# Девушка

Саманта и Геймер

Саманта Геймер и Лоуренс Сильвер

ДЕВУШКА

ЖИЗНЬ В ТЕНИ РОМАНА ПОЛАНСКИ


Видите ли, мистер Гиттес, большинству мужчин никогда не приходится сталкиваться с тем фактом, что в нужное время, в нужном месте… они способны на все.


—ДЖОН ХЬЮСТОН И ДЖЕК НИКОЛСОН В Китайском квартале РОМАНА ПОЛАНСКИ


ПРЕДИСЛОВИЕ


Нето. Ни за что на свете. Я не могу сделать это снова.


27 сентября 2009 года, Эстес-Парк, Колорадо. Прохлада в воздухе, снег на вершинах гор, листья с корицей и золотом — все это так отличается от восхитительного однообразия нашей погоды на Гавайях. Мы с мужем были в разгаре долгожданного отпуска на материке — отмечали дни рождения семьи, ловили форель, наблюдали за лосиным гоном. Мы чувствовали себя особенно празднично. В 6:00 утра Дейв покинул наш отель, чтобы порыбачить. Я с благодарностью рухнул обратно в постель. В 8:15 утра зазвонил телефон.


Это была моя подруга Дон. Она всегда заботилась обо мне. “Я должна тебе кое-что сказать, и ты должен проснуться и быть готовым”, - сказала она. Я мгновенно проснулся. Я знал, что с ней случилось что-то плохое. Я собрался с духом.


“Романа Полански арестовали”.


О Боже. Это были не ее плохие новости. Это были мои плохие новости.


“Сэм? Ты слышал, что я сказал?”


Когда я расстроен, я ругаюсь. Я ничего не могу с этим поделать. Я становлюсь четырнадцатилетним мальчишкой. “Черт, черт, черт, черт, что за хуйня.”


“Они арестовали его в Швейцарии”, - сказала Доун. “Я только что услышала это в новостях”.


Болезнь, паника. Нужна моя семья. Нужна моя мать. Нужен ксанакс.


У CNN была история:


Оскароносный режиссер Роман Полански был арестован в Швейцарии на основании ордера на арест десятилетней давности, выданного по обвинению в сексуальных домогательствах в Калифорнии, сообщила в воскресенье швейцарская полиция.


76-летний Полански был взят под стражу при попытке въезда в Швейцарию в субботу, сообщила полиция Цюриха. Представитель министерства юстиции Швейцарии сказал, что Полански был арестован по прибытии в аэропорт.


Он десятилетиями жил во Франции, чтобы избежать ареста в случае въезда в Соединенные Штаты, и отказался лично явиться на вручение премии “Оскар” за лучшую режиссуру за фильм "Пианист" в 2003 году.


Режиссер признал себя виновным в 1977 году по одному пункту обвинения в незаконном половом акте с несовершеннолетней, признав, что у него был секс с 13-летней девочкой. Но он бежал из Соединенных Штатов до того, как ему могли вынести приговор, и у властей США был ордер на его арест с 1978 года.


Вот проблема: в этой истории не упоминается безумие, предшествовавшее его побегу — эгоистичный судья, бессовестная неопределенность приговора, дело разыгрывается не в зале суда, а в средствах массовой информации.


И вот еще одна проблема: арест Романа Полански был, в некотором смысле, моим арестом. Потому что я и есть та тринадцатилетняя девочка.


О, ради Бога, вы могли бы сказать, что все это такая древняя история. В конце концов, сейчас 2013 год: ему восемьдесят, мне пятьдесят. Он один из самых знаменитых режиссеров в мире. У меня замечательный муж, замечательные дети, замечательная жизнь. Какое отношение ко мне имеют его проблемы на данный момент?


Ну, ничего. И все остальное.


Сказать, что дело об изнасиловании Романа Полански было цирком, - это лишь самое мягкое преувеличение. Для СМИ не было ничего, что могло бы сравниться с этим пьянящим сочетанием секса, знаменитостей и разврата до суда над О. Дж. Симпсоном в 1995 году. Почти у каждого, кто пережил или читал об этой грязной главе в истории Голливуда, было свое мнение об известном режиссере и девушке, которую он обвинял в употреблении наркотиков, изнасиловании и содомии — обо мне.


Мнения по делу Полански звучат примерно так: он был мерзким педофилом, чья власть позволила ему избежать длинной руки закона. Или: Он был проблемным мужчиной, чье собственное ужасное прошлое не позволяло ему оценить разницу между ребенком и молодой женщиной. А девочка? Она была невинной жертвой. Или нет: она была хитрой Лолитой. Или, возможно, чаще всего: она была неохотным, но в конечном счете добровольным игроком в безумных амбициях своей сценической матери, которая хотела, чтобы ее маленькая девочка стала звездой.


Кто был хищником? Кто был добычей? Нас всех подозревали: был ли Роман насильником? Не подставила ли моя мать известного режиссера, чтобы шантажировать его, используя свою дочь в качестве приманки? Споры продолжались, и продолжались, и продолжались. Возможно, единственный человек, переживший то время, который не взвесил преступление и его последствия каким-либо существенным образом, это ... я. Вот почему я подумал, что было бы неплохо рассказать свою историю.


Но эти мысли пришли мне в голову только через несколько месяцев после ареста Полански. В тот день я был в совершенно ином расположении духа. Я думал: прощай, мир. Привет, медиа-кошмар. Потому что я знал, что всякий раз, когда Полански появится в новостях, я тоже буду там.


Спросите себя вот о чем: хотели бы вы, чтобы самая безумная вещь, которая когда-либо случалась с вами в подростковом возрасте, транслировалась, а затем снова и снова анализировалась по телевидению, в блогосфере?


Верно. Я так не думал.


Я позвонил домой и сказал своим сыновьям отключить телефон — за первые несколько часов пришло уже тридцать сообщений, и в течение следующих двух дней мой адвокат Лоуренс Сильвер будет завален ими. Как бы я ни боялся любого появления Романа Полански в новостях, я никогда не предполагал, что аппетит к этой истории заставит репортеров появиться на Кауаи. На моем пороге. Мои сыновья стали пленниками в своем собственном доме. Фотографы заняли место перед моей собственностью, сидя в своих машинах, ожидая и попивая несвежий кофе. Как выглядела изнасилованная девушка сейчас? Была ли она толстой, худой, хорошенькой, морщинистой? Представьте, как моим сыновьям, которым тогда было семнадцать, двадцать один и двадцать семь, нравилось думать о том, почему их мама привлекает такое внимание. Никому не нравится думать о том, что их мать целовали, не говоря уже о чем-то подобном.


Как только я услышал, я позвонил Дейву: “Извини, рыбалка окончена. У нас проблемы. Возвращайся сейчас. ”Я позвонила маме, которая жила у моей тети дальше по дороге. “Что он сделал на этот раз?” - спросила она. Ей не приходило в голову, что его арест тридцать два года спустя может иметь какое-то отношение ко мне .


Мы добрались до Денвера, остановившись на ночь в отеле недалеко от аэропорта. Об аресте Романа писали во всех газетах и показывали по всем новостным каналам. Мое лицо было на всех телевизорах в лобби-баре. “Все смотрят”, - прошептал Дейв. Так ли это? Я не знаю. Может быть, это было его воображение. Я опустил голову. Но женщина на стойке регистрации заметила мою фотографию в денверской газете и перевела нас на более безопасный этаж. Я был так благодарен этому отелю, потому что это был бы последний раз, когда у меня был бы покой в течение следующих нескольких недель.


В гавайском аэропорту нас ждало несколько фотографов. Как они вообще узнали, каким рейсом я лечу? Наверное, у всех авиакомпаний есть родинки. Это было неудобно, но быстро прошло. Тем не менее, у нас с Дейвом не было выбора: я не мог пойти домой и встретиться лицом к лицу с папарацци. Той ночью мы спали в моем офисе. Пару дней спустя вышла статья, в которой говорилось, что я “явно расстроена и выгляжу уставшей и измученной”. Больше похоже на измученную и разъяренную.


К тому времени, как я осмелился пойти домой, большинство сталкерацци ворчливо отказались от ночевки у моей двери. Я должен был отдать должное своим сыновьям; они помогли. Они следили за машинами, припаркованными перед домом, и кричали на любого, кто подходил поглазеть; мой сын Алекс даже вышел и постоянно фотографировал одного из фотографов, пока тот не ушел. Они должны были отговорить своих друзей от противостояния фотографам; моим сыновьям тоже приходилось быть миротворцами.


В течение следующих нескольких дней мы получили более двухсот звонков, почти все от прессы, и это не считая тех, что приходили в офис Ларри. В то же время двоюродные братья моего мужа — родственники Геймеров в Калифорнии — имели дело с людьми, стучавшими в их дверь. Геймер было необычным именем, и репортеры решили, что эти люди могут иметь некоторое представление о том, где я был и чем занимался. Вероятно, в умах этих людей из средств массовой информации у меня были ужасные воспоминания десятилетней давности. Я был — но это были ужасные воспоминания о них.


Почему все это происходит сейчас? Правда, Соединенные Штаты могли потребовать ареста и экстрадиции Полански по всему миру в любое время с 1978 года. Но в тот момент мы ничего не знали. Я никогда даже не предполагал, что Полански может уехать из Франции; я понятия не имел, что у него было шале в Швейцарии и что он путешествовал, полускрыто, в нескольких странах и из них. В тот момент все, о чем я могла думать, было: зачем ему делать что-то настолько глупое? И почему я должна проходить через все это — снова?


Я позвонил своему адвокату Ларри Сильверу, который сказал: “Я тоже не знаю, в чем дело. Ничего не предпринимай. Я выясню”.


Что-то или кто-то разбередил старые раны. Возможно, Стивен Кули, республиканский окружной прокурор Лос—Анджелеса, который, не случайно, баллотировался на пост генерального прокурора штата, почувствовал, что должен показать всем, кто является большим махинатором, и добиваться разрешения этого знаменитого неразрешенного дела.


Я внезапно вспомнил, как неуютно я чувствовал себя много лет в Калифорнии, и в Лос-Анджелесе в частности. Знаменитость значила не просто много; для определенной части населения это было все. И где бы ни была задействована знаменитость, все эмоции проявлялись особенно ярко. Лесть, да. Но и возмездие тоже. У меня было такое чувство, что вся правовая система говорила Полански: Ты думаешь, что ты лучше нас? Ну, просто подожди.


Цель правовой системы, конечно, наказывать преступников, и было много идей о том, что это означало для Полански — был ли он достаточно наказан за то, что он сделал? Заслуживал ли он по-прежнему привлечения к ответственности? Или наказание было настолько чудовищно испорчено, что все дальнейшее было жестоким и необычным? И тогда была другая цель судебной системы: защищать жертв и общество от преступников. Так какой смысл был арестовывать Полански сейчас? Нужно ли было защищать общество от него? А я?


На протяжении многих лет мне снились плохие сны о юридической трясине, публичности, допросах в зале суда. Но я не думаю, что мне когда-либо снился Роман или та ночь в доме Джека Николсона. Это не значит, что это не было ужасно. Это было. Но этот ужас не преследовал меня. Другие аспекты того времени преследовали. Когда Романа арестовали в Швейцарии, это было не совсем d éj &# 224; vu, но это напомнило мне о чувстве бессилия, которое я испытала, будучи тринадцатилетней девочкой. С годами становилось все менее и менее вероятным, что Роман когда-нибудь вернется в Штаты. Он жил и умер бы знаменитым режиссером во Франции, где его любили, а я бы сохранил анонимность, которой так дорожил. И если бы он вернулся, я предположил, что это было бы потому, что он разрешил свои юридические проблемы и вернулся добровольно. Как его могли арестовать снова, тридцать два года спустя?


В мгновение ока все вернулось почти к тому, что было десятилетия назад. Роман сидел в тюремной камере, а меня преследовала пресса. Это было так же, как много лет назад, когда мы впервые встретились с судьей Риттенбандом, человеком, который курировал это дело: мы снова были связаны правовой системой, которая ценила заголовки, которые она могла генерировать, больше, чем эффект, который ее действия оказывали на отдельных людей. Его права как обвиняемого, мои права как жертвы были втоптаны в землю.


Поскольку дело снова рассматривалось в суде и старые зверства были пересмотрены, мой адвокат, Ларри Сильвер, снова умолял суд, наконец, прекратить все это дело.


“Жертва снова стала жертвой”, - написал он. “Все утверждают, что они действуют, чтобы отстоять справедливость, но Саманта не видит справедливости. Все настаивают на том, что она обязана рассказать им историю, но ее история продолжает оставаться печальной.


“Она терпит эту жизнь, потому что коррумпированный судья, по понятным причинам, заставил Полански бежать. Каким бы ни было его преступление, Полански имел право на справедливое обращение; он им не был. День бегства Полански был печальным днем для американского правосудия. Саманту не следует заставлять расплачиваться за это. Она расплачивалась за несостоятельную судебную и прокурорскую систему ”.


“В этом заявлении содержится еще одно требование, еще одна просьба, еще одна мольба: оставьте ее в покое”.


• • •


Теперь послушай: я не наивная. Если ты пишешь книгу, ты не просишь, чтобы тебя оставили в покое. Ты приглашаешь людей в свою жизнь. Я это знаю. Добро пожаловать.


Но у меня действительно есть причина. Так много было написано о деле Полански, но ничего из этого не было написано мной, человеком, стоящим в центре всего этого. Прошло так много лет; пришло время. У меня было так много лет, чтобы бушевать, смеяться, восхищаться тем, что говорят люди и почему они это говорят. В каком-то смысле я хочу вернуть право собственности на мою собственную историю тем, кто так долго комментировал ее без упрека. Потому что моя история - это не просто чистый ужас. Это безумно и грустно, но да, иногда и забавно. Возможно, временами это было грязно, но это мой беспорядок, и я беру свои слова обратно.


Есть даже, как говорим мы, родители, поучительный момент. У нас в стране есть то, что я называю индустрией жертв, индустрией, населенной Нэнси Грейс, доктором Филом и Глорией Оллред и всеми теми, кто зарабатывает деньги, производя насилие. Я был частью этого. Если бы вы потратили годы, читая о себе в газетах под псевдонимом “Девушка-жертва секса”, вам бы тоже было что сказать по этому поводу. Но пока я остановлюсь на этом: неправильно просить людей чувствовать себя жертвами, потому что, как только они это делают, они чувствуют себя жертвами во всех сферах своей жизни.


Я приняла решение: я не собиралась быть жертвой кого бы то ни было или для кого бы то ни было. Ни Романа, ни штата Калифорния, ни СМИ. Я не собирался зависеть от того, что обо мне говорят или чего от меня ожидают. Я собирался рассказать свою историю, свою правду, ни с чьей другой точки зрения, кроме своей собственной.


И это то, что я сделал.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА 1


Я родилась Тами Сью Най 31 марта 1963 года, за восемь месяцев до того, как был убит президент Кеннеди, и почва под всеми нами немного сдвинулась. Я не помню своего биологического отца, хотя однажды он позвонил мне домой, после того как выпил. Я всегда предполагал, что моя мать решила сменить мое имя, частично для того, чтобы вычеркнуть его из своей жизни. Позже я узнала, что все было совсем не так. Это мой приемный отец, Джек Гейли, хотел, чтобы это изменилось. Умных девочек не звали Тами Сью. Папа хотел умную девочку.


Мы из Йорка, штат Пенсильвания, фабричного городка, где люди, в основном пенсильванского голландского происхождения, производят напольные покрытия, водяные турбины и Harley-Davidsons. Астротурф был изобретен здесь; именно здесь производятся йоркские штанги и находится штаб-квартира Зала славы тяжелой атлетики США. Люди, родившиеся в Йорке, обычно умирают в Йорке.


В городе, где Оззи и Харриет были знаменосцами семейной жизни, мы были чудаками. Папа, который удочерил меня в три года, двенадцать лет работал в законодательном органе штата, а затем стал известным адвокатом по уголовным делам. Он был на одиннадцать лет старше моей матери, которая была его третьей женой. Шесть футов один дюйм, бородатый, с галстуком-бабочкой, он носил джинсы, пояс из макраама и черную накидку зимой и был радикальен в своем уходе — я имею в виду, что его волосы спадали ниже воротника. Преуспевающий интеллектуал, он отказался переезжать в более тонированный район. Вместо этого моя мать, сестра и я устроились в огромном, похожем на общежитие Мюнстерс, здании в центре рабочего квартала. Он придерживался прогрессивных взглядов на расу в городе, который был глубоко разделен, где черные и белые жили в разных концах города, и ты не смел пройти несколько кварталов в неправильном направлении, если не хотел, чтобы тебя избили. Эти взгляды вызвали у него подозрения. Он также оставил свою жену и троих детей и женился на актрисе — моей матери. Это тоже вызвало у него подозрения.


Но с другой стороны, кто бы не влюбился в мою мать? Она выглядела как блондинка из Хичкока, но обладала пылкостью и обаянием продавца автомобилей. Которой, в некотором смысле, она и была: в дополнение к работе, которую она получила в качестве представителя в индустриальных фильмах (она могла продать до чертиков кусок линолеума), она была девушкой Ourisman Chevrolet в их дилерском центре в Мэриленде, нахально заявляя: “Вы добиваетесь своего в Ourisman Chevrolet”. Мама была местной знаменитостью: у нее был собственный гламурный плакат, который продавали дилеры. (Недавно она получила от кого—то записку с прикрепленной фотографией - “это была моя комната в общежитии”, — а на плакатах на стене были изображены она и Фарра Фосетт.) Ее дурная слава благодаря этим рекламным роликам распространилась и на Овальный кабинет. Манделл “Мэнди” Урисман, владелица огромного дилерского центра и, вероятно, крупный республиканский донор, была на мероприятии в Белом доме; по сообщениям, во время телефонной линии президент Никсон сказал: “Эта маленькая девочка, которая снимает вашу рекламу, делает хорошую работу. Я бы хотел когда-нибудь с ней встретиться ”.


Во всех моих ранних воспоминаниях моя мама делает одно из двух: поправляет макияж или зовет меня пойти поиграть. Ее внешность была ее визитной карточкой, и она знала это. Я не совсем уверен, была ли она бесстрашной, или безрассудной, или и то, и другое вместе; я знаю, что она была из тех людей, которые не оглядывались назад. После своего первого раннего брака она присоединилась к путешествующему родео, следуя за парнем, который был ковбоем. Нельзя сказать, что она была отличной наездницей, но она великолепно выглядела верхом и решила, что научится нескольким трюкам. Это было лучше, чем продавать женскую обувь, что было ее предыдущей подработкой.


Мама на самом деле не уделяла много внимания мужчинам. Впервые она вышла замуж за местного парня в семнадцать лет, когда была на четвертом месяце беременности моей сестрой Ким; у них также родился еще один ребенок, который внезапно умер в возрасте пяти месяцев. Вскоре после этого они развелись. Шесть лет спустя она вышла замуж за своего второго мужа, Роберта Ная, и родила меня. Она развелась с ним, когда мне было три года, и вышла замуж за Джека Гейли, человека, которого я всегда знала как папу. Папа мог быть высокомерным, превосходящим всех человеком — потому что он знал, что обычно он самый умный человек в комнате, — но я обожала его, а он души не чаял во мне. Вот почему, когда я стал старше, я никогда не пытался найти своего биологического отца. Это было похоже на оскорбление человека, который вырастил меня — и я почти уверена, что, учитывая контролирующий характер Джека, он также не хотел, чтобы я пыталась найти его.


Вскоре после того, как они познакомились, мама и папа сыграли друг напротив друга в общественной театральной постановке: он был Цезарем, а она - Клеопатрой. Моя мама была романтиком. Возможно, она видела лучший конец для себя и папы, чем у персонажей пьесы Шоу.


Даже в детстве мне было очевидно, что мечты моей матери выходили за рамки того, чтобы быть девушкой из "Оурисман Шевроле". Она собиралась так или иначе выбраться из Йорка, штат Пенсильвания. Это был просто вопрос когда. И с кем… потому что мой отец не собирался покидать свой родной город.


У меня было очень счастливое раннее детство, но в то же время в нем было больше своей доли хаоса. Мы знали, что нужно идти домой, когда загораются уличные фонари, но на этом наш мониторинг заканчивался. Разногласия в школе разрешались надиранием задниц, когда учителей не было рядом — девочек, мальчиков, это не имело значения; не существовало такого понятия, как “обработка” или “обсуждение этого”. В моем собственном доме мы с сестрой были в значительной степени предоставлены сами себе, шатаясь по нашему огромному особняку. Потому что у моего отца было две юридические практики, а у моей мамы - за ужином в театре о нас в основном заботилась Нана, мать моей матери. Это было немного проблематично, потому что, хотя мы ее очень любили, Нана была психически больна. С ней что—то случилось, когда моей матери было пятнадцать - врачи сказали, что это какая—то комбинация маниакально-депрессивного расстройства и шизофрении, - и когда она принимала лекарства, с ней все было в порядке. Когда она этого не сделала, она оказалась в больнице. Нас никогда не посвящали в подробности, но я помню, как она выбросила кучу вещей моего отца, и в какой-то момент она убедилась, что от проводки в доме у нее болят зубы, поэтому она пошла в подвал и вырвала ее. Проводка всегда была для нее проблемой; ранее в своей жизни она чувствовала, что проводка в ее доме посылает ей недоброжелательные сообщения, поэтому она позвонила в ФБР. Мы любили Нану, но она была не самым стабильным человеком, которого вы когда-либо встречали.


Я была умным и независимым маленьким ребенком, лучше многих понимающим, что происходит в мире, и отчаянно желавшим учиться. Моя сестра сфотографировала меня, когда мне было три года, с плакатом, на котором было написано "Я ХОЧУ ХОДИТЬ В ШКОЛУ", потому что я бы плакала, что еще не умею читать.


Я прогуливала детский сад, и как только я попала в школу, я получала хорошие оценки, не слишком усердствуя, но все равно я была не слишком счастлива. Быть умной — особенно быть умной девочкой — не очень-то ценилось в фабричном городе. И хотя позже я, возможно, стала бы слишком угождать людям, в первые дни я плохо разбиралась в правилах и следовании им до конца — а это и есть школа. Я часто симулировала боли в животе — у меня было много болей в животе — и, учитывая отношение моей матери к невмешательству, давайте просто скажем, что я не получила пятерку за посещаемость. Я никогда не думал о себе как о ребенке, и никто в моей семье тоже. Отношение ко мне как к ребенку часто приводило к обратным результатам. Я действительно хотел нравиться людям, но даже в молодости у меня был довольно хороший детектор лжи. Например, когда мне было четыре года, моя воспитательница в дошкольном учреждении предупредила мою маму, что, возможно, у меня эмоциональные проблемы, потому что мне нравится рисовать черным карандашом. Это все, что мне нужно было услышать. Мои рисунки стали еще более решительно готическими.


Я была сорванцом, который увлекался с парнями: комиксами о Человеке-пауке, Звездном пути, перепрыгивал с крыши гаража на крышу. У меня не хватало терпения на девчушек и их удобные духовки. (Опять же, я никогда не сомневалась в своих романтических интересах: Донни Осмонд был моим мужчиной, и я пялилась на его плакат в своей спальне, убежденная, что его глаза следуют за мной по комнате.)


Многие маленькие девочки мечтают стать актрисами. В ранние годы я этого не делала, но опять же, я думаю, что моя мать мечтала об этом за меня. Она не пыталась вытащить меня из комбинезона и кроссовок в нарядные вещи. Возможно, в этом не было необходимости, поскольку я напоминала Татум О'Нил, которая в то время была большой (и сорванцовской) детской звездой. Мама постоянно фотографировала нас, девочек. Она пыталась нанять мою сестру агентом, когда той было семнадцать, и она нашла мне мою первую работу модели — для ковриков Astroturf daisy doormats, — когда мне было десять.


Но десять лет были запоминающимся годом по причинам, отличным от случайной работы моделью. Однажды мы с моей девушкой Энн играли в переулке за моим домом, когда подъехал мужчина, представился полицейским и попросил нас прокатиться. Я был настроен скептически. Где была его униформа? Зачем ему нужно было, чтобы мы пошли с ним? Но моя подруга не могла усомниться в авторитете взрослого. Я сказал ей пойти со мной. Она не захотела. Я был слишком мал ростом, чтобы дотянуться до щеколды на задней калитке, чтобы безопасно вернуться во двор, поэтому я сказал ей оставаться на месте, я пройду через передний двор и открою дверь для нас. Почему я не потребовал, чтобы она пошла со мной? Почему она просто не пришла? Я не знаю.


К тому времени, как я вернулся, ее уже не было. Мужчина схватил ее, посадил в машину, отвез в лес и изнасиловал. Затем он оставил ее, голую и дрожащую. Она добралась до чьего-то дома, и жильцы завернули ее и вызвали полицию.


Все это произошло довольно быстро, и ее нашли позже в тот же день. Но сразу после того, как это случилось, меня предупредили: ты не говоришь об этих вещах, ты не упоминаешь об этом в школе, ты никому не позволяешь узнать, что это была она, или сказать, что произошло, или просто ... что угодно. Конечно, это был мой друг, и однажды я не смог удержаться от вопроса. Он причинил ей боль, сказала она, и у нее пошла кровь. И это было все. Мы больше никогда не упоминали об этом, и в течение года она переехала в Нью-Йорк, и я больше никогда ее не видел.


Почему это не травмировало меня в то время? Я думаю, что, будучи выходцем из города, я просто смирился с тем, что случались плохие вещи, и ты справился с этим. Я помню, как слышала о том, как разобрали машину тети Джейн. Я помню, как моя мать рассказывала мне, что на нее напали в Нью-Йорке — нож к ее шее, грабитель кричал: “Заткнись, или я порежу твое гребаное лицо!” (Парня так и не поймали, а несколько недель спустя в том же районе стюардессе авиакомпании перерезали горло.) Один из моих друзей был зачат в результате изнасилования; другой был изнасилован в переулке знакомым примерно через шесть месяцев после того, что случилось со мной.


Итак, в последующие годы, если бы вы спросили меня, что такое изнасилование — а меня спрашивали снова и снова, — вот оно: это было похищение незнакомцем. Ее увели в лес, в темную аллею. Это было быстро, жестоко и анонимно. В моем определении не было места соблазнению или мягкости, даже мягкому принуждению.


ГЛАВА 2


Примерно в это время, я думаю, мои родители начали ссориться немного чаще. Ничего необычного. Просто моя мать все чаще устраивала ужины в театрах Пенсильвании и Мэриленда, и моему отцу не нравилось, что она так часто отсутствовала. Когда мне было десять или одиннадцать, моя мать получила роль Аделаиды в "Парнях и куклах", но мой отец запретил ей соглашаться на это. Он позвонил режиссеру и сказал ему, что не позволит ей это сделать, потому что это отнимет у нее слишком много времени.


После этого он “позволил” ей играть в других театрах, но тот момент казался поворотным. Когда мне было десять, мама переехала в Нью-Йорк, что, честно говоря, не так уж отличалось от ее жизни дома, потому что она так часто уезжала. Мои родители все еще были женаты — но ненадолго.


В Нью-Йорке моя мать познакомилась с Бобом Несбитом, коллегой по актерскому составу в бродвейской пьесе "Обслуживание в номерах", которую они ставили с Шелли Берман. Боб был высоким и красивым, с потрясающим смехом — из тех мужчин, которых женщинам было легко полюбить. Моя мать не была исключением. Вскоре после их знакомства она вернулась в Йорк, чтобы сообщить новость моему отцу. Он был опустошен — и в ярости. Я была разорвана. Я думаю, многие дети возненавидели бы переворот, возненавидели бы этого очаровательного нарушителя, но я никогда не был тем, кто видит вещи в черно-белом цвете. Я хотела своего папу, но Боб был замечательным человеком. Он относился ко мне как к личности, а не как к ребенку. И он сделал мою маму счастливой.


Это был 1974 год. Уровень разводов в Соединенных Штатах удвоился за десять лет, и газеты сообщали о том, как разводящиеся пары обращались в суд за привилегией не оставлять своих детей. Калифорнийский психолог, которого цитирует New York Times, заявил, что американская семья больше не является “основной ячейкой нашего общества”.


Я стала экспертом в самостоятельных путешествиях. В течение недели, пока мама была на прослушивании в Нью-Йорке, я возвращалась в среднюю школу Эдгара Фахса Смита в Йорке. Затем каждую вторую пятницу я садился на поезд из Балтимора до Центрального вокзала Нью-Йорка и оставался с ней на выходные в Бруклин-Хайтс, часто пересекая мост, чтобы исследовать Манхэттен. Нью-Йорк в 1974 году находился в эпицентре худшего финансового кризиса в своей истории. Компания балансировала на грани банкротства, преступность, связанная с наркотиками, была необузданной, и вы даже не могли проехать на своей машине по Манхэттену без того, чтобы к вам не пристали парни-швабры с их грязными тряпками и протянутыми руками. Это было до того, как Дисней аннексировал Сорок Вторую улицу; тогда на Таймс-сквер еще ходили проститутки в радужных афро.


Неудивительно, что моя мама недолго оставалась в Нью-Йорке. Она устраивалась на коммерческую работу, которая оплачивала счета, но была не совсем тем, что она имела в виду, когда переезжала туда. Она также нашла мне агента. У меня становилось все более двойственное отношение ко всему этому, настолько сильное, что, став немного старше, я отказывалась от прослушиваний. Когда я удосуживалась появиться, все часто шло хорошо. Я получила два отзыва на главную роль дочери в Чумовой пятнице, которая в конечном итоге досталась Джоди Фостер. Все были действительно взволнованы этим, возможно, за исключением меня.


Карьера моей матери по-прежнему не набирала оборотов, но теперь она была с мужчиной, который разделял ее амбиции: поехать в Голливуд и обрести ту жизнь, которая, как они знали, им предназначена.


Летом 1975 года, после седьмого класса, мама и Боб вместе со мной, Ким и нашей собакой Рокки сели в свой Ford Fairlane и отправились на запад, в Лос-Анджелес. Они собирались там остановиться. Но для меня это должна была быть просто летняя прогулка. После этого я собирался вернуться домой, чтобы жить со своим отцом.


Из этого ничего не вышло. В конце лета я улетела домой, чтобы жить с папой, именно там, где я хотела быть. Но несколько месяцев спустя мне дали выбор, или, точнее, сказали, что у меня был выбор: я могла остаться там или уехать из Йорка и жить с мамой в Калифорнии, если захочу. Я этого не сделала. Я была папиной дочкой, и, кроме того, сколько детей хотят покинуть дом и отправиться в неизвестность? Мой отец, должно быть, думал, что, дав мне иллюзию контроля над выбором, я стану счастливой. Но потом я узнал правду.


Он отвел меня в местную закусочную, где я сказала ему, что моим выбором было остаться с ним. Он сказал: “Послушай, ты действительно остаешься здесь только потому, что хочешь быть со своими друзьями. Ты должна переехать жить к своей маме ”. Я рыдала. Я видела, что он был рад, что я плакала, потому что он тоже не хотел, чтобы я уезжала. Может быть, он оставил бы меня, я не знаю. Но я думаю, что при всей его прогрессивности он все еще считал, что девушка должна быть со своей матерью. Кроме того, он уже двигался дальше — он встречался, пытаясь начать новую жизнь. Жизнь со все более капризной подросткой не входила в его планы.


В январе 1976 года, когда папа впервые отвез меня в аэропорт, я до сих пор помню, какой потерянной я себя чувствовала, зная, что никогда больше не буду жить в Йорке. Я не мог перестать думать об этом, пока запихивал свою ручную крысу, Одина, в ручную кладь. (В тринадцать лет я был неплохим контрабандистом.)


Каким бы мрачным это ни было, Йорк был домом — а район Пасифик Палисейдс в Лос-Анджелесе, безусловно, нет. Это было красиво, конечно; я жила прямо рядом с пляжем, где несколько лет спустя должны были снимать "Спасатели Малибу". Но жить в пляжном бунгало, увитом виноградными лозами — когда я переехала, одна из них вылезла из шкафа, заставив меня закричать, — было шоком после солидности Йорка.


Более шокирующей, конечно, была калифорнийская культура. Я приехал примерно в то же время, когда "Иглз" покинули отель "Калифорния". (“Прохладный ветер в моих волосах / теплый запах colitas разносится в воздухе”). Я был Aerosmith и Queen; это был Джони, братья Дуби, серферы и скейтбордисты, и куча наркотиков как путь к самопознанию. Но со всем миром, любовью и рок-н-роллом, было также это мрачное скрытое течение насилия. В Калифорнии, как и на большей части территории страны, в середине-конце 1970-х годов произошел огромный скачок в насильственных преступлениях. Серийные убийцы, такие как Герберт Маллин и Эдмунд Кемпер, так называемый убийца-соучредитель, все еще были свежи в памяти каждого. Меньше чем через год их сменили еще более ужасные Кеннет Бьянки и Анджело Буоно, он же Хиллсайд Душитель. В девятом классе мы все были в ужасе.


Мама и Боб продолжали прослушиваться для актерских выступлений, но к тому времени, как мы осенью 1976 года переехали в долину Сан-Фернандо, чтобы свести концы с концами, Боб устроился продавцом рекламы в новый журнал под названием Marijuana Monthly . Они с мамой курили каждую ночь в своей комнате — тайно, как они думали, — в течение семи лет, которые они были вместе, и мамин способ наконец бросить курить был такой же типично 1970-х годов, как и само курение травки. Она была на сплаве по Большому каньону и встретила английского врача, который был учеником свами; он подошел к ней и сказал: “Ты ищешь, не так ли?” Она ответила: “Да”, и он сказал: “Я дам тебе мантру, если ты бросишь курить”. По ее словам, ее мантрой было “ом а рам а хум мадху рам хам” — или, по крайней мере, она думает, что так оно и было — и она повторяла это, пока гребла, всю дорогу домой, в автобусе, в самолете — и клянется, что это была мантра, которая позволила ей бросить курить.


Переехав к ним после Рождества 1975 года, я не могла бы чувствовать себя более аутсайдером, асоциальным уродом в этом зажиточном пляжном городке, полном серферов, белокурых котят в бикини и всей их фальшивой драмы. (Бой в Пасифик Палисейдс: “Если ты хочешь дружить с мной, ты не можешь дружить с ней”. Бой в Йорке: “Я собираюсь надрать тебе задницу”. Что более искренне?) Это было похоже на постоянные каникулы, наполненные травой.


Я не думаю, что могу переоценить изменение отношения к сексу в середине-конце 1970-х по сравнению с десятью или даже пятью годами ранее. "Радость секса", опубликованная в 1972 году, занимала почетное место в спальне моей матери. (Она никогда не знала, что я ее прочитал, но, естественно, я прочитал от корки до корки.) Молодые девушки в той или иной степени эротизируются в каждой культуре, и на данный момент в нашей собственной культуре эта эротизация стала почти мейнстримом. Брук Шилдс позировала обнаженной для фотографий, когда ей было десять, а затем, в двенадцать, она снялась в Прелестная крошка, фильм о малолетней проститутке, который, вероятно, не смогли бы снять сегодня. Всего за год до этого Джоди Фостер удивила своим изображением проститутки-подростка в "Таксисте" Мартина Скорсезе . Манхэттен был данью Вуди Аллена не только Нью-Йорку, но и страстному желанию мужчины средних лет к юному подростку. И, конечно, был тот знаменитый фильм 1974 года, где у молодой девушки были кровосмесительные отношения со своим отцом. Это был Китайский квартал, режиссер Роман Полански.


Туалеты младших классов средней школы были заполнены сигаретным дымом. Когда мы посещали дома наших друзей, их родители предлагали нам пиво. Кокаин только начинал становиться популярным, но на самом деле, это еще не был наркотик для оживленной атмосферы Лос-Анджелеса. Как и говорили нам the Eagles, все дело было в том, чтобы не напрягаться, не позволять звуку наших собственных голосов сводить нас с ума.


Я испытал глубокое облегчение, когда мы переехали в Долину, более суровое место, где жили настоящие люди с реальной работой. Конечно, в Долине были свои знаменитости — в 1940-50-х годах там жили Люсиль Болл и Дези Арназ, а у Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард было любовное гнездышко, — но она никогда не славилась своим шиком. Это было больше похоже на прототипический сверкающий пригород. Там якобы жила семья Брэди Банч. А позже - семья Кардашьян. Пройдет несколько лет, прежде чем Девушка из Долины станет культовым американским символом для девушек, пристрастившихся к шопингу, длинным ногтям и славе.


Постепенно я стал больше интересоваться актерским мастерством: когда ты ребенок, живущий в Лос-Анджелесе, профессия актера кажется вполне разумной целью карьеры, которую разделяет половина твоих знакомых. Моя маленькая комната была оклеена плакатами с Мэрилин Монро (план А) и Бетт Мидлер (план Б). Дома, в Йорке, преобладало влияние моего отца, и я собирался стать кем-то вроде умника, возможно, адвокатом. Здесь, в Южной Калифорнии, ничто из этого не имело особого значения. Я был милым. У меня были снимки головы. Я собирался на прослушивания и несколько обратных звонков. Моя мать отвезла меня на восток по 101-му шоссе к офисному зданию в Западном Голливуде. Агент по кастингу попросил меня выглядеть задорно! свежо!—и я бы постарался услужить. (Кэрролл О'Коннор из "Всех в семье" однажды заметил меня в коридоре в коротком топе. Он ткнул меня в живот и поддразнил: “Симпатичный пупок”.)


Я хотела с радостью относиться к прослушиваниям, курсам актерского мастерства и всей работе, которая, казалось, заключалась в погоне за медным кольцом. Но я все еще был совершенно несчастен. Я чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. Мои родители позволяли мне тешить себя иллюзией, что я контролирую свою жизнь, хотя на самом деле я ничего не контролировал. Я просто проводила время в средней школе Хьюза в Вудленд-Хиллз. Когда я не собиралась со своими подружками, пытаясь выяснить, кто из учителей был пьян или под кайфом (“Ты чувствовала запах его дыхания?” “Ты видел ее глаза?”) Я бы мечтала о переменах: чтобы мама получила большую роль или чтобы все занятия актерским мастерством, гимнастикой и танцами, на которые она возила меня в нашем большом уродливом коричневом Nissan Maxima, куда-нибудь привели. Было ли у меня то, что нужно, чтобы добиться успеха в шоу-бизнесе? Вероятно, нет. Идея славы нравилась мне гораздо больше, чем идея работы.


Итак, я не был приятным подростком. Я имею в виду, я пытался, я действительно пытался. Но сообщение, которое я передавал своей семье каждым взглядом и поступком, было “Почему ты заставил меня прийти сюда? Я ненавижу это место, и я ненавижу тебя”. С другой стороны, у писателя Дж. Б. Пристли была хорошая мысль: “Подобно политикам и войнам, в обществе есть подростки, которых оно заслуживает”.


ГЛАВА 3


Однажды Роман Полански появился у нашей двери.


Ладно, это было не совсем так. Но близко. На самом деле произошло вот что: моя сестра Ким встречалась с парнем по имени Анри Сера, мелким кинопродюсером, который несколько раз посещал наш дом. Он знал, что моя мать занимается бизнесом, и пригласил ее на вечеринку в Top of the Rocks, водопой на бульваре Сансет. Это было впечатляющее сборище: там была Дайана Росс и Уоррен Битти. Мама поздоровалась с Романом, немного поболтали; он отпустил слегка неуместную шутку, связанную с сексом и тигровым бальзамом, и она вежливо рассмеялась. На этом все. Несколько недель спустя Анри позвонил и сказал, что Роман берет интервью у молодых американских девушек для фотосессии, которую он делает для Vogue Paris . Меня спросили, может ли он прийти повидаться со мной, и я сказала "да". Я никогда не думала о том, чтобы наряжаться, и моя мама меня не заставляла. Я был в джинсах, кроссовках, незапоминающейся рубашке и бейсбольной кепке, на которой сидел мой любимый какаду. Это было его любимое место.


Через несколько лет я многое узнаю об этом задумчивом маленьком человеке с поджатыми губами. Конечно, было его ужасное детство. Он родился Раймунд Роман Тьерри Пола ńски в Париже в 1933 году в семье польских евреев, а в 1937 году его родители совершили трагическую ошибку, переехав обратно в Польшу, незадолго до начала Второй мировой войны. Когда Германия вторглась в Польшу в 1939 году, их отправили в Краковское гетто, а его родителей в конечном итоге отправили в концентрационные лагеря — его мать в Освенцим, где она была убита, а его отца в Маутхаузен-Гусен в Австрии, где он выжил. Роман увидел своего отца схвачена и отправлена маршем в лагерь. Когда он попытался догнать его, его отец, испугавшись, что его сына схватят, крикнул ему, чтобы он “отваливал”. Полански удалось самому сбежать из гетто в восемь лет через дыру в заборе. Поскольку он не был похож на еврея, его иногда приютили католические семьи, иногда выгоняли бродить по сельской местности. Несколько раз его избивали; у него до сих пор в голове металлическая пластина от проломленного черепа. Ему часто приходилось красть себе еду. Такой была его жизнь до двенадцати лет, когда он чудесным образом воссоединился со своим отцом после войны. Его отец женился вторично, на женщине, которая поначалу обижалась на Романа, и они жили непросто вместе, пока его не приняли в киношколу. Его отношения с отцом так и не восстановились полностью.


