оберхаузера. Никакого маффина! Мертвый!

От удара пуль проводник сбился с ног и упал за край. Майор Смайт вытянулся. Тело ударилось лишь дважды, после чего рухнуло на ледник. Но не на его трещиноватое происхождение. На полпути вниз и на пятачке старого снега! "Ад!" — сказал майор Смайт.

Глубокий грохот двух выстрелов, метнувшихся взад и вперед среди гор, стих. Майор Смайт в последний раз взглянул на черное пятно на белом снегу и поспешил прочь по обочине. Перво-наперво!

Он начал с вершины пирамиды из камней, работая так, как будто за ним гнался дьявол, бросая грубые, тяжелые камни без разбора вниз с горы направо и налево. Его руки начали кровоточить, но он этого почти не замечал. Теперь осталось всего два фута или около того, и ничего! Чертовски ничего! Он нагнулся к последней куче, лихорадочно копаясь. А потом! Да! Край металлического ящика. Еще несколько камней, и все! Старый добрый серый ящик для боеприпасов Вермахта, на котором сохранились следы каких-то надписей. Майор Смайт издал радостный стон. Он сел на твердый камень, и его мысли пронеслись по кругу через Бентли, Монте-Карло, пентхаусы, Картье, шампанское, икру и, что неуместно (но потому что он любил гольф), новый набор айронов Генри Коттона.

Опьяненный своими мечтами, майор Смайт просидел, глядя на серый ящик целых четверть часа. Затем он посмотрел на часы и быстро встал на ноги. Пора избавиться от улик. На каждом конце коробки была ручка. Майор Смайт ожидал, что он будет тяжелым. Он мысленно сравнил его вероятный вес с самой тяжелой вещью, которую он когда-либо переносил, — сорокафунтовым лососем, которого он поймал в Шотландии незадолго до войны, — но ящик определенно был вдвое тяжелее, и он едва смог его поднять. последнего каменного ложа на тонкую альпийскую траву. Потом перекинул платок через одну из ручек и неуклюже потащил по плечу к хижине. Потом он сел на каменный порог и, не отрывая глаз от ящика, вцепился крепкими зубами в копченую колбасу Оберхаузера и подумал о том, как бы спустить с горы свои пятьдесят тысяч фунтов — ибо именно на эту цифру он рассчитывал. и в новый тайник.

Сосиска Оберхаузера была настоящей горской едой – жесткой, жирной и сильно чесночной. Его кусочки неудобно застряли между зубами майора Смайта. Он выкопал их обломком спички и выплюнул на землю. Затем включился его мудрый Разумом разум, и он тщательно обыскал камни и траву, собрал объедки и проглотил их. Отныне он был преступником — таким же преступником, как если бы он ограбил банк и застрелил охранника. Он был полицейским, ставшим грабителем. Он должен это помнить! Если бы он этого не сделал, это была бы смерть — смерть не Картье. Все, что ему нужно было сделать, это принять бесконечные усилия. Он вынесет эти страдания, и, ей-богу, они будут богаты и счастливы. Предприняв смехотворно мелкие усилия, чтобы уничтожить все признаки проникновения в хижину, он подтащил ящик с боеприпасами к краю последней скалы и, нацелив его в сторону от ледника, с молитвой опрокинул его в космос.

Серый ящик, медленно поворачиваясь в воздухе, наткнулся на первый крутой склон ниже скалы, пролетел еще сотню футов, с железным лязгом приземлился на какую-то рыхлую осыпь и остановился. Майор Смайт не мог видеть, лопнул ли он. Он не возражал ни так, ни иначе. Он безуспешно пытался открыть его. Пусть гора сделает это за него!

Оглянувшись в последний раз, он перешагнул через край. Он с большой осторожностью держал каждую крюк, проверял каждую зацепку и опору для ног, прежде чем налегать на нее своим весом. Спускаясь вниз, он был гораздо более ценной жизнью, чем поднимался вверх. Он направился к леднику и побрел по тающему снегу к черному пятну на ледяном поле. Со следами ничего не поделаешь. Всего за несколько дней они расплавятся на солнце. Он добрался до тела. Он видел много трупов во время войны, и кровь и сломанные конечности ничего для него не значили. Он перетащил останки Оберхаузера в ближайшую глубокую расщелину и опрокинул ее. Затем он осторожно обогнул край расселины и пнул снежный выступ сверху тела. Затем, удовлетворившись своей работой, он вернулся назад, точно по своим старым следам, и спустился по склону к ящику с боеприпасами.