На самом деле, у него никого не было.


Но затем необычайная траектория успеха. В конце концов, он начал сниматься подростком и снял свой первый фильм — "Нож в воде" — в Польше в 1962 году. Это был глубоко неудобный фильм о сексуальном напряжении между скучающей супружеской парой и попутчиком, которого они подцепили, и в том году он был номинирован на лучший фильм на иностранном языке. Он переехал в Соединенные Штаты и стал режиссером нескольких самых мрачных, самых экстраординарных фильмов нашего времени: "Ребенок Розмари", "Отталкивание", "Макбет" и, за несколько лет до нашей встречи, фильма, который должен был быть номинирован на одиннадцать премий "Оскар", Китайский квартал . Но даже его жизнь знаменитого режиссера после Холокоста была омрачена самой невыразимой из трагедий: в 1969 году его беременная жена Шэрон Тейт — предположительно первая женщина, с которой у него были настоящие, длительные, приносящие удовлетворение отношения, — была жестоко убита в их доме вместе с четырьмя другими людьми в результате одного из печально известных убийств Чарльза Мэнсона.


Когда я встретил его в феврале 1977 года, я ничего об этом не знал. Я видел Китайский квартал, и он мне не понравился. Я подумал, что это одновременно жестоко и скучно. (Конечно, если бы я знала, что он был режиссером и сыграл главную роль в моем любимом фильме на тот момент, "Бесстрашные убийцы вампиров", у меня были бы восторженные глаза.) И моя мать, и Боб, несмотря на то, что были в бизнесе, не были историками кино. Они знали об убийствах Тейт, так что над ним всегда витала атмосфера трагедии. Они также знали, что он был могущественным и знаменитым и мог многое сделать для всех нас. Другими словами, они были почти такими же, как любой другой неискушенный начинающий актер в Голливуде.


• • •


Полански сел в гостиной и объяснил, что он хотел сделать. Французское издание журнала Vogue хотело сделать статью о различиях между американскими девушками и француженками — почему именно, немного расплывчато, но в то время это казалось совершенно правдоподобным — и ему нужно было найти подходящих американских девушек. Он показал моей маме и Бобу прекрасный снимок, который он сделал с Настасьей Кински на Сейшельских островах для летнего выпуска Vogue Paris. Тема была “пираты”, и в ней были задействованы пляж, мечи, зарытые сокровища и Кински в роли захваченной принцессы в каком-то средневековом золотом платье. Вопрос о том, состоял ли он в сексуальных отношениях с Кински тогда, когда ей было еще четырнадцать, открыт для обсуждения, но вскоре после этого он вступил в них. Что не подлежит сомнению, так это то, что она была настолько изысканна на фотографиях, что у вас захватывало дух. Она также казалась такой экзотической, такой знойной, такой осознанно сексуальной. Через несколько лет Ричард Аведон создал бы ее знаменитый образ, завернутый в боа-констриктора, и я всегда представляю, как удав был раздосадован тем, что его отодвинули на второй план.


В любом случае, были эти необыкновенные образы международной красавицы. А потом был я, тринадцатилетний ребенок в джинсах и кроссовках, едва развившийся, с птичкой на голове.


По всем отзывам, включая мой собственный, я была очень приятной, но заурядно выглядящей девушкой. В моих глазах не было особой загадочности — они были яркими, но и только. У меня было округлое лицо, слегка вздернутый носик, губы вишнево-красного цвета без использования помадки Bonne Bell. У меня были короткие волосы, и я не совсем справлялась с прической "Девушка из долины перьев". Мой голос был на удивление хриплым — не сексуальным, как у Кэти Мориарти, просто хриплым. Никто никогда не мог сказать, что я проскользнула в комнату. Я как бы галантно выразилась.


Оглядываясь назад, я все еще удивляюсь, что он не развернулся на каблуках и не вышел за дверь. Он действительно искал девочек предпубертатного возраста для фотосессии, или фотосессия была хорошим предлогом? В конце концов, Роману Полански не нужно было много работать, чтобы заполучить красивых женщин. Но, возможно, красота не всегда была смыслом. Возможно, для мужчины, который пережил то, через что никто никогда не должен был проходить, и выжил, возможно, экстремальная молодость была своего рода жизненной силой. И, возможно, он чувствовал, что ему это нужно.


Конечно, в тот момент я не думал ни о чем подобном. В основном я думал: Фу, вот этот парень примерно моего роста и немного похож на хорька. Но он супермощный, и он хочет сфотографировать меня. Меня! И посмотри, какими счастливыми выглядят мама и Боб. Они сидели прямо, слегка наклонившись к нему, счастливо слушая.


Когда он показал эти фотографии потрясающих красоток в Vogue — девушек на пляжах, в полях, одетых в вечерние платья с открытой спиной — и объяснил свою сюжетную линию "Американский подросток против французского подростка", я не знаю, как я удержалась от громкого смеха. У меня действительно не было никакого ощущения, что он тоже проверял меня, хотя, конечно, он, должно быть, производил какие-то расчеты. Это было скучно. Я хотел уйти. Я представила Романа моему попугаю, который не смог очаровать, а затем вышла в свою комнату, к моему проигрывателю и запредельной театральности Aerosmith:


Оставляя позади то, что реально


Выбрасывая из головы то, что ты любишь


• • •


Несколько дней спустя Полански вернулся, сжимая в руках маленькую черную камеру. Моя мама мягко предложила ей присоединиться к съемкам. Последовала долгая пауза. Нет, сказал Роман, ее присутствие может заставить меня чувствовать себя некомфортно и я не смогу расслабиться перед камерой. Она не сопротивлялась ему; уже ходили истории о сумасшедшей властной сценической матери Брук Шилдс, и она, конечно, не хотела быть такой.


Мы с Романом молча доехали до начала нашей улицы Фланко-Роуд, занимающей один квартал, затем поднялись на холм, где по вечерам местные жители часто выгуливали своих собак, катались на велосипедах или лежали на неровной траве. Ночью можно было наблюдать за огнями в долине, каньоне Топанга и на Малхолланд Драйв; посмотрев вверх, можно было увидеть Млечный Путь сквозь дымку Сан-Фернандо.


Это было ближе к вечеру, через пару часов после окончания занятий в школе. Тепло, не слишком ветрено, впереди еще пара часов светлого времени суток. Это была пробная съемка. Исходя из этого, он мог определить, подхожу ли я для французского журнала.


Мы остановились в месте на холме, не полностью скрытом высокой травой, и он начал меня фотографировать. Я захватил с собой два топа, и после одного ролика пленки он попросил меня переодеться в другую рубашку. Я повернулся спиной, чтобы переодеться, и был удивлен, что все еще слышал щелчок затвора. Почему он все еще делал снимки? Разве не было очевидно, что я не был готов? Когда я переодевалась, он попросил меня повернуться к нему и начал тихо давать мне указания. Улыбайся, не улыбайся, посмотри на меня, прикуси губу, посмотри вверх, повернись налево, посмотри на меня. Он был полностью сосредоточен, не на мне, а на правильном попадании в кадр. Не было никакой болтовни. Никакой игривости. Но это было нормально.


“Это не работает”, - сказал он. “Я просто не вижу этого”.


Я попробовал еще раз. Я привыкла слышать от фотографов только похвалы — либо потому, что я была просто такой потрясающей (сказал мой тринадцатилетний мозг), либо потому, что фотографам платили за снимки головы, и они хотели сделать меня счастливой. Хотя он не совсем злился на меня, я знала, что мне это не совсем удается. Я могла сказать, что он был немного раздражен, когда я попыталась выглядеть сексуально, прикусив губу. Чем более “не в себе” я был, тем больше старался. Я думал, что смогу прочитать его: Дай мне то, что я хочу, или это сделает кто-то другой.


Мы поднялись на вершину холма. Когда он попросил меня совсем снять топ, я почувствовала, что должна принять вызов. Конечно, моя грудь была такой маленькой, что я все еще могла носить майки, и, конечно, моя мама не одобрила бы, но это был мой прорыв. Если бы я в конце концов попала в журнал — что ж, на мне была бы одежда. Кроме того, я был профессионалом. Конечно, без проблем. Я сниму свой топ.


“Вот так”, - сказал он. “Повернись”. Он резко отстранился. Затем я снова надела блузку так быстро, как только могла. Я не особо задумывалась об этом. Все это было пустой тратой времени. Эти фотографии не собирались использовать. В Vogue не было обнаженных девушек, как в Playboy . Конечно, это было для Франции. Может быть, во Франции все по-другому.


Следующее, что я помню, я снова была топлесс. “Теперь положи руки на бедра”, - сказал он. Он выглядел немного счастливее. Мне становилось холодно. Мимо пронесся грязный байкер, и Роман перевел взгляд с байкера на меня. “Тебя это беспокоит?” - спросил он. “Нет”, - ответила я. Я была профессионалом. Кроме того, груди прекрасны; так говорила The Joy of Sex, и я так думал. Просто у меня их не было, не совсем. Но разве другие девочки моего возраста не позировали подобным образом? Брук Шилдс или, может быть, Джоди Фостер, она была в том, что таксист кино и, ну, я не знаю, много других.


Наконец мы закончили и направились обратно к дому, солнце садилось у нас за спиной. Загрязнение над Долиной окрасило небо в шербетово-оранжево-розовый цвет. Было холодно, и я пожалел, что не захватил свитер. Все прошло хорошо? Я пытался убедить себя, что так и было. Именно это я бы сказал своей маме. Все было в порядке. Абсолютно в порядке.


И, должно быть, все прошло достаточно хорошо, потому что, хотя он ничего мне не сказал, Роман позвонил моей маме и договорился о втором сеансе. Я собиралась сделать укол. Что бы я ни сделал на том холме, это могло бы нанести меня на карту. Моя семья была бы в восторге.


ГЛАВА 4


Этотолько что произошло . Вы когда-нибудь слышали, как вы сами это говорите? Как часто это правда? Когда мы совершаем что-то постыдное, что чаще - намерение или возможность? Я годами задавал себе этот вопрос о Романе Полански. Был ли я чем-то, что “просто случилось”?


10 марта мой билет к славе появился снова. Он был одет небрежно, но аккуратно : в коричневые брюки и накрахмаленную рубашку в тонкую полоску с широкими воротниками, которые были модны в то время. Он носил ботильоны на каблуках, и они придавали его походке определенную развязность. Или, может быть, он просто так ходил. Он не был ни бесцеремонным, ни заискивающим; просто несколько задумчивым и отвлеченным. Его одеколон был немного слишком сильным. Он хотел снять меня для журнала! Конечно, в прошлый раз было супер-неудобно, но такова была цена славы. Может, мне и было тринадцать, но я не была идиоткой. Разве я не понимал, что каждому приходилось чем-то жертвовать ради своего искусства? И если моя жертва заключалась в том, что я снял рубашку, ну, насколько это было тяжело?


Все были рады за меня, но, хотя я ничего не сказала о последней фотосессии, моя мама почувствовала мой дискомфорт. Я предложила маме, чтобы моя подруга Терри поехала со мной. Терри, которая в тот день тусовалась у меня дома, была моей самой близкой подругой в то время, милой девушкой из религиозно строгой католической семьи, так непохожей на мою. Она казалась хорошей компаньонкой для этого.


Но Роман торопился. Он сказал: “Пойдем. Весь свет собирается погаснуть. Поторопись. Возьми свою одежду”. Что я и сделала, а он помог мне ее выбрать. Джинсы, белая блузка, рубашка для регби, простое синее платье. Мы все вышли, и когда мы шли к его машине, Терри спросила, как долго продлятся съемки, потому что ей нужно быть дома к определенному часу, и Полански предупредил ее, что это может занять некоторое время, так что, возможно, ей не стоит приходить. Она пожала плечами и поехала домой на своем велосипеде. Я хотел, чтобы она пошла с нами, в основном потому, что мне было некомфортно с этим взрослым и я подумал, что было бы веселее иметь друга, а не потому, что я был напуган или встревожен. Моя мать думала, что мы ушли втроем.


Роман преодолевал крутые повороты на Малхолланд Драйв в арендованном серо-стальном Мерседесе, направляясь к... чьему-то дому. Я не знала куда, но это не имело значения. Я сидел рядом с ним на переднем пассажирском сиденье, мельком наблюдая за проносящимся мимо каньоном. Это был прекрасный день для моего большого перерыва.


Сначала мы остановились у дома англичанки-брюнетки с кошачьими чертами лица и идеальными полными губами — Жаклин Биссет, как мне сказали. Я не знал, кто она такая, но она была очень мила и предложила мне бокал вина. Я сказал "нет". Позже она сказала, что была потрясена тем, что предложила спиртное несовершеннолетнему, — что она не знала моего настоящего возраста. Если посмотреть на фотографии того времени, это кажется неправдоподобным, но опять же, может быть, она просто предположила, что Роман не стал бы якшаться с тринадцатилетним подростком. Даже Мне показалось немного странным, что кто-то, кто меня не знал, предложил мне вина, но в то время взрослые так стремились казаться детям “крутыми”, что часто относились к ним как к маленьким взрослым. Мне и раньше предлагали пиво или вино в домах друзей моих родителей. Он сделал несколько моих фотографий в доме Жаклин — хорошенькой, женственной, может быть, чуть-чуть рискованной é — и продолжал беспокоиться о том, что не будет света, поэтому он сказал, что мы пойдем к его другу Джеку Николсону. Вернувшись в машину, мы немного поговорили.


“У тебя есть парень?” он спросил.


Я выглянул в окно. “Да”, - сказал я.


Это была ложь. У меня был парень, вроде как. Он только что расстался со мной. Стив был моим первым серьезным парнем; мы встречались несколько месяцев. Он не курил и не пил, потому что действительно увлекался карате и хотел быть дисциплинированным. Он водил Camaro, который произвел впечатление на всех в моей школе. Я была от него без ума, но он бросил меня, потому что мне было тринадцать, а ему семнадцать, и он не думал, что ему следует дурачиться с кем-то таким молодым. Хотя мы дурачились.


“У тебя когда-нибудь был секс?”


Это был странный вопрос. Я ответила "да". Это была правда, и я не хотела, чтобы он думал обо мне как о ребенке.


“Сколько раз?”


“Дважды”, - сказал я. Это тоже было ложью. Был один раз. Это не было особенно запоминающимся; для меня, в тринадцать лет, это было больше похоже на — ну, на одну из тех вещей, которые ты отмечаешь в своем списке дел. Но я не хотел выглядеть наивным. Если ты говоришь кому-то, что у тебя был секс только один раз, это звучит ханжески и нелепо. Дважды было намного лучше.


Роман перестал задавать вопросы.


Разговор перешел на другие темы, и я расслабился и забыл обо всем этом. Мы продолжили прогулку по каньону Малхолланд, обсуждая фотографии. Я рассказала ему о обложке Playboy, которую я видела. Мой бывший парень Стив показал ее мне. Это была девушка в гидрокостюме с высоким вырезом и очень низко расстегнутой молнией, выходящая из прибоя на фоне прекрасного заката. Видишь ли, если бы он знал, что я раньше смотрела "Плейбой", он бы понял, что я вполне взрослая. Меня эти вещи не беспокоят. Я практически француженка!


Дорога, по которой мы ехали, казалась знакомой. Я брал здесь несколько уроков актерского мастерства, и ради развлечения мы с мамой любили кататься здесь по воскресеньям. Такая красивая над долиной: можно мельком увидеть горы, дома, в которых живут звезды. Мама любила показывать на дома звезд во время наших поездок: Эй, там живет Лони Андерсон! Марлон Брандо вон там! Хотя я впервые по-настоящему зашел в дом кинозвезды. Не то чтобы меня сильно волновал Джек Николсон. Да, он был хорошим актером (я видел его в Китайский квартал ), но я хотел бы, чтобы мы шли, скажем, в дом Дома Делуиза или Родди Макдауэлла. Дом на Планете обезьян, парень! Вот это было бы круто.


Но это тоже было хорошо.


Дом не был огромным или вычурным, но у него была большая веранда из красного дерева с бассейном сзади и видом на горы. Женщина с оливковой кожей встретила нас у двери с двумя собаками, и они с Романом немного поболтали. Ее звали Хелен, и она была экономкой. Джека Николсона не было поблизости, что, как мне показалось, не имело большого значения. Я оглядел гостиную. Там было много дерева — здесь определенно жил парень, — а полки были забиты фотографиями и сувенирами.


Роман и Хелен продолжали болтать, пока я ходил по дому, пытаясь притвориться, что меня интересует дом. Наконец Роман повернулся ко мне. “Ты хочешь пить?” спросил он, когда мы все вошли на кухню.


Он открывает холодильник Николсона, а он забит соками, газированными напитками и винами. Он достает бутылку шампанского и спрашивает меня: “Мне ее открыть?”


“Мне все равно”, - говорю я.


“Все в порядке?” он спрашивает экономку, и она достает три стакана.


Они делают несколько глотков и еще немного болтают, когда Роман начинает возиться со своей камерой. Хелен говорит, что уходит. Я рада, что Роман наконец хочет начать. Он говорит, что хочет поймать последние лучи света, поэтому мы выходим на улицу. Солнце как раз садится за Голливудские холмы, и я изо всех сил стараюсь следовать его указаниям. Но он выглядит раздраженным. Это из-за меня? Это из-за света? Ну, частично это, должно быть, из-за света, потому что он просто так не сдается. Мы возвращаемся в гостиную.


Роман протягивает мне бокал шампанского, когда я стою у старинной латунной лампы, желая, чтобы я была красивой. Шампанское приятное на вкус. Он предлагает мне снять блузку. Ммм, хорошо. Мне не нужно снимать лифчик, потому что я его не ношу. Правда в том, что он мне не нужен. Я действительно хотела бы, чтобы у меня были сиськи, поэтому я продолжаю покупать себе тренировочные бюстгальтеры, надеясь, что бюстгальтеры помогут им расти. Но пока такой удачи нет. Ну что ж, лучше не думать об этом сейчас. Я делаю еще глоток шампанского. Роман выглядит более довольным. Эй, посмотри на меня! Теперь я действительно модель. Я видел так много откровенных снимков в журналах, где девушка кажется обнаженной, но вы ничего не видите. Бьюсь об заклад, именно это он и делает. У меня должны быть хорошие плечи.


“Мне выпить шампанское или просто притвориться?”


“Да, выпей это. Поднеси стакан к губам. Теперь опусти его. Сделай глоток. Посмотри на меня. Посмотри туда. Отпей немного”.


Я пью. Он снова наполняет мой бокал. Я пью еще. Он продолжает наливать, но я стараюсь сдерживаться. Я также стараюсь следовать его указаниям и хорошо выполнять свою работу. И затем мы заканчиваем с фотографиями в том месте, и он говорит мне переодеться.


Я надеваю длинное синее платье с длинными рукавами. Он уходит, чтобы вставить новую пленку, я думаю. Неудобно стоять полуголой перед врачом, не говоря уже о фотографе, поэтому, когда он не остается смотреть, как я переодеваюсь, я не могу не чувствовать себя лучше. Тем не менее, я стараюсь ничего не думать об этом. Это моя работа, напоминаю я себе. Я профессионал, и это то, что делают профессионалы.


Затем мы идем на кухню. Он снова наполняет мой стакан. Я примостилась на кухонной стойке, облизываю кубик льда, высунув язык, а он щелкает. Я осознаю, что у меня начинается небольшой кайф. Если я не думаю об этом слишком сильно, это своего рода забавно, эта игра.


Я тоже могу быть сексуальным котенком, как девушки из Cosmo.


Он делает еще несколько фотографий, и к тому времени, как мы заканчиваем на кухне, я выпиваю еще один бокал шампанского. Он наливает снова. Мой бокал никогда не пустеет. Я думаю, он тоже хороший хозяин.


“Давай сделаем несколько фотографий в джакузи”, - говорит Роман.


Неважно! По-моему, это звучит неплохо. Он предлагает мне сначала позвонить маме, и меня это тоже устраивает. Он говорит, что не хочет, чтобы она волновалась.


“С тобой все в порядке?” Спрашивает мама.


“Ага”.


“В итоге Терри не поехала с нами”, - говорю я ей.


“Ты хочешь, чтобы я заехал за тобой?”


Кажется, она немного нервничает или что-то в этом роде. “Нет. Все в порядке”, - говорю я. В этот момент я чувствую себя довольно хорошо, мне нравится быть моделью больше, чем в первый раз или раньше. Роман, кажется, все больше доволен мной. По крайней мере, он не хмурится. И он хочет больше фотографий. Наконец, у меня все получается правильно.


Он звонит моей матери и говорит ей, что мы в доме Джека Николсона в каньоне Малхолланд, не очень далеко. Уже темно, но он скоро отвезет меня домой. Успокоив ее, они вешают трубку.


В маленькой ванной комнате есть дверь, выходящая на ту сторону дома, где находится джакузи, и я захожу туда, чтобы раздеться. У меня нет купальника, поэтому я думаю, что войду в одних трусиках, и как только я войду, я смогу войти достаточно глубоко, чтобы меня покрыли пузырьки. Я завязываю полотенце вокруг себя.


Он подходит ко мне сзади и проходит мимо меня к двери, затем останавливается у раковины. В руках у него эта маленькая коробочка. Это маленький желтый прямоугольник, который можно разглядеть насквозь. Он держит эту таблетку, разломанную на три части. Он спрашивает меня: “Это Качественная таблетка?” и я отвечаю: “Да”. Я не знаю, почему он спросил меня об этом. Может быть, он хочет посмотреть, как много я знаю. И я действительно знаю, потому что видела их в журналах. Там написано Rorer 714. Люди по всей долине носят футболки с надписью “Капитан Куалуд”. Это успокоительные и миорелаксанты. Они также являются популярными сексуальными наркотиками, которые, как считается, усиливают возбуждение.


“Как ты думаешь, я смогу вести машину, если возьму одну?”


Почему он спрашивает меня? Интересно. Я имею в виду, я знаю, что это такое. Но, во-первых, я не вожу машину, поэтому понятия не имею, что для этого нужно, а во-вторых, я действительно не знаю, что делают квалюды. Что они делают?


“Ты хочешь часть одного?” он спрашивает. Сначала я говорю "нет". Затем он спрашивает меня, был ли у меня когда-нибудь один. Я говорю, что был. Это ложь. Но я думаю, если я говорю, что у меня есть, значит, я тот, кто знает, от чего она отказывается. Я пробовала их, они мне не нравятся — это круто, верно?


Затем он спрашивает снова. И потом… О, я не знаю. Он хочет, чтобы я. Как я могу сказать "нет"?


И тогда я говорю "да".


Я проглатываю треть таблетки, запивая еще шампанским. Эх, это прекрасно. Даже половины таблетки нет.


Хотя… черт. Шампанское, таблетки. Мне действительно следовало сегодня что-нибудь съесть. Кто была та девушка в Нью-Джерси? Карен Энн Куинби — нет, Квинлан. Карен Энн Куинлан. О ней недавно писали в газетах. Пошла на вечеринку, приняла какие-то таблетки и спиртное, в итоге впала в кому. Родители сняли с нее аппарат искусственного дыхания, но она просто лежала там, не в состоянии двигаться, но и не в состоянии умереть. Это было ужасно. Мне становится немного страшно. Я расслаблена — слишком расслаблена — и мне просто хочется лечь на кухонный пол и отдохнуть, может быть, навсегда. Мои мышцы расслаблены, но сердце бьется. Что, если я стану девушкой в коме?


Ладно, съешь что—нибудь - это поможет.


В холодильнике ничего нет, кроме выпивки и содовой, но на тарелке на стойке есть несколько крекеров. Я переворачиваю их. Я не могу найти ничего другого. Ладно, я просто слишком остро реагирую. Все будет хорошо. Прекрасно.


“Саманта”.


Я слышу, как он зовет снаружи, у джакузи. На улице темно, но есть несколько небольших светильников в доме и на земле, а в самом джакузи горит яркий свет. Это выглядит так дико, с яркими огнями, делающими пенящуюся воду своего рода раскаленно-белой.


Он просит меня залезть в джакузи, а я в одних трусиках, и он говорит: “Тебе следует снять трусики”.


О нет. Но, ну, ладно, прекрасно. Должна быть причина. Трусики темные, вроде цвета ржавчины, возможно, они просвечивают сквозь воду и портят снимок. Он знает, что делает.


Подождите, как я снова здесь оказался? Дайте мне вспомнить. Такое волнение. Приезжает Роман Полански, и он хочет снять меня для французского журнала, и Анри его друг, и Ким рассказала маме, и мама рассказала мне, и мама с Бобом говорят, что все это так потрясающе, и я такая, ладно, я пойду к себе в комнату со своей любимой птичкой и подумаю об этом. Я не знаю. Но опять же, я хочу быть Мэрилин Монро. Что бы она сделала? Она была бы красивой и свободной в пузырях. Итак, давай заберемся на тот холм, и кого волнует этот грязный байкер, и ты хочешь мою футболку? Вот, и у меня был секс дважды, не у всех, так что да, шампанское и ’Люд, вот как это делается, возьми и мои трусики тоже.


Я не знаю. Я сажусь. На мне ничего нет.


У меня есть бокал с шампанским, поэтому я позирую перед камерой. Джакузи хорошее, но довольно глубокое. После еще нескольких снимков он сдается. “Это никуда не годится, здесь недостаточно света”. Он кладет камеру и говорит, что садится.


Он поступает?


Я не против снять топ, я не против того, что его не волнует все, что я хочу сказать, и то, как он ведет себя, совершенно равнодушный ко мне, и я даже могу смириться с тем, что провожу с ним все это время, потому что все говорят мне, что он великий артист. Но… это? Нет. Он сорока трехлетний мужчина с мокрыми губами. Я ему даже не нравлюсь.


Он снимает свои коричневые брюки и свитер. Затем он снимает трусы. Я отвожу взгляд и не поднимаю его, пока не убеждаюсь, что он в воде. Я действительно ничего не хочу видеть. Если я не увижу, я не вспомню. Он идет в глубокий конец джакузи. Я в мелком конце. “Иди сюда”, - говорит он.


Я хочу уйти. Сейчас. Каким гребаным идиотом я мог быть? За эту мысль трудно зацепиться. Вода горячая, и пар поднимается в ночь, и стоит тот самый запах джакузи, вроде как чистый, вроде как грязный. Я за тысячу миль отовсюду, и в целом, я не думаю, что крекеры сильно помогли.


“Иди сюда, я хочу, чтобы ты кое-что почувствовала”, - говорит он.


Я знал, что это неправильно. Но я не знаю, что делать, поэтому я подхожу на цыпочках, моя голова чуть выше воды. Он притягивает меня немного ближе за талию, помогает немного приподняться и перемещает меня над одной из струй, чтобы я могла почувствовать, как пузырьки щекочут у меня между ног.


“Видишь? Разве это не приятное чувство?”


В этом нет ничего хорошего, но я знаю, к чему он клонит.


“Э-э, да”, - говорю я. Почему я не могу сказать “Нет”? Почему я не могу сказать “Не прикасайся ко мне”? За моей спиной больше нет стены. Только я и он в воде, в паре и пузырьках.


Затем все обрушивается одновременно: пар, жара, алкоголь, таблетки и паника. Вас когда-нибудь трогали так, что вам хотелось выпрыгнуть из собственной кожи? У этого мужчины была репутация отличного любовника. Проблема в том, что он не был моим отличным любовником. Я могла бы быть любой девушкой — пока я была женщиной, и пока я была молода.


У меня сжимается грудь. “Я не могу здесь дышать. У меня астма”, - говорю я. Почему я это сказал? Я даже не знал никого с астмой, но я просто сказал это. Я пытаюсь отступить, но он крепко держит меня.


Но, видя, что я недовольна, он предлагает мне прыгнуть в бассейн, чтобы я остыла. Я не хочу этого делать. Я действительно, действительно не хочу этого делать. Я опускаю палец ноги в воду, и он говорит: “Видишь? Она не холодная”. Поэтому я ныряю и приближаюсь к другой стороне. Затем я выскакиваю, хватаю полотенце, которое лежит поблизости, иду в ванную и надеваю свои трусики, которые там. Он следует за мной. “Как твоя астма?” - мягко спрашивает он. Его голос мягкий, льстивый.


“Мне нужно пойти домой и принять лекарство”, - говорю я. Я действительно рада, что он не спрашивает меня, что это за лекарство от астмы, потому что я понятия не имею, что это такое, и тогда у меня будут проблемы. Он говорит небрежно: “Да, я скоро отвезу тебя домой”.


Затем он говорит мне пойти в другую комнату и лечь. “Нет, мне нужно домой”, - говорю я, но он берет меня за плечи, ведет в спальню и усаживает на большой красный бархатный диван. Он спрашивает, все ли со мной в порядке. “Нет, я не в порядке”, - говорю я. “Сейчас мне лучше пойти домой.”


Он уверяет меня, что мне станет лучше.


Он держит мои руки по бокам и целует меня, и я говорю: “Нет, перестань”, но из-за таблеток и шампанского мой собственный голос звучит как будто очень далеко. Он целует мое лицо и щупает мою грудь, и он снова спрашивает меня, нравится ли мне это, приятно ли это. Я ничего не говорю, но он парень, который снимает фильмы, поэтому я полагаю, что он сам заполняет диалоги. Ты заставляешь меня делать это, а теперь хочешь, чтобы я сказал тебе, что мне это тоже нравится? Не похоже, что ты собираешься уговаривать меня полюбить это.


Затем он набрасывается на меня. Я, конечно, знаю, что это такое, потому что я читала об этом, но на самом деле никогда не заставляла кого-то делать это со мной. Он спрашивает, приятно ли это, что действительно приятно — и это само по себе ужасно. Я не хочу этого, мой разум отшатывается, но мое тело предает меня.


И вот тогда я выхожу. Я ухожу далеко-далеко. Возникает ощущение полной пустоты. О, только мое тело. На самом деле меня здесь нет. Хорошо. Я понимаю.


Он продолжает что-то бормотать, и он пытается сделать это приятным для меня, я знаю, но это некрасиво, и все расплывается, и у меня кружится голова, и в комнате так темно. Но я не сопротивляюсь. Зачем бороться? Все, чего он хочет, это испытать оргазм, этот небольшой спазм, от которого мир начинает вращаться. Я приняла решение просто позволить ему сделать это, насколько это может быть плохо, это просто секс. Он не хочет причинять мне боль. Он просто хочет это сделать. И на этом все закончится. Не похоже, что я для него реальный человек, или, если уж на то пошло, что он реален для меня. Мы оба играем свои роли.


Совокупление - такое забавное слово для этого, иногда. Совокупление: “общение между индивидуумами”. Но как насчет того, когда общения вообще нет? Он тот самый старик. Он продолжает спрашивать меня, нравится ли мне это. Затем у него появляется мысль.


“Ты принимаешь таблетки?” он спрашивает меня.


“Нет”.


“Когда у тебя были последние месячные?”


Я хочу, чтобы он заткнулся и просто сделал это. Я пытаюсь притвориться, что меня там нет, а он задает мне вопросы. И как, по-твоему, я должен на что-то отвечать? Темно, и я под кайфом, и я в доме, в котором никогда не был, наедине с этим незнакомцем. Не могла бы ты, пожалуйста, просто перестать разговаривать?


“Я не знаю. Неделю или две, я не могу быть уверена”.


“Давай! Ты должна это запомнить”. Он немного нетерпелив, надеясь, что я быстро вспомню. Дело больше не в том, чтобы доставить мне удовольствие. В то время я понятия не имела, почему он спрашивает. Только позже я думаю, о, я думаю, он думал, что я была одной из тех девушек, которые хотели заманить его в ловушку.


“Я не знаю”, - честно говорю я. “Я просто не знаю”.


“Тогда я не буду кончать в тебя”.


Затем он говорит нечто совершенно сбивающее меня с толку: “Ты бы хотела, чтобы я прошел через твою спину?”


Я говорю “Нет”, но я все равно не знаю, о чем он просит. Я просто знаю, что, даже если я сказала "нет", я сделаю практически все, чтобы покончить с этим. Когда это случилось, я все еще не был уверен, что и думать. Я просто подумал: подожди, это была моя задница? Люди действительно так поступают?


И затем: готово. Я думаю. Но в этот самый момент раздается стук в дверь спальни.


“Роман, ты там?” Женский голос. Я ее не вижу, но это не та женщина, которая впустила нас сначала. Роман быстро прикрывается и встает, чтобы открыть дверь. Волна облегчения захлестывает меня. Хорошо, теперь я могу уйти.


Он приоткрывает дверь. Мне кажется, женщина звучит раздраженно, но я не уверена. Я встаю с дивана и хватаю свои трусики. Он говорит ей, что мы только что вышли из джакузи, одеваемся и сейчас выйдем.


Но… не так быстро. Он кладет руки мне на плечи и подталкивает меня обратно к дивану. Подожди, он еще не закончил? Я в замешательстве. Мне кажется, я чувствую… влажность там, сзади. Но, может быть, и нет. Он снова осторожно снимает с меня трусики. Теперь в доме кто-то есть, так что мне следует сопротивляться и направиться к женщине, которая постучала? Но я под кайфом и просто хочу убраться отсюда. Он не груб, и я даже больше не боюсь. Меня даже не волнует, что он делает в этот момент, потому что я зажмуриваю глаза, а вокруг кромешная тьма, и, ну, с тех пор, как я был маленьким ребенком, я всегда немного боялся темноты. Главная… Я просто хочу попасть домой.


Он встает, и я тоже. Я выхожу из комнаты, моргая, счастливая, что выбралась из этой черноты. Как долго я там пробыла? Время, казалось, играло со мной в игры. Казалось, прошел час. На самом деле это было больше похоже на десять минут. Я иду в ванную, чтобы привести себя в порядок, надеваю трусики и снова начинаю искать свою одежду. Я расчесываю волосы. Я скоро уезжаю домой.


Он просит меня подождать его, прежде чем выйти на улицу, но я не делаю этого. Я имею в виду, да, я должна подождать. Он отвезет меня домой. Но я спешу выбраться из этого дома. Что, по его мнению, мы будем делать — валяться без дела? Разговаривать?


У меня в руках была вся моя запасная одежда, поэтому я направился к входной двери, чтобы сесть в машину. Я не хотел встречаться с этой женщиной. Я не был уверен, смогу ли вести себя нормально. Я просто хотел убежать и надеялся, что она меня не увидит. Но она увидела, и я услышал голос на кухне, сказавший: “Привет”. Я пробормотал “Привет” или “Пока” в ответ, проходя мимо кухни к входной двери и выходя наружу. Я взглянул на нее; она была великолепна, с глазами цвета терна, с густыми черными волосами и лицом, состоящим из одних плоскостей и углов. Разве этой женщине не показалось странным, что ее друг Роман пришел сюда с ребенком? Это происходило каждый день? Я опустил голову и выскользнул; наши глаза так и не встретились.


Выходя из дома, я имел лишь смутное представление о том, который был час. Шум уличного движения все еще был слишком силен, чтобы быть где-то ближе к полуночи.


Я подошел к машине и сел на переднее пассажирское сиденье. Я был счастлив узнать, что скоро буду дома. Но я был измотан, перегружен и, хотя и не осознавал этого, изрядно нагружен. Я начал плакать, одновременно с облегчением и гневом. Я знал, что случилось что-то плохое, и что я совершил несколько глупостей, но со мной все будет в порядке. В конце концов, он был знаменитым мужчиной — и знаменитым опытным любовником, — который не хотел причинять мне боль; он даже хотел, чтобы я испытала удовольствие. Позже я услышала, что мужчины постарше, соблазняющие молодых девушек, были именно тем, из чего он родом — что, по его мнению, я, вероятно, должна быть благодарна за его опыт, его технику.


Но я не была европейкой. Я была американской девушкой. И я не чувствовала благодарности.


Затем начались самообвинения. Боже, зачем мне принимать эту таблетку? О чем я думала? И почему я позировала топлесс? Что со мной не так? И теперь посмотрите, к чему это привело.


Голос Романа донесся из-за окна водителя.


“Ты в порядке?” спросил он. Казалось, он удивился, что я плачу. “Все в порядке?”


“Да”. я сглотнул.


“С тобой все будет в порядке?”


“Да, я в порядке, не волнуйся, я в порядке”.


“Я вернусь через минуту”. Он хотел несколько минут поговорить с женщиной на кухне. По какой-то причине я не хотела, чтобы он знал, что напугал меня или что я была расстроена. Я сыграла роль перед камерой, и я могла бы сыграть роль сейчас.


Потом стало тихо. В машине было просторно и приятно пахло кожей и деревом, и я был рад побыть один. Я перестал плакать. Прошло несколько минут. Мне было интересно, почему он так долго медлил. Разговаривал ли он с той женщиной? Кто она вообще такая? Жила ли она там? Я не знаю, но сомневаюсь, что она спрашивала обо мне. И я уверена, что он никогда не называл ей моего имени. Что он говорил, когда мы занимались этим? Я не думаю, что он даже сказал мне, что я хорошенькая.


Я немного посидел в большой шикарной машине, чувствуя беспокойство и грусть. Наконец Роман вернулся, и мы отправились обратно по длинной дороге к воротам. Когда дорога снова повернула вниз, снова стало ужасно темно. Впереди была долина, но до этого момента я не осознавал, насколько уединенно мы находились, скрытые от остального мира бамбуком и диким кустарником.


Гравий захрустел под машиной, а Роман ничего не сказал. Я ничего не сказала. Что я должна была сказать? Спасибо за фотографии? Я уставилась в окно. Поездка в тот день из Вудленд-Хиллз, несмотря на все его заставляющие нервничать вопросы, казалась довольно веселой. Это было не так. Роман сказал мне, что привез с собой фотографии с первой съемки, те, что он сделал на холме у Фланко-роуд. Он сказал, что покажет их маме и Бобу.


“Есть что-нибудь, чего ты не хочешь, чтобы они видели?” он спросил.


Он что, издевался надо мной? У него никогда бы не хватило наглости показать им снимки топлесс, не так ли? С одной стороны, я подумал, ну, профессионалы делают то, что просит фотограф. С другой — это была моя мать. Я не хотел, чтобы она это видела. Но я устал лгать. Если эта работа моделью пойдет дальше, рано или поздно ей придется узнать.


Это все еще была работа модели. Верно?


“Ты можешь показать им всем”, - сказал я.


Может быть, если бы он показал фотографии топлесс, мне бы не пришлось ничего говорить — моя мать получила бы подсказку. Она бы поняла, что что-то не так. С другой стороны, они доверяли этому мужчине. Может быть, если бы он показал те фотографии, это просто продемонстрировало бы, что ему нечего скрывать. Я не мог этого понять.


Но что, если бы он упомянул астму? О Боже мой. Астма.


По какой-то причине это то, на чем я зациклился. Я бы попался на лжи, которую использовал, чтобы убежать от него. И тогда мне пришлось бы объяснить, почему я солгал об астме, а затем мне пришлось бы рассказать… эту историю. О Боже. Он собирался спросить, принимаю ли я лекарство, и мама ответила бы: “От чего?”


Я чувствовал себя виноватым за ложь, как будто что-то, что я сказал, сделало возможным все последующее. Я должен был знать лучше.


Наступила тишина, а затем: “Не говори своей матери. Это будет просто нашим секретом”.


Голос Романа вывел меня из задумчивости. Его маленькие глазки щурились в темноте, пока мы ехали.


Рассказать моей матери? Он сумасшедший? Я сижу здесь, придумывая способы не дать моей матери узнать, а он думает, что я бы хотела рассказать ей.


Мы свернули на наклонную Пеония-роуд, которая привела нас почти прямо к нашей подъездной дорожке на Фланко-роуд. Когда мы приблизились, я увидел, что в доме горит свет. Ким, вероятно, была там, и Брюс, который скоро станет шурином моей матери и моим дядей. Все, вероятно, ждали меня дома, надеясь услышать, как меня любит камера. Это был момент, когда родилась звезда.