Да, гора распахнула перед ним крышку. Почти небрежно он разорвал обертки от патронов. Два больших куска металла блестели на солнце. На каждой были одинаковые клейма — свастика в круге под орлом и дата 1943 — клеймо монетного двора Рейхсбанка. Майор Смайт одобрительно кивнул. Он заменил бумагу и забил камнем кривую полузакрытую крышку. Затем он привязал шнур своего «Вебли» к одной из ручек и двинулся вниз по горе, волоча за собой свою неуклюжую ношу.

Был уже час дня, и солнце яростно палило на его голую грудь, обжигая его в собственном поту. Его покрасневшие плечи начали гореть. Как и его лицо. Черт с ними! Он остановился у ручья с ледника, окунул платок в воду и повязал его на лоб. Затем он сделал большой глоток и пошел дальше, изредка проклиная коробку с патронами, которая настигала его и стучала ему по пятам. Но эти неудобства, солнечные ожоги и синяки не шли ни в какое сравнение с тем, с чем ему придется столкнуться, когда он спустится в долину и ситуация выровняется. На данный момент гравитация была на его стороне. Придет по крайней мере миля, когда ему придется нести этот проклятый хлам. Майор Смайт поморщился при мысли о том опустошении, которое восемьдесят фунтов или около того нанесут его обожженной спине. «Ну что ж, — сказал он себе почти легкомысленно, — il faut souffrir pour êtremillionaire!»

Когда он спустился на дно и пришло время, он сел и отдохнул на замшелом берегу под елями. Затем он расстелил свою короткую рубашку, вытащил два стержня из коробки в ее центр и завязал полы рубашки так крепко, как только мог, туда, где рукава выходили из плеч. Выкопав неглубокую яму в берегу и закопав пустую коробку, он крепко завязал вместе две манжеты рукавов, опустился на колени, просунул голову через грубую перевязь и взялся обеими руками за узел, чтобы защитить шею. , и, пошатываясь, встал на ноги, пригнувшись далеко вперед, чтобы не быть перевернутым на спину. Затем, раздавленный половиной собственного веса, с горящей спиной от соприкосновения с ношей и с хриплым дыханием в суженных легких, как кули, он медленно побрел по тропинке между деревьями.

До сих пор он не знал, как добрался до джипа. Снова и снова узлы рвались от напряжения, и прутья падали на икры его ног, и каждый раз он садился, обхватив голову руками, а затем начинал все сначала. Но в конце концов, сосредоточившись на подсчете шагов и останавливаясь для отдыха на каждом сотом, он добрался до благословенного маленького джипа и рухнул рядом с ним. А потом надо было зарыть свой клад в лесу, среди груды больших камней, которые он обязательно найдет снова, привести себя в порядок, как только мог, и вернуться к своей стоянке окольным путем. который избегал шале Oberhauser. А потом все было кончено, и он сам напился из бутылки дешевого шнапса, поел, лег в постель и заснул одурманенным сном. На следующий день отряд МОБ «А» двинулся вверх по долине Миттерзиль по свежему следу, а шесть месяцев спустя майор Смайт вернулся в Лондон, и его война закончилась.

Но не его проблемы. Золото трудно провезти контрабандой, особенно в том количестве, которое имелось у майора Смайта, и теперь необходимо было переправить два его слитка через Ла-Манш в новое укрытие. Поэтому он отложил демобилизацию и цеплялся за красные ярлыки своего временного звания, особенно за пропуск в военную разведку, и вскоре добился того, чтобы его отправили обратно в Германию в качестве британского представителя в Объединенном следственном центре в Мюнхене. Там он подрабатывал шесть месяцев, в течение которых в отпуске на выходных собрал свое золото и спрятал его в потрепанный чемодан у себя в квартире. Затем он оставил свой пост и улетел обратно в Англию, неся два слитка в громоздком портфеле. Сотня ярдов по взлетной полосе в каждом конце пролета и обращение с его чемоданом, как если бы он содержал только бумаги, потребовали двух таблеток бензедрина и железной воли, но, наконец, его состояние было в безопасности в подвале тетушкиной лавки. квартиру в Кенсингтоне и мог спокойно заняться следующей фазой своих планов.