Машина остановилась, и я убежал. Моя мать открыла дверь, и я подбежал к ней, прежде чем он смог догнать, и прошипел: “Если он спросит, скажи ему, что у меня астма. Я сказала ему это, потому что не хотела залезать в джакузи ”. Для моей матери это, должно быть, имело примерно такой же смысл, как и для меня, но мне было все равно. Я побежал в свою комнату, захлопнул дверь и сбросил туфли; куча лохмотьев авокадо приятно ощущалась под ногами. Я надел ночную рубашку и молча сел на кровать. Я не знала, что делать. Роман последовал за мной в дом, чтобы увидеть моих родителей. Что бы произошло? Покажет ли он фотографии топлесс? И если бы он это сделал, что тогда? Я слышал, как Ким кричала на собаку, а затем это прозвучало так, как будто Роман ушел. Я подождал, пока, как мне показалось, Роман ушел, чтобы позвонить Стиву.


Как только я дозвонилась до него, я начала плакать, но отказалась сказать ему, что случилось. Я попросила его приехать. Он, вероятно, подумал, что это моя обычная драма, что я просто пытаюсь привлечь его внимание, поскольку он порвал со мной. Тем не менее, он сказал, что придет. Он знал, что мой голос звучит неправильно; он волновался. Я ждала его, и когда дверь открылась, я ожидала, что это Стив. Но это была мама. “Почему ты не рассказала мне о фотографиях?” спросила она. “Я не знаю”, - сказал я.


Она мягко закрыла дверь и ушла. Она не хотела, чтобы я чувствовал, что это моя вина, или я сделал что-то плохое. Может быть, в конце концов, все будет не так уж плохо, подумала я. Она казалась спокойной. Но ведь это была моя мать, она всегда была самой спокойной, когда мир вокруг нее рушился.


Когда Стив наконец приехал, я думаю, что пропустила приветствия. “Роман заставил меня заняться с ним сексом”, - выпалила я. “Он заставил меня сделать это”.


“Что? О чем ты говоришь? Ты все это выдумываешь!”


Да, нет ничего лучше невежественного семнадцатилетнего парня, которому можно довериться. Хороший выбор.


“Роман. Он заставил меня сделать это”.


“Сделала что? Он этого не сделал”.


“Да, он сделал! После того, как я позировала. Я не знала, что делать”.


О, все шло отлично. Стив заикался, когда нервничал — и сейчас он очень нервничал. Я все еще была под кайфом, и вот появился парень, по которому я действительно сходила с ума, который был отличным другом, и он мне не поверил.


Позже, намного позже, после того, как все случилось, я подумала о своей подруге Энн. Она прошла через нечто гораздо худшее, чем это, и выжила. Но она тоже не смогла сказать "нет". Когда у нее был шанс просто уйти со мной подальше от неприятностей, я не мог заставить ее двигаться. На этот раз я не мог заставить себя уйти. Я не мог крикнуть, Отвали от меня! или Что ты делаешь, придурок!


Но, знаете, в славе есть что-то такое. Она просто есть.


Я имею в виду, подумайте о детях, которые ночевали в доме Майкла Джексона, и обо всех обвинениях, которые последовали. Подумайте об их родителях. Были ли они плохими или глупыми людьми? Нет. Они просто хотели верить, что известность делает тебя хорошим.


ГЛАВА 5


Многое из того, что произошло, когда я вернулся домой, мне рассказали годы спустя; я был слишком под кайфом и слишком расстроен, чтобы помнить.


Я влетел в дом и в свою комнату, но не раньше, чем моя мать хорошенько рассмотрела меня. Мои глаза были остекленевшими, а зрачки огромными; мои волосы были влажными. Астма? Почему Сэм сказал, что у нее астма?


Вошел Полански, совершенно расслабленный и сердечный. Должно быть, он сам был немного под кайфом, но ничего необычного не происходило. После небольшой светской беседы он спросил, не хотят ли они посмотреть фотографии. Они сказали "конечно". Он пошел к своей машине и принес конверт со слайдами, программу для просмотра слайдов и косяк. Они курили вместе.


Оглядываясь назад, невозможно сказать, предполагал ли Полански, что из-за работы Боба в "Ежемесячнике марихуаны" мы были вседозволяющей семьей в других отношениях — возможно, более европейской? Или, может быть, он вообще не думал об этом. Может быть, с высокомерием человека, которого во всем мире превозносили как гения, он просто предполагал, что все, что он делает, нормально.


Когда мама и Боб посмотрели на фотографии, они были удивлены, обнаружив, что они непрофессиональные, расфокусированные, обрезанные как попало, без учета освещения. Некоторые запечатлели меня преждевременно, как будто фотограф сделал снимок слишком рано. Моя мать знала пробные снимки, и она сразу же была сбита с толку, почему такой фотограф, как Роман Полански, прибегает к подобным снимкам. Я выглядел скорее угрюмым, чем знойным, одна рука на бедре, другая слегка за головой, теперь в расстегнутой белой кружевной рубашке. Здесь не было юной Мэрилин. Когда они увидели фотографии топлесс, мама и Боб застыли.


“Ублюдок”, - пробормотала моя сестра Ким себе под нос. Собаки довольно хорошо умеют определять настроение в комнате: Наша собака Наташа пришла в неистовство, закружилась кругами, прежде чем помочиться на ковер в гостиной.


“Что ты делаешь?!” Ким закричала на Наташу, ударила ее и потащила за дверь, потому что она должна была что-то сделать.


После этого Роман повернулся к ней.


“Это не тот способ дисциплинировать собаку”, - сказал он моей сестре. Ким посмотрел на него дикими глазами. Моя мать почувствовала, как кровь приливает к ее шее, душит ее, ее губы вытянулись в тонкую линию.


“Уведи его отсюда”, - прохрипела мама.


Там была большая суматоха. Фотографии были поспешно засунуты обратно в конверт, когда Роман объяснил, что ему нужно позвонить кое-кому, с кем он встречался той ночью. Ошеломленный Боб вручил Роману конец плотвы и практически выпроводил его за дверь.


Боб расхаживал взад-вперед. “Как он смеет? Боже мой, этот ублюдок заставил ее снять топ. Может быть, нам стоит кому-нибудь позвонить? Может быть, нам стоит кому-нибудь позвонить”. В нашем доме главной была моя мать. Это было ее решение.


Сначала она пыталась успокоить себя законностью всего этого. “Мы не подписывали релиз. Он ничего не может сделать с этими фотографиями”, - сказала она. Но этого было недостаточно. “Он сделал это с моей дочерью? Он думал, что это нормально?”


На тот момент они не знали ничего, кроме того, что он сфотографировал меня топлесс — но это само по себе было достаточной причиной для паники. Дело было не только в обнаженности, хотя и это было. Это был обман. Предательство доверия. В их сознании Vogue означал две вещи: моду и одежду. Много-много одежды. Откровенная неприглядность фотографий заставила их понять, что что-то не так.


Мама и Боб обменялись идеями. Позвоните адвокату. Позвоните Джеку. Позвоните Генри и сообщите ему, что сделал его друг. Или, опять же: ничего не говорите. Просто держите его подальше от Сэма. Они изо всех сил пытались быть спокойными по этому поводу, со мной в соседней комнате. Моя мать говорила испуганным шепотом. Она пошла в свою спальню, чтобы прилечь и все обдумать. Боб лег рядом с ней и заснул. Мама лежала и думала.


Ким зашла проведать меня. Она была у моей двери, собираясь войти. Она остановилась. К этому времени Стив подошел, вошел в дом и был в моей комнате. Она подслушала мой разговор с ним: Он набросился на меня...


Она развернулась, прошла в заднюю часть дома и постучала в мамину дверь. Мама смотрела в потолок, приложив руку ко лбу.


“Он трахнул ее, мам”, - сказала Ким. Боб, вздрогнув, проснулся.


Затем мама была в моей комнате.


“Он заставил тебя заняться с ним сексом?”


Я был сбит с толку, все еще напуган, под кайфом от Квалудеса, но не понимал этого, благодарен просто за то, что был дома, и теперь моя мать узнала. Она дрожала от ярости. Это просто секс, сказал я себе.


“Это случилось? Скажи мне правду”.


“Да”, - сказал я.


• • •


В ту ночь моя мать тихо сидела рядом со мной. Иногда она обнимала меня и немного плакала. Я не помню, что она говорила. Вероятно, ничего. Она была погружена в свои мысли.


История, которая годами повторялась в прессе, заключалась в том, что моя мать, за неимением лучшего термина, подставила меня — что она свела меня с Романом в качестве своего рода приманки не только для моей карьеры, но и для ее.


На самом деле, как бы невероятно это сейчас ни звучало, ей никогда, никогда не приходило в голову, что он займется со мной сексом. Во-первых, хотя были такие фильмы, как "Таксист" и "Манхэттен", в которых рассказывалось об отношениях двенадцатилетней проститутки и сорокалетнего мужчины со старшеклассницей, никто не говорил о сексуальном насилии над детьми в реальной жизни. Например, дело о детском саду "Макмартин", где владельцев детских садов (ложно и истерично) обвинили в ритуальных сексуальных нападениях на детей, было еще много лет в будущем. И каким бы “взрослым” я ни вел себя… Я выглядел как ребенок.


Затем была слава Романа. Это защищало его, но не только в том смысле, в каком люди могли бы предположить. Мы чего—то хотели от него - это было бы первой мыслью людей. Мы тоже чего-то хотели от него. Но идея о том, что моя мать смотрела в другую сторону из-за его известности — вот что было ложным. Видите ли, из-за его известности она ни на секунду не подумала, что ей придется отвернуться. У него была Шарон Тейт. У него была Настасья Кински. Почему, если бы ты мог заполучить самых ослепительных женщин в мире, ты бы выбрал тринадцатилетнюю девочку, кавалером мечты которой был Стивен Тайлер, а лучшим другом - птичка?


Но тогда реальный ответ на вопрос “Почему я?” довольно прост — как ответ сэра Эдмунда Хиллари на вопрос “Зачем взбираться на Эверест?”


Потому что я был там.


На протяжении многих лет многие говорили, что моя мать не могла быть настолько наивной, конечно, у нее был свой собственный опыт общения с кушеткой для кастинга. Ну, на самом деле, это не так. Она проходила прослушивание в основном для рекламных роликов, что было более простым делом — нужно было угодить множеству “костюмов”, а не артистам. Однажды ей действительно позвонил глава действительно большой студии, потому что “ваш снимок головы лежал у меня на столе, и я был заинтригован и хотел познакомиться с вами”. Он хотел знать, есть ли у нее кто-нибудь, кто мог бы позаботиться о ней, и она сказала, что нет, она действительно прекрасно могла позаботиться о себе — и все.


Но в ту ночь она не сидела и не думала об этом рационально. Она думала о том, какой была идиоткой. И о том, что она собиралась делать дальше. Я слышал, как она повторяла снова и снова: “Ублюдок. Ублюдок. Я убью его”.


После долгих обсуждений и перепалок они решили позвонить Эду. Эд Эрлих был бухгалтером моей матери. Почему именно она решила, что ее бухгалтер будет лучшим человеком, которому можно позвонить в подобной ситуации, немного неясно, но, похоже, для нее он был уравновешенным “исправителем”, тем, на кого можно было положиться в принятии хладнокровного решения, не связанного с неподобающими эмоциями. И, возможно, он знал хорошего адвоката.


“Позвони в полицию”, - сказал он.


• • •


В течение часа двое полицейских в полной форме стояли в комнате Ким — Ким, не в моей, потому что моя была в обычном вулканическом состоянии. Мама, Ким и я сидели на краю кровати. Они, вероятно, сели бы, если бы было где сесть, но там не было места, поэтому они нависли над нами. Полицейские часто выглядят немного скучающими. Эти не сели. Имя Романа Полански привлекло их внимание.


“Расскажи им все”, - сказала моя мать.


Я никогда не был бы таким честным, если бы не был так под кайфом. Как бы я хотел, на протяжении многих лет, никогда никому не рассказывать о том тычке в задницу.


Я чувствовала себя так, словно была на прослушивании. Только я не смотрела на них, пока они что-то записывали. Я тоже с ними толком не разговаривала.


Почему мистер Полански тебя фотографировал?


Он заставил тебя сделать это?


Он когда-нибудь бил тебя?


Он предлагал вам алкоголь или наркотики?


Он прикасался к тебе? Что он сделал? Что ты сделала?


Ты понимаешь, что такое половой акт?


“Да”, - сказал я офицерам.


Мистер Полански вставлял свой пенис в твое влагалище?


“Да”.


Потом — он сделал что-нибудь еще?


Это заняло немного времени. Я прошептал ответ Ким. У нее перехватило дыхание. Я думаю, она, возможно, сдерживалась, чтобы не заплакать. Она посмотрела на маму.


“Да”, - сказала Ким офицерам. “Он также засунул это ей в задницу”.


Услышав это, моя мать откинулась на спинку моей кровати, закинув руки за голову, и прошептала: “О Боже мой”. Ее реакция действительно поразила меня. Было ли это ужасно? Типа, хуже, чем другая?


Я начал день на классном часе, а теперь лежал на покрытом пластиком куске поролона в отгороженной занавеской кабинке отделения неотложной помощи больницы Парквуд, в десяти минутах езды от дома. Я и раньше бывал в больницах — в детстве у меня были хронические инфекции мочевого пузыря, — но на этот раз было ощущение кризиса. Полиция ждала меня в коридоре, две медсестры с планшетами в руках бесшумно сновали вокруг. И все смотрели на меня — с любопытством, сочувствием, подозрительно, может быть, все трое. Никто не заговорил со мной, что, вероятно, было к лучшему, поскольку я сидел там, кипя от злости.


То, что я был здесь, было ошибкой моей матери. Моя гребаная мать! У меня не было кровотечения или синяков. Если бы мама не позвонила в полицию, я могла бы сейчас быть дома в своей постели и отсыпаться, а не торчать здесь в продуваемом зеленом больничном халате после полуночи. И они не пустили ее в палату, когда осматривали меня. Я хотел, чтобы она была там, чтобы она могла увидеть, как я зол.


“Где моя мама? Она может войти?”


“Ваша мать прямо снаружи, ждет”, - сказали медсестры.


“Где моя мама и где Боб?”


“Они оба снаружи. Скоро ты сможешь их увидеть”.


Вошел доктор, и он казался достаточно милым, отвечая на многие из тех же вопросов. Но у меня начала зарождаться забавная идея, что то, что мою мать держали в зоне ожидания, не было нормой и не было несчастным случаем. Это чувство пришло ко мне не потому, что доктор спросил меня о маме, а потому, что он этого не делал. Рано или поздно взрослые всегда спрашивают о твоей матери или отце. Так это сработало. За исключением этого доктора и Романа. Они хотели, чтобы я была одна.


“Сколько вам лет?” - спросил доктор. “Я объясню, что я делаю. Я не причиню вам вреда”. Я не думала, что он это сделает… но опять же, откуда мне знать? Я никогда раньше не проходила гинекологический осмотр.


Следующее, что я помню, это то, что мои колени были подняты и разведены, и я смотрела на его лицо между моих бедер, мои ноги застряли в этих чертовых стременах. Но мои мышцы были расслаблены — слишком расслаблены для человека, впервые проходящего подобное обследование. И все же никто не задавался вопросом, почему мое тело резиновое; если бы это было так, они могли бы сдать анализ на наркотики.


Доктор заглянул мне внутрь, я чувствовала его пальцы сквозь резиновые перчатки, они не тыкали, а делали маленькие круги по краям, прежде чем проникнуть глубже, спрашивая, не причиняет ли он мне боль. Казалось, он что-то искал.


“У тебя раньше был секс?”


“Да”.


“Сколько раз?”


Вот опять. Вопрос. Я солгала, когда Роман спросил, потому что подумала, что “однажды” прозвучит глупо. Я повторила ему дважды. Если бы я дала доктору другой ответ, он бы каким-то образом узнал меня, он бы понял, что я сказала Роману одно, а ему другое, и тогда я была бы девушкой, которая солгала.


“Дважды”, - сказал я. Он нахмурился.


После того, как он закончил, а я оделась, меня доставили обратно в коридор к полицейским, которые пришли в дом. Я уставилась на свои ноги. У меня возникло внезапное желание рассмеяться, а затем я испугался, что могу рассмеяться. Что со мной было не так? Это было не смешно. Но Кваалюд все еще был в моем организме, а также вся кваалюдная раскованность и эйфория. Доктор вернулся с новыми вопросами и своим собственным блокнотом, в котором он что-то записывал, любезно кивая. Он поговорил с полицией и моими родителями, не со мной.


В этот момент что-то изменилось. До сих пор трудно сказать, как или почему. Но мы были не просто обезумевшей семьей с изнасилованным ребенком. Если бы мы обвиняли какого-нибудь парня с улицы, какого-нибудь ужасного родственника, мы могли бы быть более скучными, но мы были бы правдоподобны. Однако в нашем случае мы называли имя одного из самых известных кинорежиссеров в мире — и того, кто менее чем через десять лет после убийства Тейт вызвал огромное сочувствие в этом городе с одной индустрией.


“Они думают, что мы лжем”, - прошептала мама Бобу.


В больнице было холодно. В комнате ожидания моя мать потянулась ко мне, но я едва мог смотреть на нее. Вместо этого я прижалась к Бобу. Это тоже выглядело нехорошо в глазах персонала, как я позже узнал.


В конце концов, они отдали маме документы о моем освобождении, а в остальном никаких определенных инструкций, которые кто-либо мог вспомнить. Быстро просмотрев бланки, она обнаружила то, что посчитала ошибкой.


Вы записали ее как “замужнюю”, - сказала она медсестре.


“Нет, мэм”, - сказала медсестра, указывая на строку, отмеченную состоянием влагалища. Моя мать моргнула. Состояние влагалища: замужем?


“Ей тринадцать. Очевидно, что она не замужем”.


Медсестра сказала что-то о браке , будучи словом больнице было рекомендовано использовать для объяснения моей “ситуации”. Моя мать не поняла. “Но она еще тринадцать,” - настаивала она. Они позвали врача, который повторил то, что сказала медсестра, и моя мать повторила то, что она сказала медсестре, только громче. Слово осталось.


Вы могли подумать, что кто-то мог задаться вопросом, почему я был таким зомби; анализ крови мог бы выявить присутствие алкоголя и галлюциногенов. Никто не брал у меня кровь. Может быть, они просто предположили, что, конечно, я пила и глотала таблетки. Я была просто еще одной испорченной маленькой шлюхой.


• • •


Мы вышли из больницы и поехали в полицейский участок в Резеде. Я молчал. Боб и мама обсуждали намеки, которые они услышали в отделении скорой помощи.


Мы сидели в комнате ожидания. В полицейских участках пахнет кофе, потом и сигаретами, и все здесь казались усталыми. Меня перевели в маленький, захламленный кабинет, чтобы я сидел один и ждал. Там был стандартный металлический стол и два стула. Дверь за мной закрылась. На доске объявлений рядом со мной было сообщение о мужчине, которого избили и изнасиловали бутылкой из-под кока-колы две женщины. Я прочитал его дважды, прежде чем вошел детектив и представился.


Детектив Филип Ваннаттер был высоким и крепким человеком с лицом директора средней школы: глубоко посаженные глаза, большие кустистые брови, постоянное выражение озабоченности. Позже он прославился на всю страну как главный следователь по делу об убийстве О. Дж. Симпсона. Но прямо сейчас он был просто еще одним умным и жестким детективом в полицейском управлении Лос-Анджелеса. В отличие от всех остальных, кого мы встречали до сих пор, он, казалось, не составил своего мнения обо мне или обстоятельствах. Он был первым человеком, который не обращался со мной так, будто я лгу.


“Мне так жаль, что тебе приходится проходить через это”, - сказал он.


Я позволяю себе улыбнуться.


“Когда вы впервые встретились с мистером Полански?” - спросил он.


“Около месяца назад”, - сказал я.


“Он заставил тебя пойти с ним?”


“Нет”. Было бы трудно объяснить в такой официальной обстановке, как эта, как мы познакомились, как я хотела стать моделью, но на самом деле не хотела, чтобы он меня фотографировал.


“Какие фотографии он тебя сделал?”


Я рассказала ему о фотосессии на холме, и о снимках в доме Жаклин Биссет, и о кадрах с шампанским, и о кадрах у лампы у Николсона, и о кадрах в джакузи.


Мистер Полански дал тебе шампанское? Он дал тебе наркотики? Ты понимаешь, что такое секс? Занимался ли мистер Полански сексом с тобой?


Я не думаю, что детектив Ваннаттер спрашивал меня, принуждали ли меня к сексу. Этот момент, как я понял, не очень его заинтересовал. Он задавал вопросы спокойно и не торопил меня. У него была тонкая, добрая улыбка. На этот раз меня не беспокоило, что маме и Бобу было приказано оставаться в зоне ожидания, пока меня вызывали. Впервые за весь вечер никто не пялился на меня с любопытством, и я чувствовал себя спокойно и в безопасности.


Я не помню, чтобы детектив Ваннаттер делал заметки, но он, должно быть, делал. У него наверняка была какая-то система, потому что тем же ровным голосом он повторял вопросы, тем же тоном, снова задумчиво кивая, как будто мы переснимали сцену.


Меня не сломило повторение. Я не думала, что он пытался заманить меня в ловушку. Было ясно, что он просто хотел, чтобы мои ответы были точными. И поскольку я говорил правду, я не чувствовал никакого давления по поводу выступления.


И все же, было такое сильное чувство, что поезд отошел от станции, и я сел не в тот чертов поезд.


• • •


Мы мало спали той ночью. Утром мама, Боб и я поехали в Санта-Монику, пляжный городок неподалеку от того места, где мы жили в Пасифик Палисейдс. Мы вошли в Верховный суд Калифорнии, просторное здание, окруженное пальмами. Мне сказали, что я должен поговорить с окружным прокурором. Во всем этом была атмосфера секретности. Мы даже не припарковались перед домом; нам пришлось заехать в какой-то подземный гараж. Возможно, была какая-то совершенно логичная причина, но мне казалось, что вся ситуация держится в секрете.


Вскоре мы оказались в кабинете заместителя окружного прокурора Майкла Дж. Монтаньи и уставились на серую плитку, которая напомнила мне полы в школе. Уставшая и просто желающая, чтобы обо мне заботились, я вела себя как ребенок. Какое-то время я сидела на коленях у мамы, потом у Боба. Меня одну проводили в офис. Там стояли по меньшей мере двое мужчин, а женщина сидела позади меня.


Я сидел на деревянном стуле через стол от окружного прокурора, пожилого мужчины с темными волосами, который казался явно несчастным, но наслаждался своей властью над всеми в комнате. Все остальные в комнате, казалось, держались от него как можно дальше.


Он пристально посмотрел на меня и сказал, что хочет правдивых ответов. Хотя я сразу почувствовала, что детектив Ваннаттер мне поверил, я сразу почувствовала, что этот человек мне не поверил. Я напрягся, отчасти из-за женщины, сидящей прямо позади меня. Мне объяснили, что, поскольку я женщина, в комнате должна быть женщина, но мне было неловко из-за того, что я не могла ее видеть, но чувствовала ее присутствие. Если она была рядом, чтобы дать мне ощущение комфорта, что ж, у нас ничего не вышло.


По крайней мере, с детективом Ваннаттером мы были один на один. Наш разговор казался приватным. Но здесь я была окружена. Другие мужчины, имен которых я не знала, смотрели на меня невозмутимо. Даже их случайные вежливые улыбки были плоскими. Я снова столкнулась с вопросами о том, занималась ли я когда-либо сексом до встречи с мистером Полански, и другими вопросами о частях тела и о том, что мистер Полански сделал со мной и что я сделала в ответ.


Почему ты сняла одежду и залезла в джакузи?


Где мистер Полански прикасался к тебе?


Опять же, он поместил это в тебя?


У тебя когда-нибудь раньше был секс? И потом: у тебя когда-нибудь был секс с Бобом?


С Бобом ?


Теперь я был в ярости. Я сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и выплевывал ответы. Не думаю, что произвел хорошее впечатление, но тогда я не понимал, зачем мне это нужно. Я была той, кого изнасиловали. Почему все спрашивали меня о том, что я сделала со своим парнем, что я сделала с парнем моей матери?


Я почувствовал облегчение, когда все закончилось, но прежде чем я смог уйти, они должны были снять у меня отпечатки пальцев. Они осматривали место преступления, и им нужно было уметь различать все отпечатки пальцев в доме. Я был зол — что я сделал, чтобы со мной так обращались? —но я также был ребенком, который видел свою долю полицейских шоу, так что было что-то классное в том, что со мной обращались как с преступником. То, что я видел подобные вещи по телевизору, сделало их более реальными.


Всю ночь и утро меня спрашивали о мистере Полански: что он сказал? Что он сделал? И какого рода отношения у нас были?


Моя мать продолжала бормотать о сукином сыне, который сделал это с ее дочерью. Но я не могу сказать вам, что за эти часы я подумала о нем хотя бы раз. Я имею в виду, действительно думала о нем. Я не злился на него. Я не испытывал к нему жалости. Ничего. Он быстро стал нереальным, человеком, который существовал только на бумаге или пленке.


Позже, однако, я задавалась вопросом: где он был? О чем он думал? Был ли он зол на меня? Сожалел? Чувствовал ли он вообще что-нибудь?


День или два спустя я открыл газету.


Вот так мы и оказались.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ГЛАВА 6


ПОЛАНСКИ АРЕСТОВАН ЗА ИЗНАСИЛОВАНИЕ


12 марта


ЛОС-Анджелес (AP): Кинопродюсер Роман Полански был арестован по обвинению в изнасиловании 13-летней девочки. Полански был арестован в пятницу вечером, на следующий день после изнасилования, предположительно произошедшего в доме актера Джека Николсона в Западном Лос-Анджелесе. Он был освобожден под залог в 2500 долларов.


Полиция также арестовала 26-летнюю Анжелику Хьюстон, дочь кинорежиссера Джона Хьюстона, по обвинению в хранении кокаина. Она была арестована и освобождена под залог в 1500 долларов.


Полиция и следователи окружного прокурора взяли 43-летнего Полански под стражу в пятницу в 8 часов вечера в отеле Beverly Wilshire в Беверли-Хиллз, сообщил представитель полиции.


Жалоба на Полански, как сообщается, была подана матерью девочки.


Мисс Хьюстон была арестована полицейскими в пятницу, когда они пришли в дом Николсона на Малхолланд Драйв в поисках улик по делу об изнасиловании.


Представитель полиции лейтенант. Дэн Кук сказал, что Полански и молодая девушка, по сообщениям, были одни в доме во время предполагаемого изнасилования. Не сразу стало известно, где находился Николсон.


Представители полиции отказались обнародовать другие подробности по делу.


Женой Полански была Шарон Тейт. Она и еще четверо были убиты в голливудском доме Полански Чарльзом Мэнсоном и его последователями в 1969 году, когда Полански находился в Лондоне.


Роман Полански был арестован в пятницу вечером, 11 марта, примерно через двадцать четыре часа после того, как мы ушли от Джека Николсона. Никто не позвонил, чтобы сообщить нам, что это произошло. Мама и Боб прочитали об этом в газете. Было тревожно думать о том, что кое-что из того, что я рассказала полицейским, детективу Ваннаттеру и заместителю окружного прокурора, теперь появилось в печати и стало достоянием всего мира. В той статье first wire service говорилось, что Полански заманил тринадцатилетнюю девочку в дом Джека Николсона под предлогом ее фотографирования, затем накачал наркотиками и изнасиловал ее. Его также подозревали в содомии, растлении малолетних и передаче опасных наркотиков несовершеннолетним.


Я думаю, это кажется большой кучей Ужаса для того, что заняло всего несколько минут.


В последующих статьях говорилось, что моя мать и Полански встретились, чтобы спланировать фотосессии, и что моя мать была разгневана, увидев снимки топлесс. Последствия были очевидны: родители-золотоискатели, горячий ребенок в качестве вознаграждения. Несколько лет спустя, в 1984 году, Полански напишет автобиографию "Роман. Он сказал бы, что во время первой встречи у нас дома моя мать попросила его порекомендовать ей хорошего агента, и что Боб попросил его передать Джеку Николсону просьбу об интервью от имени его журнала, Марихуана ежемесячно, потому что Николсон, как известно, поддерживал легализацию легких наркотиков, таких как травка.


Моя мать действительно попросила рекомендацию агента. Боб действительно попросил Полански передать запрос на собеседование. Подразумевало ли это, что была какая-то услуга за услугу в обмен на профессиональную вежливость, которая включала в себя общение в укромном уголке с тринадцатилетней девочкой? (Ни агент, ни интервью с Николсоном не состоялись.)


Мы также вскоре узнали, что во время одного из обысков в доме Николсона Анжелика Хьюстон, давняя подруга Николсона, была арестована по обвинению в хранении кокаина. Темноволосая женщина в доме, которая постучала в дверь во время изнасилования, — это была Хьюстон; ее не должно было быть в доме в тот вечер, потому что они с Николсоном недавно расстались. Но теперь из-за меня у нее тоже были неприятности. Вам может прийти в голову, что нажить врагов Джеку Николсону и Анжелике Хьюстон не было залогом успеха в Голливуде.


(Кстати, в некоторых статьях также предполагалось, что именно я приносил в дом кокаин и квалюды. Некоторые называли меня наркоторговцем.)


Еще позже мы услышали больше подробностей. Изнасиловав меня у Николсона и подбросив до дома, Полански вернулся к своим обычным делам. В тот вечер у него была встреча с Робертом Де Ниро, чтобы обсудить создание фильма по роману Уильяма Голдмана "Магия" . (Режиссером фильма в конечном итоге стал Ричард Аттенборо, и главную роль сыграл не Де Ниро, а Энтони Хопкинс.)


На следующий день детектив Ваннаттер и помощник окружного прокурора по имени Джим Гродин отправились в отель "Беверли Уилшир", где остановился Полански. Он был с друзьями в вестибюле, готовясь к выходу, когда вошли два следователя. Они попросили разрешения поговорить с ним, и когда он отделился от своей группы, он спросил, займет ли то, что они хотели, больше нескольких минут. Ему не терпелось продолжить свою ночную прогулку по городу.


Казалось, он совершенно не подозревал, что сделал что—то не так, хотя и пытался незаметно уронить Квалюд, который случайно оказался у него в руках; производивший арест офицер поймал его и отобрал таблетку. Сам по себе этот факт странен, поскольку у Полански был рецепт на Квалюды от проблем со сном. Можно только предполагать, что, возможно, в тот момент казалось слишком очевидным, что он не принимал таблетки от сна.


Ваннаттер и Гродин показали ему ордер на обыск, и, оказавшись в его гостиничном номере, они нашли (но проигнорировали) маленькую желтую коробочку, в которой находились таблетки. Они также нашли корешок фотографии из Sav-On Drugs, где Роман взял пленку для проявления. В пленке были снимки меня в джакузи Николсона, обнаженной по пояс.


Начали просачиваться зловещие подробности, медленно, но верно, поскольку пресса пыталась придать сенсационности то, что и так было сенсационным. Кваалюд, который мне дали, был описан как тот же наркотик, который принимал актер Фредди Принц перед тем, как выстрелить себе в голову. Показания Анжелики Хьюстон также послужили отличной подоплекой. В обмен на иммунитет по обвинению в хранении кокаина она согласилась дать показания в пользу обвинения. Но ее заявление, похоже, соответствовало версии, которую пыталась создать защита. Вот как она описала меня: “[Девушка] не казалась расстроенной… она тяжело дышала , когда вышла. Она казалась угрюмой, что, как мне показалось, было немного грубо .... Она казалась чем-то вроде одной из тех маленьких цыпочек в возрасте от—может быть, любого возраста до 25 ... Вы знаете, она не была похожа на маленькое испуганное создание ....” О самом Полански она сказала: “Я видела в нем человека с состраданием, а не того, кто насильно причинил бы боль другому человеку .... Я не думаю, что он плохой человек. Я думаю, что он несчастный человек ”.


В статьях Романа всегда называли “польским кинорежиссером и вдовцом убитой актрисы Шэрон Тейт”. Полански был не только на пике своей карьеры, он также был чем-то вроде трагической фигуры в Голливуде. В ранних статьях был подтекст: кто была эта распутная маленькая девочка, пытавшаяся заманить в ловушку одного из величайших режиссеров всех времен? Разве бедный Роман недостаточно настрадался?


Следующие две недели были как в тумане. Полански внес залог, и по телевидению появились репортажи, показывающие, как его тащат сквозь толпы камер и микрофонов в сопровождении высокого, сердитого мужчины с густыми бакенбардами. Это был его адвокат, Дуглас Далтон. Адвокат энергично замотал головой, когда в его адрес закричали с вопросами. Я начал замечать, что канал часто переключался, когда я шел в гостиную.


Когда его спросили, почему фотографии казались такими любительскими, Полански объяснил друзьям, что они были намеренно размыты, как будто сделаны на лету. По его словам, его вдохновил фотограф британского происхождения Дэвид Гамильтон, чьи мечтательные, зернистые, часто обнаженные фотографии девочек предпубертатного возраста — десяти-одиннадцати лет — были в то время в моде. В то время как британская газета the Guardian отметила, что фотография Гамильтона была “на переднем крае вопроса "Это искусство или порнография?".’ ” дебаты, эти дебаты были в основном в Англии и Соединенных Штатах. Его работа вовсе не вызывала споров во Франции, его доме на протяжении десятилетий. “Это как осел, всю жизнь гоняющийся за морковкой”, - сказал Гамильтон о своей работе в интервью. “Девочки, девочки, девочки. Вот в чем суть. Думаю, это лучше, чем играть в футбол или крикет ”. Это двусмысленное с моральной точки зрения замечание с таким же успехом могло исходить от самого Полански.


Мама паниковала, что мое имя появится в новостях, беспокойство, которое вряд ли было необоснованным. В то время как американская пресса обычно сопротивлялась публикации имен жертв изнасилования, у европейской прессы было другое отношение к таким вещам. Там, где Романа Полански считали гением и культурным героем, я был не более чем помехой и бесправным отступником.


В своей автобиографии Полански напишет, как обвинение немедленно сделало его объектом шуток (“Слышали название следующей картины Полански? Близкие контакты с третьим классом ”) и кассовый сбор "яд" в Соединенных Штатах. “Я был изгоем”, - написал он. “ ‘Мы не можем допустить, чтобы в нашем агентстве был насильник’ ” он процитировал слова своего бывшего агента Сью Менгерс. Полански продолжила: “Хотя позже она пересмотрела это суждение — фактически, впала в другую крайность, — ее первоначальное отношение разделяло большинство в Голливуде”.


Память Полански здесь подводит — или, может быть, просто удобна для битья за грудки. С самого начала среди видных голливудских деятелей не было особого возмущения. Но каким бы преследуемым он ни чувствовал себя здесь, в Европе это не вызывало споров: он был чрезвычайно симпатичной фигурой, и было легче видеть в нем жертву — если не злонамеренной установки, то, по крайней мере, одержимости Америки знаменитостью и желания каждой честолюбивой хорошенькой девушки добиться успеха, как бы она ни старалась. А американцы — такие пуритане, так помешаны на сексе и сексуальных махинациях!


Моя мать почувствовала облегчение, увидев, что его арестовали, но я не был так уверен, все еще чувствуя, что я, по крайней мере, каким-то образом навлек все это на себя. Если бы я был умнее, или если бы я больше сопротивлялся, или если бы я не пил шампанское, или не принимал Кваалюд, или ... и так далее, тогда я мог бы придумать, как выбраться из дома Николсона, прежде чем все стало настолько безумным. Тогда бы я не оказался в такой ситуации — и Полански тоже.


Я знала, что не хотела заниматься сексом с Романом, но считало ли это изнасилованием? Я думала, что изнасилование должно быть жестоким. Когда мне сказали, что то, что он сделал, было серьезным преступлением из-за моего возраста, я была шокирована. Хотя я, возможно, и не был уверен, как это назвать, я определенно видел это не так, как сам Полански описал это позже в своей автобиографии: “При всех моих многочисленных предчувствиях катастрофы одна мысль никогда не приходила мне в голову: что меня отправят в тюрьму, а моя жизнь и карьера будут разрушены за то, что я занимался любовью”.


Занимающаяся любовью? Серьезно? На какой планете то, что произошло, вообще можно считать “занятием любовью”?


Тем не менее, со мной не обращались жестоко. Меня не тащили в лес. Я никогда не чувствовала физической опасности и никогда не чувствовала себя “бедняжкой”. По крайней мере, не из-за того, что меня изнасиловали.


ГЛАВА 7


В конце марта мне пришлось предстать перед так называемым большим жюри. Я мало что знал об этом, но я знал, что мне придется рассказать подробности того, что произошло в доме Джека Николсона двадцати трем незнакомым людям. Именно так суды определяли, может ли человек быть обвинен в совершении преступления и может ли продолжаться судебное разбирательство. Было ли достаточно доказательств? Были ли какие-либо доказательства? Поверят ли мне?


Я старался не думать об этом. Я вернулся в школу через неделю после изнасилования и даже возобновил занятия акробатикой, главным образом для того, чтобы создать видимость, что все нормально. Мое имя еще не было обнародовано, и новость об аресте Полански не была темой для разговоров в средней школе. Тем не менее, я знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем люди узнают об этом. Я рассказала своим друзьям о работе моделью у известного кинорежиссера, и моя подруга Терри, конечно, знала, что в тот день я ушла с Романом. Люди собирались вскоре собрать все воедино и понять, что я была Девушкой.


Я не была полностью отрезана от мира, но моя семья приложила огромные усилия, чтобы создать вокруг меня информационную блокаду. Телевизоры и радио отключались, газеты были спрятаны; было много-много шика.


Все это "не-думание-об-этом" заставляло меня нервничать. Все эти обеспокоенные, грустные глаза выводили меня из себя. Я был самым угрюмым, нормальным подростком, которого ты когда-либо встречал.


Честно говоря, я думаю, что хотела, чтобы моя мать страдала. Посмотри на тот ужасный беспорядок, в который она нас втянула. Если бы она только держала рот на замке! Я не смотрел на нее, и если я вообще отвечал ей, то односложно. Сейчас меня убивает осознание того, через что она проходила в то время: переполненная самобичеванием, чувством, что она не справилась со своей величайшей обязанностью — защитить меня. У нее также были более практические заботы. Рекламные ролики Шевроле Ourisman, для съемок которых она каждые шесть месяцев летала на восток, были основой нашего дохода на протяжении многих лет. Если бы она принесла компании плохую рекламу, если бы она больше не была их пресс-моделью, мы могли бы попрощаться с этой жизнью в солнечной долине.


Никто точно не помнит, когда моему отцу сообщили, хотя мы все предполагаем, что это было на следующий день после изнасилования. Я думаю о том, что мой отец услышал новости в Йорке, и его тихая ярость более ужасна, чем все, что могла вызвать видимая ярость моей матери. Я могу представить, как он тоже плакал, как он плакал, когда провожал меня в аэропорту прошлым летом. Это были горячие, тихие слезы, из тех, что плачет мужчина, когда он в ярости и бессильный.


• • •


Утро для дачи показаний большому жюри, 24 марта 1977 года, было солнечным, но не по сезону прохладным. Порывы ветра рябили океан, который находится всего в нескольких кварталах от здания суда Санта-Моники, где было назначено слушание дела.


Мы въехали через черный ход в гараж на цокольном этаже, чтобы избежать репортеров, моя мать делала упражнения на глубокое дыхание, чтобы успокоиться, пока Боб вел машину. Наше прибытие было относительно спокойным. С другой стороны, несколькими днями ранее Полански был окружен снаружи — не только прессой, но и группой местных старшеклассниц, посетивших здание суда. Они вели себя так, словно он был Дэвидом Кэссиди, когда визжали и требовали у него автограф. Позже я услышал, что произошла потасовка между репортерами и старшеклассницами, каждая из которых боролась за место.


Судьей, наблюдавшим за этим делом, был мужчина по имени Лоуренс Дж. Риттенбанд. У Риттенбанда никогда не было никаких сомнений в том, что он будет делать со своей жизнью. Сразу после средней школы он поступил на юридический факультет Нью-Йоркского университета, а затем, когда его объявили слишком молодым, чтобы сдавать экзамен в коллегию адвокатов, на несколько лет поступил на юридический факультет Гарварда и окончил его с отличием. Он работал в прокуратуре США в Нью-Йорке, служил во время Второй мировой войны и в конце концов переехал в Калифорнию, где был назначен судьей в муниципальный суд Лос-Анджелеса, а затем губернатором Калифорнии в 1961 году в Высший суд.


Риттенбанд был холостяком и бонвиваном, и его привлекали некоторые из наиболее провокационных фигур в юриспруденции. По сообщениям, он был хорошим другом адвоката из Лос-Анджелеса Сидни Коршака, наладчика чикагской мафии на Западном побережье. По словам документалиста фильма Полански Марины Зенович, на момент предъявления Полански обвинения у семидесятиоднолетнего Риттенбанда было две давние подружки. “У меня есть одна, которая готовит, и другая, которая делает другие вещи”, - похвастался он. Той, которая делала “другие вещи” — Марлен Роден — едва исполнилось двадцать лет, когда она встретила судью. Риттенбанду явно нравились женщины гораздо моложе, и Зенович намекает, что в Полански он увидел немного себя.


Судья очень гордился своим членством в шикарном и почти исключительно еврейском загородном клубе "Хиллкрест". В 1979 году вступительный взнос составлял около 50 000 долларов (сегодня 180 000 долларов); членами в то время были Граучо Маркс, Милтон Берл и Джек Бенни. (Дэнни Томас был первым допущенным неевреем, что заставило Бенни съязвить, что, если они собираются принять нееврея, им следует, по крайней мере, найти кого-то, кто выглядит как нееврей.) В городе, где столько бизнеса велось на поле для гольфа, членство в этом клубе могло бы сделать карьеру.


Если отбросить личные грешки, Риттенбанд считался очень умным и справедливым судьей, тем, кто пришел на суд подготовленным и выслушал бы все аргументы. В то же время он не терпел дураков. Он не был противным, но он был грубым; он никогда ничего не приукрашивал.


Однако у него была одна слабость, и она обернулась трагедией: он был пристрастен к громким делам. На протяжении своей долгой карьеры он председательствовал в процессе развода Элвиса Пресли, в борьбе Марлона Брандо за опеку над детьми и в иске об установлении отцовства против Кэри Гранта. Будучи судьей с наибольшим стажем в Санта-Монике, Риттенбанд использовал свою власть и положение, чтобы заменить судью, первоначально назначенного для рассмотрения дела Полански. Он назначил себя сам.


Сообщения о его сплетнях об этом деле с другими членами Hillcrest ходили ходуном; один член клуба с 1970-х годов недавно сказал моему другу, что Риттенбанд был “напыщенным ослом”, который не мог удержаться, чтобы не потчевать приятелей подробностями дел, которые он вел. Согласно статье в журнале People того времени, судья, у которого хранились два альбома с вырезками в кожаных переплетах, заполненных газетными отчетами о его прошлых судебных процессах, высмеял идею о том, что Полански не мог добиться справедливого судебного разбирательства в Лос-Анджелесе. “Люди здесь более искушенные, чем где-либо еще в стране, ” сказал он, “ и из того, что я смог собрать, общественное мнение разделилось относительно того, кто виноват. Есть те, кто считает Полански дьяволом, и другие, которые задаются вопросом, почему мать вообще позволила своей 13-летней дочери встречаться с 43-летним режиссером ”. Тот факт, что судья по текущему делу сидел на собеседовании с Журнал People почти все рассказал о том, кем он был и что ценил.


В любом случае, большое жюри присяжных собралось здесь, чтобы посмотреть, может ли оно предъявить Полански обвинение по шести пунктам: предоставление несовершеннолетнему контролируемого вещества; совершение непристойного акта; незаконный половой акт; извращение; содомия; и изнасилование с использованием наркотиков. Я не думал об этом, конечно. Я просто думал о том, чтобы посидеть под этими плоскими лампами, рассказать, что произошло, и вернуться к занятиям, черт возьми.


В комнате ожидания все сидели, страшась своей очереди и беспокоясь о том, кто там был — мама, Боб и Ким. Даже Стива вызвали, чтобы он изложил свою версию того, что я ему рассказала. Его могут даже допросить о том, что он сам занимался сексом с несовершеннолетней. Я даже подвергла опасности парня, от которого была без ума. Он, должно быть, был напуган до смерти, ему самому было всего семнадцать, думая, что ему придется рассказывать о нашем единственном времени вместе. Он всегда говорил мне, что я слишком молода для него — и теперь посмотри, кем он был. С ним была его мать, и она тихо сидела, вязала и время от времени плакала. Моей матери было жаль, что ее сына втянули во все это, и она пыталась утешить ее. Но, как оказалось, она плакала не из-за участия своего сына в этом деле. Одна из ее подруг умирала от рака. Никому из нас от этого не стало лучше.


Моя мать была первой вызванной свидетельницей. Помощник окружного прокурора Роджер Гансон спросил о том, как она и Полански были связаны через Генри Сера, тогдашнего парня Ким, а затем о первоначальной съемке. Забавно сейчас оглядываться назад на некоторые вещи, которые она сказала. Когда Полански предложил идею этой фотосессии молодых американских девушек, моя мать сказала: “Я подумала, что он, возможно, захочет девушек помоложе”.


Моложе! Этот момент показал, как на самом деле работает ее разум. Каким-то образом у нее сложилось впечатление, что он фотографирует детей. И она ни на секунду не подумала, что он педофил. Очевидно, он встречался с Настасьей Кински, которой в то время было пятнадцать, но моя мать понятия не имела. Его пристрастие к молодым девушкам, новость для нас, вскоре получило широкую огласку. Но Кински, каким бы молодым он ни был, выглядел как женщина, а я нет — и моя мать просто не относила меня к той категории зрелой красавицы, которая привлекла бы его внимание. Так что ее беспокоила мысль о том, что я слишком стар для съемок, уже не совсем ребенок. То, что у Полански был сексуальный интерес к ее дочери, ей никогда не приходило в голову. Честно говоря, до той ночи мне это тоже никогда не приходило в голову.


“Ты спрашивала Полански, можешь ли ты пойти [на съемки]?” Спросил Гансон. “Да”, - ответила мама. “И он сказал "нет", что предпочел бы остаться с ней наедине, потому что так она отреагирует более естественно”. Мама рассказала историю возвращения Полански. “Он нарисовал для нее несколько картинок с пиратами”. Я считал себя приличным художником, и я помню, как смотрел на пиратские рисунки Полански и не был сильно впечатлен его художественными способностями. Но моя мама думала обо мне как о ребенке, которого он пытался завоевать милыми маленькими картинками; с таким же успехом он мог бы рисовать пони и единорогов.


Затем они спросили о том дне, 10 марта, и моя мать чуть не сломалась. “Перед тем, как уйти, она дала мне понять, что он ей не нравится ....” Но мама не ответила на прямой вопрос, и Гансон попросил вычеркнуть это из записи — потому что, я полагаю, это навело на мысль, что она каким-то образом сводила меня с ним. Которой, конечно, она не была. Просто в прошлом она видела, как я отказывался от того, что собирался делать в подростковом возрасте. Она ненавидела это, и она не собиралась позволять мне делать это сейчас. Ты хочешь карьеру, парень? Ну, смирись с этим и позаботься о своих обязанностях.


Далекая от беспечности, в которой ее обвиняли, это подталкивание меня к Полански на самом деле было примером того, что она твердо стоит на своем как родитель. Вы могли бы обвинить мою мать в невежестве. Но ты не мог обвинить ее в том, что она не хотела для меня лучшего.


Ее замечание не было вычеркнуто из протокола.


Затем мама рассказала, как я разговаривал с ней из дома Николсона, и как она спросила, не хочу ли я, чтобы она заехала за мной, и я сказал "нет", а затем как Полански подошел к телефону и рассказал ей о съемках в джакузи. (“Я подумала: ‘Зачем джакузи?’ Но я ничего не сказала. Я просто не сказала”) Когда я пришла домой, мама сообщила, что я рассказала ей об астме. Она понятия не имела, почему я это сказал, но попыталась прикрыть меня. “[Полански] спросил меня о ее астме .... И я сказал: ‘Да, это действительно очень плохо’. И тогда он спросил: ‘Какие лекарства она принимает от этого?" и я сказал: "О, много разных видов’, просто пошарил вокруг ”. Когда Полански показал ей мои фотографии топлесс с первой фотосессии, мама попыталась использовать логический подход. “Я решила ничего не говорить, чтобы Саманта не почувствовала, что она совершила ужасный поступок, и не устроила большую сцену. Я думал, что подожду и вытащу его из дома, потому что мы не подписали контракт на выпуск фотографий, и он не мог их напечатать. И я думал, что на этом все закончится ”.


Мама пыталась говорить бесстрастно, но она не могла скрыть, насколько все это было странно: я пробегала мимо нее, вошел Полански, показывая моей семье фотографии топлесс с первой фотосессии, они с Ким были в шоке, собака писала на пол. “Должно быть, это была какая-то энергетическая штука, потому что она никогда так не делает”. (Это были 1970-е; мы много говорили о странных энергиях. И собаки действительно все улавливают.)


Следующей была Ким. Она рассказала о том, как увидела фотографии, как собака описалась — и как Полански прочитал ей большую лекцию о том, что она неправильно воспитывает свою собаку. (Владельцы собак любят, когда их поправляют в отношении методов воспитания примерно так же, как и матери.) Затем она рассказала о том, как подслушивала за дверью моей комнаты, пока я разговаривал со Стивом.


Затем пришел криминалист, который дал показания о моих трусиках. Людям, которые занимаются криминалистикой, это было интересно. Он показал, что Семен был найден в нижнее белье, но не сперма. Как? Непонятно. Низкое количество сперматозоидов или, возможно, вазэктомия. (Но опять же, почему Полански спросил меня, когда у меня в последний раз были месячные, если он не мог сделать меня беременной? Конечно, тест не был окончательным. Мы не видели последних этих трусиков.) Также были взяты мазки с других частей моего тела — влагалища, заднего прохода — снова с признаками спермы, но без спермы. Это был неудачный вывод для обвинения; было известно, что метод тестирования спермы не был таким точным, как метод тестирования спермы. Во-первых, был шанс, что химическое вещество, используемое для обнаружения спермы, вместо этого обнаруживало ферменты во влагалищной жидкости; весь вопрос был в том, как быстро химическое вещество, нанесенное на пятно, изменило цвет. (В данном случае она очень быстро изменила цвет, указывая на сперму.) И, во-вторых, сперма помогла бы легче идентифицировать преступника, хотя и не с почти 100-процентной точностью, как сегодня. Но в любом случае, можно утверждать (и, очевидно, предназначенные для обороны), что Семен пришел от кого-то другого.


После обеденного перерыва настала моя очередь.


Помню, смотрел в сумеречную зону эпизод, как этот, где обвиняемый был в тени, его лицо в покое литого под ярким светом. Я чувствовал себя так, словно меня судили за преступление. Возможно, так оно и было. Три ряда незнакомцев среднего возраста с каменным видом смотрели на меня, пока я отвечал на вопросы. Они изучали мое лицо, мое тело, мои жесты. Я ни на кого не смотрела. У меня был пластиковый кулон в форме сердца, который подарила мне моя подруга Терри; он был полосатый, с небольшими радужными прослойками. Я крепко держал его, и, поскольку вопросы продолжали поступать ко мне, я все крутил и крутил его в пальцах. Никто не сидел рядом со мной на трибуне. Не моя мать, не адвокат. Через неделю мне исполнилось бы четырнадцать. Меня привели к присяге, заставили отвечать на каждый вопрос и сказали, что если я этого не сделаю или если я кому-нибудь расскажу о том, что было сказано в зале суда, у меня будут серьезные, очень серьезные проблемы с законом.


Это может показаться бесцеремонным, но это правда: если бы мне пришлось выбирать между повторным переживанием изнасилования или показаниями большого жюри, я бы выбрала изнасилование.


Помощник окружного прокурора Роджер Гансон был красивым мужчиной с квадратной челюстью, прямой, как стрела, походкой Элиота Несса. Он аккуратно положил передо мной ламинированные листы с доказательствами обеих съемок. На самом деле я не хотела смотреть. Он начал с того, что спросил меня о той первой съемке — как именно у меня получились фотографии топлесс? “Это было по его просьбе или ты добровольно это сделала?”


“Это было по его просьбе”, - ответила я. Было ужасно неловко объяснять, что я не надела лифчик, потому что ... Ну, посмотри на меня. Нужен ли мне был лифчик?


Мы перешли к тому дню, о котором идет речь, шаг за шагом. Фотографировали в доме Жаклин Биссет, перешли к дому Джека Николсона и различным экспонатам — во что я была одета.


Экспонат четвертый: “Похоже ли, что это те трусики, которые были на тебе?”


Я посмотрел на них.


“Да”, - сказал я.


Это было более чем унизительно. Комната незнакомцев среднего возраста, думающих обо мне в этих трусиках. И почему каждый парень должен называть их “трусиками”? Разве они не могли просто сказать “нижнее белье”?


“После того, как он поцеловал тебя, он что-нибудь сказал?” - спросил Гансон.


“Нет”.


“Ты что-нибудь сказал?”


“Я сказал: ‘Нет, давай, пойдем домой’.… Он сказал: ‘Я скоро отвезу тебя домой’. ”


“Что произошло потом?”


“А потом он спустился и начал изображать обнимашки”. (Моя мама не хотела, чтобы я использовал сленг, когда мы говорили об этом. Она сказала мне, что этот термин - куннилингус . Очевидно, я не совсем правильно ее расслышал.)


“Что это значит?”


“Это значит, что он опустился на меня, или он положил свой рот на мое влагалище… он просто лизал, и я не знаю. Я была готова заплакать. Я была готова заплакать. Я вроде как— я хотел сказать: ‘Нет, перестань. Прекрати это ’. Но я боялся ”.


Это продолжалось в том же духе. Мне пришлось рассказать об оральном сексе, анальном сексе, о том, как я был пьян, как у меня кружилась голова от качества. Они попросили меня описать его оргазм внутри моей задницы, и сперма не вытекла, и женщина стучатся в дверь, я пытаюсь уйти... и он ведет меня обратно к дивану. А потом, все это снова.


Врач в больнице засвидетельствовал, что у меня не было никаких разрывов или травм во время полового акта — и что он не обнаружил никакой спермы ректально. Не обязательно потому, что эякуляции не произошло, но потому, что — как я свидетельствовал — у меня было опорожнение кишечника после встречи с Полански, что, возможно, привело к удалению спермы. Это, конечно, тоже то, что каждый подросток хочет обсудить перед полной комнатой взрослых: какать.


Они спросили, как часто у меня раньше были половые сношения. Я ответила дважды, что снова было неправдой. Я дурачилась со своим парнем; были поцелуи, лапания. Но половой акт произошел только один раз, с кем-то, кого я хорошо знал. Так почему же я придерживался этой глупой лжи? Что бы подумало большое жюри, если бы они поняли, что я говорю, что у меня было больше сексуального опыта, чем на самом деле, а не меньше? Это просто то, что делает глупый ребенок, и в этом вопросе я был глупым ребенком — и напуганным.


Большое жюри совещалось всего двадцать три минуты, прежде чем вернуться с обвинительным заключением по всем шести пунктам. Десятилетия спустя, в 2009 году, некоторые из присяжных рассказали прессе о том дне. Одной из них была Джин Бигензан, которой на момент заседания большого жюри было сорок восемь. (Я думаю, что она была единственным человеком, которому я действительно смотрел в глаза во время моего выступления в суде. Я отчетливо помню, как подняла глаза и увидела, что одна женщина смотрит на меня с сочувствием; потом я больше никогда не смотрела на присяжных.) Бигенцан подумала, что я похожа на ее дочь. “Она была так напугана, и вот 23 старых чудака наблюдают за ней”, сказала она. Бигенцан поверил мне, как и самый молодой член жюри, Джоан Смоллвуд, которой тогда было тридцать девять, - хотя она также считала, что я был “быстрым” для своего возраста.


Было так много последствий с того дня. В своей автобиографии Полански напишет, что на одном из слушаний сотрудники Гансона видели меня и Боба — давнего бойфренда моей матери, мужчину, которого я считала другим отцом, — “сцепившихся в жарких, страстных объятиях. Это не было дружеским объятием взрослого мужчины, утешающего молодую девушку, — это было нечто большее; ее нога была у него между ног ”.


Я читаю это сейчас и чувствую легкую тошноту. На самом деле, у меня иногда случался регресс с Бобом; я помню, как сидела у него на коленях, обняв его на одном слушании. Но смысл этого… Кто-нибудь действительно сообщил об этом? Они действительно поверили этому?


Полански и его команда действовали так, как будто знали. Они также знали, что сперма найдена не была. Что, должно быть, придало им смелости сделать то, что они сделали дальше.


ПОЛАНСКИ НЕ ПРИЗНАЛ СЕБЯ ВИНОВНЫМ ПО ДЕЛУ ОБ ИЗНАСИЛОВАНИИ С ПРИМЕНЕНИЕМ НАРКОТИКОВ


18 апреля 1977


(AP) Кинорежиссер Роман Полански не признал себя виновным в пятницу перед Большим жюри присяжных округа Лос-Анджелес, обвиняющим его в употреблении наркотиков и изнасиловании 13-летней девочки 10 марта в доме актера Джека Николсона ....


“Я невиновен и не могу дождаться, когда меня оправдают”, - сказал Полански журналистам после короткого судебного заседания. Он критически отнесся к освещению своего дела, заявив, что, по его мнению, средства массовой информации справились с ним “очень плохо”.


АДВОКАТ ПОЛАНСКИ ЗАПРАШИВАЕТ СЕКСУАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ О ДЕВУШКЕ


Los Angeles Times


21 апреля 1977


Адвокат кинорежиссера Романа Полански заявил в среду, что планирует запросить расследование предыдущей сексуальной активности 13-летней девочки, которую Полански обвиняют в употреблении наркотиков и изнасиловании.


Адвокат Дуглас Далтон указал в верховном суде Санта-Моники, что он также будет добиваться психиатрического обследования предполагаемой жертвы знаменитого режиссера.


“Факты, которые нам известны, ” сказал Далтон, - показывают, что до событий этого дела эта девушка занималась сексуальной деятельностью. Мы хотим знать, когда, где и с кем и почему эти люди не были привлечены к ответственности ”.


…43-летнего Полански журналисты спросили, как, по его мнению, это дело повлияет на его жизнь.


Польский режиссер, жена которого, актриса Шэрон Тейт, была зверски убита членами семьи Чарльза Мэнсона, ответил: “Я привык к горю. Это мелочь”.


И потом, хотя стенограммы моих показаний большому жюри еще не были опубликованы, было это:


ДЕВУШКА В ДЕЛЕ ПОЛАНСКИ ПРИЗНАЕТСЯ В СЕКСУАЛЬНЫХ СВЯЗЯХ

Защита подает ходатайства об отмене шести пунктов уголовного обвинения против директора


12 мая 1977


…“Я стремлюсь выяснить, правдива ли она о своих предыдущих эпизодах секса”, - сказал Далтон в своем ходатайстве. “Возможно, что она фантазирует или лжет о предыдущем сексуальном опыте ...”


Далтон сказала, что прокурор, не задав ей дальнейших вопросов о том, когда, где и с кем она ранее занималась сексом, фактически лишил защиту “жизненно важной” информации, которая могла быть использована для подрыва доверия к девушке ....


Ходатайства Далтона цитировали заявление, которое бойфренд дал окружному прокурору, в котором парень сказал, что разговаривал с девушкой сразу после предполагаемого изнасилования. Девушка “всегда играет, и поэтому было трудно определить, говорила ли она правду или нет”, - говорится в заявлении.


Парень также сообщил, что пересказ эпизода девушкой был “не в последовательности”, и она неоднократно повторяла: “Я не верю, что это происходит со мной”.


Ну, я этого не делал. Но это произошло.


Но вот что забавно. Я помню, как подслушала, как взрослые обсуждали, как повезло, что мне не было еще и четырнадцати, когда меня изнасиловали, что у Романа были еще большие проблемы, потому что мне было тринадцать ... и я подумала, подождите, разве это в каком-то смысле хорошо? И затем, после показаний большого жюри, где ему было предъявлено обвинение по всем пунктам, я подслушал дискуссию о том, как неудачно, что мне не нанесли физического ущерба — особенно ректально. Было это чувство разочарования. Если бы только он причинил мне боль сильнее, более очевидными способами, все было бы лучше. Очень быстро стало ясно, что в суде существует отношение выигрыша и проигрыша, а не то, пострадала ли я на самом деле. Если чем сильнее мне было больно, тем лучше, тогда почему кого-то должно волновать, что мне вообще было больно? Это сбивает с толку - быть молодой девушкой и знать, что люди на твоей стороне, но все еще испытывать чувство сожаления, что тебе не причинили достаточного вреда.


Почти сразу, с начала этого дела, я почувствовала давление, требующее, чтобы мне причинили вред. Но я отказалась быть настолько ущербной, чтобы стать “хорошей” жертвой.


ГЛАВА 8


Должно быть, для моего отца было пыткой находиться так далеко от событий. Я знаю, как он был расстроен тем, что случилось со мной, но также он был адвокатом, и я была в юридическом аду. Его особенно возмутило то, что защита, пытаясь построить дело на том, что я нафантазировала изнасилование, просила суд обязать меня пройти психиатрическую экспертизу. Он позвонил своему другу Роберту П. Кейну, генеральному прокурору Пенсильвании, и попросил его порекомендовать кого-нибудь для рассмотрения возражения против ходатайства Полански. Входит Лоуренс Сильвер.


Ларри был выдающимся тридцатидвухлетним заместителем генерального прокурора Пенсильвании в 1977 году, когда он уволился, снял свои сбережения, сложил свои немногочисленные пожитки в желтый Porsche и уехал из мрачного здания городского управления штата Пенсильвания на солнечные пляжи Южной Калифорнии. Позже он рассказал мне, что его план состоял в том, чтобы провести год, живя на пляже, и впервые в жизни загорать. Из этого ничего не вышло.


“Год” размягчения Ларри закончился в считанные недели, когда его приняли на работу в юридическую фирму Loeb & Loeb, занимающуюся бизнесом и развлечениями. Это была большая, престижная работа. Они быстро привели его к партнерству в мире деловых споров с высокими ставками в Лос-Анджелесе. Добро пожаловать в Голливуд. Тридцать шесть лет спустя он все еще так и не загорел.


Кейн позвонил ему и объяснил, что другу, чья дочь попала в небольшую неприятность в Калифорнии, нужен адвокат. Ларри сказал, что будет рад ответить на звонок. Мой отец позвонил ему через несколько минут.


Папа спросил его, знал ли он о деле Романа Полански — кто не знал? — и сказал ему, что девушка, которую изнасиловал Полански, была его дочерью, Самантой Гейли. Защита, пояснил он, утверждала, что Саманта нафантазировала этот инцидент и требовала, чтобы она прошла психиатрическое обследование.


Папа был возмущен окружным прокурором Калифорнии за то, что тот не защитил меня, и в ярости на адвоката Полански за неоправданное и наносящее ущерб вмешательство. Он сказал, что добиваться психиатрического опроса заявителя было не только тем, чего он никогда бы не сделал; он даже не думал, что закон позволит это. Будет ли он представлять меня и семью? К его чести, Ларри сделал ему замечание о том, что у него нет опыта в уголовном праве. Но, основываясь на рекомендации Кейна, папа был готов не обращать на это внимания. Честно говоря, я думаю, он думал, что это, вероятно, простой вопрос, с которым, безусловно, мог бы справиться гражданский судебный исполнитель. Ларри сказал ему, что ему все еще нужно получить разрешение от своей фирмы на ограниченное представительство. Были некоторые сомнения, что они позволят это; большая часть их работы была в сфере развлечений, и ему предстояло противостоять голливудскому светилу. Но престиж рекомендации генерального прокурора штата превзошел их нежелание. Что ж, это, и, как я узнал— в Голливуде даже адвокаты помешаны на знаменитостях. Ларри разрешили вести дело.


Примерно через две недели после дачи показаний большому жюри я встретила Ларри, когда он пришел взять интервью у меня и моей матери. (В своем дневнике я записала: “Должна познакомиться со своим новым адвокатом. Облом”) Я уверена, что он был нежен и осторожен со мной. Но я ненавидела проходить через все это снова — спрашивать меня о любых событиях, связанных с изнасилованием, даже если он не настаивал на деталях, было не лучшим способом произвести хорошее первое впечатление на эту девушку. Я думал, что я просто угрюмый, но Ларри позже сказал мне, что взгляд, которым я одарил его при нашей встрече, был враждебным — действительно враждебным. Он помнит, как я сидела на одном конце нашего коричневого дивана в гостиной, мое лицо исказилось, как будто я только что откусила лимон, а затем отвернулась, делая вид, что его здесь нет. На самом деле ему пришлось бы задавать вопросы моей матери, которая затем задала бы их мне. Смешно, я знаю, но я просто не хотела иметь с этим дело. Я хотел вернуться в свою комнату, закрыть дверь и побыть наедине со своей музыкой.


По сей день Ларри ни разу не спросил меня в деталях о том, что произошло в комнате в доме Джека Николсона. Я ценю это, но это было не только из-за беспокойства за меня. Для Ларри, как моего адвоката, было важнее знать подробности того, что произошло до и после изнасилования: встреча с мамой и Бобом, что случилось, из-за чего Терри, которая должна была сопровождать меня, не поехала с нами. Хронология имела значение. Время имело значение. Когда предметы одежды были сняты, когда их снова надели (опять эти чертовы трусики!), кто что сказал и когда. В основном эта информация не была существенной для моего представительства; Ларри сказал, что это были вопросы, которые задавал окружной прокурор, и он должен был получить информацию. В глубине души я знал, что Ларри был на моей стороне — в конце концов, его нанял мой отец — и просто делал свою работу, но со всеми своими вопросами он больше походил на врага. Я знаю, что ему тоже было некомфортно, и, будь у него такая возможность, он предпочел бы получить информацию от мамы, Боба или даже от Ким, которая ненавидела говорить об этом почти так же сильно, как и я.


Я мог видеть, что испытываю его терпение, но он очень старался установить связь с кем-то, кто хотел бы, чтобы он просто исчез в облаке дыма. Он расспрашивал о моей повседневной подростковой жизни, мечтах, стремлениях так, как взрослые расспрашивают детей, а дети видят меня насквозь. (Он заработал очки, заняв VIP-места на концерте Led Zeppelin “Песня остается той же”. Возможно, он слишком старался, но я знал, что он старается.)


С годами Ларри стал одним из моих самых надежных союзников и настоящих друзей, но тогда он казался просто частью ада, через который мне пришлось пройти. Однако он был полон сочувствия, и мне не потребовалось много времени, чтобы убедить его, что мое изнасилование не было фантазией. Ларри не мог понять, почему защита просила о психиатрической экспертизе; он сказал, что это только разожжет эмоции со всех сторон.


Это не значит, что тактика обвинения жертвы в деле об изнасиловании была чем-то новым. Совсем наоборот: даже имея судебно-медицинские доказательства сексуальной активности, защита пытается свести дело к тому, что он сказал / она сказала, и часто ставит под сомнение достоверность и нравственность жертвы. К счастью, двумя годами ранее сенатор штата Калифорния Алан Роббинс представил и принял Закон Роббинса о доказательствах изнасилования, который запрещал обвиняемым в изнасиловании представлять в качестве доказательства на суде сексуальные истории своих жертв. Закон стал национальной моделью и был принят во многих штатах.1


Ларри думал, что адвокат Полански, Дуглас Далтон, занимается юридической шумихой. Он рассматривал дело в средствах массовой информации, начав с предположения, что, конечно, я, должно быть, психически неуравновешен. С юридической точки зрения стратегия Далтона была опрометчивой, потому что было бы натяжкой думать, что суд назначит психиатрическую экспертизу в отношении меня, поэтому он начал бы с того, что проиграл бы свое первое ходатайство. Я знаю, что адвокаты ведут подобные баталии друг с другом, но при этом остаются уважительными к своим оппонентам. Я мог видеть, что Ларри начинал невзлюбить Далтона. Ларри начал мне нравиться немного больше.


Ларри подготовил проект возражения против предложения Далтона и обсудил его с ним, надеясь найти какой-нибудь компромисс. Основой его аргументации было то, что свидетель преступления не подлежал раскрытию со стороны защиты, которое включало психиатрическую экспертизу. Они ходили взад и вперед, не придя ни к какому соглашению. Затем, перед тем как ходатайство должно было быть рассмотрено перед судьей Риттенбандом, Далтон отозвал его.


Мы выиграли! Далтон отозвал ходатайство, о котором он публично объявил, что подаст. Итак ... Ура? Ну, правда в том, что я был настолько отстранен от происходящего, что даже не осознавал этого. Все, что я знал, это то, что меня не потащат к психиатру — маленькая победа, но, тем не менее, победа. В тот период я не обращал внимания на юридические препирательства и узнал об этом гораздо позже из письменных источников, а также воспоминаний мамы и Ларри.


Но, в любом случае, это было все: работа Ларри была выполнена. Он послушно сообщил об успешном отзыве заявления моему отцу, который почувствовал облегчение, благодарность и впечатление. Затем он сказал Ларри: “Я думаю, что это будет только первый раунд, и Саманте и Сьюзен потребуется постоянное представительство. Вам было бы интересно?” Ларри по натуре не был любителем громких дел, но и не испытывал отвращения. И в этот момент он проявил себя и как адвокат, и как человек. Хотя, возможно, у него была бы минутная пауза, если бы он осознал, что вступает в современную версию дела Джарндис против Джарндисов, знаменитого дела в Мрачном доме Диккенса, которое продолжается из поколения в поколение. Это дело, которым он только что согласился заняться, будет продолжаться, в той или иной форме, в течение следующих тридцати шести лет. (И продолжается подсчет.)


ГЛАВА 9


Месяцы, предшествовавшие окончанию средней школы, были для меня как в тумане. Моя мать, обычно неутомимый фотограф, вообще перестала фотографировать. Я думаю, она боялась, что каким-то образом фотографии того года могут стать доказательством. Или, может быть, это была реакция на снимки, которые Полански сделал со мной. Мы стали затворниками. Обычно мама любила внимание. Теперь она хотела, чтобы все мы были невидимыми.


Мое имя было опубликовано в Европе,2 так что теперь телефон звонил не переставая. Мама и Боб сменили наш номер, но вскоре репортеры получили новый. Были дни, когда достаточно было телефонного звонка, чтобы все вздрогнули.


Особенно предприимчивый фотограф в коричневом универсале разбил лагерь возле нашего дома на Пеония-роуд. Я заглядывал сквозь занавески, чтобы увидеть объектив дальнобойной камеры в окне со стороны водителя. Присутствие этой камеры изменило наши движения. Мы превратились в вороватые фигуры, стремительно входящие и выходящие из нашего собственного дома.


Однажды позвонил радио-диджей из Чикаго, и Боб, не подумав, на самом деле произнес мое имя. Мама накричала на него.


Ким никогда не переносила вторжений. Однажды, когда она подняла трубку и кто-то спросил, не проститутки ли мы, она не смогла удержаться от крика: “Ты ублюдок!” Возможно, неудивительно, что начали просачиваться истории об этой расстроенной семье, оказавшейся в центре скандала с Полански.


Рона Барретт, обозревательница телевизионных сплетен, была одной из немногих людей в средствах массовой информации, которые демонстрировали некоторую порядочность. Она несколько раз звонила домой и мягко спрашивала, может ли она посидеть со мной и мамой, обещая, что не будет настаивать. К этому времени моя мать и Боб цинично относились практически ко всем мотивам и вешали трубку на репортеров. Но на этот раз Боб поднял трубку, и что-то в голосе Барретта практически сломало его.


“Пожалуйста”, - сказал Боб. “Не делай этого. У нас такие тяжелые времена. Пожалуйста, помоги нам защитить ее”.


“Все в порядке, я понимаю”.


Десятки репортеров говорили это только для того, чтобы позвонить снова или появиться на нашем пороге. Но Барретт была верна своему слову и больше никогда не звонила.


Моей семье действительно, действительно нужно было уехать. Пока моя мама искала спокойствия, мы взяли мини-отпуск в Майами с сестрой моей мамы Кэти и ее парнем Брюсом, чтобы посетить “Холи”, индуистский праздник весны. В аэропорту меня отругали за то, что у меня была записная книжка, в которую я исписал блестящие наблюдения о подростковом возрасте 1970-х: “Жизнь - сука, а потом ты умираешь”, “Насмехаться над смертью бояться только потери гордости —Aerosmith”. Мама всегда беспокоилась, что кто-нибудь может заполучить мою фотографию, на которой я выгляжу плохо, и я была зла и устала от того, что мне указывали, как себя вести.


Что я помню о Холи, так это бег, танцы и то, как меня поливали розовой водой в парке. Но это было не главное. Кэти и Брюс были последователями Гуру Махараджа Джи (ныне известного как Прем Пал Сингх Рават), который проповедовал, что потребность человека в самореализации может быть удовлетворена путем обращения внутрь, чтобы соединиться с постоянным источником покоя и радости. Вот его вкус:


Эта вселенная удивительна, но самое захватывающее - это не понимание этой вселенной, а понимание того, что силы Вселенной прямо сейчас находятся внутри нас, и мы можем это испытать. И когда вы это делаете, вы наполняетесь покоем, ясностью, радостью.


Это когда ты испытываешь самое настоящее, неподдельное счастье.


Назовите их культами или движениями личностного роста: сегодня люди склонны забывать, сколько умных, хорошо образованных людей экспериментировали с ними в то время. Моя мать, например, употребляла такие виды терапии, как картофельные чипсы — Гештальт, Фриц Перлз, Дж. Кришнамурти; ей нравилась идея перемен, роста. (С другой стороны, мой отец Джек однажды сказал ей: “Я не хочу взрослеть. Я взрослый. Я нравлюсь себе такой, какая я есть” — что, вероятно, стало началом конца их брака.) Она также провела выходные в Институте Эсалена в Биг-Суре, Калифорния. , популяризованное как культовый уик-энд свободной любви в фильме 1969 года Движение “Боб и Кэрол”, "Тед и Элис" и проповедовавшее "непрерывное исследование человеческого потенциала", насчитывало среди своих последователей Бакминстера Фуллера и Лайнуса Полинга. Было хорошо, быть искателем истины, и если истина была найдена, послушав какого-нибудь парня, который был, скажем, странствующим игроком на банджо, прежде чем решить, что он Бог, что ж, пусть будет так. (Это, должно быть, Мел Лайман, основавший сообщество Форт Хилл, трансценденталистскую коммуну хиппи, базирующуюся в Бостоне, которая более или менее объявила его мессией, а его музыку священной. Это привлекло множество богатых и влиятельных последователей, пока желание грабить банки не начало брать верх над стремлением к миру во всем мире.)


Что бы вы ни думали об этом, во времена хаоса в нашей личной жизни Гуру Махарадж Джи дал моей семье утешение. И хотя в четырнадцать лет я никоим образом не была настроена на его учения, само пребывание в этой среде дало мне ощущение, что вы можете превратить плохие вещи в своей жизни в шанс учиться — и превзойти плохое.


После Холи мы вернулись в Вудленд-Хиллз, и я отпраздновал свой день рождения с семьей и несколькими друзьями — Стивом, Терри и новым парнем, который соперничал за мое внимание и помогал мне забыть Стива. Но это было скромное мероприятие, когда моя мама приготовила гигантский морковный пирог с морковью в апельсиновой глазури сверху, который появлялся на всех семейных праздниках.


На пасхальные каникулы я прилетела обратно в Йорк, штат Пенсильвания — действительно, великолепный перерыв. Все предполагали, что ночь с Полански была событием, которое заставит меня годами избегать секса. Это то, чего люди ожидали и, казалось, хотели. Противоположность во мне взбунтовалась. Я встретила и подружилась с Джоном, парнем (почти буквально) по соседству, симпатичным, лохматым блондином цвета клубники, похожим на Шона Кэссиди, который, казалось, обожал меня, как только мы встретились. После последнего ужасного месяца, который включал в себя не только Роман, но и то, что меня бросил первый парень, о котором я заботилась, это то, что мне было нужно. Вечер поцелуев на крыльце 1 апреля привел к подарку — крестику на цепочке — на следующий день, что привело к выпивке, обдолбанности и замечательному сексу — первому — в ту ночь. Есть что-то такое серьезное и в то же время сексуальное в том, чтобы получить крест в подарок.


Мне едва исполнилось четырнадцать, и, полагаю, я должна была чувствовать себя виноватой. Я этого не сделала. Я чувствовала, что заслуживаю смыть плохой опыт хорошим, а Джон был эквивалентом долгого горячего душа. Мой отец был в ярости, когда нашел у меня дома рулонную бумагу моего друга, но он смягчился в мой последний день там. Мы все пришли ко мне домой и посмотрели Джорджа Карлина по телевизору. Я уехала на следующий день, чтобы столкнуться со всеми проблемами дома. Но, по крайней мере, я с надеждой смотрела на лето.


Как бы трудно ни было возвращаться домой и сталкиваться с новыми отказами Романа и еще большим поношением меня и моей семьи, тем не менее, это был мой лучший год в школе. Мой преподаватель драматического кружка, мистер Мэллот, был моим любимцем: я ему действительно нравилась, и хотя никто не представлял меня восходящей звездой — мне обычно доставались роли стенографисток и хористок, — драма казалась мне безопасным и комфортным местом для жизни. (Что, кажется, является своего рода вечной истиной для школьных изгоев, как может подтвердить любой, кто живет ради Glee.)


Другие учителя тоже были, скажем так, альтернативными. Одна из моих учительниц наполнила свой термос таким количеством выпивки, что мы чувствовали ее запах по всей комнате, и по крайней мере один из учителей раздавал травку, чтобы пополнить свой унылый школьный доход. (В конце 1970-х годов травка была совсем другим наркотиком, чем сегодня: гораздо более слабым, вроде как большой бокал вина, от которого вы почувствуете легкий кайф в виде радуги и подсолнухов, по сравнению с сегодняшним значительно более мощным галлюциногеном.)


На самом деле, даже отношения между учителем и учеником сильно отличались от нынешних. Наши отношения с учителями были теплее и размытостью — и да, когда мы стали старше, они иногда переходили черту. Но даже когда были случаи жуткости, обычно не было ощущения преступности. На самом деле, не только учитель / ученик, но и любые отношения, в которых был очевидный дисбаланс сил — как со мной и Полански, — что ж, тогда такого рода отношения не вызывали такого неодобрения, как сегодня.


Недавно у меня была причина задуматься об этом, когда я читал о случае широко распространенного сексуального насилия в 1970-х и 1980-х годах между учителями и учениками в Хорасе Манне, элитной частной школе Нью-Йорка. Одному уважаемому учителю, профессору английского языка, а также капеллану и тренеру по бегу по пересеченной местности, которого обвинили в сексуальных связях с многочисленными мальчиками, сейчас восемьдесят девять лет, и он живет в Санта-Круз, Калифорния. Он объяснил свое поведение New York Times . “Единственное, в чем я могу вас заверить, так это в том, что все, что я делал, было продиктовано теплотой и привязанностью, а не игрой за власть”, - сказал он. “Возможно, я перешел границы общества. Если я это сделал, мне жаль ”.


Это интересно, его выбор слов. Если вы не того возраста — слишком молоды, слишком стары — вы бы прочитали это и подумали, что за чушь, оправдывающая себя. Но если бы вы попали в это приятное место — если бы вам было где-то от тринадцати до сорока пяти в 1970-х годах, — вы могли бы понять, что он действительно имел это в виду, верил в это и даже жил этим без расчета или злого умысла. В эротическом опыте тогда считалось что-то в целом позитивное, даже при отсутствии чего-либо, кроме самого секса. Идея заключалась в том, что эмоциональный рост происходил через расширение сексуальности — как для человека, находящегося у власти и относительно беспомощная. Это важно учитывать, потому что это культурная парадигма, которую Роман Полански впитывал в себя в 1977 году. Как бы он ни был неправ в том, что сделал, я без сомнения знаю, что он не смотрел на меня как на одну из своих жертв. Не каждый поймет это, но я никогда не думала, что он хотел причинить мне боль; он хотел, чтобы я наслаждалась этим. Он был высокомерен и возбужден. Но я уверена, что он не искал удовольствия в моей боли.


Но мне было больно. Я до сих пор помню день вскоре после изнасилования, когда я чувствовал… Наверное, я бы сказал “замкнутая”. Я достал лезвие бритвы и начал делать крошечные порезы на внутренней стороне запястья. Недостаточно, чтобы нанести какой-либо реальный ущерб, просто достаточно, чтобы причинить боль. Эти кровавые точки заставили меня почувствовать себя лучше. Они также дали мне повод привлечь внимание Стива, которого я все еще хотела. Я заставил его поклясться не говорить его матери, что он, конечно, и сделал, что побудило меня позвонить моей матери, и это было совершенно неловко, потому что у меня не было намерения покончить с собой. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что использовать эту физическую боль, чтобы притупить свою эмоциональную боль, было именно тем, что я делал. Я понимаю “резать” — и я могу понять, почему девушки это делают.