Он уволился из Королевской морской пехоты, демобилизовался и женился на одной из многих девушек, с которыми он спал в штаб-квартире МОБ, очаровательной блондинке Рен из солидной семьи среднего класса по имени Мэри Парнелл. Он достал для них обоих билеты на одну из первых банановых лодок, плывущих из Эйвонмута в Кингстон, Ямайка, которая, как они оба согласились, будет раем солнечного света, хорошей еды, дешевых напитков и славной гаванью от мрака, ограничений и лейбористского правительства. послевоенной Англии. Перед отплытием майор Смайт показал Мэри золотые слитки, с которых он вырезал знаки монетного двора Рейхсбанка.

— Я был умен, дорогая, — сказал он. «Я просто не доверяю фунту в эти дни, поэтому я продал все свои ценные бумаги и обменял лот на золото. Там должно быть около пятидесяти тысяч фунтов. Это должно дать нам двадцать пять лет хорошей жизни, просто время от времени отрезая кусочек и продавая его».

Мэри Парнелл не должна была знать, что такая сделка невозможна в соответствии с законами о валюте. Она опустилась на колени и любовно провела руками по блестящей решетке. Затем она встала, обвила руками шею майора Смайта и поцеловала его. — Ты замечательный, замечательный человек, — сказала она почти в слезах. — Ужасно умный, красивый и храбрый, а теперь я узнаю, что ты еще и богат. Я самая счастливая девушка в мире».

— Ну, в любом случае, мы богаты, — сказал майор Смайт. — Но пообещай мне, что не проронишь ни слова, иначе мы прикроем все грабители Ямайки. Обещать?"

«Пересеките мое сердце».

Принс-клуб в предгорьях над Кингстоном действительно был раем. Достаточно приятные члены, замечательные слуги, еда в неограниченном количестве, дешевое питье — и все это в чудесной обстановке тропиков, которых ни один из них раньше не знал. Они были популярной парой, и военный послужной список майора Смайта обеспечил им вход в общество Дома правительства, после чего их жизнь превратилась в бесконечный круговорот вечеринок, с теннисом для Мэри и гольфом (с айронами Генри Коттона!) для майора Смайта. По вечерам для нее был бридж, а для него игра в покер. Да, это был рай, а у себя на родине люди жевали спам, копошились на черном рынке, проклинали правительство и терпели худшую за тридцать лет зимнюю погоду.

Смайты покрыли все свои первоначальные расходы из своих объединенных денежных резервов, пополнившихся чаевыми военного времени, и майору Смайту потребовался целый год тщательного поиска информации, прежде чем он решил вести дела с господами Фу, торговцами импортом и экспортом. Братья Фу, очень уважаемые и очень богатые, были признанной правящей хунтой процветающей китайской общины на Ямайке. Кое-что из их торговли подозревалось в мошенничестве — в соответствии с китайской традицией — но все небрежно дотошные расспросы майора Смайта подтвердили, что им можно было полностью доверять. Была подписана Бреттон-Вудская конвенция, устанавливающая контролируемую мировую цену на золото, и уже стало общеизвестно, что Танжер и Макао — два свободных порта, которые по разным причинам избежали бреттон-вудской сети; там можно было получить цену не менее ста долларов за унцию золота, девяносто девять штрафных, по сравнению с фиксированной мировой ценой в тридцать пять долларов за унцию. И кстати, Фу только что снова начали торговать с возрождающимся Гонконгом, который уже был портом въезда для контрабанды золота в соседний Макао. Вся установка была, говоря языком майора Смайта, «билет-бу». У него была очень приятная встреча с братьями Фу. Никаких вопросов не задавали, пока дело не дошло до осмотра баров. В этот момент отсутствие знаков монетного двора привело к вежливому допросу относительно происхождения золота.