ГЛАВА 10


Когда весна уступила место лету, Ларри позвонил Роджер Гансон и сообщил ему, что некоторые новостные организации обратились к судье Риттенбанду с просьбой обнародовать показания большого жюри и что окружной прокурор не будет возражать против этой просьбы. Он также не ожидал, что адвокат защиты Далтон будет возражать против этого, и слышал, что Риттенбанд уже решил удовлетворить ходатайство о публикации стенограмм показаний большого жюри.


Показания большого жюри, которые их особенно заинтересовали, были моими, моей матери и моей сестры Ким. В нем подробно описывались события того вечера, события, которые до сих пор не были известны общественности или кому-либо из моих друзей, одноклассников или учителей. Казалось, что все стороны были заинтересованы в рассмотрении этого дела в суде общественного мнения. Все стороны, кроме меня.


Судья и офис окружного прокурора были затронуты политикой, и им было выгодно сотрудничать и поддерживать дружеские отношения со средствами массовой информации. Они, и особенно судья Риттенбанд, не были застрахованы от удовольствия быть в центре внимания, и публикация стенограмм только усилила бы предвкушение и осведомленность о предстоящем судебном процессе. Защита выдвинула бы порочащие обвинения раньше и могла бы начать рассмотрение дела в средствах массовой информации, проводя кампанию по подрыву доверия ко мне с помощью инсинуаций и лжи, не будучи оспоренной правилами юридической практики. Самой разрушительной частью показаний большого жюри было то, что они позволили бы идентифицировать меня по имени и предоставить публичный доступ к моему домашнему адресу. Обнародование этой информации стало бы катастрофой для частной жизни моей семьи, и это точно не сотворило бы чудес с моим психическим состоянием. Никому не нравится ощущение, что люди шепчутся о них за спиной, ощущение — или уверенность — в моем случае, что я приеду куда-нибудь, и все скажут: “Это тот самый. Ты знаешь, что случилось с ее ?” Подростки стесняются без всякой причины. Представьте, что у них есть одна действительно, действительно серьезная причина. Я никогда не чувствовала себя настолько ужасно выделенной — и такой одинокой.


Было ясно, что мы должны были сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать обнародованию показаний большого жюри. Окружной прокурор Роджер Гансон сказал Ларри, что это будет тяжелая битва из-за дружеских отношений Риттенбанда с прессой.


Сейчас это кажется шокирующим, но в 1977 году в Калифорнии — или в любом другом из пятидесяти штатов — не было прецедента защиты частной жизни жертвы, которая давала показания перед большим жюри. Ларри проводил исследование, исследование и еще раз исследование и не смог найти такого случая. Ничего. Это была огромная проблема. Нам казалось настолько очевидным, что стенограммы не должны быть обнародованы, но удивительно, что закон был не на нашей стороне. Ларри не мог бы предстать перед судом и возразить: “Ваша честь, поверьте мне — я знаю, что я прав.”Не сумев найти юридический прецедент, Ларри поискал аналогию — гораздо более слабый авторитет, но хотя бы что-то, что можно было бы передать в суд. Его вопрос / аргумент звучал так: “Если штат Калифорния ничего не делает для защиты личности жертв, какие усилия они вообще предпринимают для защиты личности кого бы то ни было?” Это было не просто “нестандартное” мышление; оно было за мили от коробки.


То, что обнаружил мой умный адвокат, перевернуло с ног на голову еще одну концепцию. Калифорния защищает личности преступников среди несовершеннолетних от публичного раскрытия. Теория (по-моему, хорошая) заключается в том, что если мы публично назовем несовершеннолетнего преступником, шансы на его исправление существенно уменьшатся, поэтому, защищая эту частную жизнь, выиграют и юный преступник, и общество.


Это было немного притянуто за уши, поэтому Ларри подумал, что аргумент мог бы быть более трогательным, если бы он изложил его устно, а не представлял суду в письменном виде. Мы знали, что судья Риттенбанд принял свое решение еще до того, как Ларри вошел в зал суда. У нас был единственный шанс — с большой вероятностью — переубедить его. Ларри был уверен в нашем положении, но не уверен в результате. Судья Риттенбанд был чувствителен к общественному мнению, поэтому послание Ларри должно было звучать так: “Если вы вынесете решение не в пользу моего тринадцатилетнего клиента, люди могут думать о вас хуже”.


Когда судья Риттенбанд начал оглашать свое решение, Ларри прервал его и сказал: “С позволения суда, я представляю жертву в этом деле и хотел бы обратиться к суду по вопросу обнародования показаний большого жюри”. Затем он подробно аргументировал, что существуют законы, защищающие преступников от публичного раскрытия, включая свидетельские показания или сообщения об их преступном поведении. Он привел цитаты. Он утверждал, что если бы жертвой по этому делу была обвиняемая преступница, политика штата Калифорния заключалась бы в защите ее частной жизни и не допускала разглашения ее имени и личности.


“Является ли политика штата Калифорния, - утверждал Ларри, - что мы должны обеспечивать большую защиту частной жизни несовершеннолетнему преступнику по сравнению с несовершеннолетней жертвой?” Имеет ли какой-либо смысл для этого суда разглашать имя несовершеннолетней жертвы, когда политика штата Калифорния и его уставы не позволяют этому суду разглашать имя несовершеннолетнего, обвиняемого в том же преступлении?”


Судья Риттенбанд сидел неподвижно, как показалось Ларри, целый час, но на самом деле, вероятно, прошло всего пару минут. Затем он заговорил. “Политика этого государства заключается в защите личности преступников, если они несовершеннолетние. Не имело бы смысла разглашать личность ребенка, который был жертвой. Следовательно, ходатайство о обнародовании показаний большого жюри отклоняется, и они не будут обнародованы до дальнейшего распоряжения суда ”.


Было бы приятно думать, что судья был убежден в моральности доводов Ларри, но я полагаю, что он оценивал реакцию общественности и возможную критику за то, что “выставил” меня на всеобщее обозрение. На самом деле это не имело значения. Я был счастлив, и моя личность по-прежнему была бы защищена. На данный момент.


• • •


В ту ужасную весну, предшествовавшую выпуску девятого класса, я была полна решимости завести парня — и я его завела. Вроде того. Рон был одним из самых необузданных мальчиков в школе; он был завсегдатаем вечеринок, катался на грязных велосипедах и охотился на гремучих змей в горах. Я немного побаивался его, что делало его еще более привлекательным. И хотя мы с Роном продержались недолго — было несколько недель бесконечных поцелуев и того, как меня поймала Нана, прежде чем я испугалась и прекратила отношения, — мы друзья по сей день. (На самом деле он один из крестных отцов моих детей.)


Давление со стороны прессы продолжало усиливаться. Несмотря на все усилия всех, кто меня окружал, большинство взрослых по соседству в конце концов узнали, что я была Девушкой по делу Полански. (Газеты опознали девушку из Вудленд-Хиллз, и до 10 марта я сказала нескольким людям, что позирую для Романа Полански. Было нетрудно сложить кусочки головоломки вместе.) Дети на самом деле не обращали внимания, но потом в школе появилась съемочная группа. Вы знаете тот повторяющийся сон, который снится всем нам, когда мы забываем надеть одежду и выходим на публику голыми? Это было похоже на прогулку по школе голышом.


Взрослые часто были более осуждающими, чем дети. Я помню тот день, когда между мной и моей подругой Терри все пошло наперекосяк. Это было ближе к концу девятого класса, и, как это часто бывало, мы с ней болтались возле моего дома. Мой дядя Брюс, фотограф-любитель, показывал некоторые из отснятых им кадров Холи с Гуру Махараджем Джи. В какой-то момент на нашей подъездной дорожке появился очень консервативный отец-католик Терри — как раз вовремя, чтобы увидеть полный дом хиппи, направляющихся к своим машинам. Он почувствовал запах ладана и подумал, что это марихуана. Он и моя мать громко спорили. Он сказал что-то о том, что я шлюха и что Терри больше не может приходить ко мне домой. Он взял Терри за руку и посадил ее в машину. Я был в ярости на свою маму за то, что она поссорилась с ним, а она была в ярости от того, что он — сосед — вел себя таким образом.


Существует определенный тип религиозного мышления, который считает, что девушки, подвергшиеся изнасилованию, заслуживают этого. Если бы вы были морально здоровы, Бог защитил бы вас от изнасилования. И, следовательно, вы должны быть так же виновны в том, что стали жертвой изнасилования, как насильник был виновен в том, что изнасиловал вас. Никто не формулирует это таким образом, но многие люди действительно так думают.


Терри пошла в другую школу в десятый класс. Мы пытались поддерживать связь, но на этом наша дружба в значительной степени закончилась. Я был опустошен. Я знал, что она не стала бы спорить со своим отцом. Я пытался притвориться, что мне не больно, но все же чувствовал себя преданным. Одно дело, когда анонимный таблоид заклеймил меня как шлюху, но совсем другое, когда это исходило от отца близкого друга, того, кто знал меня. Того, кто должен был знать лучше.


Но если в течение месяцев, предшествовавших моему окончанию девятого класса, были очень трудные времена, я должен сказать вот что: меня спасли порядочность и лояльность самых близких мне детей. Особенно мне запомнился один вечер с парой друзей, в том числе с мальчиком по имени Скотт. Скотт был на год младше меня, добрый, красивый и очень снисходительный. Мы вместе репетировали танцы дня — хастл был нашим особым увлечением, — потому что у его матери была танцевальная студия. И он наблюдал за Багси Мэлоун — моя кино-одержимость в то время, британский музыкальный фильм о гангстерах, снятый полностью детьми — снова и снова со мной, и позвольте мне разыграть все роли. (Когда мы снова сошлись, став взрослыми, я не удивилась, что он гей, но в то время я просто думала, что он самый лучший друг на свете.) В любом случае, однажды, через несколько недель после моего изнасилования, он и еще один друг были у меня дома, обсуждая детали дела, о котором говорили во всех новостях; они шутили так, как умеют только мальчики-подростки. Это было прямо перед тем, как моя личность в округе стала общеизвестной. Средства массовой информации говорили о маме — какой безжалостной сценической матерью она, должно быть, была, раз сватала свою дочь известному дикарю, — а мальчики говорили о том, какой отвратительной, должно быть, была эта мать. Конечно, они понятия не имели, что говорили о моей матери. “Я бы хотел встретиться с матерью этой девушки и сказать ей, какая она задница”, - сказал Скотт.


Я больше не мог этого выносить.


“Вы уже встречались с ней”, - сказал я. И затем я рассказал им эту историю.


Может быть, это было потому, что они были стоячими парнями, или, может быть, потому, что они просто не могли осознать это, но Скотт никогда никому не говорил об этом до 2009 года, когда Полански был арестован в аэропорту Цюриха, и я сказал ему, что можно поговорить. Такого рода осмотрительность необычна для кого угодно, не говоря уже о тринадцатилетнем мальчике.


Интерес СМИ продолжал вторгаться во все аспекты моей жизни, но я думаю, что именно школьные происшествия заставили меня почувствовать себя наиболее уязвимой. Как в тот день, когда жуткий фотограф / репортер поймал меня возле моего последнего урока драматического искусства и начал забрасывать меня вопросами, прежде чем я поняла, кто он такой и что делает. Он преследовал меня из-за фотографий, которые он мог продать таблоидам (позже фотографии появились в немецком журнале). Я бы оставил этот инцидент в прошлом, пока кто—то не сказал мне, что местная газета - Valley News — собиралась опубликовать на следующий день одну из фотографий, на которой я изображена как Девушка по делу Полански.


Я был в панике. Это был единственный раз в те первые дни, когда я позвонил Ларри. Его не было в офисе, но я сказала им, что это срочно, что они должны разыскать его и сразу же связаться со мной. Это было до появления мобильных телефонов, но они вызвали его на пейджер. Он получил сообщение, когда ехал по Олимпийскому бульвару. Он притормозил и позвонил мне из телефона-автомата на улице возле автомойки. Это был изнуряющий жаркий день, и солнце палило прямо на него в его строгом костюме и галстуке.


Газеты в то время не публиковали имена жертв изнасилования, не говоря уже о жертвах изнасилования несовершеннолетних. Публикация с угрозами поставила под сомнение, была ли я реальной жертвой изнасилования или амбициозной молодой девушкой, преследующей этого известного режиссера, чтобы нажиться.


Когда солнце припекало ему голову, а по улице со свистом проносились машины, Ларри немедленно позвонил в газету. Не было смысла разговаривать с редактором с сенсацией; это было все равно что отгонять стервятника от трупа. Поэтому он попросил их адвоката. Он рассказал ему, в чем проблема, и сказал, что в случае публикации этой фотографии это будет представлять собой вторжение в мою частную жизнь. Адвокат утверждал (именно так поступают адвокаты), что я нахожусь на виду у общественности. Я не была. Не тогда. И не была бы, если бы они не отправили меня туда. Публика не знала, кто я такая. Они поспорили об основании требования Ларри, которое также включало (возможно) моральное обязательство газеты не причинять вреда своими репортажами. Забавно думать о Ларри, ведущем этот тяжелый философский спор из телефона-автомата возле автомойки.


Их адвокат сказал ему, что стрингеры — люди, не работающие в газете, — получили то, во что они верили, но не были абсолютно уверены, это была моя фотография, сделанная в школе, предполагая, что, поскольку они не были сотрудниками газеты, газета не несет ответственности. Ларри возразил: “Разве вы не будете смущены или даже понесете экономическую ответственность, если ваша газета опубликует не ту фотографию или опознает не того человека?” Он добавил, что это посягательство на школьную собственность с целью получения фотографии ученицы без разрешения, вероятно, было преступлением, и что публикация Вэлли Ньюс в таком случае стала бы пособничеством преступлению постфактум, заплатив людям за совершение преступного деяния. Ларри не отступил. Он знал, что для меня поставлено на карту.


Адвокат газеты был уклончив. Мы с мамой с нетерпением ждали выхода газеты на следующий день.


Они не публиковали фотографию.


ГЛАВА 11


Летом 1977 года Америка стала немного не в себе. Цены на топливо были такими высокими, а дефицит - таким распространенным явлением, что гражданская радиосвязь, или CB, взяла верх над культурой, созданной дальнобойщиками, стремящимися обойти полицейское наблюдение. Смоки и бандит имели огромный успех. Это было также лето Звездных войн и Бездны (и, таким образом, время, когда Жаклин Биссет, которая угощала меня вином у себя дома, действительно стала американской суперзвездой). Джимми Картер был новым президентом.


Элвис Пресли умер; появились компьютеры Apple. И то, что можно рассматривать как рождение движения за права геев в Калифорнии, двести тысяч протестующих прошли маршем по улицам Сан-Франциско в знак протеста против высказываний Аниты Брайант против геев и убийства Роберта Хиллсборо, садовника, на которого напали и убили четверо мужчин с криками “Педик”.


Хотя я был невольной частью новостей дня, я не обращал внимания на более широкие течения социальных изменений. После окончания средней школы я вернулась в Йорк, чтобы провести лето со своим отцом. Я познакомился с его новой девушкой (и возможной женой), Джен, которая была милой, приземленной женщиной, похожей на женщину пятидесятых, очень похожей на Бетти Крокер, настолько непохожей на мою мать, насколько это возможно. Она была замечательна со мной, а я была стервой. Я надеюсь, что все, кто был похож на меня в четырнадцать лет, на минутку прекратят то, что они делают, отложат эту книгу и пошлют цветы и извинения добрым отчимам, которые их терпели.


Для меня лето было бегством от всего, что происходило с Полански там, в Калифорнии. Я смотрю на свой дневник того времени, и там написано что-то вроде этого: бла-бла-бла, мальчик, бла-бла-бла, травка, бла-бла, милый мальчик, бар с напитками, бла-бла-бла . Этим записям, конечно, предшествовало это вдумчивое наблюдение несколькими месяцами ранее: Роман Полански сфотографировал меня, и он изнасиловал меня, блядь.


Я была полна решимости восстановить нормальную жизнь, и для меня это означало проводить время со своими друзьями, слушать музыку, получать кайф и целоваться с парнями. Моим партнером по преступлению была моя лучшая подруга (как сказали бы сегодня) Мишель, с которой я был близок с начальной школы. Мишель сама переживала очень тяжелые времена тем летом. Родственник мужского пола, ужасный, пугающий парень, напивался по ночам и оскорблял ее. Она боялась рассказать об этом своей матери. Несколькими месяцами ранее она всерьез подумывала о том, чтобы причинить себе вред. Так получилось, что это была ночь, когда я был с Полански. Годами мы убеждали себя, что эти две ужасные вещи произошли в одну ночь, потому что у нас была какая-то психическая связь: мне было больно, поэтому ей пришлось навредить себе. Ничто не сравнится со способностью девочки-подростка к самоидраматизации.


Но в то же время наши драмы были реальными, и наше желание избежать их тоже было реальным. Тем летом мы тусовались небольшой бандой: я, Мишель и группа парней, которые могли за считанные часы поиграть в пинг-понг между тем, чтобы быть нашими приятелями, и нашими любовными увлечениями. Наши родители были на работе, и никто из нас не поехал в лагерь. (Мой недельный эксперимент с лагерем закончился, когда я упросила вернуться домой, и мне разрешили. Я ненавидела девчушек, ненавидела делать ремешки, и единственное, что я помню, как наслаждалась там, было освобождение бедной коробочной черепахи, которая группа детей была поймана и заперта в клетке — мой последний вызов системе.) В основном мы тусовались в парках, играли в мяч и ловили кайф; парень, который покупал немного пива или травки, всегда был самым популярным. Попадать в неприятности было нашим хобби. Ничего особенного (я приберег это на следующее лето), но мы работали над созданием такого хаоса, чтобы вывести людей из себя. Я не думаю, что кто-то из нас действовал так, потому что мы были “повреждены” нашими травмами; мы были просто молодыми подростками, вышедшими на охоту. Когда мы куда-нибудь шли, мы всегда шли по четыре или пять человек в ряд на улице, никогда по тротуару. Не то чтобы мы хотели раздражать людей, хотя и это было так; в основном это было потому, что мы не хотели, чтобы кому-то из нас приходилось ходить позади другого и оставаться вне разговора. Мы были вьючными животными.


Когда у нас появлялись парни, возникали бесконечные интриги по поводу того, как и когда мы их увидим. Когда у нас не было парней, мы были в поиске. Куда бы мы ни пошли — в Херши Парк, на ужин с моим отцом, на местное ледовое шоу — мы всматривались в это место в поисках мальчиков. (Небольшой совет современным подросткам: ледяные поляны, как правило, не лучшее место для знакомства с мальчиками ... если только вы не мальчик.) Невинные моменты могут в мгновение ока превратиться в сексуальные. Только что мы плавали с соседским мальчиком по имени Том. В следующий момент он вытащил свой пенис и с гордостью показывал его мне. Я не помню почему. Вероятно, я попросил показать это. В тот момент вам действительно не нужно было много предлогов для подобных мероприятий.


Джон продолжал играть роль моего главного партнера. На тот момент моими единственными целями в жизни были слушать Aerosmith, все время оставаться немного оцепенелым и целоваться с Джоном. У нас в доме был бильярдный зал и стереосистема - идеальное место сбора нашей банды. (Однако, по какой-то причине, именно там мой отец хранил свою коллекцию антикварной посуды — насколько он был бы взволнован, увидев группу подростков, играющих в восьмерки вокруг его Lalique?)


Мой любящий джаз отец (его саундтреком были Майлз и Колтрейн) заметил, что его дочь съезжает с катушек, поэтому он начал устанавливать правила о том, как и когда я встречалась с Джоном. Никаких поцелуев на крыльце — и абсолютно никаких нахождений наедине в комнате вдвоем. По этой причине, я думаю, нам удалось заняться сексом один, может быть, два раза за все лето. Я был в ярости.


Я думаю, что мой повышенный интерес к сексу был реакцией на изнасилование. Мои рассуждения были такими: если мне пришлось мириться с тем, что жуткий старик забирает у меня то, что он хотел, почему я не мог свободно отдать то, что должен был дать тому, кого любил? Мое тело, подумал я. Мое. Конечно, у меня было примерно столько же шансов завести с кем-то зрелые отношения, сколько выиграть Оскар. Секс в том возрасте не был связан с другим человеком; он даже не был связан с оргазмами (по крайней мере, не для девочек — все руководства говорили нам, что это наше право на них, но попробуйте сказать это четырнадцатилетнему мальчику). И если у вас был секс один или два раза, это не было чем-то, что вы обязательно продолжали иметь. Это было больше похоже на ту пошлину, которую вы заплатили, чтобы пересечь мост к взрослой жизни.


Тем не менее, я был полон решимости контролировать свою собственную жизнь, и секс был важной частью этого контроля. Конечно, были обычные приступы подросткового бунта. Но было кое-что еще. Я понимаю, что многим женщинам, которых изнасиловали, требуется много времени, прежде чем они захотят, чтобы к ним снова прикоснулись. Мое отношение было другим. Думаю, я хотел заменить мрачный, хаотичный опыт чем-то приятным и нормальным — и находящимся под моим контролем. Джон был “мужчиной” — или мальчиком — для этой работы: мы были влюблены друг в друга настолько, насколько это возможно в четырнадцать или пятнадцать лет, и он заставлял меня чувствовать себя обожаемой, желанной и достаточно хорошей. И, о, как мне это было нужно.


Конечно, были времена, когда я думал о том, что произошло, времена, когда это проникало в мое сознание. Но я не хотел вспоминать. Я не хотел, чтобы мне причинили вред.


И вот в чем дело: тогда я так не думала. Во всяком случае, не из-за изнасилования. Казалось, весь мир говорил мне, что я либо его маленькая шлюшка, либо его жалкая жертва. Я не была ни тем, ни другим. Почему все хотели, чтобы я была той или другой?


Конечно, в этой тоскливой надежде на нормальность было много отрицания и дурацкого поведения. До того, как я стал сексуально активным, моя мать отвела меня в сторонку и дала какой-то спермицидный крем, которым я воспользовался, когда однажды занимался сексом со Стивом в Калифорнии. Так что я была достаточно осторожна и разумна там, даже в тринадцать. Но потом был Полански, а потом Йорк, и я не взяла с собой защиту. (И если вы думаете, что в 1977 году средний четырнадцатилетний мальчик подумывал о том, чтобы воспользоваться презервативом… пожалуйста.) Так что, возможно, это было благословением, что мой отец, по крайней мере, чинил препятствия на моем пути. Все могло быть намного хуже.


Но тем летом все, что я помню, - это чувство облегчения оттого, что я не был в гуще событий. У меня было смутное ощущение, что в Калифорнии без меня собирается буря. Я записал в своем дневнике: “Если реклама станет слишком плохой, возможно, я мог бы остаться здесь. Возможно, они не смогут меня найти”.


• • •


Я не ошибся насчет “надвигающейся бури”. Пока я был мальчишкой в Йорке, все стороны готовились к суду над Полански в Южной Калифорнии. Несмотря на неопровержимые доказательства, на тот момент было невозможно предугадать, по какому пути пойдет суд. С одной стороны, защита проделала действительно хорошую работу, заручившись поддержкой голливудского сообщества, распространяя ложь и используя прессу, чтобы дискредитировать меня. С другой стороны, у Полански было много собственных надвигающихся проблем. Вскоре после начала разбирательства, в середине апреля, Полански с согласия судьи удалился в свой дом в Лондоне, чтобы скрыться от прессы (интересно, была бы оказана такая профессиональная любезность незнатному человеку). Без нашего ведома в то время — и это, несомненно, всплыло бы на суде — журнал, для которого Полански якобы делал фотосессию, Vogue Hommes (не Vogue Paris, как мы всегда полагали), по сути, говорил ему: Фотосессия? Какая фотосессия?


В версии Полански, записанной в его автобиографии:


Когда я попытался дозвониться [редактору Vogue Hommes Джеральду] Азарии — тому самому Азарии, который умолял меня об интервью и убеждал заняться версткой, что привело к моим неприятностям, — он отказался подходить к телефону. Я пошла к [издателю Vogue] Роберту Кайлу и объяснила, как важно для Азарии было засвидетельствовать, что я работала по добросовестному заданию. После хмыканья и хохота Кейл наконец сказала: “Он не может этого сделать. У вас не было официального письменного соглашения”. У меня, конечно, не было, но тогда у меня даже не было фотографии для рождественского номера Vogue, пока она почти не появилась в газетных киосках. Я сказал, что все в Vogue знали, что мне предложили это задание.


“Послушайте, ” сказала Кейлли, “ нас уже допрашивал человек из Интерпола. Он приходил спросить о вашем задании. Мы сказали, что ничего об этом не знаем ”.


Я чувствовал себя преданным.


К тому времени, когда Полански опубликовал это, Кейл уже умерла, так что мы, возможно, никогда не узнаем, что произошло на самом деле. Вполне возможно, что у него действительно было задание, и редактор Vogues Hommes был слишком напуган, чтобы выполнить его, опасаясь быть связанным со скандалом. Но можно с уверенностью сказать, что неспособность представить какое-либо реальное задание не понравилась бы американским присяжным.


Тем временем проходило множество слушаний. Всякий раз, когда назначалась дата суда, на который должен был появиться Полански, новостные организации выставляли у каждой двери полную съемочную группу с репортерами. Входов было пять; это означало, что каждая телевизионная станция должна была нанять пять полных съемочных групп для трехсекундного наблюдения за Полански. Я слышал, что залы здания суда, обычно города-призрака, были битком набиты людьми. Чтобы попасть в поле зрения, мой обычно безупречно одетый адвокат Ларри надевал спортивную одежду, спортивные штаны и толстовку-пуловер. Если ты не в костюме, ты не адвокат, поэтому в спортивном костюме его не остановили бы пресса и поклонницы юристов.


Хотя дата так и не была окончательно назначена, казалось, что испытание неизбежно. Во всем этом было что-то вроде тиканья часов. И в этот момент судья Риттенбанд сделал нечто действительно странное — то, что мог сделать только председательствующий судья в здании суда. Он приказал очистить зал суда рядом с ним, убрать столы и стулья. Затем он приказал установить ряды столов и телефонные линии для размещения местных, национальных и международных репортажей о судебном процессе. Внимательный к нуждам прессы, конечно — но, возможно, немного слишком заботливый? Не говоря уже о том, что это дорого обходится налогоплательщикам. Это была эпоха до круглосуточного цикла новостей, до truTV, до представления о суде как театре. (Хотя это было началом всего этого ... была группа пенсионеров, известных как судебные наблюдатели Санта-Моники: умные люди, у которых было свободное время, чьим хобби было следить за судебными делами. Судьи и адвокаты обычно приветствовали их в зале суда и ужинали с ними, чтобы объяснить суть дел.)


На фоне всех разговоров о том, что адвокаты Полански заставляют меня пройти психиатрическое обследование, чтобы выяснить, не фантазировала ли я об изнасиловании, адвокат Ларри решил нанести упреждающий удар: он найдет своего собственного психиатра, чтобы тот обследовал меня. Он сделал это не для того, чтобы подорвать доверие ко мне, как хотела сделать защита, а скорее для того, чтобы оказать мне поддержку и прокомментировать последствия обращения в суд. Естественно, я не рассматривал это таким образом. Для меня это был еще один агрессивный взрослый, требующий, чтобы я объяснился. Хочешь увидеть упрямство? Потащить четырнадцатилетнюю девочку к психиатру против ее воли. Мне казалось, что меня наказывали за то, что меня изнасиловали.


В конце концов, я все же ответила на вопросы. Человек был милым, задавал обычные вопросы, и даже я не смогла оставаться достаточно стервозной, чтобы не ответить. Прежде чем я поняла это, все было кончено. Психиатр установил, что я был здоровым подростком, но сказал, что невозможно предсказать последствия ослабления от травмы перекрестного допроса в открытом судебном заседании. Это было до эпохи камер в зале суда, но, учитывая, что лазерный фокус будет направлен на меня, я, по сути, буду давать показания перед международной аудиторией, охватывающей миллионы человек. Ларри знал, что любой человек, не говоря уже о четырнадцатилетнем подростке, был бы истощен до предела подобным испытанием. Изнасилование, по крайней мере, произошло наедине. Это стало бы достоянием общественности.


• • •


Хотя я был участником скандала с изнасилованием, который разгорелся в прессе, я был лишь второстепенным участником всего, что происходило во время досудебного разбирательства. Одной из наиболее гротескных сцен был драматический “Разрыв трусиков”. (На самом деле, трусики моей сестры, позаимствованные без спроса.) Я не знал никаких подробностей до тех пор, пока годы спустя. Вот что рассказал мне Ларри:


“Когда вас осматривала полиция, они забрали ваше нижнее белье цвета ржавчины в качестве улики. Во время заседания большого жюри судебно-медицинский эксперт штата засвидетельствовал, что нижнее белье было протестировано, и в нем была видна семенная жидкость, но не сперма — любопытное открытие, но не неслыханное. Теперь обе стороны хотели проверить нижнее белье на наличие спермы до суда — и обе стороны предъявляли претензии на трусики. Соломоново решение судьи Риттенбанда состояло в том, чтобы разрезать трусики пополам, чтобы обе стороны могли взять образцы в свои индивидуальные лаборатории.


“Вопрос был в том, как и где вырезать? Пятно на трусиках было неправильной формы, больше похожее на разыгранный избирательный округ. Проблема усугублялась тем фактом, что плотность пятна также было нелегко разделить; казалось, что это два пятна и два соединения, накладывающиеся друг на друга.


“Итак, представьте себе — семеро мужчин, включая представителя бюро судмедэкспертизы, Дугласа Далтона, Роджера Гансона и меня, пялятся на ваше нижнее белье — в подвальной комнате здания суда.


“Мы больше часа спорили, вырезать пятно так или этак, выдвигая различные предложения. Я хотела обрезать с четырех сторон, чтобы с каждой стороны были взяты образцы с обеих частей пятна, но меня отшили. Далтон и судмедэксперт яростно спорили, рисуя указкой линии в воздухе. Наконец, техник в латексных перчатках осторожно начал резать, делая небольшие зигзаги в одну сторону, немного в другую, как если бы он вырезал буквы для плаката научной ярмарки.


“Наконец дело было сделано, трусики срезаны, образец обвинения отправлен судебно-медицинскому эксперту округа Лос-Анджелес, а образец защиты, любезно предоставленный Далтоном, отправлен в медицинскую лабораторию по их выбору в Аризоне”.


Почему эти трусики были так важны? Что ж, на данный момент все было важно, и доказательства, собранные с помощью трусиков, могли определить, состоится ли суд, чего, казалось, все хотели. Судья хотел оказаться на вершине неизбежного безумия международных СМИ. Офис окружного прокурора хотел привлечь преступника к ответственности и посадить его. Защита почувствовала себя ободренной из-за публичного успеха их кампании по подрыву доверия ко мне и была уверена, что это может быть распространено на зал суда. Пресса хотела судебного разбирательства по той же причине, по которой акулам нравится плавать вокруг популярных пляжей. Единственными, кто не хотел суда, были я и моя семья. Мои родители считали, что важнее защитить меня, чем видеть, как Полански получит длительный срок.


Единственным выходом была “сделка о признании вины”. Полански признал бы себя виновным по какому-нибудь менее серьезному обвинению, получил бы судебную пощечину, и мы все могли бы оставить весь этот грязный беспорядок позади. Если факты, полученные при осмотре моего нижнего белья, укрепят доводы окружного прокурора, Полански, возможно, с большей готовностью согласится на сделку о признании вины. С другой стороны, если бы улики в нижнем белье были неубедительными, Полански и компания могли бы предпочесть попытать счастья с присяжными. Почему?


Ну, во-первых, возможно, Далтон, адвокат Полански, действительно думал, что его клиент невиновен. Это возможно. Но даже если бы он этого не сделал, он чувствовал, что в тот момент мог добиться полного оправдания. В конце концов, это была ситуация “он сказал / она сказала" ("он” - любимый знаменитый мужчина, “она” - не на 100процентов неопытный ребенок). Судебно—медицинский эксперт обнаружил только сперму и никаких сперматозоидов - это означает, что присяжные рассмотрят возможность того, что я, признавшийся в наличии сексуального опыта, мог испачкать это нижнее белье чьей-то чужой спермой. Более того, признание виновным по любому из пяти более серьезных обвинений могло означать, что Полански будет депортирован. Полански совершенно определенно не хотел, чтобы его депортировали. Он любил Америку и Голливуд, и Америка и Голливуд любили его в ответ, благословляя его святой троицей успеха в кино — деньгами, властью, славой. Кроме того, его уход означал бы, что многие люди потеряли бы талоны на питание. Полански зарабатывал большие деньги не только для киностудий, но и для группы агентов и публицистов. Он был индустрией одного человека. Кто бы хотел, чтобы эта индустрия бежала в Европу?


Вот почему весь сыр-бор из-за обрывков испачканной ткани.


• • •


В 1977 году современное движение за права жертв все еще находилось в зачаточном состоянии. До принятия первого закона штата и федерального законодательства о правах жертв оставалось пять лет, и должно было пройти тридцать лет, прежде чем Калифорния вступит в силу. В уголовном преследовании традиционно участвуют только три стороны: правительство штата, представленное судьей, который будет разумно применять закон; народ штата, представленный обвинением, выступающим за обвинительный приговор и наказание обвиняемого; и защита, выступающая за признание обвиняемого невиновным. Казалось, что все участники делали свою работу. Конечно, в то время я не обращал на все это внимания. Только годы спустя мне пришло в голову, что в моем случае то, что мы делали, имело большее значение. Мы хотели добиться признания четвертой стороны — жертвы. Мой голос был слабым среди влиятельных сторон, спрашивавших: “А как же я?”


Прокурор, помощник окружного прокурора Роджер Гансон, был чувствительным и прямым человеком. Но у него была одна миссия — осудить Романа Полански. Защита, возглавляемая адвокатом Дугласом Далтоном, аналогичным образом преследовала только одну цель: отделаться от своего клиента. Их стратегия, по-видимому, заключалась в том, чтобы вызвать обоснованные сомнения. На суде Гансон, пытающийся доказать, что Роман Полански виновен в изнасиловании тринадцатилетней девочки, выступит против Далтона, пытающегося обоснованно усомниться в вине Полански, продемонстрировав слабость обвинения. Дергала за ниточки судья Риттенбанд, купаясь в лучах прожекторов. И в центре ... я.


Я была непростым участником для всех заинтересованных сторон: жертвой преступления и отказывающимся сотрудничать свидетелем обвинения. Мнение моих родителей — и я не могу с этим не согласиться — заключалось в том, что, учитывая мое отношение к делу, мне будет нанесен больший ущерб в результате судебного разбирательства. Никто из нас не хотел, чтобы я вырос в центре международного сексуального скандала, и все, чего я хотел, это “нормальной” жизни или, по крайней мере, шанса на нее. Работа Ларри заключалась в том, чтобы дать мне этот шанс.


Мы все понимали, что уклонение от суда означало, что Полански отделается незначительным наказанием за это серьезное преступление, но нам было ясно, каковы наши приоритеты. Традиционные представления о справедливости или библейском возмездии были спорными. Моя семья и я просто хотели, чтобы он признался в том, что он сделал, а затем исчез из нашей жизни. Я полагал, что к этому времени он уже чертовски сожалел о том, что сделал это.


Чего бы мне это ни стоило, чтобы снова стать нормальным подростком… для меня этого было достаточно справедливо.


Ларри впервые предложил идею сделки о признании вины Роджеру Гансону. Помощник окружного прокурора отнесся с пониманием к нашим опасениям и воспринял идею, но явно предпочел рассмотреть дело. Я не уверен, каковы были его мотивы — возможно, ему не терпелось заняться таким громким делом, возможно, он испытывал давление со стороны своего начальства или, возможно, он просто верил, что так будет правильно. Возможно, это было сочетание всех трех факторов. В то время он не желал посвящать себя конкретным деталям сделки о признании вины. Затем Ларри обратился по этому поводу к Дугласу Далтону. Он выслушал Ларри и ответил в своей обычной спокойной, официальной манере, что подумает над этим. Но Ларри получил сообщение, что Далтон не заинтересован. Возможно, Далтон думал, что сможет укрепить свои позиции на переговорах, будучи уклончивым. Или, возможно, он думал, что сможет посеять сомнения в сознании суда, уничтожив доверие ко мне.


Проблема усугублялась тем, что окружной прокурор только что объявил, после некоторой публичной критики прошлых сделок о признании вины, что должны быть новые стандарты, в соответствии с которыми их можно было бы рассматривать. Новое предписание о сделке о признании вины было направлено на то, чтобы создать видимость того, что окружной прокурор Джон Ван де Камп жестко относится к преступлениям. Теперь обвиняемый должен был признать себя виновным по обвинению, которое привело бы к максимальному сроку тюремного заключения.


Таким образом, время для громкой сделки о признании вины не могло быть хуже.


Через две недели и два дня после того, как мои трусики были разрезаны (предполагаемое время, которое, по словам Далтона, потребуется для получения результатов судебно-медицинской экспертизы от его эксперта), Далтон позвонил Ларри, чтобы обсудить сделку о признании вины. Адвокаты могут быть на противоположных сторонах дела и при этом любить и уважать друг друга. Этого нельзя было сказать о Далтоне и Ларри. Они были похожи на двух гладиаторов, кружащих в смертельной схватке. Я никогда не сомневался, что Ларри имел в виду что угодно, кроме моих интересов, но я знаю, что ему также понравилась идея сокрушить Далтона. Это был Далтон, а не Роман, который спрашивал о моей сексуальной истории и ставил под сомнение мое психическое здоровье.


С результатами этих тестов все еще связана определенная доля таинственности. Через две недели они, должно быть, были у Далтона, но он ничего не сказал Ларри. Результаты анализа образца обвинения были положительными на сперму, но отрицательными на сперму. Сперма могли, возможно, принадлежали кому-то другому. Сперма могла обеспечить более четкую связь с Полански. Тем не менее, предположительно получив результаты своего образца обратно, Далтон хотел обсудить сделку о признании вины. Возможно ли, что каким-то образом сперма была обнаружена в этой части образца? Возможно, результаты теста защиты в конце концов сделали эту ситуацию менее похожей на то, что он сказал / она сказала.


Какими бы ни были его причины, Далтон сказал Ларри, что Полански был бы заинтересован в сделке о признании вины — но только такой, которая позволила бы избежать тюремного заключения или депортации. Только одно из обвинений соответствовало этому требованию — сравнительно легкое “незаконное половое сношение”, ранее известное как “изнасилование по закону”. Изнасилование с использованием наркотиков и алкоголя и предоставление несовершеннолетнему контролируемого вещества являются серьезными преступлениями, которые подпадают под категорию “моральная порочность” и повлекли бы за собой не только тюремное заключение, но и депортацию. Концепция “моральной порочности” заключается в том, что некоторые преступления являются таким нарушением моральных норм, что присущие им низость и порочность делают их более серьезными. “Незаконный половой акт” не считался проявлением моральной порочности. Далтон сказал, что, если все остальные обвинения будут сняты, его клиент, возможно, захочет признать себя виновным по этому единственному пункту обвинения. Некоторое время спустя Далтон сказал, что причина, по которой обвинение сняло все остальные обвинения, заключалась в том, что они не смогли их доказать. Вы должны отдать должное Далтону. Даже когда он проиграл, он продолжал говорить, что выиграл.


Затем Ларри связался с Гансоном. Гансон сказал ему, что ему нужно поговорить с “центром города”. Надзор за этим делом был возложен на первого заместителя окружного прокурора Стивена Тротта. Гансон сказал Ларри, что Тротт не был готов согласиться на такую сделку о признании вины, и что было особенно проблематично согласиться на сделку о признании вины в том, что было, по сути, первым громким делом с тех пор, как окружной прокурор принял новые, жесткие правила заключения сделок о признании вины. Мы думали, что может быть какое-то сопротивление, но не категорическое "нет".


Ларри позвонил Тротту, чтобы обсудить это подробнее, и обнаружил, что тот не просто сопротивляется, но и настроен враждебно. Позиция Тротта заключалась просто в том, что Полански совершил серьезное преступное деяние и что окружной прокурор не был готов позволить ему совершить наименее значимое преступление с наименее значимыми последствиями. Когда Ларри сообщил об этом моим матери и отцу, они, конечно, были расстроены и разгневаны. Для них мной пожертвовали, чтобы окружной прокурор мог набрать очки.


Ларри чувствовал, что у него был только один выход. Он знал, что обвинение нуждалось во мне в суде, чтобы изложить свою точку зрения. В это время я был на другом конце страны, в доме моего отца в Пенсильвании. Прокуратура не знала, где я был. Поэтому Ларри начал говорить обо мне как о свидетеле, отказывающемся сотрудничать. Было возможно, что я мог бы остаться в Йорке, продолжить там учебу и не возвращаться в Лос-Анджелес. Или я мог бы уехать в другое место, за пределы досягаемости калифорнийских судов.