— Видите ли, майор, — сказал старший и вкрадчивый из братьев за большим голым столом из красного дерева, — на рынке драгоценных металлов монетные дворы всех респектабельных национальных банков и ответственных дилеров принимаются без вопросов. Такие знаки гарантируют чистоту золота. Но, конечно, есть и другие банки и дилеры, чьи методы аффинажа, — его добрая улыбка стала чуть шире, — быть может, скажем так, не совсем точны.

— Ты имеешь в виду старую аферу с золотым кирпичом? — спросил майор Смайт с приступом беспокойства. «Кусок свинца, покрытый золотым напылением?»

Оба брата успокаивающе прислушиваются. — Нет, нет, майор. Это, конечно, исключено. Но, — улыбки оставались постоянными, — если вы не можете вспомнить происхождение этих прекрасных слитков, возможно, у вас не будет возражений, если мы предпримем анализ. Существуют методы определения точной крупности таких слитков. Мой брат и я компетентны в этих методах. Не могли бы вы оставить это у нас и, возможно, вернуться после обеда. . . ?»

Альтернативы не было. Теперь майор Смайт должен был полностью доверять Фу. Они могли состряпать любую цифру, и ему оставалось только принять ее. Он пошел в Миртл-Бэнк и выпил одну или две крепких рюмки и сэндвич, который застрял у него в горле. Затем он вернулся в прохладный офис Foos.

Обстановка была та же самая — два улыбающихся брата, два золотых слитка, портфель — но теперь перед старшим братом лежал лист бумаги и золотая ручка Паркер.

— Мы решили проблему с вашими изящными решетками, майор…

Отлично! Слава богу, подумал майор Смайт.

— И я уверен, вам будет интересно узнать их вероятную историю.

-- Да, действительно, -- сказал майор Смайт с храбрым видом энтузиазма.

— Это немецкие бары, майор. Вероятно, из Рейхсбанка военного времени. Это мы вывели из того факта, что они содержат десять процентов свинца. При гитлеровском режиме у Рейхсбанка была глупая привычка фальсифицировать свое золото таким образом. Этот факт быстро стал известен дилерам, и цены на немецкие слитки, например, в Швейцарии, где многие из них нашли свое применение, были соответствующим образом снижены. Таким образом, единственным результатом немецкой глупости было то, что национальный банк Германии потерял репутацию честных операций, которую он зарабатывал веками». Улыбка азиата не изменилась. — Очень плохое дело, майор. Очень глупый."

Майор Смайт восхищался всеведением этих двух людей, столь далеких от крупных коммерческих каналов мира, но также и проклинал его. Что теперь? Он сказал: «Это очень интересно, мистер Фу. Но это не очень хорошая новость для меня. Разве эти слитки не «хорошая поставка» или как вы это называете в мире драгоценных металлов?»

Старший Фу сделал легкий отбрасывающий жест правой рукой. — Это не имеет значения, майор. Вернее, это имеет очень малое значение. Мы продадим ваше золото по его истинной мятной стоимости, скажем, за восемьдесят девять шиллингов. Он может быть уточнен конечным покупателем, а может и нет. Это не наше дело. Мы продадим настоящую товарную накладную.

«Но по более низкой цене».

— Это так, майор. Но я думаю, что у меня есть для вас хорошие новости. У вас есть какая-нибудь оценка стоимости этих двух слитков?

— Я думал, около пятидесяти тысяч фунтов.

Старший Фу сухо усмехнулся. «Я думаю, что если мы будем продавать мудро и медленно, вы должны получить сто тысяч фунтов, майор, с учетом нашей комиссии, которая будет включать доставку и непредвиденные расходы».

— Сколько это будет?

— Мы думали о цифре в десять процентов, майор. Если это вас устраивает».

У майора Смайта была идея, что брокеры по слиткам получают долю одного процента. Но что, черт возьми? С обеда он уже заработал почти сорок тысяч фунтов. Он сказал «Готово», встал и протянул руку через стол.