Ларри сообщил Тротту, что, заботясь о моих наилучших интересах, я больше не буду сотрудничать с обвинением и действительно не появлюсь на суде. Ларри не испугался небольшого бряцания оружием. Он сказал Тротту, что, по его мнению, подвергать меня такому испытанию - серьезное преступление, и что он сделает все, что в его силах, чтобы меня не заставили давать показания. Тротт застонал. Он получил сообщение громко и ясно.


Прошло всего несколько дней, когда Ларри позвонил Роджер Гансон и спросил, готов ли Ларри, в свете моего почти уверенного отказа сотрудничать, защитить мои интересы и согласиться с признанием вины Полански по менее тяжкому обвинению. Просьба Ларри была критической. Без официального запроса, переданного судье в открытом судебном заседании, они не стали бы вести переговоры о признании вины. Но если бы Ларри был готов потребовать принятия заявления о признании вины, то окружной прокурор сделал бы то же самое.


У нас была наша сделка.


Ларри позвонил Далтону, чтобы подтвердить, что его клиент готов признать себя виновным в незаконном половом акте. Далтон не торопился, но в конце концов согласился. Затем Ларри позвонил Гансону, чтобы подтвердить, что у нас была сделка о признании вины. И поскольку преступлением был незаконный половой акт, был бы условный срок, но не тюремное заключение. Не было никакого способа узнать, как отреагирует судья, но теперь мы, три стороны — обвинение, защита и потерпевшая — хотели одного и того же.


Чтобы убедить обвинение согласиться на сделку о признании вины, Ларри согласился зачитать заявление судье, в котором настаивал на отклонении от недавно сформулированных Ван де Кампом правил соглашения о признании вины. Он прочитал свое письмо, выдержки из которого приведены здесь, судье Риттенбанду в открытом судебном заседании.


…Моя главная забота - настоящее и будущее благополучие этой девушки и ее семьи. До этого момента личность моих клиентов была защищена от публичного раскрытия, что свидетельствует о похвальном проявлении сдержанности прессой. Ваша честь с пониманием относилась к праву моих клиентов на неприкосновенность частной жизни и защищала и будет защищать эти права в соответствии со статьей I, разделом 1 Конституции Калифорнии, и государственной политикой, выраженной законодательным органом в его различных актах по защите несовершеннолетних. Конечно, если бы по этому делу состоялся суд, анонимности моих клиентов пришел бы конец.


Во всех случаях необходимо соблюдать баланс. В данном случае необходимо нарушить баланс между интересами общества, представленными окружным прокурором, ответчиком и моими клиентами.


Оценивая интересы моих клиентов, я учитываю, что им, и в особенности ей, был причинен вред как жертве незаконных действий, совершенных обвиняемым. В ходе судебного разбирательства была бы подтверждена справедливость обвинений, которые они предпочитали, даже несмотря на то, что личные издержки для них были бы существенными. Мое мнение, основанное на советах экспертов и мнении родителей девочки, заключается в том, что такое судебное разбирательство может нанести ей серьезный ущерб. Задолго до того, как я познакомился с каким-либо другим адвокатом по этому делу, мои клиенты сообщили мне, что их целью при предъявлении обвинений было не добиваться тюремного заключения обвиняемого, а скорее добиться признания им в совершении правонарушения и начала им, под надзором суда, программы по обеспечению полной реабилитации. Признание вины подсудимым является достаточным раскаянием для того, чтобы мои клиенты поверили, что цель может быть достижимой. Признание вины в этом деле не изменило первоначальных целей, и я предлагаю их Вашей чести для рассмотрения.


…Какой бы вред ни был причинен ей как жертве, он будет усугублен до крайности, если это дело дойдет до суда. Повторное переживание печальных событий с их деликатным содержанием посредством прямого и перекрестного допроса в этом зале суда, битком набитом незнакомцами, стало бы вызовом эмоциональному благополучию любого человека. Вероятность причинения вреда еще больше для человека нежного возраста. В обычном случае это соображение должно вызывать беспокойство; однако это не обычный случай. Хотя ваша честь старательно соблюдала и будет старательно защищать приличия в зале суда, пристальное внимание на национальном и международном уровнях, вызванное этим делом, заполнило коридоры, ведущие в зал суда и из него, множеством медийных техников, сверкающих и подталкивающих свое оборудование, чтобы разжечь неподобающее любопытство. Представитель СМИ в прошлую пятницу в предвкушении сказал, что это дело “обещало стать одним из самых сенсационных судебных процессов в Голливуде ...” Это не место для выздоравливающей молодой девушки.


Публичное раскрытие ее личности в такой напряженной атмосфере может только серьезно навредить ей. Отношения с друзьями и, действительно, с ее семьей уже никогда не будут прежними. Клеймо позора останется на ней на всю жизнь. Правосудие сделано не из такого материала ....


Судья Риттенбанд принял ходатайство. Это было не идеальное решение — Полански “ушел” от самых серьезных обвинений, — но для меня это была победа.


В конце разбирательства Полански выступил с традиционным заявлением для протокола, признав свою вину по обвинению в незаконном половом акте. Полански знал, какие вопросы последуют, а Гансон знал ответы.


“У меня был половой акт с женщиной, не с моей женой, которой было меньше восемнадцати лет”, - сказал Роман.


“Как ты думаешь, сколько лет было этой девушке?”


“Я так понял, ей было тринадцать”.


Это было так просто. Вот как должна была закончиться эта грязная интрижка.


Но судья еще не закончил с этим, ни в коем случае.


ГЛАВА 12


ПОЛАНСКИ ПРИЗНАЕТ СЕБЯ ВИНОВНЫМ По ОБВИНЕНИЮ В СЕКСЕ С УЧАСТИЕМ ДЕВОЧКИ-ПОДРОСТКА


САНТА-МОНИКА, Калифорния. (UPI): Кинорежиссер Роман Полански признал себя виновным в понедельник в “Незаконном половом акте” с 13-летней девочкой, и ему было приказано пройти психиатрическое обследование, чтобы определить, следует ли его поместить в больницу как “сексуального преступника с психическим расстройством”.


Судья Верховного суда Лоренс Дж. Риттенбанд отложил вынесение приговора до рассмотрения отчета об испытательном сроке 43-летнего бывшего мужа убитой актрисы Шэрон Тейт и создателя таких фильмов, как “Ребенок Розмари” и “Китайский квартал”.…


Офис окружного прокурора согласился, в обмен на признание вины, исключить пять других, более серьезных пунктов из обвинительного заключения, связанных с предполагаемым употреблением наркотиков и изнасилованием неопознанной девушки 10 марта в доме актера Джека Николсона, который в то время был в отъезде ....


… Окружной прокурор Джон Ван Де Камп сказал, что “соглашение о признании вины было достигнуто в основном по настоянию семьи девочки, чтобы она была избавлена от необходимости выступать свидетелем на сенсационном процессе”.


• • •


В Калифорнии всякий раз, когда обвиняемого по уголовному делу признают виновным в совершении преступления, будь то сделка о признании вины или вердикт присяжных, составляется отчет об испытательном сроке. Отчет включает в себя ряд различных элементов, среди которых описание обстоятельств преступления; семейная история и история работы лица; психологическая оценка; и рекомендуемый приговор. Идея в том, чтобы помочь судье вынести обвиняемому надлежащий приговор.


Но отчет об испытательном сроке не диктует, что должен делать судья — и в этом случае было трудно предсказать, что судья Риттенбанд предпримет на следующий день или вынесет одно постановление на следующий. Его решения и реакции зависели от множества вещей, и, оглядываясь назад, кажется, что в основном они были связаны с его эго. В какой-то момент эта непредсказуемость превратилась в нечто, больше похожее на нестабильность.


Одно было ясно: судья не слишком интересовался мной. Для него все это дело было связано с властью и публичностью, а мы с мамой были несущественными помехами. Он не особо стеснялся раскрывать свои истинные чувства к нам. На одном памятном слушании, когда защита выдвигала теорию о том, что моя мать навязала меня Полански, чтобы продвинуть свою карьеру, он сказал: “Что мы здесь имеем, команда проституток "мать / дочь”?"


Тем не менее, казалось, все были согласны. Моя мать, отец, Ларри и я согласились — и до сих пор придерживаемся окончательной рекомендации отчета об испытательном сроке, согласно которой приговор Полански был условным и ничего более. Но вот где все стало еще сложнее с судьей Риттенбандом, который, казалось, прекрасно проводил время в центре внимания СМИ.


Судья вызвал Ларри, Гансона и Далтона к себе в кабинет и сказал, что это плохо отразится на нем — судье Риттенбанде, — если он отпустит Романа, не проведя в тюрьме и дня. Общественное внимание к этому делу было просто слишком пристальным, и Риттенбанд рисковал выглядеть слабаком, если Полански, который только что подписал контракт на съемки фильма в Бора-Бора с Дино Де Лаурентисом, получит только условный срок.


Ларри рассказал нам, что в коридоре здания суда ходили слухи о том, что судья запрашивал мнения и рекомендации репортеров, пытаясь оценить, как СМИ отреагируют на то или иное решение и как к нему, судье, отнесутся. Никто бы не вышел и открыто не обвинил судью в таких нарушениях, но теперь здесь он прямо признавал, что взвешивал мнение общественности и прессы при вынесении приговора. Невероятно.


Вот к какому запутанному решению он пришел: он отправил бы Полански в тюрьму штата Чино на девяносто дней за то, что называется “диагностическим исследованием”. Гансон и Далтон протестовали. Гансон указал судье, что по закону исследование такого рода не может быть использовано в качестве наказания, и Далтон сказал, что этот шаг идет вразрез со всем, что судья указал, что он будет делать. Далтон также сказал, что его клиент собирался приступить к новому кинопроекту, который продлится около года.


Но судья сказал не беспокоиться. Он собирался вынести ему приговор, но ну, не совсем. Чтобы сделать каждого адвоката счастливым и защитить свой имидж жесткого защитника справедливости, судья Риттенбанд задумал какую-то собственную режиссуру.


Когда мы придем в суд, вот что я хочу, чтобы вы сделали, сказал он адвокатам. Он сказал Гансону, чтобы тот утверждал, что хочет, чтобы Полански был заключен под стражу. Затем, по его словам, он выступит со скамьи подсудимых перед вынесением девяностодневного приговора. Это было бы сигналом к выступлению Далтона, но согласно закулисным указаниям судьи, Далтону не разрешалось утверждать, что наказание было слишком суровым.


Что ж, это был Голливуд. Судья Риттенбанд выбрал себя в качестве сценариста, режиссера, продюсера и актера и срежиссировал каждый такт этой постановки, думая только о том, что лучше для его собственного имиджа. Моя семья была обеспокоена только тем, что меня не вызвали для дачи показаний. Вот почему мы согласились — поощряли — снижение обвинений, но мы по-прежнему хотели, чтобы все части соглашения были соблюдены. Если судья изменит одну часть, остальная часть соглашения может развалиться, и я окажусь на скамье подсудимых под перекрестным допросом Дугласа Далтона.


Общественность узнала бы, что была заключена сделка о признании вины, что Полански признался в незаконном половом акте и что он был приговорен к тюрьме штата Чино на девяносто дней за диагностическое исследование с возможностью, в зависимости от результатов этого исследования, получить больший срок. Вот чего публика не знала бы — что судья предложил Далтону сделку. Он приговорил бы Романа к девяноста дням, но Далтон попросил бы отсрочки с шагом в девяносто дней. Через год, когда все успокоится и поступят дополнительные благоприятные отчеты об испытательном сроке, судья прекратит все это дело. Никто в средствах массовой информации или общественности не стал бы мудрее.


Ларри понимал, что у Далтона не было выбора. Он должен был либо поступить так, как велит судья, либо рискнуть вообще сорвать сделку о признании вины. Адвокаты теперь полностью осознали, что у судьи Риттенбанда не было разумного подхода, по крайней мере, к тому, кого фильм с Лоуренсом Риттенбандом в главной роли интересовал гораздо больше, чем фильм с Полански и тринадцатилетней жертвой изнасилования в главной роли.


И вот адвокаты вошли в суд, смирившись с тем, что им придется произносить свои реплики в соответствии с указаниями судьи. Сначала Гансон, затем судья Риттенбанд, затем Далтон, затем Ларри. Занавес. Аплодисменты.


По крайней мере, из-за прегрешений судьи возникли необычные союзы между антагонистами Ларри и Далтоном, а также между естественными противниками Далтоном и Гансоном. Возможно, у них и были личные проблемы друг с другом, но их сблизило общее чувство, что Rittenband можно считать сертифицированным.


Риттенбанд попросил Полански рассказать о себе. Это поражает своей невозмутимостью; он многое пережил. В нем, в частности, говорится:


Уважаемый судья Риттенбанд,


Меня попросили написать вам краткий отчет о моей жизни. Ниже приводится то, что я считаю главными событиями, которые произошли со мной ....


Я родилась в Париже в 1933 году в семье польских иммигрантов, которые встретились и поженились в Париже. Незадолго до войны их финансовое положение вынудило нас вернуться в Польшу. В сентябре 939 года я пошла в школу в Кракове, но через неделю началась война. Мы бежали в Варшаву, надеясь и веря, что немцы никогда не продвинутся так далеко. К сожалению, город был разрушен, а страна пала.


Мы вернулись в оккупированный Краков и вскоре были изолированы от остального еврейского населения. Я не думаю, что мне нужно слишком много останавливаться на известных событиях следующих нескольких лет. Население гетто систематически сокращалось в результате рейдов....


Вскоре мою мать увезли в Освенцим, где она умерла. Только спустя много времени после войны я узнал, что она беременна. Перед одним из рейдов я, как обычно, перерезал колючую проволоку, но когда я прокрался обратно, то обнаружил, что на этот раз это была окончательная ликвидация нашего краковского гетто. Последних мужчин уводили, включая моего отца. Я попыталась заговорить с ним, но он дал мне знак убегать, что мне удалось сделать. В то время мне было восемь лет.


Каким-то образом мне удалось выжить следующие несколько лет, переезжая от разных друзей моей семьи и родственников в изолированных частях страны. Время от времени я выбирался в город и продавал газеты, и мое главное воспоминание здесь - о походе в кино на деньги, которые я на этом заработал. Я почувствовала легкую вину из-за этого, потому что фильмы были немецкими, а патриотические лозунги на стене гласили: “В кино ходят только свиньи”.


Советское наступление 1945 года застало меня снова в Кракове, и после освобождения я остался там, невредимый войной, если не считать ранения руки, вызванного самыми последними бомбами, сброшенными отступающими немцами. Дядя нашел меня на улице и взял к себе.


Несколько месяцев спустя мой отец вернулся из Маутхаузена, в котором он чудом выжил. Естественно, я была переполнена радостью, но потом он снова женился, и по какой-то причине, которую никто из нас никогда до конца не понимал и которая огорчала нас обоих, мы больше никогда не были так близки, как в моем раннем детстве. Казалось, будет лучше, если он выделит мне пособие и с тех пор я буду жить в чем-то вроде пансиона.


Сейчас мне тринадцать, я снова в школе. Я начал подрабатывать детским актерством, а в четырнадцать лет сыграл главную роль в пьесе под названием “Сын полка”. Это был большой успех, и, несомненно, признание, которое я получила, определило мое желание сделать театральную карьеру. Мой интерес к школьным занятиям уменьшился. Я стала в лучшем случае плохой ученицей, хотя я энергично занималась всеми видами легкой атлетики, особенно велосипедными гонками. Вероятно, мой маленький рост, о котором дети прекрасно осведомлены, даже если они этого не говорят, был мощной мотивацией к тем физическим упражнениям, которым я действительно занимаюсь по сей день.


В шестнадцать лет на меня напал головорез, пытавшийся ограбить меня. Он ударил меня камнем по голове с такой силой, что я на две недели попала в больницу, а еще месяц пролежала в постели, восстанавливая силы. На самом деле, мне повезло больше, чем я предполагал. Бандит был арестован и признан виновным в убийстве трех человек во время нападений, подобных тому, что было совершено на меня. Он был повешен.


[В конце концов Полански поступил в Национальную киношколу Польши, женился и в 1960 году смог снять свой первый полнометражный фильм "Нож в воде". От него ушла жена, он переехал во Францию, и в конце концов он провел время в Лондоне, также снимаясь в фильмах, несмотря на то, что почти не говорил по-английски.]


Вскоре после этого Роберт Эванс из Paramount Pictures пригласил меня в 1967 году в Голливуд на съемки моего первого американского фильма: “Ребенок Розмари”. Это было неудивительно: меня уже называли режиссером фильмов ужасов из-за “Отталкивания”. Я никогда специально не собирался концентрироваться на этом жанре — просто он казался самым продаваемым, когда я был на мели, — но, как это часто случается, случайный выбор оборачивается предысториями, которые окрашивают всю нашу дальнейшую жизнь.


Я женился на Шэрон в 1968 году в Лондоне, хотя мы уже решили жить в Калифорнии. “Ребенок Розмари” имел огромный успех. Казалось, все получалось.


Затем произошли события 1969 года, из-за которых все, чего я достиг, показалось бессмысленным и тщетным. После этого Калифорния стала невыносимой. Я вернулся в Лондон, чтобы жить и работать. Хотя я со всей энергией погрузился в профессиональную деятельность, мои следующие две картины, “Макбет” и “Что?”, оказались неудачными. В 1973 году Роберт Эванс снова пригласил меня в Голливуд, на этот раз на съемки фильма “Китайский квартал”.


Я был полон опасений по поводу возвращения в Калифорнию, но простая правда в том, что мне нужны были деньги, а также успешная картина, если я хотел выжить в своей профессии. Как только я начал работать, все пошло хорошо. “Китайский квартал” вышел на экраны в 1974 году и получил одиннадцать номинаций на премию "Оскар"....


[Но] странная запятнанная репутация, казалось, сопровождала меня, частично основанная на тематике моих фильмов, но в еще большей степени на огромной огласке, вызванной убийством Шарон. Меня везде принимали как “законодателя мод” и устраивали бесконечные вечеринки. Мне становилось все труднее и труднее устанавливать значимые отношения с женщинами ....


[Полански продолжает подробно описывать серию неудач в карьере.]


Вот где я был 11 марта этого года, когда обстоятельства моей жизни в очередной раз полностью изменились. Проект Columbia был отменен. Мои итальянские инвесторы в “Пиратах” восприняли широко освещаемые обвинения против меня как сигнал к тому, что они должны подать против меня крупный гражданский иск о взыскании их авансов, иск, который все еще находится на рассмотрении.


Несмотря на все это, продюсер Дино Де Лаурентис в конце мая предложил мне новый проект “Ураган”, который я принял с благодарностью и энтузиазмом и над которым сейчас работаю. Он смог сделать мне это предложение в такое время только потому, что он по-настоящему независим, не подотчетен никаким акционерам. В соответствии с его доверием ко мне, он уже выделил много денег многим, многим людям, которые будут работать со мной над “Ураганом”.


Я надеюсь, обстоятельства не помешают мне оправдать и отплатить за это доверие.


Если у вас возникнут какие-либо дополнительные вопросы, я, конечно, сделаю все возможное, чтобы ответить на них.


Искренне ваш,


Роман Полански


Оценка Полански самого себя, по крайней мере, не была слащавой или жалостливой к себе. Но отчет об испытательном сроке исполняющего обязанности офицера пробации Кеннета Ф. Фэй (и подписанная помощником шерифа Ирвином Голдом), похоже, рекомендовала Полански на Нобелевскую премию мира — или, по крайней мере, на гуманитарную премию Джин Хершолт ’Оскар".


Во-первых, в отчете подробно описывались ранние страдания Полански и трагическая смерть его жены, отмечалось, что Полански никогда не обращался к психиатру, потому что беспокоился, что это “может помешать творческому процессу”. Он допустил, что Полански проявлял “временную недальновидность и утрату нормальных запретов в обстоятельствах близости и сотрудничества в творческой работе, с некоторым случайным алкогольным и наркотическим опьянением” (Квалудес, как он объяснил без тени скептицизма, был прописан ему при смене часовых поясов). Затем он продолжил описывать “физическую зрелость и готовность и провокативность жертвы, а также отсутствие принуждения со стороны обвиняемого и его заботы о беременности”. (По-видимому, интересный новый эвфемизм для обозначения содомии.) Несмотря на мой возраст и показания о том, что я возражал против секса с Полански и что я попросил разрешения уйти, в заключении отчета говорилось: “Имелись некоторые признаки того, что обстоятельства были провокационными, что имела место некоторая вседозволенность со стороны матери”. Другими словами, “команда проституток мать-дочь”, как назвал нас Риттенбанд. “Заключение, - писал он, - создало бы необычную степень стресса и лишений из-за его чрезвычайно чувствительной личности”.


Но этого было недостаточно. Отчет об испытательном сроке включал оценки психиатров, взятых, кажется, из фан-клуба Романа Полански. Один, похоже, воображал себя кинокритиком. “Обвиняемый не только выжил, он одержал победу… и стал одной из ведущих творческих сил последних двух десятилетий.... Возможно, со времен Италии эпохи Возрождения в этом регионе не было такого скопления творческих умов, как в округе Лос-Анджелес за последние полвека… хотя они принесли с собой манеры и нравы своих родных земель, которые в редких случаях отличались от тех, что были на их приемных землях ”.


Не вините мужчину; вините (иностранную) культуру.


New York Times сообщила:


Один психиатр, обследовавший мистера Полански, Элвин Э. Дэвис, обнаружил, что он не был психически болен или с расстройствами, и не имел “сексуальных отклонений”. “Он обладает превосходным интеллектом, здравым смыслом и сильными моральными и этическими ценностями”, - говорилось в отчете о выводах доктора Дэвиса.


“Он не педофил ”, - цитируются слова доктора Дэвиса. “Преступление произошло как единичный случай преходящей недальновидности и потери нормальных запретов в обстоятельствах близости и сотрудничества в творческой работе, а также при некотором случайном алкогольном и наркотическом опьянении”.


В отчете об испытательном сроке был сделан вывод: “Считается, что заключение под стражу обвиняемого, чья собственная жизнь была, казалось бы, бесконечной серией наказаний, может нанести неисчислимый эмоциональный ущерб”.


Письма поддержки от друзей также имели тенденцию косвенно ставить под сомнение его тринадцатилетнюю жертву и ее мотивы. Вы могли видеть белых парней 1970-х годов, кружащих вокруг фургонов.


“На самом деле в Романе очень мало темного или зловещего”, - сказал Джин Гутовски, продюсер многих самых известных фильмов Полански. “Он остался удивительно нормальным и уравновешенным ... Щедрым до безобразия, не заинтересованным в материальной выгоде обладания, он верный и добрый друг, вдумчивый и полностью доверчивый, возможно, чрезмерно. В результате его время от времени использовали молодые и амбициозные женщины, которые чувствовали, что если их увидят с Романом на публике или их имена будут связаны с его именами в колонках светской хроники, это приведет к их продвижению по службе или принесет им известность ”.


Продюсер Роберт Эванс, Paramount Pictures: “Я знаю, какие страдания выпали на его долю, особенно в последние десять лет, и я чувствую, что [пресса] ужасно оклеветала его. Он может попасть в провокационные заголовки, но, за редким исключением, пресса никогда не запечатлевала красоту души Романа ”.


И, пожалуй, самое показательное, режиссер и продюсер Говард Кох: “Я уверен, что ситуация, в которой он сейчас оказался, - одна из тех, которые могут случиться с любым из нас”.


Кстати, осанна исходила не только от мужчин в Голливуде. За пятнадцать лет до того, как она обнаружила, что у Вуди Аллена есть фотографии ее дочери в обнаженном виде, Миа Фэрроу также публично поддерживала Полански.


Как я уже сказал, меня и мою семью не волновало, что Полански был заключен в тюрьму. В этом не было никакой выгоды, и мы не были мстительными. Но видеть сопереживание, проявленное к нему, в то время как нам практически ничего не было предложено, было очень отрезвляюще. В отчете мимоходом упоминалось о письмах ненависти, которые он получал, но также упоминалось письмо поддержки Полански, в котором говорилось: “Мы все должны помочь ему выздороветь, потому что мы у него в долгу из-за его артистизма .... Мы не должны изгонять его из нашего общества ”.


Что касается судьи Риттенбанда, он быстро провел пресс-конференцию в своем кабинете, чтобы объяснить вынесенный приговор. За весь свой опыт Ларри, ни до, ни после, он никогда не слышал о судье, который был бы настолько одержим своим общественным мнением, что фактически проводил сессию вопросов и ответов с прессой. Дело, казалось, переходило в другую фазу, но судья Риттенбанд был полон решимости не уступать центральное место так легко.


Итак, поскольку приговор о прохождении “диагностического исследования” в течение девяноста дней в тюрьме штата Чино вступил в силу и, по-видимому, был одобрен прессой, судья Риттенбанд дал Полански девяностодневный срок, чтобы закончить подготовительную работу над фильмом для фильма Дино Де Лаурентиса "Ураган". Наплевательское отношение Полански, проявленное во время этого отпуска, оказалось его погибелью.


Режиссер должен был отправиться на Бора-Бора для подготовки к съемкам. Вместо этого он остановился в Германии, чтобы попытаться заключить дистрибьюторскую сделку и проверить некоторые возможности кастинга, в том числе свою бывшую возлюбленную Настасью Кински. (В конечном итоге в фильме снялись Миа Фэрроу, Джейсон Робардс в роли мародерствующего белого угнетателя и какой-то парень, который отлично смотрелся без рубашки в роли культурно чистого аборигена. Очень плохая погода. Это все, что вам нужно знать.) Полански случайно оказался в Мюнхене во время Октоберфеста — и он никогда не был из тех, кто избегает вечеринок.


Santa Monica Evening Outlook опубликовала его фотографию, сделанную UPI в окружении группы молодых, привлекательных братьев Улейнов, с подписью: “Кинорежиссер Роман Полански, которому вышестоящий суд Санта-Моники приостановил действие постановления о 90-дневном диагностическом исследовании в государственной тюрьме, затягивается сигарой, наслаждаясь обществом нескольких молодых леди на фестивале Октоберфест в Мюнхене, Германия”.


В то время как Полански протестовал, что фотография была обрезана, и на самом деле все женщины, окружавшие его, также были окружены своими мужьями и парнями, было слишком поздно. Риттенбанд кипел. По его словам, его разыгрывали дураком, и он сказал репортеру из Los Angeles Herald Examiner, что “Роман Полански может оказаться на пути в тюрьму в эти выходные”, добавив: “Когда я отпускал его, я не знал, что фильм невозможно будет закончить за 90 дней". Я действительно чувствую, что, вполне возможно, мне что-то навязали ”.


Полански по приказу судьи Риттенбанда вернулся, и когда он вернулся, судья дал ему девяносто дней на это диагностическое исследование. Как и следовало ожидать, все это сопровождалось очередной шумихой в СМИ и новыми дебатами о том, получал ли Полански заслуженную награду или был жертвой преследования. Судья Риттенбанд гневно дал понять адвокатам, что он один держит судьбу Полански в своих руках, что у него все еще есть власть упрятать его за решетку на пятьдесят лет.


16 декабря — после прощальной вечеринки, на которой присутствовали, среди прочих, Тони Ричардсон, Джек Николсон и Кеннет Тайнан, — Полански был препровожден через толпу фотографов и репортеров в тюрьму штата его адвокатом Уолли Вулфом и Геркулесом Белвиллом, его другом и режиссером второго отдела в нескольких его фильмах. Полански полагал, что судья Риттенбанд в порыве досады сообщил средствам массовой информации дату и время своего прибытия.


Годы спустя, в своей автобиографии, Полански утверждал, что на самом деле нашел определенное удовлетворение в тюрьме, и, хотя в "рагс" просочились различные истории, любезно предоставленные другими заключенными (в том числе история о том, что он пообещал четырехлетней дочери заключенного роль в своем следующем фильме, со зловещим намеком на его любовь к очень маленьким), время, которое он провел там, было относительно беззаботным. “Я чувствовал себя в безопасности и умиротворении”, - написал он.


ГЛАВА 13


В начале десятого класса все было не так. Все. Первое и самое важное, я вернулась в Калифорнию, туда, где я была Девушкой, скучая по своим друзьям и парню в Йорке. Я училась в новой средней школе, где я практически никого не знала, так как мои друзья из младших классов разошлись по другим школам. Я не дружила с популярными девочками, которых мы называли Гуччи. (Дизайнер того времени; у тебя должны были быть эти джинсы, плюс золотые цепочки и серьги-кольца, иначе ты была никем.) Я коротко подстриглась и немного прибавила в весе; я сказала себе, что хочу выглядеть по—другому — и я так и сделала, - но У меня также были некоторые идеи о том, как выглядеть круче. Мне всегда было легко получать хорошие оценки, но теперь оценки ничего не значили. Мне стало уютно с the stoners — группой ребят с низким давлением, которые никогда не задавали мне никаких вопросов, частично потому, что они не знали о том, что произошло за последний год, но также и потому, что им было все равно. В каком-то смысле мы теряли себя в наркотиках, но все еще находили большое утешение друг в друге. Моя мать постоянно беспокоилась обо мне, но чувствовала себя бессильной помочь. Как она сказала мне много лет спустя, ее отношение ко мне в то время было таким: “Что я могу для тебя сделать? Могу ли я дать тебе больше? Как я могу сделать тебя счастливой?” Это было полное, тотальное чувство вины.


Я не думаю, что эта эскалация разыгрывания была сознательным выбором, но я была зла на весь мир и, отбросив все мысли о том, чтобы стать актрисой, я больше не хотела быть милым маленьким ребенком.


Не то чтобы мне нужно было беспокоиться об этом. До того, как мы узнали, что суда не будет, моя мать была очень обеспокоена: за год я выросла и выглядела намного старше, и она чувствовала, что, хотя на момент нападения я выглядела моложе тринадцати, теперь меня действительно можно было принять за подростка, которому было по меньшей мере шестнадцать или семнадцать. Это сделало бы прессу еще более враждебной и сделало бы более правдоподобной версию о том, что Полански предположил, что я совершеннолетняя.


Я стала легче расстраиваться по любому поводу и проводила много времени, плача в своей спальне. Я не хотела быть в Калифорнии, я не хотела ходить в школу… Я просто хотел сойти с этого поезда в Сумасшедший город.


Когда моя мать сказала мне, что Полански заперт в тюрьме и проходит психиатрическое обследование, я не испытал ни малейшего чувства удовлетворения или торжества справедливости. Совсем наоборот. Я хотел, чтобы никто никогда не узнал. Я постоянно сомневался в себе по поводу той ночи. Почему я не оказал больше сопротивления? Почему я выпил? Почему я принял Кваалюд? Я была уверена, что смогла бы заставить его остановиться. Я знаю, что это было нерационально, но я чувствовала ответственность за все это. После нескольких месяцев этого я пришел к пониманию того, что обвинять себя было неправильно и бесполезно, поэтому я решил как бы отложить эти чувства в сторону, запереть их в коробку. Когда мама рассказала мне о Полански, я кивнул и просто ушел.


Я был полон решимости продолжать жить. Но это превратилось бы в жизнь “отвернись”.


• • •


Полански был освобожден из тюрьмы штата Чино 29 января 1978 года, отсидев сорок два дня. Психиатрическое заключение Чино было, пожалуй, даже более лестным, чем первоначальный отчет об испытательном сроке. Я уверен, что он был образцовым заключенным. И все же совершенно ясно, что тюремные чиновники были не более невосприимчивы к власти знаменитости, чем обычная фанатка.


Филип С. Вагнер, главный психиатр Чино, изобразил заключенного Полански скорее жертвой, чем насильником. “Не было никаких доказательств того, что преступление каким-либо образом характеризовалось деструктивным или бесчувственным отношением к жертве”, - написал он. “Отношение Полански, несомненно, было соблазнительным, но тактичным. Отношения с его жертвой развивались от профессионального отношения к игривому взаимному эротизму.... Полански, похоже, в то время не осознавал, что он был вовлечен в уголовное преступление, единичный пример наивностиé, необычной для зрелого, искушенного мужчины.”


Не то чтобы я был не согласен с большей частью этого утверждения ... но “взаимный эротизм”? “Единичный пример наивности é”? Пожалуйста.


Когда чиновники из “Чино" освободили Полански менее чем на половине девяностодневного "срока” и сказали, что диагностическое исследование завершено, пресса была недовольна. А когда пресса была недовольна, был недоволен и Риттенбанд. Он вызвал адвокатов к себе в кабинет для еще одной бешеной скачки.


У Ларри не было официальной роли в последующих переговорах, но он был там, как он сказал бы, чтобы внести совесть во весь этот хаос — напомнить им, что есть девушка, вся жизнь которой может зависеть от их решений. 31 января 1978 года, за день до того, как Роман должен был вернуться в зал суда к судье Риттенбанду, адвокаты ответили на вызов судьи. Как обычно, Гансон и Далтон заняли два места перед столом Риттенбанда, а Ларри занял свое место сбоку от большого стола, рядом с судьей.


Ларри вспоминает, что судья Риттенбанд начал сердито и напыщенно читать им лекцию о том, что он не позволит Полански издеваться над судами. Когда зазвонил его интерком, Риттенбанд прорычал своей секретарше, что он дал ей указание не прерывать его ни при каких обстоятельствах, и теперь она прерывает его.


“Сэр, ” сказала она по внутренней связи, “ у телефона Билл Фарр”.


Уильям Фарр был молодым (ныне покойным) репортером Los Angeles Times, и он следил за этим делом. Известный среди коллег-журналистов своей смелостью — он отбывал тюремный срок во время суда над Мэнсоном за отказ раскрыть источник в одной из своих статей о семье, в которой говорилось о заговоре с целью убийства Элизабет Тейлор и Фрэнка Синатры, — он также, по-видимому, был доверенным лицом Риттенбанда. Когда Фарр позвонил, разговор между судьей, Гансоном и Далтоном прервался. “Да”, - сказал он. “Я отвечу на звонок”.


Гансон и Далтон шептались друг с другом, чтобы не мешать Риттенбанду звонить по телефону. Ларри (как он объяснил мне позже) не мог принимать участие в их разговоре там, где он сидел, поэтому, не выходя из комнаты или затыкая уши пальцами, он не мог не слышать разговор между Фарром и Риттенбандом. Ларри показалось, что они были вовлечены в процесс принятия решений на каком-то высоком уровне — но как это могло быть? Один из звонивших был судьей, который вынес решение по делу, а другой - репортером.


“Нет! Нет! Нет! Я собираюсь сделать то, что я сказал вам, что сделаю, и я собираюсь придерживаться этого”, - сказал судья Риттенбанд. “Нет, я еще не сказала адвокатам!”


Гансон и Далтон, сидевшие там от нечего делать, неловко заерзали на своих местах. Они не могли слышать, что судья говорил в трубку, и понятия не имели, что происходит. Ларри был ошеломлен. Риттенбанд получал совет от репортера? Почему? Одно дело играть перед средствами массовой информации; совсем другое - быть разыгранным средствами массовой информации. Ларри также было ясно, что Риттенбанд и Фарр продолжают разговор, начатый в другое время.


Телефонный разговор судьи Риттенбанда продолжался полчаса. Адвокаты продолжали сидеть и ждать. Судья не проявлял никакого смущения по поводу того, что он делал. Если уж на то пошло, он, казалось, немного выпендривался перед адвокатами: Эти парни из прессы, они не могут насытиться мной! Вдобавок ко всему, он был больше обеспокоен потребностями репортера, чем потребностями адвокатов. “Я не собираюсь принимать это во внимание”, - сказал он. “Я объявлю об этом завтра со скамейки запасных, и вы сможете уложиться в свой срок”.


Ларри слышал голос Фарра, но не мог разобрать, что он говорил судье.


Теперь уже громче, чтобы Гансон и Далтон могли слышать, Риттенбанд продолжил: “Я этого не делаю, потому что, если бы я так поступил, все бы меня серьезно раскритиковали, а я не собираюсь подвергаться критике за то, что помогаю ему”.


Ошарашенные адвокаты посмотрели друг на друга. Он действительно вел этот разговор у них на глазах?


Опасаясь критики в прессе, Риттенбанд снова сменил курс. Сорока двух дней оказалось недостаточно. Вместо этого он решил назначить Полански неопределенный срок. Это означает именно то, на что похоже: продолжительность предложения не прописана. Это может быть неделя. Это может быть пятьдесят лет.


Увидев недоверчивые взгляды на лицах адвокатов, Риттенбанд поспешил успокоить их: “Не беспокойтесь об этом”, - сказал он. “Я хочу, чтобы люди думали, что я суровый исполнитель приговора. Итак, мы сделаем это, и когда внимание будет отвлечено от дела, вы, — указывая на Далтона, — подадите прошение об изменении приговора, и я приговорю его к отбытому сроку. Я изложу это завтра ”.


Они были ошеломлены. У Полански были блестящие отчеты об испытательном сроке. Риттенбанд уже согласился на отбытый срок. Затем, после небольшого накала в прессе и язвительного замечания одного репортера, судья изменил свое решение.


В наши дни любой человек, осужденный за “незаконное половое сношение”, мог отсидеть максимум четыре года (не то чтобы осужденные отсидели почти столько даже тогда; срок наказания обычно составлял шесть месяцев или меньше). Но тогда, в 1978 году, приговор в пятьдесят лет был теоретически возможен. Если стороны согласятся на неопределенный срок, Роман Полански может, по прихоти судьи, оказаться в тюрьме до конца своей жизни.


Далтон, Гансон и Ларри оцепенело прошли в кофейню при здании суда и заказали кофе. После долгого молчания Далтон повернулся к Гансону и спросил: “Должен ли я ему доверять?” Гансон стрельнул в него взглядом. “О, я не понимаю, почему бы и нет”, - сухо сказал он. “Ты доверяла ему раньше”.


Далтон выглядел усталым. “У меня есть клиент, который сидит в моем офисе и ждет, когда я сообщу ему, что произошло. Мне лучше рассказать ему ”. Он подошел к телефону-автомату. Он поговорил со своим клиентом.


Как позже рассказал Полански, на дневной рейс British Airways в Хитроу оставалось одно место. Он купил его.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


ГЛАВА 14


ПОЛАНСКИ БЕЖИТ В ПАРИЖ


Джексонвилл (ил.) Курьер


2 февраля 1978


ЛОНДОН (AP): Лондонские вечерние новости сообщили, что нашли режиссера Романа Полански в его доме в Париже после его бегства из Калифорнии, чтобы избежать приговора за сексуальные отношения с 13-летней девочкой. Его экстрадиция в Соединенные Штаты представляется маловероятной.


В вечерних новостях сообщили, что слуга в резиденции Полански во французской столице сказал репортеру: “Да, мистер Полански прибыл сюда этим утром. Он очень устал и спокойно отдыхает. Он не болен, просто устал ”.


44-летний режиссер “Ребенка Розмари” и “Чайнатауна” прибыл в лондонский аэропорт Хитроу в среду утром на британском авиалайнере из Лос-Анджелеса, но репортерам впоследствии не удалось его разыскать.


Скотленд-Ярд сказал, что его не искали.


“Он не совершил никакого преступления в Британии, и, насколько я знаю, мы не получали никаких сообщений из Америки о нем”, - заявил представитель Ярда.


Полански является гражданином Франции, по сообщениям, у него есть дома как в Лондоне, так и в Париже, и прокурор, ведущий его дело в Калифорнии, предположил, что он направлялся во Францию, где он был бы в безопасности от экстрадиции. Друзья в Париже указали, что разговаривали с ним в Лондоне, но сказали, что не знают, каковы его планы. Граждане Франции не могут быть экстрадированы из Франции ни по какому обвинению.


Полански не явился на оглашение приговора в Санта-Монику, Калифорния, в среду. Его адвокат Дуглас Далтон объявил в переполненном зале суда: “Сегодня утром мне позвонил мистер Полански и сообщил, что его здесь не будет .... Я не верю, что он в Соединенных Штатах ”.


Судья Верховного суда Лоуренс Дж. Риттенбанд выдал судебный ордер на арест режиссера и удовлетворил просьбу Далтона о предоставлении времени, чтобы попытаться убедить его вернуться. Судья назначил еще одно слушание на 14 февраля, где он мог бы заочно приговорить Полански.


Далтон сказал, что “приложит все усилия”, чтобы его клиент вернулся к тому времени ....