С тех пор он каждый квартал приходил в офис Фоо с пустым чемоданом. На широком столе должна была лежать тысяча новых ямайских фунтов в аккуратных пачках и два золотых слитка, уменьшавшихся дюйм за дюймом, вместе с напечатанным бланком, показывающим проданную сумму и цену, полученную в Макао. Все было очень просто, дружелюбно и в высшей степени по-деловому, и майор Смайт не думал, что его подвергают какой-либо форме давления, кроме должным образом записанных десяти процентов. В любом случае, ему было все равно. Четыре тысячи в год ему было вполне достаточно, и его беспокоило только то, что подоходные налоговики придут за ним и спросят, на что он живет. Он упомянул об этой возможности Фоо. Но они сказали, что ему не о чем беспокоиться, и что на следующие четыре четверти на столе было только девятьсот фунтов вместо тысячи, и ни одна из сторон не сделала никаких комментариев. Сжатие было проведено в правой четверти.

Так пролетели ленивые, солнечные дни за пятнадцать счастливых лет. Оба Смайта прибавили в весе, и у майора Смайта случился первый из двух коронарных приступов, и его врач сказал ему сократить потребление алкоголя и сигарет, легче относиться к жизни, избегать жиров и жареной пищи. Мэри Смайт пыталась быть с ним твердой, но когда он начал тайно пить и вести жизнь, состоящую из мелкой лжи и уклончивости, она попыталась дать задний ход своим попыткам контролировать его потакание своим слабостям. Но она опоздала. Она уже стала для майора Смайта символом смотрителя, и он стал ее избегать. Она ругала его за то, что он больше не любит ее. А когда постоянные ссоры стали невыносимы для ее простой натуры, она пристрастилась к снотворному. И вот однажды ночью, после одной пылкой пьяной дебоши, она приняла передозировку — «чтобы показать ему». Это была слишком большая передозировка, и она убила ее. Самоубийство замяли, но облако не принесло майору Смайту пользы в обществе, и он удалился на северный берег, который, хотя и находится всего в тридцати милях от столицы через остров, представляет собой, даже в небольшом обществе Ямайки, совсем другое место. мир. И там он поселился в Вейвлетс и, после второго коронарного приступа, уже спился до смерти, когда на место происшествия явился человек по имени Бонд с альтернативным смертным приговором в кармане.


Майор Смайт посмотрел на часы. Было несколько минут двенадцатого. Он встал, налил себе еще крепкого бренди и имбирного эля и вышел на лужайку. Джеймс Бонд сидел под морским миндалем и смотрел на море. Он не поднял головы, когда майор Смайт пододвинул еще один алюминиевый садовый стул и поставил свой стакан на траву рядом с ним.

Когда майор Смайт закончил рассказывать свою историю, Бонд бесстрастно сказал: «Да, я примерно так это понимаю».

— Хочешь, я все напишу и подпишу?

— Можешь, если хочешь. Но не для меня. Это будет для военного трибунала. Твой старый корпус со всем этим справится. Я не имею никакого отношения к юридическим аспектам. Я отправлю в свою службу отчет о том, что вы мне рассказали, и они передадут его Королевской морской пехоте. Тогда, я полагаю, через Скотленд-Ярд дело пойдет в прокуратуру.

— Могу я задать вопрос?

"Конечно."

— Как они узнали?

«Это был небольшой ледник. Тело Оберхаузера появилось на дне в начале этого года. Когда растаял весенний снег. Некоторые альпинисты нашли его. Все его документы и все остальное были целы. Семья опознала его. Тогда это был просто вопрос работы обратно. Пули замкнули его».

— Но как ты во все это ввязался?

«Отряд МОБ был обязанностью моей, э-э, Службы. Бумаги попали к нам. Я случайно увидел файл . У меня появилось немного свободного времени. Я попросил, чтобы мне дали задание отследить человека, который это сделал».

"Почему?"

Джеймс Бонд посмотрел майору Смайту прямо в глаза. «Так получилось, что Оберхаузер был моим другом. Он научил меня кататься на лыжах еще до войны, когда я был еще подростком. Он был замечательным человеком. Он был для меня чем-то вроде отца в то время, когда мне это было нужно».

"Ага, понятно." Майор Смайт отвернулся. "Мне жаль."

Джеймс Бонд поднялся на ноги. — Что ж, я вернусь в Кингстон. Он поднял руку. «Нет, не беспокойтесь. Я найду дорогу к машине. Он посмотрел на старшего. Он сказал резко, почти резко — возможно, подумал майор Смайт, чтобы скрыть свое смущение, — «Пройдет неделя, прежде чем они пришлют кого-нибудь, чтобы отвезти вас домой». Затем он пошел через лужайку к дому, и майор Смайт услышал железный жужжание автозапуска и грохот гравия на неухоженной дорожке.


Майор Смайт, разыскивая свою добычу вдоль рифа, задавался вопросом, что именно значили эти последние слова человека Бонда. В «Пирелли» его губы безрадостно отдернулись от грязных зубов. Это было очевидно, правда. Это была всего лишь версия старого банального акта, когда виновного офицера оставляли наедине с его револьвером. Если бы Бонд захотел, он мог бы позвонить в Дом правительства и прислать офицера Ямайского полка, чтобы взять майора Смайта под стражу. В каком-то смысле порядочно с его стороны. Или это было? Самоубийство было бы аккуратнее, сэкономило бы кучу документов и денег налогоплательщиков.

Должен ли он угодить человеку Бонда и быть опрятным? Присоединяйтесь к Мэри, куда бы ни пошли самоубийцы? Или пройти через это — унижение, тоскливые формальности, заголовки, скука и серость пожизненного заключения, которое неминуемо закончится с его третьей коронарной болезнью? Или он должен защищать себя — ссылаться на военное время, борьбу с Оберхаузером, заключенного, пытающегося сбежать, Оберхаузера, знающего о тайнике с золотом, естественного искушения Смайта похитить слиток, он, бедный офицер коммандос, столкнувшись с внезапным богатством ?

Должен ли он резко сдаться на милость суда? Внезапно майор Смайт увидел себя на скамье подсудимых — великолепная прямая фигура в красивом украшенном медальонами сине-алом парадном мундире, традиционном для военного трибунала. (Не забрались ли мотыльки в японскую коробку в запасной комнате в «Уэйвлетс»? Была ли там сырость? Луне придется позаботиться об этом.) День на солнышке, если погода сохранится. Хорошая расческа. С помощью корсета он все еще мог втиснуть свою сорокадюймовую талию в тридцатичетырехдюймовые брюки, которые Гивс сшил для него двадцать-тридцать лет назад. А внизу, в зале суда, возможно, в Чатеме, Друг заключенных, какой-нибудь стойкий парень, по крайней мере в звании полковника из уважения к собственному служебному положению, будет отстаивать свое дело. И всегда была возможность обжалования в вышестоящий суд. Ведь вся эта история может стать причиной célèbre. . . он продаст свою историю в газеты, напишет книгу. . .

Майор Смайт почувствовал, как в нем нарастает возбуждение. Осторожно, старина! Осторожный! Помнишь, что сказал старый добрый кусачок! Он опустил ноги на землю и отдохнул среди танцующих волн северо-восточных пассатов, которые сохраняли на Северном берегу такую восхитительную прохладу до знойных месяцев — августа, сентября, октября — сезона ураганов. Скоро он выпьет два розовых джина, скудный ленч и счастливую пропитанную сиесту, после чего ему придется хорошенько все обдумать. А потом были коктейли с Арунделами и ужин в пляжном клубе Шоу Парк с маркизой. Потом какой-то высокий мост и домой ко второму сну. Ободренная перспективой знакомой рутины, черная тень Бонда отступила на задний план. Итак, скорп, где ты? Осьминог ждет свой обед! Майор Смайт опустил голову, и его мысли, по-новому сфокусированные, а глаза ищущими, продолжили свое неторопливое плавание по мелководной долине между коралловыми скоплениями, ведущей к рифу с белой каймой.