1 февраля 1978 года — в день, когда Полански должен был явиться в суд и судья должен был принять сделку о признании вины, — произошла бурная деятельность. Кто-то сказал Ларри: “Его здесь нет. Он ушел.” Ларри подошел к Далтону и спросил, что происходит, но Далтон, верный форме, проигнорировал его. Затем Ларри спросил Гансона, который сказал: “Полански пропустил”. Ларри спросил, что произойдет. Гансон ответил: “Я не знаю”.


В суде Далтон сказал, что ему позвонил Полански и сообщил, что его не будет там в тот день. Риттенбанд спросил: “Что он вам сказал?” и Далтон сослался на конфиденциальность отношений адвоката и клиента. “Вы сказали [Полански] вернуться и явиться для вынесения приговора?” Спросил Риттенбанд. Далтон ответил: “Ваша честь, я выполнил все свои обязательства”.


Ларри сказал, что можно было почти видеть, как пар выходит из ушей Риттенбанда.


Как бы то ни было, примерно неделю спустя Далтон позвонил Ларри и сказал ему, что собирается подать ходатайство о дисквалификации Риттенбанда, и попросил его прочитать его и сказать, считает ли он заявление точным. Он уже попросил Гансона сделать то же самое. Они оба согласились просмотреть черновик и ответить на него. Отсутствие профессионализма Риттенбанда было единственным, с чем все стороны могли согласиться.


Риттенбанд подал ответ на ходатайство, в котором оспаривал выводы и настаивал, что может продолжать действовать справедливо. Хотя он не признал никаких нарушений, он, тем не менее, отказался от участия в деле. Он спас себя от дисквалификации, но эффект был тот же, и это было то, что имело значение: он был отстранен от дела. До конца своей жизни он так и не справился со своей яростью, так и не признал, что в его поведении судьи было что-то неподобающее. Более десяти лет спустя, отвечая на вопрос о побеге Полански, судья сослался на побег Гилберта и Салливана Микадо, где лорд Верховный палач составляет “маленький список” потенциальных казненных, цитируя: “Он у меня в списке. Он у меня в списке ”. Риттенбанд неизменно высмеивал обвинения вплоть до своей смерти в 1993 году.


Пройдет тридцать лет, прежде чем Полански будет предъявлено обвинение в уклонении от уплаты залога или неявке в суд — и это было во время его ареста и попытки экстрадиции в 2009 году. Роджер Гансон продолжал работать в офисе окружного прокурора до тех пор, и он ясно дал понять, что не будет предъявлять Полански обвинения в этих преступлениях.


Моя семья никогда не знала о каких-либо проблемах со сделкой о признании вины, поэтому для моей матери стало неожиданностью, когда Ларри сказал ей, что Полански уехал из страны. Но после того, как он объяснил, что произошло, она, конечно, поняла почему. Она почувствовала облегчение и радость. Она подумала, что я получил то, что хотел. Однажды, когда на меня оказали давление, чтобы я сказал, что, по моему мнению, с ним должно произойти, я ответил, что, по моему мнению, ему следует покинуть страну. На самом деле я не хотела, чтобы с ним что-нибудь случилось; просто это был единственный ответ, который пришел мне в голову. Когда моя мама сказала мне, что он ушел — ну, я не назову это одним из самых счастливых дней в нашей жизни, но, безусловно, это был день, наполненный величайшим облегчением. Дышать воздухом стало немного легче. Мне никогда не приходило в голову задавать вопросы о том, что произошло. Все, о чем я мог думать, было: СВОБОДНОЕЕЕЕДОММММММ. Больше не буду рассказывать свою историю. Больше не увижу, как в газетах меня называют “девушкой-жертвой секса”. В то же время, думаю, в глубине души я знала, что когда-нибудь, так или иначе, мне придется иметь дело со всем этим снова. Но у меня было примерно такое же чувство будущего, как у бигля: я жил настоящим, и, может быть, на пять секунд в прошлом, и на пять секунд в будущем. Так что, ладно, рано или поздно возникли бы проблемы, но сейчас я мог продолжать жить своей жизнью.


Но какой именно была та жизнь? Это, конечно, не было бы актерством или моделированием. Я мог видеть заголовки: “Девушка-жертва секса получает роль в ситкоме”. Ну что ж, подумал я про себя. Ну что ж, и это было все. В течение года моя жизнь находилась в режиме ожидания; последнее, что я хотел делать, это продолжать беспокоиться о будущем.


Это был год выхода песни Флитвуда Мака “Don't Stop”:


Если твоя жизнь была плоха по отношению к тебе,


Просто подумай, что будет завтра.


Летом после десятого класса я вернулась в Йорк, взяв с собой Кристал, мою подругу из команды по гимнастике. Со всем превосходным здравым смыслом наркоманки на тренировках я решила, что пришло мое время расслабиться. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда моя жизнь начала рушиться. Какие бы наркотики я ни смогла найти, что ж, я бы принимала их. Каких бы парней я ни смогла найти, я бы тоже принимала их. Бостон вышел со своим гимном moving on “Не оглядывайся назад”. Я не собирался.


Я вышел из-под контроля. Папа, по понятным причинам, беспокоился о том, каким плохим примером я стала для своих младших сводных братьев, а Джен (теперь официально моя мачеха) надоело убирать за мной пивные бутылки и переполненные пепельницы, которые она находила в моей комнате. У меня все еще был мой парень Джон (и иногда Джимми, если Джона не было рядом), но именно мой друг Джоуи отвез меня домой, когда я была настолько пьяна, что не могла стоять: он отнес меня на крыльцо, позвонил в дверь и убежал, как раз вовремя, чтобы не увидеть, как мой отец открывает дверь, а я блюю ему на ботинки. Папа не был счастлив. Это были хорошие туфли.


Мы с отцом обожали друг друга, но после Полански наши отношения уже никогда не были прежними. Не то чтобы он каким-то образом обвинял меня в изнасиловании — он не проявлял ничего, кроме поддержки, сострадания и, ну, в общем, отеческих чувств. Но я превратилась из папиной маленькой девочки в эту воинственную, угрюмую бунтарку без причины, и даже при том, что он склонен был обвинять мою мать в моем безрассудстве, я была огромной занозой в его заднице. Меня возмущали его попытки обуздать меня, и он был недоволен тем, как мое неуправляемое поведение расстраивало его счастливый дом. Он просто не хотел мириться с моим дерьмом. Кто бы?


То лето было в значительной степени предвестником одиннадцатого класса. К середине учебного года мой ритуал стал таким: мама высаживала меня у задней двери школы; я выходил прямо через парадную дверь с Кристал; мы садились на автобус до ее дома; мы тусовались и курили травку весь день.


Вокруг было много и более тяжелых наркотиков: кокаин, квалюды и ЛСД было легко найти, и я был рад использовать все, что попадалось мне под руку. На парковке продуктового магазина "Ральфс" было много скоростей, и моя мать и тренер по гимнастике были рады видеть, что я сбросила тот вес, который набрала. (Я все еще приходила на тренировку, даже когда не появлялась на занятиях.) Имея проблемы с изображением тела, как у любой девочки-подростка, я задавалась вопросом, будут ли они действительно возражать, что я была на скорости. Разве хорошо выглядеть и хорошо выступать не было важнее? В конце концов, я ходила в школу только для покупает наркотики. К тому времени, когда администрация позвонила маме в июне, чтобы сказать ей, что я не была в школе с марта, я потихоньку сдала экзамен на соответствие требованиям и мне удалось его сдать, несмотря на то, что накануне я до двух часов ночи употребляла кислоту. Я успешно закончила школу. Она была разочарована, но что она могла поделать? Она знала, как сильно я это ненавидела, и, черт возьми, я ни за что не собиралась возвращаться. С другой стороны, меня перевели на класс выше, когда я пошла в детский сад, и теперь я закончила школу раньше. Я притворилась, что интересуюсь общественным колледжем, чтобы сгладить ситуацию.


Никто из моих друзей не был по-настоящему добросовестным наркоторговцем: мы использовали большую часть того, что покупали, а остальное продавали, чтобы прокормиться. (Ладно, может быть, мы были наркоторговцами, но не очень хорошими.) Я много курил, время от времени спотыкался, превышал скорость и перешел на кокаин и квалюды. Я думал, что все это было чертовски хорошо, как и люди, с которыми я общался. Может быть, я пытался справиться с тем, что случилось со мной годом ранее. А может быть, и нет. Может быть, мне просто нравилось получать кайф. Не стоит переоценивать прихоти девочки-подростка, сидящей на наркотиках.


Мне удалось скрыть от матери свою жизнь наркомана-прогульщика. Чтобы доставить ей удовольствие и, возможно, создать впечатление, что я полностью здоров, я согласился на рекламу Kool-Aid. Мне не хотелось этого делать — я просто хотела потусоваться со своим парнем и повеселиться, — но мы сделали фотографии для нового снимка головы, и я пообещала маме, что приду на встречу. Я написала реплику перед уходом и получила роль, которая преподала мне этот о-о-очень ценный урок: ты нравишься людям, когда ты под кайфом!


Я тусовался со своей сплоченной группой друзей — Кристал, Бретт, Крейгом, Роном и несколькими другими. Мы все делали вместе. Оглядываясь назад, я полагаю, очевидно, что я прятал свою боль под маской хладнокровия. Наркотики, конечно, были спасением, но часто никакое количество курящей дури или зажигающей Aerosmith не помогало мне.


• • •


Однажды днем в Тафте (моя старшая школа) мой друг Рон должен был подвезти меня домой, но вместо этого меня подвез его друг Крейг. В машине было больше подростков, чем сидений. Итак, моим решением было сесть Крейгу на колени. И так начались отношения, которые продолжались, время от времени, в течение следующих восьми лет. Крейг был, прямо скажем, красив. У него были растрепанные грязно-светлые волосы, длинные бакенбарды и васильково-голубые глаза. Он был идеальным плохим парнем 1970-х, чем-то вроде шестнадцатилетнего Берта Рейнольдса. Он сломал обе ноги в аварии на грязном велосипеде, что означало, что он провел месяцы на тяге, поднимает тяжести, чтобы накачать верхнюю часть тела. Когда мы встретились, он жил в квартале от меня со своей матерью. Я слышала ужасные истории о его отце до их развода. Он был из тех мужчин, которые запирали кухонные шкафы, потому что считали, что его дети слишком много едят. В какой-то момент он продал велосипед Крейга, предположительно, чтобы заплатить за ремонт сломанной двери (которую так и не починили). В другой раз, чтобы преподать своему сыну какой-то урок, он отдал собаку Крейга, когда тот уезжал на выходные. Не думаю, что я когда-либо знал настоящее имя отца; мама Крейга называла его просто “Гитлер”.


Крейг знал, где достать наркотики, и знал, что я хочу их; мы часто накуривались. В то же время он был чрезвычайно компетентен в механике: он мог починить любую машину. Он стрелял из пистолета и ездил на грязных велосипедах, и он научил меня делать все эти вещи тоже. Мы ходили в поход в пустыню, чтобы кататься верхом и стрелять. Выпивка / наркотики / грязные велосипеды / оружие: отличное сочетание. Однажды, после дня, проведенного на пляже, мы остановились в каньоне Малибу, чтобы я мог пописать на обочине дороги. Меня укусила гремучая змея, когда я продирался сквозь кусты и даже не осознал этого. Однако, с положительной стороны, я была с парнем такого типа, который многое повидал за свою короткую жизнь и не так легко поддавался панике. Он отвез меня в больницу, поскольку парализующий яд неуклонно проникал в мое все более обездвиженное тело. Без проблем. Каким бы иррациональным это ни было, учитывая его склонность к опасности, я всегда чувствовала себя в безопасности с Крейгом.


И все же он мог быть ужасом, и он контролировал — а я никогда не была из тех, кому нравится, когда меня контролируют, даже если это было для моего же блага. Он не был глупым; его выводила из себя моя жизненная цель, которая на тот момент заключалась в том, чтобы выполнять как можно меньше работы. Было много выпивки, криков и побоев — и я старался изо всех сил. Это должно было закончиться, и это заканчивалось несколько раз. Но мы продолжали возвращаться друг к другу. Я ничего не мог с собой поделать. Для меня он был мужчиной.


Я поражен, что в последующие несколько лет не произошло ничего по-настоящему ужасного. Никого не арестовали, и было всего две автомобильные аварии. Ну, три, если считать тот раз, когда я навестил свою сестру Ким в Йорке и поджег ее машину. (У меня кончился бензин, я нашел немного бензина для газонокосилки и залил его в карбюратор, чтобы завести машину, и — ну, все, что я могу сказать, это не делай этого. Но… это могло случиться с кем угодно, верно?)


Был ли я притворщиком? Я никогда так не думал. Выбрал бы я более прямой и узкий путь, если бы не инцидент с Полански? Возможно. Моя мать и Боб, так терзаемые чувством вины, смогли сказать мне только "да". Особенно я помню одно четвертое июля, когда Боб подслушал наши планы облить кислотой и посмотреть фейерверк. Он настоял на том, чтобы сопровождать нас, потому что был обеспокоен. (Он знал, что даже если он остановит нас той ночью, мы просто пойдем и займемся этим в другой вечер.) Он отвез нас в кузове своего грузовика на холмы над домом, чтобы посмотреть фейерверк, и убедился, что мы добрались домой в безопасности. Он и не подозревал, что мы все время капали кислоту. Просто так получилось, что эта ночь была особенно праздничной для этого.


Вы могли бы назвать маму и Боба помощниками, но это все равно что называть лесничих, которые начинают контролируемое сжигание перед сезоном лесных пожаров, “помощниками”. Нет; рейнджеры хотят свести к минимуму неизбежный ущерб. Мама и Боб тоже. Какой бы возмутительной я ни была иногда, я всегда чувствовала заботу. Думаю, без них у меня было бы гораздо больше проблем.


Мой отец был единственным человеком, которого заботила моя успеваемость. Но к этому моменту даже он отказался от мысли иметь склонную к учебе дочь. “Ты должна пойти в колледж, чтобы встретить мужчину, который позаботится о тебе”, - сказал он. Я не слушала, но он был прав. В течение следующих десяти лет, если бы проводились Олимпийские игры по увольнению с работы, я бы выиграла золото. Я была чрезвычайно искусна в получении работы, потому что я была умной и способной. Но потом, как правило, я уволился до того, как меня уволили. Наши отношения постепенно ухудшались. Он мог быть особенно холодным и подлым, когда выпивал. Пытаясь отговорить меня от актерской карьеры, он однажды сказал мне: “В радиусе двадцати миль от твоего дома, должно быть, найдется сотня девушек, у которых больше таланта и они красивее тебя”.


Мы с Крейгом стали жить вместе в 1980 году, когда мне было семнадцать. К следующему лету с меня было достаточно. Я решила отдохнуть от Калифорнии и от Крейга. Я собрала свои вещи в свой Камаро, выгрузила их у мамы, оставила записку на столе на работе и села на самолет обратно в Йорк. Оставаться с отцом в тот момент не было вариантом, поэтому я поехала погостить к своей сестре на ее ферму за городом. Это было еще одно лето вечеринок, накуривания, наблюдения за репетицией группы в заброшенном скейт-парке, гуляния всю ночь, дневного сна и попыток найти случайную работу, чтобы платить за пиво и Еда. У меня ничего не получалось, поэтому я, наконец, снова отправился в Калифорнию. После того, как я вернулся, я работал на разных работах — кассиром в банке, кассиром по расчету заработной платы, продавцом одежды — и все это мне смертельно надоело. В то время я начала встречаться с грубовато-красивым парнем по имени Рекс, который, как я решила, был моим пропуском из всего. Или, точнее, Рекс и ребенок, которого я носила, потому что очень скоро после того, как мы начали встречаться, я забеременела. Все будет хорошо, подумала я; Рекс позаботится обо мне и ребенке. Я шла к алтарю в своем платье-мешковине 8 мая 1982 года; мой отец отдал меня. Джес родилась в ноябре того года. Десять месяцев спустя, после слишком многих инцидентов, когда Рекс оказывался не там, где обещал, мы расстались. Прошло много лет, и Рекс оказался замечательным мужчиной и отличным отцом. Но в то время ему было девятнадцать. Он застрял с беременной женой, в то время как другие парни развлекались. Теперь, когда у меня родился ребенок, я хотела остаться дома, но мне нужно было найти способ позаботиться о Джесе и о себе. Поэтому я нянчилась с соседями по дому, пока он не подрос и не пошел в детский сад.


И вот в чем дело. Каким бы незрелым ни было мое мышление в то время (эй, я знаю, что будет проще, чем работать — ребенок!), появление Джес действительно спасло мне жизнь. В моей жизни появились ответственность и цель. В то же время мои друзья начали употреблять более тяжелые наркотики. Бесплатное питание было последней новинкой, и это имело последствия. Такие последствия, как арест, зависимость. Есть некоторые вещи, которые ни одна девушка не должна делать, чтобы приобрести привычку. Я знал людей, которые делали такие вещи.


Рождение ребенка было не совсем совместимо с таким образом жизни, поэтому я бросила все, кроме случайного косяка или пива. После того, как мы с Рексом расстались, я жила дома с мамой, но более или менее проводила каждую ночь с Крейгом, с которым мы снова сошлись и который жил всего в миле от нас. Джес был как новая игрушка для всех; он был милым и покладистым ребенком, и люди хотели быть с ним. Я была с ним днем, а ночью ложилась спать у Крейга.


Рекс проводил две или три ночи в неделю с Джесом; возможно, он сам все еще был ребенком, но он хотел этого ребенка и совсем не был рад, что я захотела развестись. Но я думал — я знал — Джесу было лучше с Рексом или моей мамой, чем со мной и Крейгом. Крейг на самом деле не хотел быть отцом, поэтому, даже если я была зависима от него, мое рациональное "я" знало, что в долгосрочной перспективе эти отношения были плохой идеей (не то чтобы у меня не возникло несколько еще худших идей позже ...). Мы с Крейгом не могли договориться даже о том, как воспитывать щенка, не говоря уже о ребенке. Было бы лучше, если бы Джес не привязывался к нему. Я знала, что наши отношения не будут длиться вечно.


В течение следующих нескольких лет я попеременно жила с мамой и Джесом, жила с Крейгом и занималась любой работой, которую мне удавалось не бросить. У жизни не было интересной траектории, но у меня были мой сын и мой парень, и моя травка, и мое пиво, и я была в порядке. Когда Джес был достаточно взрослым, чтобы пойти в школу, я решила присоединиться к нему, вроде как, вернувшись в колледж, чтобы стать секретарем по правовым вопросам. Меня не особенно интересовала работа секретаря, но я чувствовала, что, будучи воспитанной адвокатом по уголовным делам и будучи погруженной в детали моего собственного судебного дела со времени ареста Полански, я практически сама была адвокатом.


Я жаждала перемен, и 1985 и 1986 годы дали мне много поводов для желания измениться. Во-первых, жизнь с Крейгом время от времени становилась все более безумной. А потом Нана, которая переехала жить к нам несколько лет назад, часто не принимала лекарства. Для мамы приводить кого-либо в гости было рискованно. Нана сидела там, курила и пила свое шабли, флиртуя с друзьями Боба. Такое поведение могло бы быть очаровательным, когда речь идет о бойкой Бетти Уайт в эпизоде "Жарко в Кливленде", но мама находила его вызывающим отвращение в реальной жизни. С ней было невозможно жить. В конце концов мама перевезла ее в квартиру в нескольких кварталах отсюда, но она все равно приходила тусоваться каждый день. Ее разум становился все более и более оторванным от остальной ее части, пока не покинул ее полностью, и я пришел домой, чтобы найти ее тело, лежащее на полу моей спальни. К тому времени, когда я добрался домой, скорая помощь, поняв, что реанимировать ее невозможно, уже уехала, а мама опустилась на колени рядом с ней и начала скандировать “Ом Мани Падме Хум”, убеждая ее идти к Свету. Я думаю, что она была в значительной степени в тот момент на светофоре я сказал маме, что, по-моему, она может остановиться. Это был не самый подходящий момент. Парамедики констатировали смерть Наны и вызвали коронера, и нам пришлось ждать более четырех часов. Я такой: “Насколько коронер занят? Неужели все население Вудленд-Хиллз упало сегодня в обморок?” Я никогда раньше не видел мертвеца. Нане было всего шестьдесят два. Сорок лет седации и психотропных препаратов взяли свое. Но эта женщина была якорем в моей жизни, всегда была дома, чтобы помочь с Джесом, ругала Крейга, если он плохо обращался со мной . Я любил ее. Мама была в шоке несколько дней. Вскоре я узнала, каково это - выбирать гроб, тащиться по грязному кладбищу под проливным дождем — вещи, на которые моя мать едва могла заставить себя пойти. Это был первый раз, когда мне пришлось заботиться о своей матери, чему неплохо научиться.


Было что-то в скучной школе юридических секретарей, зашедших в тупик отношениях и смерти сумасшедшей женщины, которая, тем не менее, заботилась обо мне все мое детство, что в совокупности делало меня еще более неустойчивой и склонной к саморазрушению. После нескольких рюмок мы с Крейгом начинали приставать друг к другу, и позже мне становилось все труднее мириться. Некоторые ночи заканчивались синяками под глазами или разбитым стеклом. Должен сказать, я всегда был тем, кто наносил удар первым. Когда мы наконец расстались навсегда, это было не совсем по-дружески. Он выбросил коробку с моими вещами на мой передний двор. Я был рад увидеть свою винтовку, но он оставил наш мотоцикл и нашу собаку - единственные вещи, которые меня действительно волновали. Не то чтобы я ничего не получила от наших отношений — из-за Крейга и количества дырок, которые мы оба проделали в стене, я стала очень хороша в шпаклевке.


Одна из моих подруг, Викки, оплачивала свое обучение в нашей юридической школе для секретарей моделированием обнаженной натуры — и с моим менталитетом "Я попробую все, что угодно" в то время, когда фотограф сказал, что, по его мнению, мои снимки будут продаваться в Penthouse, я был рад услужить. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что они попали в журнал, по сравнению с которым Penthouse выглядел как New York Review of Books. Я выложился по полной, нацепив улыбку и немногое другое.


С одной стороны, это было немного глупо. С другой… что ж, только что отпраздновав свой пятидесятилетний юбилей, я довольно рад, что у меня есть фотографии моей горячей двадцатидвухлетней "я". Каждая женщина должна. (Хотя, по общему признанию, каждая женщина не должна продавать их журналу.) Мне даже не нужны были деньги; в основном я искала приключений. Но, возможно, была какая-то маленькая часть моего мозга, которая наслаждалась возвращением того, что принадлежало мне. Если бы парень собирался использовать меня, чтобы получить удовольствие — как это сделал Полански много лет назад — что ж, по крайней мере, сейчас я бы принимала решение и тоже что-то из этого получала.


В то время у меня был роман, который делал нас с Крейгом похожими на Оззи и Харриет. Кайл был красивым молодым парнем, который клялся, что мы созданы друг для друга. У него и раньше были кое-какие неприятности, и к тому времени, когда мы начали встречаться, он тайно вернулся на тот путь, к наркотикам и преступности. Мы безумно любили друг друга, но этого было недостаточно, чтобы спасти его. Он использовал и воровал, и люди замечали.


Даже моя мать — не самый наблюдательный человек в мире — начала замечать пропажу вещей, когда он навестил меня. Он неизбежно оказался в тюрьме. Нормальный человек в тот момент, возможно, почувствовал бы облегчение. Но нет: В моем бредовом состоянии я воспринял это как знак того, что, хотя друзья и общество хотели разлучить нас, нам суждено было быть вместе. Мы были против всего мира. Я просто знала, что наша ситуация совершенно уникальна в истории современной цивилизации. Поэтому я вышла за него замуж — в здании суда, до того, как его приговорили к некоторому сроку тюремного заключения. Все мы, тюремные невесты, все мы проигрываем в голове эту песню из “Вожака стаи”: “Они все думали, что он плохой / Но я знала, что ему грустно ...”


Поскольку вести себя так, как я вел, было необходимо вдали от матери, я проводил много времени с Викки. У нее был сосед по имени Дейв. История, которую он рассказывает, заключается в том, что он увидел мою фотографию в доме Викки; мы позировали рядом с нашими байками и оружием в руках, одетые в ковбойские сапоги и бикини. По сообщениям, Дейв увидел фотографию, указал на меня и сказал: “Я собираюсь жениться на этой девушке”. Викки только рассмеялась.


И у нее были на то веские причины. В то время Дейв был двадцатилетним плотником, а также барабанщиком у моего старого друга, который также жил в многоквартирном доме. Он был профессиональным рогоносцем, у него было множество подружек; он проводил ночи в Голливуде в "Рэйнбоу“ и выглядел соответственно: штаны-парашют, банданы на ногах, ожерелье из ракушек пука с подвеской ”69". Он неустанно преследовал меня. Однажды он последовал за мной в ванную, чтобы изложить свою правоту — в то время как “бывшая” и не слишком довольная нынешняя подружка сидели в гостиной. Но почему-то это было скорее забавно, чем противно. Мы стали друзьями.


Вскоре я тоже стала встречаться с Дэйвом — что-то вроде дружеской ситуации (не редкость для женщин, у которых мужья внутри семьи). Но я не могла воспринимать его всерьез; у Дэйва была такая сумасшедшая история. Однако Дейв признался мне в любви и пытался доказать это мне, будучи преданным, как немецкая овчарка. Однажды мы сидели в моей машине и разговаривали, и я упомянул Кайла примерно в четырехсотый раз, и Дейв сказал: “Знаешь, в чем твоя проблема? Ты просто слишком горд, чтобы признать свою неправоту”. Он был прав. Я выставлял себя полным идиотом. Это был мой особый талант. К этому времени мы с Кайлом знали, что все кончено. Поэтому мы покончили с этим. Мы оба устали.


По крайней мере, я так думал. Очевидно, я еще не насытился драмой. Пока все это происходило, моя мать, которая рассталась с Бобом и начала продавать недвижимость в Калифорнии, начала поговаривать о том, чтобы забрать свои заработки и найти жилье на гавайском острове Кауаи — место для всех нас. Я считала, что это была несбыточная мечта, и в то время у меня не было намерения переезжать. Но Рекс подумал, что я могу, и что я заберу нашего сына с собой. Это положило начало переговорам об опеке.


Я испытала более чем небольшое облегчение, когда обнаружила, что изначально не состояла в законном браке с Кайлом. Я узнала об этом случайно, когда Рекс вручал мне документы об опеке. Тогда у меня не было намерения переезжать, но как только мне подали документы, я, как обычно, получил ответ “никто не собирается указывать мне, что делать” и подал ему обратно. Пока мы деловито терзали друг друга, я узнала, что быстрый развод, который мы получили несколько лет назад в Доминиканской Республике, не был признан в Соединенных Штатах, что на самом деле мы с Рексом все еще были женаты. Итак, мы заключили перемирие, уладили наши разногласия, что включало в себя настоящий развод, и мне очень повезло, что мой брак с Кайлом был признан недействительным. Я, вероятно, был единственным человеком в том калифорнийском суде, который получил развод и аннулировал брак в один и тот же день. Ах, романтика!


Но я еще не совсем покончил со своей слабостью к плохим парням. До того, как я встретил Дэйва, его арестовали за продажу десятицентового пакетика травки, и теперь он должен был отбывать наказание. В ночь перед тем, как его отправили в окружную тюрьму, которую все называли Кэмп Снупи, мы поцеловались так, что, я знала, это заставит меня вспомнить его, когда он уйдет. Дэйв отсидел два месяца в тюрьме — странно, что и Кайл, и Дэйв были в лагере Снупи в одно и то же время. Кайл знал Дэйва и ненавидел его, поскольку он начал приглашать меня на свидание, как только Кайл ушел. К счастью, Кайл понятия не имел, что Дейв был там. Дэйв знал, но Дэйв был под минимальной охраной, и их пути никогда не пересекались.


Дэйв отсидел два месяца из своего трехмесячного срока и вышел на свободу в свой двадцать первый день рождения. Мы отпраздновали это, сходив в бар и купив ему его первое легальное пиво.


Прощальный поцелуй и пиво по случаю возвращения домой переросли во что-то серьезное: после похода в День труда он переехал к нам. Дэйв хотел большую семью. Меньше чем через год я забеременела. Казалось, все налаживалось. Я все еще была в какой-то степени тусовщицей, но тусовщицей с работой — секретаршей в компьютерной компании — и мужчиной, которого я любила. Это было ранней весной 1988 года.


Однажды кто-то позвонил на работу и попросил поговорить с Самантой. Поскольку секретаршу в приемной, где я работала, тоже звали Саманта, возникла некоторая путаница. Подождите, они хотели поговорить с Самантой из-за чего-то, связанного с Романом Полански? Кто? Что?


Но я не был смущен. Я знал, что через десять лет после того, как Полански навсегда ушел из моей жизни, он вернулся.


Следующее, что я помню, была моя фотография в дерзком британском таблоиде Sunday Mirror, под заголовком "ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ, ПОЛАНСКИ". Фотографы, должно быть, прятались прямо за моим офисом. Неважно, что все “интервью” было выдуманным; что меня действительно расстроило, так это то, что это была еще одна длинная история о “Девушке-жертве секса”, в которой конкретно говорилось, где я работаю и на какой машине езжу, и даже упоминалось, что у меня есть парень.


И что еще хуже: я никогда не рассказывала Дейву. Я рассказала ему сейчас — и должна была объяснить. Будучи на три года младше меня, ему было всего десять, когда эта история попала во все новости. Он слышал об этом, но в его мире это не имело большого значения. До сих пор. Когда он не пытался очаровать симпатичную девушку, Дейв был немногословен. Он говорил мало, но я знала, что он многое чувствовал.


В истории говорилось:


Девушка из секс-скандала Саманта Гейли лишила надежды на возвращение в Америку находящегося в изгнании кинорежиссера Романа Полански. Скандальный кинорежиссер бежал в Париж 11 лет назад, чтобы избежать правосудия за секс с несовершеннолетней красавицей.


Саманта, изображенная прямо на эксклюзивной фотографии Sunday Mirror, никогда не позволит ему забыть пьяный, обезумевший от наркотиков секс, который он ей устроил, когда ей было всего 13 лет.


И, несмотря на недавнюю кампанию, развернутую голливудскими друзьями-суперзвездами Полански, чтобы вернуть его, длинноногая блондинка по-прежнему говорит "нет".


“Он не вернется”, - сказала Саманта. “Только через мой труп. Это мой город, не его, и он ни за что не вернется домой ....”


Газета полностью сфабриковала цитату Ларри: “Мы будем выступать против его возвращения, пока я жив. Можете ли вы представить, с чем ей пришлось расти?” И далее следовал вывод: “... Саманта все еще живет со своей матерью, пытаясь освободиться от длинной тени, отбрасываемой на нее этой грязной интрижкой”.


К моему удивлению, сделанная мной фотография была довольно милой, но текст рассказывал другую историю. В этой статье я была ожесточенной и обиженной, эмоциональной калекой, которая все еще жила со своей матерью. Для пущей убедительности другой фотографией в статье был снимок нижнего белья Эммануэль Сеньер, на тот момент двадцатиоднолетней французской модели / актрисы непревзойденной красоты, на которой Полански должен был жениться. В статье предполагалось, что Полански решил, что пришло время “простить и забыть”, и что новый брак проложит путь к его возвращению в Соединенные Штаты — как будто брак прикрывал изнасилование, как бумага камень.


В некотором смысле, это была пощечина ему и его невесте - мысль о том, что он женится в пиар-целях. Хуже для меня, однако, была мысль о том, что каким-то образом моя жизнь определялась моим опытом с Полански. И именно тогда я почувствовал, что моя жизнь, возможно, впервые, налаживается. Я был в ярости. Я только встал на ноги; жизнь, какой я ее себе представлял, только начиналась. И снова вторжение в личную жизнь, извержение всех ужасных воспоминаний.


Я решил позвонить Ларри. Несомненно, он мог что-то сделать.


Но вскоре после того, как таблоид опубликовал эту историю, произошли две вещи, которые заставили меня ненадолго отложить свой гнев. Во-первых, я обнаружила, что беременна. А потом моя мать, которая на самом деле купила дом на Кауаи, официально пригласила нас переехать к ней — и мы получили бы бесплатную аренду на шесть месяцев.


На самом деле нас ничто не удерживало в Калифорнии, и для Дейва, который был из Ван-Найса, переезд на Кауаи был мечтой. Я нервничал, но как я мог сказать "нет"? Мы понятия не имели, чего ожидать, и думали, что движемся в середину джунглей (что, оказывается, мы и сделали, хотя один из них с 7-Eleven и несколькими другими магазинами).


Я колебался, стоит ли делать такой радикальный шаг, но эта статья все решила. Я бы никогда не избавился от напоминаний о том, что произошло, если бы остался в Вудленд-Хиллз. Дело было не только в распространенности физических напоминаний — старых приятелей по вечеринкам, которые знали мою историю; дом в пригороде, куда я приехала той ночью, взвинченная и опустошенная; дома, холмы и бары, где я пыталась забыться. Это был сам Лос-Анджелес. Было что-то в том, чтобы находиться в культуре, где стремление к вниманию является нормой, где стремление к славе присутствует в мыслях и стремлениях и Пот практически каждого, кого ты встречаешь, это всегда заставляло меня вспоминать Полански.


Пришло время взять Дейва, Джес и мою беременную "я" и начать все сначала в прекрасной анонимности Гавайев.


В октябре 1988 года я переехал на Кауаи, старейший из гавайских островов и, возможно, самый красивый. За эти годы там были сняты десятки фильмов, от Южной части Тихого океана до Парка Юрского периода и "Потомков". Когда я переехал туда в 1988 году, это была нетронутая местность, почти дикая местность, хотя в последние годы она стала убежищем, а иногда и вторым домом для многих людей в индустрии развлечений. (Эта атмосфера дружелюбия к знаменитостям должна быть частью ее очарования, но не для меня; я все еще подозрителен и чувствую себя неуютно среди людей из индустрии развлечений.) Но если сегодня это место, где такие люди, как Бетт Мидлер и Сильвестр Сталлоне, могут спокойно сходить за продуктами, то тогда это было также место, куда я мог пойти без помех. Кауаи также является убежищем для людей, которые хотят уединиться — идеальное, великолепное загородное место, где у вас может быть один или два маленьких секрета— и никто не знает, а если и знают, то им все равно. Существует также, как я вскоре узнал, менталитет маленького городка: “мы заботимся о своих”. Есть местные жители, и есть все остальные. Если ты там живешь, твои соседи прикрывают твою спину.


Мы с Дейвом поженились в декабре 1989 года, когда нашему сыну Алексу был почти год. Мне было двадцать шесть, Дейву - двадцать три. Я была занята своими двумя сыновьями, а Дэйв искал разнообразную работу в этом странном новом мире. Мы были счастливы.


В жизни на острове также есть что-то, что, кажется, замедляет время и побуждает к размышлениям. Имея пространство для размышлений, я поняла, что в моей жизни “отвернись” была одна вещь, которой я избегала больше всего на свете. Я ни в коем случае не мстительный человек. Я по-прежнему дружелюбен с бывшими любовниками и бывшими мужьями; я глубоко благодарен старым друзьям и предан им, и я не зацикливаюсь на прошлых ссорах или оскорблениях. (На самом деле, мне очень повезло, что у меня паршивая память на такие вещи.) Я знал, что Роман написал автобиографию. Я был в ней. И моя семья. И я слышал, что это было, мягко говоря, не лестно. Я даже не хотел ее покупать, поэтому в конце концов попросил Ларри прислать мне ту часть книги, которая относилась ко мне. Я прочитал ее.


Важно это понимать. Еще в 1978 году, после того как мы потребовали снять самые серьезные обвинения с Полански, моя семья и я подверглись резкой критике: неужели эти люди сообщили о его преступлениях только для того, чтобы получить деньги через гражданский иск? Ларри приходилось снова и снова заявлять, что гражданского иска не будет. В конце концов, по его словам, целью было защитить мою анонимность, а судебный процесс разрушил бы это. Итак, я всегда вспоминал об этой критике и всегда думал, что никому не доставлю удовольствия думать, что сообщение об изнасиловании было игрой на деньги в будущем.


Но потом, спустя годы после того, как Полански опубликовал свою автобиографию — и после того, как вышло несколько других биографий Полански, более или менее подтверждающих его точку зрения на 10 марта 1977 года, — с меня было достаточно. Все сомнения, которые у меня были на протяжении многих лет, исчезли.


Позвольте мне внести ясность: многое из того, что было сказано в книге Полански, было правдой. Но было также несколько ужасных ложных заявлений обо мне и моей семье — о том, что моя мать была кокетливой, о невысказанной эротической дрожи между мной и Романом и так далее. Ты можешь называть это неправильным восприятием сколько угодно; это все равно ложь, и она причиняет боль. В своей автобиографии он извлекал выгоду из своих злоключений и пытался рационализировать свои преступления; во всем этом был определенный уровень развязности и высокомерия. Я решил взять под контроль ситуацию, которая долгое время была вне моего контроля. Все еще переживая из-за моего появления в таблоиде и прочитав то, что Роман опубликовал обо мне и моей семье, я решила подать на него в гражданский суд за сексуальное насилие.


Мое решение подать в суд не было импульсивным и далось нелегко. Я знал, что независимо от того, насколько я безупречен, я рискую показаться жадным. С тобой случилось что-то плохое? Заработай немного денег! Это американский путь! Кроме того, система гражданского права может быть такой же византийской и произвольной, как и система уголовного права. Там тоже нет гарантий справедливости. Но начинало казаться, что это был единственный шанс приглушить голос Полански. Костюм был моим способом сказать: “Роман, заткнись”.


Не поймите меня неправильно: деньги тоже были фактором. Это был не просто способ наказать Полански; это был также способ компенсировать мне. У меня было двое детей (и скоро должен был родиться еще один), и ни Дэйв, ни я не зарабатывали много денег. У меня не было средств подать в суд на журналы и газеты, когда они печатали ложь обо мне, часто ложь, взятую из автобиографии Полански. Казалось, что они никогда не перестанут преследовать меня. И казалось, что все, включая Романа, извлекли выгоду из моего нападения — все, кроме меня. Когда таблоиды предлагали мне деньги за интервью в прошлом (National Enquirer предлагал пятнадцать тысяч долларов в 1977 году), я отказался от них. Это не сделало меня благородным; на самом деле, это могло бы сделать меня наивным. Но это была моя версия честности. Казалось, ни у кого другого не было таких же угрызений совести.


Что более важно, когда я принимал это решение, у меня было много мрачных лет. Кто знает, добился бы я когда-нибудь успеха, но моя способность делать карьеру, о которой я мечтал, была уничтожена до того, как у меня появился шанс узнать. Были долгие периоды, когда само усилие не зацикливаться на том, что со мной произошло, попытки игнорировать все, что говорилось обо мне в газетах и на телевидении, заставляли меня находить довольно глупые способы заглушить себя. Я беру на себя ответственность за свои слабости и свои неправильные решения, но я также считаю, что мои возможности были ограничены, а моя жизнь поставлена под угрозу в результате изнасилования Полански тринадцатилетней меня.


В большинстве случаев этот судебный процесс был бы невозможен — срок давности для подачи гражданского иска в Калифорнии истек бы много лет назад. Но даже несмотря на то, что прошло более десяти лет, я все еще мог подать в суд. Почему? По двум причинам. Во-первых, в Калифорнии часы не тикают до тех пор, пока ребенку, ставшему жертвой сексуального насилия, не исполнится восемнадцать. Во-вторых, срок давности не применяется в течение периода, когда обвиняемый находится за пределами штата. Итак, поскольку Полански уехал из страны в феврале 1978 года и оставался на свободе, это выглядело так, как если бы я подавал этот иск в 1978 году, а не в 1989.


Адвокатам Полански предстояла работа: они должны были доказать, что какие бы эмоциональные расстройства ни были у меня в жизни, в этом не было вины Полански. Поэтому они вспоминали сумасшедшую Бабушку, друзей-наркоманов, даже тот факт, что я курил марихуану со своей сестрой, когда мне было шестнадцать. И было предположение, что ко мне приставали в детстве, что и побудило меня позже обвинить Полански. Новый адвокат Полански, Дэвид Финкл, упомянул, что окружной прокурор спросил меня, занималась ли я сексом с Бобом, парнем моей матери, и поинтересовался, почему мне задали этот вопрос. “Попробуй проявить бесчувственность”, - парировал Ларри.


Из-за судебного процесса я был отстранен на несколько дней, как и члены моей семьи. Мне было неловко признавать, что я изначально солгал большому жюри о своем сексуальном опыте и опыте употребления наркотиков. Я сказал, что переспал с кем-то дважды до этого, хотя на самом деле это было один раз, и я также солгал о том, что проходил квалификацию перед встречей с Полански. Я сказал, что переспал, хотя на самом деле этого не было. Почему?