Почти сразу же он увидел два колючих усика омара или, вернее, его кузена, западно-индийского лангуста, пытливо извивающихся к нему, к создаваемой им турбулентности из глубокой трещины под коралловым валуном. Судя по толщине усиков, это был бы большой килограмм, три-четыре! Обычно майор Смайт опускал ноги и деликатно взбалтывал песок перед берлогой, чтобы вывести лобстера подальше, потому что это любознательная семья. Тогда он пронзил бы ему голову копьем и отнес бы к обеду. Но сегодня в его голове была только одна добыча, одна форма, на которой он мог сосредоточиться, — лохматый, неправильный силуэт скорпены. И через десять минут он увидел на белом песке скопление заросших водорослями камней, которые были не просто скоплением заросших водорослями камней. Он мягко опустил ноги и увидел, как ядовитые шипы вырастают вдоль спины существа. Он был приличного размера, около трех четвертей фунта. Он приготовил свое трехконечное копье и двинулся вперед. Теперь красные сердитые глаза рыбы были широко открыты и смотрели на него. Ему придется сделать один быстрый рывок как можно ближе к вертикали; в противном случае, как он знал по опыту, зазубренные шипы, какими бы острыми они ни были, почти наверняка отскочили бы от мозолистой головы зверя. Он оторвал ноги от земли и очень медленно поплыл вперед, используя свободную руку как плавник. Сейчас! Он рванулся вперед и вниз. Но скорпена почувствовала крошечную приближающуюся ударную волну копья. Послышался шквал песка, он взмыл в вертикальном направлении и зажужжал, почти как птица, под животом майора Смайта.

Майор Смайт выругался и закрутился в воде. Да, она сделала то, что так часто делает рыба-скорпион – укрылась в убежище на ближайшей скале, покрытой водорослями, и там, уверенная в своей превосходной маскировке, села на водоросли. Майору Смиту нужно было проплыть всего несколько футов, снова прыгнуть вниз, на этот раз более точно, и он сделал это, хлопая и извиваясь на конце своего копья.

Волнение и небольшое усилие заставили майора Смайта задыхаться, и он почувствовал, как в груди затаилась старая боль, готовая обрушиться на него. Он опустил ноги и, пронзив рыбу своим копьем, удержал ее, все еще отчаянно хлопая, над водой. Затем он медленно пошел обратно через лагуну пешком и прошел по песку своего пляжа к деревянной скамье под морским виноградом. Затем он бросил копье с дергающейся добычей на песок рядом с собой и сел отдохнуть.

Минут через пять майор Смайт почувствовал странное онемение более или менее в области солнечного сплетения. Он небрежно посмотрел вниз, и все его тело напряглось от ужаса и недоверия. Участок его кожи, размером с мяч для крикета, побелел под его загаром, а в центре пятна было три прокола, один под другим, увенчанные маленькими капельками крови. Машинально майор Смайт вытер кровь. Отверстия были размером всего с булавочный укол. Майор Смайт вспомнил вздымающийся скорпион и громко сказал с благоговением в голосе, но без злобы: «Ты меня достал, ублюдок! Ей-богу, ты меня достал!»

Он сидел очень неподвижно, глядя на свое тело и вспоминая, что там было сказано об укусах скорпионов в книге, которую он позаимствовал в Институте и так и не вернул — « Опасные морские животные» , американское издание. Он деликатно коснулся, а затем пощупал белую область вокруг проколов. Да, кожа совсем онемела, и теперь под ней начала пульсировать боль. Очень скоро это станет стреляющей болью. Тогда боль начинала пронзать все его тело и становилась такой сильной, что он бросался на песок, крича и мечась, чтобы избавиться от нее. Его рвало и пена изо рта, а затем наступали бред и судороги, пока он не терял сознание. Затем, что неизбежно в его случае, последовала бы сердечная недостаточность и смерть. Согласно книге, весь цикл должен был завершиться примерно за четверть часа — это все, что у него оставалось — пятнадцать минут отвратительной агонии! Конечно, были лекарства — прокаин, антибиотики и антигистаминные препараты — если его слабое сердце их выдержит. Но они должны были быть под рукой. Даже если бы он смог подняться по ступенькам к дому и предположим, что у доктора Каузак есть эти современные лекарства, доктор не смог бы добраться до Вейвлета меньше чем за час.

Первая струя боли пронзила тело майора Смайта и согнула его пополам. Затем последовал еще один и еще один, распространяясь по его животу и конечностям. Теперь во рту у него был сухой металлический привкус, и губы покалывали. Он застонал и рухнул с сиденья на пляж. Шлепанье по песку рядом с головой напомнило ему рыбу-скорпену. Наступило затишье в спазмах боли. Вместо этого все его тело словно горело, но под агонией его мозг прояснился. Но конечно! Эксперимент! Каким-то образом он должен выбраться к Осьминожке и отдать ей обед!

«О, Киска, моя Киска, это последняя еда, которую ты получишь».

Майор Смайт пробормотал припев про себя, присел на четвереньки, нашел свою маску и изо всех сил пытался натянуть ее на лицо. Тогда он схватил свое копье, на конце которого была еще трепещущая рыба, и, схватившись свободной рукой за живот, пополз и соскользнул по песку в воду.

До логова осьминога в коралловой трещине было пятьдесят ярдов по мелководью, и майор Смайт, все время крича в маску, ползая в основном на коленях, каким-то образом добрался до него. Когда он дошел до последнего подхода и вода стала глубже, ему пришлось встать на ноги, и от боли он раскачивался из стороны в сторону, как будто он был марионеткой, управляемой ниточками. Затем он оказался там и с огромным усилием воли удержался, наклонив голову, чтобы налить немного воды в маску и стряхнуть туман криков со стекла. Затем, из-под укушенной нижней губы хлынула кровь, он осторожно наклонился, чтобы заглянуть в дом Осьминожки. Да! Коричневая масса все еще была там. Оно взволнованно шевелилось. Почему? Майор Смайт увидел, как темные нити его крови лениво струятся по воде. Конечно! Любимая пробовала его кровь. Острая боль пронзила майора Смайта и заставила его пошатнуться. Он слышал, как лихорадочно бормочет что-то в маску. Соберись, Декстер, старина! Ты должен дать Пусси ее обед! Он взял себя в руки и, удерживая гарпун на древке, опустил рыбу вниз, к корчащейся дыре.

Пойдёт ли Пусси на удочку? Ядовитая приманка, убившая майора Смайта, но от которой осьминог может быть невосприимчив? Если бы только Бенгри мог быть здесь и смотреть! Три щупальца, возбужденно переплетаясь, вылезли из отверстия и закачались вокруг скорпены. Теперь перед глазами майора Смайта стоял серый туман. Он понял, что это край бессознательного состояния, и слабо покачал головой, чтобы прояснить его. И тут щупальца прыгнули! Но не на рыбу! В руке майора Смайта. Разорванный рот майора Смайта скривился в гримасе удовольствия. Теперь он и Пусси пожали друг другу руки! Как здорово! Как воистину чудесно!

Но затем осьминог тихо, безжалостно потянулся вниз, и к майору Смайту пришло ужасное осознание. Он призвал свои остатки силы и вонзил свое копье вниз. Единственным эффектом было втолкнуть скорпену в массу осьминога и предложить осьминогу больше рук. Щупальца извивались вверх и тянулись все более неумолимо. Слишком поздно майор Смайт соскреб маску. Один сдавленный крик разразился над пустой бухтой, затем его голова погрузилась и опустилась, и на поверхность вырвался взрыв пузырей. Затем поднялись ноги майора Смайта, и небольшие волны омыли его тело из стороны в сторону, а осьминог исследовал его правую руку своим щечным отверстием и впервые откусил палец своими клювовидными челюстями.


Тело нашли двое молодых ямайцев, ловивших рыбу-иглу с каноэ. Они проткнули осьминога копьем майора Смайта, убили его традиционным способом, вывернув наизнанку и откусив голову, и принесли три трупа домой. Они передали тело майора Смайта полиции, а на ужин съели скорпену и морского кота.

Местный корреспондент Daily Gleaner сообщил, что майор Смайт был убит осьминогом, но газета перевела это как «найден утонувшим», чтобы не отпугивать туристов.

Позже, в Лондоне, Джеймс Бонд, в частном порядке предполагая «самоубийство», написал тот же вердикт «найден утонувшим» вместе с датой на последней странице и закрыл громоздкое дело.

Только из заметок доктора Каузака, проводившего вскрытие, удалось составить своего рода постскриптум к причудливой и жалкой кончине некогда ценного офицера секретной службы. из 30 детективов