Когда Полански пытался убедить меня принять таблетку, я хотел, чтобы он подумал, что, когда я сказал “нет", я исходил из собственного опыта — что-то вроде "был там, сделал это, не нужно делать это снова”. Но как только я солгал ему, я почувствовал, что должен поддерживать эту ложь перед большим жюри. Как я сказал в этом показании: “Я боялся, что он назовет меня лжецом, и люди в дальнейшем не поверят, что то, что я говорил, было правдой”.


Было неприятно слышать, как моя сестра Ким думала, что моя жизнь изменилась со времен Полански. Она описала меня как интроверта, человека, который выходит на улицу только тогда, когда это необходимо, и редко общается вне дома. Она преувеличивала? Она, конечно, так не думала.


И вот в чем дело. Возможно, некоторые из инсинуаций адвокатов Полански были обоснованными. Кто знает? Они атаковали моего персонажа, и их предположение, казалось, заключалось в том, что изнасилование меня Полански органично вписывается в мою и без того беспорядочную жизнь. Так в чем же, на самом деле, было дело? Но это все равно что спорить: “Ваша честь, то, что ее ноги переехал грузовик Mack, ничего не меняет; она уже хромала”.


Судебный процесс затянулся на следующие несколько лет. (Пресса узнала об этом только годы спустя, потому что Ларри довольно ловко подал иск под названием “Джейн Доу против Р. Р. Полански”. Допущенная опечатка означала, что дело было занесено в индекс под фамилией ответчика, которая начиналась с R . Так что любой, кто ищет дело с фамилией Полански, не найдет его. (Помните, это было до Google.) В течение этого времени ко мне домой продолжали приходить люди, фотографируя меня и мою семью, пытаясь убедить меня, что было бы “полезно для меня” рассказать свою историю.


Особенно выделяются две. Во-первых, это были женщины, которых я называл "Леди из странной книги". Однажды две женщины пришли ко мне домой, сказав, что ищут мою мать; у них есть для нее кое-какие подарки. Я предположил, что они были клиентами по недвижимости. С моим малышом Алексом на бедре я проводил их в ее дом, чтобы мы могли положить пакеты, которые у них были, на ее стол. Вернувшись на улицу, они признались, что на самом деле искали меня. Я чувствовала себя такой глупой, такой оскорбленной, как будто привела грабителя прямо в наш дом. Они написали книгу под названием Идеальная жертва: правдивая история “Девушки в гробу” — о девушке, которую семь лет держали в гробу в качестве секс-рабыни. И — хорошие новости — для своего следующего проекта они хотели написать мою историю. Мысль о том, что они связали мою историю с той, другой, была достаточно тревожной; еще хуже было письмо, которое они написали мне несколько недель спустя, предлагая заплатить сто тысяч долларов, если я буду сотрудничать. А если я этого не сделаю? “В конце концов, кто-нибудь все равно напишет эту историю, и снова Сэм останется ни с чем”. Завуалированные угрозы не ускользнули от меня, и я отказался иметь с ними что-либо общее. Но даже после того, как я посоветовал им поговорить с моим адвокатом, они продолжали присылать подарки — хрустальный маяк, немного попурри и даже игрушки с Микки Маусом для детей. (Все это я раздал. Это было грустно; нам нужны были деньги, и моим детям понравились бы эти подарки, но это просто казалось неправильным.) Все, что я могу сказать, это следующее: когда человек начинает разговор со слов “Мы не хотели вас напугать” (как это было у них), приготовьтесь по-настоящему, по-настоящему испугаться. Я знаю, что испугался.


Затем, в 1990 году, парень из бульварного телевизионного новостного шоу "Текущее дело" на три дня припарковал свой фургон через дорогу от моего дома, а видеокамера вела съемку из тонированного окна в сторону моего дома. Он отказался уходить. Ему доставили три огромные цветочные композиции, по одной для мамы, Ким и меня. Он также пытался сделать мне предложение, от которого я не смогла отказаться. Он заплатил бы мне пять тысяч долларов за разговор, а если бы я этого не сделал, он просто написал бы статью без меня. Нам потребовалось два дня, чтобы заметить камеру, и за это время все мои дети, друзья и семья были сняты. Я была заперта в собственном доме, сидя на полу, потому что он направил на нас камеру, а я не хотела, чтобы меня фотографировали. Это продолжалось несколько дней, пока Ларри не нашел нужного человека на шоу и не преподал ему урок о юридическом значении вымогательства.


Такого рода внимание было больше, чем просто помехой. Я жила со своим мужем, мамой и маленькими детьми на этом отдаленном острове, и найти меня было так легко; и поскольку я от природы не была настороже, я впустила в свой дом этих неприятных, слегка угрожающих незнакомцев. Это заставило меня почувствовать себя таким глупым и уязвимым. Как я мог защитить свою семью от такого рода вещей? Я не мог.


Самый показательный инцидент тех лет произошел, когда Ларри отправился в Париж, чтобы лично снять показания с Полански. Это было довольно рутинное разбирательство, проходившее в адвокатской конторе. Там был судебный репортер, которого Ларри привез из Соединенных Штатов, адвокат Полански Дэвид Финкл и сам Полански. Через два часа был перерыв на обед. Ларри пошел поесть в одиночестве в кафе é недалеко от офиса, только позже заметив, что Полански и его адвокат сидели за соседним столиком.


Чтобы покинуть ресторан, Ларри пришлось пройти мимо столика Полански. Это было, само собой разумеется, немного неудобно. Когда он проходил мимо, Полански жестом попросил его остановиться: “Ларри, Ларри, подойди”. Затем Полански сказал ему как ни в чем не бывало: “Если бы ты увидел ее обнаженной, она была бы такой красивой, ты бы тоже захотел ее трахнуть”.


Полански никогда не отрицал, что говорил это. Но он был в ярости от того, что Ларри рассказал об инциденте Роджеру Гансону за обычным обедом. Гансон сообщил об инциденте в подписанном заявлении в офис окружного прокурора. По иронии судьбы, Полански должен был быть очень благодарен Ларри. Именно Ларри убедил суд защитить мои права и удержать меня от дачи показаний, что позволило ему заключить сделку о признании вины. Без этого Полански, вероятно, отсидел бы как минимум несколько лет в тюрьме.


Судебный процесс начался в 1988 году и был урегулирован пять лет спустя на шестизначную сумму. Однако Полански годами уклонялся от уплаты долга, в конце концов вынудив нас подать уведомление о неисполнении обязательств, что имело неприятный побочный эффект - обнародование суммы в долларах. Другие условия нашего соглашения, большинство из которых остаются конфиденциальными, включают в себя то, что Роману было запрещено когда-либо обсуждать события той ночи или когда-либо говорить о моей семье или обо мне. Я согласился не использовать эту историю в коммерческих целях и помочь, если смогу, в его усилиях по разрешению юридических проблем с Соединенными Штатами.


Я был благодарен за деньги, когда они в конце концов нашлись. Но вряд ли эта сумма могла бы компенсировать то, что я помог Полански вернуться в страну, если бы я считал, что это было неправильно.


ГЛАВА 15


Для меня 1990-е были в основном посвящены воспитанию детей. В 1993 году у меня родился мой третий сын, Мэтт. Я работала на успешного застройщика на острове, и мой муж, Дейв, стал, в буквальном смысле, ковбоем: он был операционным менеджером на трехстах с лишним акрах различной недвижимости для отдыха и сдачи в аренду, которая включала ранчо для разведения крупного рогатого скота. Я нашла огромную радость в жизни в маленьком городке, где ты знаешь своих соседей и их детей, и все заботятся друг о друге; это отличалось от жизни на материке. Дети могли бы спуститься в парк поиграть или в река, чтобы ловить рыбу, и вам не нужно было беспокоиться о том, безопасны ли они. Джесу даже не нужно было ходить в школу в обуви в течение первых года или двух, когда мы там были. Алекс мог свободно ходить в школу и в парк и на пляж со своей компанией приятелей в полной безопасности. Мэтти был в океане, учился ловить рыбу с подводной лодки, когда ему было семь. Двери не заперты, окна открыты, свежий воздух, послеобеденное время на пляже, рыбалка и барбекю. Неплохо. Мы были убежищем для собак (обычно по пять или шесть за раз; у моей мамы шесть мастифов) и людей; это было бы очень странно не иметь друзей или детей друзей, живущих с нами. Я даже помню ураган Иники в 1992 году, который сравнял с землей весь остров — без телефона, телевизора или электричества в течение трех месяцев — как довольно счастливое время. Это не так плохо, как ты думаешь, быть отключенным от сети, когда ты связан с другими существами множеством других глубоких способов. Когда электричество возвращается, ты немного шокирован, осознав, что многого не упустил.


Однако в то время была одна большая печаль. В 1995 году умер мой отец. Мы с Джеком Гейли годами не виделись и редко разговаривали. У него была другая семья; я жила на Гавайях и не возвращалась в Йорк долгое, очень долгое время. Его здоровье ухудшалось, и когда я услышала, что ему стало плохо, я села на самолет, чтобы повидаться с ним. Я не успела вовремя. Последнее, что я сказала ему по телефону, было “Я люблю тебя, папочка. Я приеду к тебе”. В следующий раз, когда я увидела его, он был в керамической урне на своих похоронах.


Поминки проходили в доме отца. Все были милы и приветливы. Дейву нужно было чем-то заняться, поэтому он нашел все инструменты и принялся убирать большой двор, где должны были проходить службы. У меня было немного времени в одиночестве, поэтому я бродил взад и вперед по тем знакомым и внушительным комнатам, в которых я вырос. Я любил этот дом. Это все еще было немного жутковато, но в то же время я чувствовал, что он знал, что я вернулся. Этот дом был для меня каким-то образом живым существом, другом детства. Он тоже приветствовал меня.


Я обнаружил, что сижу за столом моего отца. Я чувствовала, что в детстве была любимицей своего отца, но я также чувствовала, что была разочарованием: отсутствие высшего образования, бурное наркотическое прошлое, беременность в восемнадцать, замужество в девятнадцать. Когда я сидела за письменным столом, меня кое-что поразило: моя фотография восемь на десять на его полке. Он не забыл меня. Я все еще была любима. Почему мы не общались больше на протяжении многих лет? Что произошло после Полански, что заставило меня все больше и больше чувствовать, что я не была его маленькой девочкой?


• • •


Моя беззаботная жизнь на Кауаи помогла мне продолжать жить по принципу “отвернись”, хотя и более продуктивно и счастливо, чем в двадцать с небольшим. Было легко отвернуться от прошлого, даже когда Роман Полански через своих адвокатов периодически пытался договориться с окружным прокурором, чтобы он мог вернуться в эту страну. Вдали от Калифорнии, в раю, моим друзьям и соседям на Кауаи было наплевать на Романа Полански, его фильмы или на то, что случилось со мной. Иногда истории о его попытках вернуться были просто слухами; иногда они были правдой:


Стив Джеймс


Четверг, 2 октября 1997


ЛОС-Анджелес (Рейтер): Голливуд гудел во вторник из-за сообщений о том, что режиссер-беглец Роман Полански может вернуться из Европы, чтобы предстать перед судом по делу о подростковом сексуальном скандале, который перечеркнул его карьеру в американском кино и отправил в 20-летнее изгнание.


Несколько местных телеканалов сообщили, что родившийся в Польше режиссер таких классических фильмов, как “Ребенок Розмари” и “Китайский квартал”, был готов вернуться в Лос-Анджелес, чтобы понести наказание за секс с 13-летней девочкой.


Они сказали, что 64-летний Полански достиг соглашения с офисом окружного прокурора Лос-Анджелеса о том, что, если он вернется из Франции, он не будет отбывать срок в тюрьме.


Офис окружного прокурора отрицал, что были заключены какие-либо сделки.


Судебные протоколы, на которые ссылается the local reports, показали, что адвокат Полански Дуглас Далтон дважды за последний год встречался с заместителем окружного прокурора Роджером Гансоном и судьей Верховного суда Лос-Анджелеса Ларри Фидлером.


Источник в прокуратуре признал, что в течение многих лет имели место спорадические контакты с адвокатом Полански по поводу попытки режиссера найти способ, которым он мог бы вернуться в Соединенные Штаты.


Но официально окружная прокуратура заявила, что ее позиция не изменилась за последние 20 лет.


“Мистер Полански должен сдаться”, - заявила пресс-секретарь. “Мы не соглашались ни на какой приговор”.


Эти конкретные переговоры, возможно, действительно сработали бы, если бы не одна неразбериха. Судья, участвовавший в деле, Ларри Пол Фидлер (который также председательствовал на процессе по делу об убийстве Фила Спектора десять лет спустя), как сообщается, настоял на том, чтобы процесс по делу Полански транслировался по телевидению. Представитель суда позже назвал это предполагаемое требование “полной выдумкой”.


Я не знаю, какая из историй правдива, но я знаю, что сделка сорвалась.


• • •


У СМИ был ненасытный аппетит к историям о Полански, и каждый раз, когда появлялся слух о возможном возвращении, это освещалось — и меня втягивали в это. Хотя у меня не было власти влиять на то, что было юридическим вопросом, это не имело значения для авторов и редакторов, чье основное внимание было сосредоточено на количестве слов и сенсационности. В стремлении к большой зарплате я не всегда проявляла себя так хорошо. Хорошим примером является статья на ярмарке тщеславия, опубликованная в апреле 1997 года. Ярмарка тщеславия специализируется на знаменитостях и преступлениях, поэтому эта тема была, конечно, неотразимой.


Писательница Джилл Робинсон, выросшая в Голливуде и чей отец, Доре Шари, когда-то управлял MGM, опубликовала статью в Vanity Fair под заголовком “Изгнанник” и озаглавленную “Ад Полански.”У нее был, скажем так, причудливый подход к фактам. Начиная с телефонного интервью с Полански, где он отметил, что жил в то время, когда “мы делали все”, далее в статье говорится, что убийства Шарон Тейт настолько повредили Полански, что какой-то инцидент казался почти неизбежным. Описывая Полански как мужчину, который “вытягивал из тебя магию”, Робинсон затем намекает, что я бы поговорил с ней, только если бы мне заплатили поездкой в Диснейленд (на самом деле она хотела встретиться лицом к лицу, и подумал, что я должен слетать в Лос-Анджелес на свои собственные деньги, чтобы сделать именно это). Затем она сказала, что я был колючим, потому что ее история была не только обо мне (о да, о человеке, который нанял адвоката, чтобы держаться подальше от средств массовой информации), и мне было горько из-за изнасилования и его последствий, потому что я не преуспел в Голливуде. “Она напоминает мне непотопляемую Молли Браун, по-своему все еще стремящуюся быть "Там, где люди’. ” В то время я подумал: возможно, она путает меня с собой.


Я написала в журнал, перечислив некоторые измышления — что моя мать не спала с Полански, у меня не было “любовного укуса” на шее, когда Полански встретил меня, Полански не выбирал мне одежду, пока я стояла там в трусиках и лифчике — и, конечно, тот факт, что я не обменивала поездки в Диснейленд на посещение. Аллюзия на Молли Браун наиболее сбивает с толку. Если бы я, как Молли Браун, была безжалостным карьеристом, я, должно быть, была худшим карьеристом в истории, покинувшим Лос-Анджелес, чтобы жить тихо, счастливо и анонимно на отдаленном острове.


Я был не единственным, кто возразил против этого произведения. Полански высказался, возражая, среди прочего, против того, чтобы его называли “изгнанником” из Соединенных Штатов, когда на самом деле он есть и всегда был гражданином Франции. И заметка Анжелики Хьюстон довольно забавно и лаконично подводит итог тому, насколько сильно автор сошла с рельсов. “Я хотела бы внести ясность. Я ни в коем случае не называл Романа Полански уродом и никогда не видел его обнаженным ”.


Vanity Fair выпустила сопливое заявление без извинений: “Мы приносим извинения за любое возможное недоразумение, но у нас нет оснований полагать, что оно действительно имело место”.


(Несколько лет спустя Полански подал в суд и выиграл судебное решение на сумму 84 000 долларов против Vanity Fair за статью 2002 года о ресторане Элейн, где автор утверждал, что Полански зашел в "водопой" и пытался подцепить сексуальную блондинку по дороге на похороны своей жены. Полански в тот момент и близко не было к ресторану. Упс!)


Самой неприятной частью истории была не ложь. Это была версия правды, которую они раскопали и опубликовали — интимные сексуальные вопросы и ответы из первоначальных показаний большого жюри, когда мне было тринадцать лет. Хорошая работа, Робинсон. Хороший ход, Ярмарка тщеславия . Держу пари, что было продано много журналов.


• • •


К концу 1990-х я, наконец, решила выйти из подполья: я дала интервью Inside Edition, в котором раскрыла свою личность. Это было облегчением, даже если это вызвало поток вспомогательных статей — особенно когда Полански, у которого теперь была красивая молодая жена, двое маленьких детей и процветающая кинокарьера в Европе, снова попытался организовать возвращение в Соединенные Штаты, не будучи арестованным и брошенным в тюрьму. Но я устал прятаться и бояться, устал от людей, сочиняющих ложь обо мне. Поэтому я решил сказать, что я здесь. Если у тебя есть вопрос, задай его. Если тебе есть что сказать, не думай, что я не скажу что-нибудь в ответ.


Вся проблема вспыхнула в 2003 году, когда Полански был номинирован на премию "Оскар" за лучшую режиссуру за свой фильм 2002 года "Пианист" . Этот частично автобиографичный фильм о польско-еврейском музыканте, изо всех сил пытающемся выжить в разрушенном Варшавском гетто во время Второй мировой войны, был, по общему мнению, экстраординарным (я его не смотрел; как вы можете себе представить, я не собираюсь сидеть сложа руки в ожидании следующего релиза Полански). Но в определенных кругах, как и следовало ожидать, было возмущение тем, что насильник детей и беглец будут номинированы на лучшую режиссуру. Не обращайте внимания на абсурдность вопроса о том, должен ли Полански получить "Оскар" за фильм, который я никогда не смотрела; на этот раз, когда на моих детей обрушился поток звонков и указаний не подходить к телефону, мои дети были очень расстроены: о, с мамой случилось что-то плохое. О, теперь мы все в этом участвуем. Мама пострадала.


(Конечно, у этого спора была своя жизнь, но, возможно, он был вызван похожим инцидентом, произошедшим несколькими годами ранее с участием Вуди Аллена, у которого, как выяснилось, был роман с приемной дочерью его возлюбленной Мией Фэрроу. Затем Миа Фэрроу обвинила его в растлении дочери, которую они вместе удочерили. Его поносили, но это не помешало ему в последующие годы быть номинированным на шесть премий "Оскар" как режиссер и сценарист.)


Вопрос заключается в следующем: должна ли личная жизнь мужчины определять то, как мы оцениваем его работу? Я дал свой собственный ответ в обзорной статье, которую написал для Los Angeles Times в феврале 2003 года, прямо перед вручением "Оскара". Она называлась “Судите фильм, а не мужчину”.


Я познакомилась с Романом Полански в 1977 году, когда мне было 13 лет. В тот год я была в девятом классе, когда он сказал моей матери, что хочет сфотографировать меня для французского журнала. Это то, что он сказал, но вместо этого, после съемки моих фотографий в доме Джека Николсона на Малхолланд Драйв, он сделал кое-что совсем другое. Он угостил меня шампанским и кусочком Кваалюда. А потом он воспользовался мной.


Это ни в коем случае не был секс по обоюдному согласию. Я неоднократно говорила "нет", но он не принимал "нет" за ответ. Я была одна и не знала, что делать. Это было страшно и, оглядываясь назад, очень жутко. Возможно, это звучит как слова из детского сада, но для меня это именно так. Это было очень давно, и трудно точно вспомнить, как все происходило. Но мне приходилось повторять эту историю так много раз, что я знаю ее наизусть.


Мы выдвинули обвинения, и он признал себя виновным. Его адвокат, мой адвокат и окружной прокурор согласились на сделку о признании вины, и она была одобрена судьей. Но, к нашему изумлению, в последнюю минуту судья взял свое слово обратно и отказался выполнять условия сделки.


Обеспокоенный тем, что ему придется провести 50 лет в тюрьме — вместо того, чтобы просто отсидеть срок, — мистер Полански бежал из страны. Он так и не вернулся, и с тех пор я его не видела и не разговаривала с ним.


Оглядываясь назад, не может быть сомнений в том, что он сделал что-то ужасное. Это было ужасно поступить с молодой девушкой. Но это было также 25 лет назад — 26 лет в следующем месяце. И, честно говоря, шумиха вокруг этого была настолько травмирующей, что то, что он сделал со мной, казалось бледным по сравнению с этим.


Теперь, когда он был номинирован на премию "Оскар", все это возобновляется. Меня спрашивают: должен ли он получить награду? Должен ли он быть вознагражден за свое поведение? Следует ли разрешить ему вернуться в Соединенные Штаты после бегства 25 лет назад?


Вот что я чувствую по этому поводу: на самом деле у меня нет к нему никаких обид или какой-либо симпатии. Он для меня незнакомец.


Но я считаю, что мистера Полански и его фильм следует чтить в соответствии с качеством работы. То, чем он зарабатывает на жизнь и насколько хорош в этом, не имеет никакого отношения ко мне или к тому, что он мне сделал. Я не думаю, что было бы справедливо принимать во внимание события прошлого. Я думаю, что члены академии должны голосовать за фильмы, которые, по их мнению, заслуживают этого. Не за людей, которых они считают популярными.


И должен ли он вернуться? Я должен представить, что он предпочел бы не быть беглецом и иметь возможность свободно путешествовать. Лично я хотел бы, чтобы это произошло. Он никогда не должен был оказаться в положении, которое вынудило его бежать. Он должен был получить срок, отсидевший 25 лет назад, как мы все и договаривались. В то время мой адвокат Лоуренс Сильвер написал судье, что соглашение о признании вины должно быть принято и что признание вины было бы достаточным раскаянием, чтобы удовлетворить нас. Я не изменил своего мнения.


Я знаю, что за бегство приходится платить определенную цену. Но кто бы не подумал о побеге, столкнувшись с 50-летним приговором судьи, который явно больше заботился о собственной репутации, чем о справедливом судебном решении или даже благополучии жертвы?


Если бы он мог решить свои проблемы, я была бы счастлива. Надеюсь, это означало бы, что мне никогда больше не пришлось бы говорить об этом. Иногда мне кажется, что нам обоим вынесли пожизненный приговор.


Мое отношение удивляет многих людей. Это потому, что они не прошли через все это; они не знают всего, что знаю я. Люди не понимают, что судья отказался от своего слова. Они не знают, как несправедливо со всеми нами обошлась пресса. Поговорим о чувстве насилия! Средства массовой информации превратили тот год в сущий ад, и с тех пор я пытаюсь оставить это позади.


Сегодня я очень довольна своей жизнью. У меня трое сыновей и муж. Я живу в прекрасном месте и мне нравится моя работа. Чего еще я могла желать? Никому не нужно беспокоиться обо мне.


Единственное, что меня беспокоит, это то, что то, что случилось со мной в 1977 году, продолжает происходить с девушками каждый день, и все же люди интересуются мной, потому что мистер Полански знаменитость. Мне это просто не кажется правильным. Я чувствую себя виноватым за то, что это внимание направлено на меня, когда, безусловно, есть другие, кому это действительно могло бы пригодиться.


_____________


Примечание редактора: Times обычно не называет жертв сексуальных преступлений. Имя Саманты Геймер использовано здесь с ее согласия.


Эта статья вызвала бурю эмоций, и в день ее публикации, 23 февраля 2003 года, мы с Ларри Сильвером появились на Larry King Live, чтобы обсудить это. “То, что произошло в тот день, — сказал Сильвер, - и для Полански, и в некоторой степени для американской судебной системы - я действительно думаю, что это был позорный день”.


Несколько недель спустя Полански получил "Оскар" за лучшую режиссуру. Он не смог приехать в Голливуд на церемонию. Я никогда не думал, что Роман победит, и я был тихо взволнован его победой. Это было похоже на небольшой выпад против политкорректности. Давайте вынесем все это за рамки того, что произошло двадцать пять лет назад, и давайте просто по-настоящему рассмотрим этого человека как художника.


Марина Зенович, режиссер, снявшая документальные фильмы об эксцентричном французском бизнесмене / политике Бернаре Тапи (и в 2013 году снимавшая фильм о комике Ричарде Прайоре под названием "Опустим логику" ), приняла к сведению комментарии Ларри о шоу Ларри Кинга — идею о том, что это был позорный день для американского правосудия. Марину привлекают люди, которые оставляют за собой хаотичный след, поэтому Полански был для нее отличным объектом. Ее документальный фильм, Роман Полански: разыскиваемый и желанный, в котором участвовали мы с Ларри, был первым достоверным публичным изложением дела. Он транслировался на канале HBO в 2008 году. Изначально я участвовала, потому что боялась не делать этого: после ужасной истории с "Ярмаркой тщеславия" я всегда старалась сотрудничать с прессой, опасаясь, что они придумают ужасные вещи, если я этого не сделаю. Когда премьера фильма состоялась на кинофестивале "Сандэнс" в Юте, он стал хитом, и я был так рад за Марину — счастлив также, что она пригласила меня в Нью-Йорк на премьеру HBO. Я подумала, что шанс увидеть премьеру фильма в Нью-Йорке выпадает раз в жизни, и я подумала, что маме тоже пора выйти из подполья. Мы могли бы вернуться к нашему времени в Нью-Йорке в 1976 году, до того, как наши жизни изменились навсегда.


Как только я действительно оказалась на вечеринке, мне стало не по себе, и я прижалась к стене; мысль о том, что я была на этой вечеринке со всеми этими знаменитостями и другими светилами просто потому, что меня изнасиловал какой-то старый козел, казалась немного унизительной. Но я хотел поддержать Марину и фильм. То, как она так идеально все изложила, наконец-то дало нам возможность понять все это. Увидеть это со стороны, а не внутри безумия. Это принесло моей матери успокоение — и для меня это был необыкновенный подарок.


В статье об этом деле и документальном фильме Зеновича для the New Yorker в декабре 2009 года Джеффри Тубин объяснил, что слава может быть палкой о двух концах. “Сила знаменитости еще раз подорвала дело”, - написал Тубин. “Это помогло Полански, убедив его жертву поддержать сделку о признании вины и вдохновив на подобострастный отчет об испытательном сроке; это причинило ему боль, вызвав подозрения в его законной поездке в Германию и побудив Риттенбанда к непредсказуемым решениям. Знаменитость теперь помогла привлечь внимание Зеновича, что, в свою очередь, привело к новым вопросам о деле против него. Его адвокаты решили предпринять еще одну попытку разрешить это ”.


В декабре 2008 года команда юристов Полански подала ходатайство в Верховный суд округа Лос-Анджелес с просьбой прекратить дело Полански на том основании, что в 1977 году он был лишен надлежащей правовой процедуры. Ларри присутствовал, чтобы продемонстрировать поддержку моей семьи.


Чед Хаммел, который был принят на работу в команду юристов Полански, утверждал, что приговор, вынесенный Полански в психиатрической клинике Чино, “должен был составлять весь его срок… таким образом, это представление о том, что каким-то образом имело место бегство от приговора, не соответствует действительности .... ” Далее он обвинил судью и других в нарушении приличий. “В нашей системе мы просто не можем терпеть закулисные коммуникации между прокурорами и судьями, которые влияют на приговор и которые исключают обвиняемого и его адвоката из этих коммуникаций .... Это лежит в основе этого запроса ”.


Эта попытка оказалась попыткой подбросить Полански на его собственной петарде, что привело к его аресту в Швейцарии и процедуре экстрадиции. Для офиса окружного прокурора Лос-Анджелеса это было все равно, что содрать корку с раны. “Это дело о 44-летнем обвиняемом, который накачал 13-летнюю девочку наркотиками и алкоголем, а затем, против ее согласия, совершил с ней акты орального совокупления, содомии и полового акта”, - написала прокуратура. Более точным утверждением было бы: речь идет об обвиняемом, который признал себя виновным в незаконном половом акте с несовершеннолетним. Но это не произвело того драматического эффекта, в котором нуждалась прокуратура, и я действительно почувствовал, что заявление было сделано с целью унизить меня, поскольку я не сотрудничал с их усилиями. “Бегство заявителя, каковы бы ни были его мотивы, и его неспособность взять на себя ответственность за свои преступления лежат в основе чрезвычайных задержек в этом деле”. Признавая, что, возможно, в 1977 году имели место нарушения, председательствующий судья Питер Эспиноза отклонил ходатайство на основании “доктрины освобождения беглецов”. Что в основном означает: “Тащи свою задницу обратно сюда, а потом мы поговорим”.


Эта последняя вылазка юридической команды Полански привела в ярость офис окружного прокурора и возбудила нераскрытое дело. Усугублял эту тактическую ошибку тот факт, что это был год выборов. Окружной прокурор Лос-Анджелеса Стив Кули, уже на третьем сроке пребывания на посту окружного прокурора, баллотировался на пост генерального прокурора. (Он шумно протестовал, когда его предшественник, Джил Гарсетти, попытался переизбраться на третий срок, заявив, что прослужит только два. Придя к власти, Кули, очевидно, решил, что город не сможет без него обойтись.) Кули, республиканец из голубого штата, становился все более непопулярным и уже столкнулся с большим количеством споров, заявив, что поддержит Предложение 8, вызывающий разногласия калифорнийский законопроект о запрете однополых браков. Ему нужно было обратить внимание на проблему, с которой все могли согласиться: быть жесткими с Полански и заставить его вернуться, чтобы предстать перед правосудием. Несложно, верно? Подумайте еще раз.


22 сентября 2009 года, узнав, что Полански будет путешествовать через Австрию и Швейцарию, Кули разослал серию электронных писем, в которых выяснял, в какой стране лучше обстоят дела с экстрадицией в Соединенные Штаты. Они поехали со Швейцарией, и 26 сентября, когда он въехал в Швейцарию по пути на Цюрихский кинофестиваль, где его должны были чествовать, Полански был арестован и заключен в тюрьму.


Затем начался сезон глупостей. События больше походили на сцены из "Тупых и еще тупее", чем на примеры нашей благородной системы в действии. Дэвид Уэллс, окружной прокурор, которому поручено вести дела в зале суда Риттенбанда (хотя и не по делу Полански), хвастался Романом Полански: Хотел и желал, что он лоббировал судью Риттенбанда, чтобы вынудить Полански вернуться из Германии, а затем вынести ему более суровый приговор. Хотя это могло создать впечатление, что Уэллс сыграл более важную роль в разбирательстве, он также глупо признал нарушение этики, которое могло привести к его отстранению от адвокатуры. (Окружному прокурору запрещено обсуждать приговор с судьей, даже если дело не его.) Ко всеобщему удивлению, Уэллс внезапно объявил в интервью, что его заявления в документальном фильме не соответствуют действительности.


“Они брали у меня интервью в здании суда Малибу, когда я еще был окружным прокурором, и я приукрасил историю”, - сказал Уэллс в интервью Associated Press. “Я парень, который переходит к сути — я солгал. Это чертовски смущает меня”.


Почему он решил признаться во лжи сейчас? Ну, он был на пенсии, так что, по-видимому, терять было нечего. Но наверняка на него оказали давление его приятели из офиса окружного прокурора.


Это судебное правонарушение было частью дела Полански о том, что суд обращался с ним ненадлежащим образом, даже незаконно. Итак, когда Уэллс заявил, что солгал в документальном фильме о том, что действовал неэтично, он фактически ослабил аргументы Полански в пользу возвращения без дополнительного наказания. Во всяком случае, такова была идея.


Но офис окружного прокурора еще не закончил свою пропаганду. Чтобы усилить свою позицию, им нужно было, чтобы Полански выглядел не как насильник, а как серийный насильник. Входит телеведущая / адвокат Глория Оллред. 14 мая 2010 года она была на телевидении (как обычно), рядом с ней была привлекательная женщина. Моей первой мыслью было: “Ради всего святого, сколько любовниц было у Тайгера Вудса?” Но потом я испытал шок.


Пресс-конференция Оллреда была с Шарлоттой Льюис, британской старлеткой и моделью из Playboy, у которой была небольшая роль в постановке Полански "Пираты" . Льюис утверждал, что Полански сексуально надругался над ней “наихудшим из возможных способов”, когда она была несовершеннолетней в Париже. (На момент инцидента ей было шестнадцать, что по закону не является несовершеннолетним во Франции.) “Он воспользовался мной, и я жил с последствиями его поведения с тех пор, как это произошло”, - сказал Льюис, зачитывая подготовленное заявление на пресс-конференции в офисе Оллреда. “Все, чего я хочу, это справедливости”. Затем Оллред пригласила всех, кто подвергся насилию со стороны Романа, связаться с ней. Конечно.


У меня было несколько мыслей. Первая была предостерегающей для мисс Льюис. Я знаю, как все это работает: кто-то убедил вас, что это отличная идея, что вам нужно это сделать. Но я знаю, что будет дальше. Эта реклама развернется и укусит тебя. Через несколько недель пресса будет сообщать о тебе ужасные вещи. Никто не уходит от этого невредимым. Глория Оллред и окружной прокурор просто используют тебя, и ты, вероятно, пожалеешь, что позволила им.


Моя вторая мысль была о других “жертвах”, которых мисс Оллред приглашала выйти вперед. Я надеялся, что их не было, но если бы люди выступили, начались бы все вопросы и обвинения: этот не был несовершеннолетним, этот не был без согласия… пресса разбирала бы мораль и мотивы каждого ... и мои были бы свалены в кучу как “сомнительные”.


И это, более или менее, то, что произошло. Другая женщина, заинтересованная в правосудии, — Эдит Фогельхут, бывшая модель и редактор журнала, — выступила с заявлением о том, что в 1974 году, когда ей был двадцать один год, Полански надел на нее наручники на вечеринке в доме Джека Николсона и неоднократно совершал с ней содомию. “Я вроде как знала, что мы собираемся заняться сексом”, - сказала она, но “не ожидала, что нас подвергнут содомии”.


“Я вижу этого обнаженного Романа Полански, идущего ко мне с этими двумя бренди”, - говорит она, добавляя, что они также курили травку и что он дал ей экстази, прежде чем надеть на нее наручники. “Он хватает меня за волосы, поднимает мою голову, щелкает амилнитратом у меня под носом и входит в меня анально”, - говорит Фогельхут. “Мне больно. Это было изнасилование”.


Знаешь что? Меня там не было; я не знаю, что произошло. Никого нельзя принуждать к сексу против их воли, и каждый имеет право сказать "нет". Но зачем ждать так долго, чтобы обвинить Полански, и то только при свете прожекторов на них?


Я не выношу суждения; опыт Эдит Фогельхут звучит ужасно. Но если она подверглась такому отвратительному насилию в 1974 году, будучи взрослой, где она была, когда меня называли шлюхой и лгуньей в 1977 году? Более того, в то время я не мог не думать, зачем кому-то хотеть быть частью этого? (Сообщалось, что она пыталась продать книгу.)


А что касается Шарлотты, то вскоре после ее обвинения последовало возмездие. Сообщалось, что в 1999 году в интервью британскому таблоиду News of the World Шарлотта Льюис заявила, что была девушкой Полански в течение шести месяцев после съемок "Пиратов", добавив: “Я знала, что Роман сделал что-то плохое в Соединенных Штатах, но я хотела быть его любовницей”. Подразумевая, конечно, что она лгала о жестоком обращении; некоторые сообщения, которые я прочитал, ставили под сомнение ее характер.


Вот в чем дело: есть некоторые переживания, которые действительно невозможно пережить. В то самое время, когда продолжался этот цирк, родители Эмбер Дюбуа рыдали на слушании приговора человеку, который жестоко убил их дочь. Смогут ли они полностью оправиться? Я сомневаюсь в этом.


Это так по-другому. Мы все совершили в своей жизни что-то, о чем сожалеем, что-то глупое; или с нами сделали что-то ужасное и глупое. В 90 процентах подобных ситуаций наступает момент, когда тебе нужно отпустить это — если только ты этого не хочешь. И тогда, в некотором смысле, это твоя проблема.


Почему штат Калифорния был заинтересован в том, чтобы потратить время и ресурсы на экстрадицию Романа Полански? Покончил ли окружной прокурор со всеми преступлениями, связанными с наркотиками и бандитизмом в Калифорнии? Больше нет проблем с нелегальной иммиграцией? Они выпускают тысячи преступников только для того, чтобы освободить место для него? Разве всем не было очевидно, что окружной прокурор делал это для продвижения своей собственной карьеры, проявляя в данном случае крайнее неуважение к жертве? Он делает противоположное своей работе.


Из-за его известности наша система уголовного правосудия лгала Полански и манипулировала им. Эта дурная слава привлекала к нему коррумпированных и продажных людей, как мотыльков на пламя, начиная с судьи и ниже. Знаменитость может быть как преимуществом, так и проклятием. Существуют огромные привилегии, но эти привилегии и внимание могут легко отразиться и на вас, как мы видим почти ежедневно. Возможно, если бы Полански был никем, он все равно добился бы прекращения дела, был бы приговорен к шести месяцам за незаконный секс с несовершеннолетней и отсидел два или три месяца — именно так, как он и отсидел. Но он не был никем; он был кем-то, чья слава и власть заставляли всех, кто был вовлечен в это дело, беспокоиться о себе в связи с этим. Кто мог показаться крутым? Кто мог бы показаться слабаком? Кто мог бы использовать это дело для профессиональной или личной выгоды?


И вот большая проблема: кому конкретно будет оказана помощь, если Роман Полански отправится в тюрьму? Правда, это был мужчина, которому нравились неподобающе молодые девушки. Черт возьми, в конце концов он женился на удивительно молодой девушке — Эммануэль Сенье, которой было всего двадцать три, когда они поженились в 1989 году (ему было пятьдесят шесть). Но он не был педофилом; он не околачивался на школьных дворах. Он не был жестоким, он не был грубым; он был, по большей части, эгоистичным, высокомерным мужчиной — и тем, кто даже не был полным маргиналом, учитывая его место и культурный момент.


Мне напомнили о том, кем был Роман Полански в те дни, когда я прочитал основополагающую книгу Питера Бискинда о Голливуде конца 1960-х - 1970-х "Беспечные наездники, бешеные быки: Как поколение секса, наркотиков и рок-н-ролла спасло Голливуд . Питер Барт, продюсер Paramount, работавший с Полански над “Ребенком Розмари", назвал его "блестящим человеком, самым начитанным, самым культурным режиссером, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Но… он всегда был на грани срыва.” Жизнь не имела для него смысла. Он стремился к удовольствиям, которые были верной вещью. Одним из таких удовольствий были молодые девушки. Роберт Таун, сценарист из Чайнатауна, рассказал о том, как они с Полански переписывали сценарий в отеле, и как они подрались бы “из-за малолеток, из-за которых Роман выбегал и делал полароидные снимки прыжков с гребаного трамплина без топов. Которая отвлекала.”


Снова и снова меня называли апологетом Полански, подразумевая, что гнусные люди, занимающие руководящие посты, манипулировали мной, чтобы я встал на его сторону. Я не извиняюсь за него, и я не думал, что его искусство каким-то образом компенсирует то, что он сделал. (Полное раскрытие: мне даже не нравятся его фильмы.) В основном я человек со здравым смыслом и верой в то, что мотив действительно играет роль в оценке преступления. Роман Полански был мужчиной, который был возбужден и под кайфом 10 марта 1977 года. Вот и все. Я не думаю, что его мотивом было причинить мне боль, даже если он неизбежно это сделал. Я считаю целостность нашей системы правосудия гораздо более важной, чем наказание одного человека за одно преступление, даже если я был жертвой.


Таковы были мои мысли. И хотя многие со мной не согласились, арест Полански и попытка экстрадиции из Швейцарии оказались красным мясом для ученых мужей и понтификаторов по обе стороны Атлантики.


Для тех, кто поклонялся ему как художнику… что ж, если Полански и без того недостаточно почитали во Франции, этот арест и попытка экстрадиции превратили его в мученика. Сначала Общество авторов и композиторов-драматургов распространило петицию, подписанную более чем сотней представителей киноиндустрии, включая Мартина Скорсезе, Педро Альмодовара и Вуди Аллена:


Мы узнали потрясающую новость об аресте Романа Полански швейцарской полицией 26 сентября, по прибытии в Цюрих (Швейцария) по пути на кинофестиваль, где он должен был получить награду за свою карьеру в кинопроизводстве.


Его арест последовал за американским ордером на арест режиссера от 1978 года по обвинению в нарушении моральных принципов.


Кинематографисты Франции, Европы, Соединенных Штатов и всего мира встревожены этим решением. Им кажется недопустимым, что международное культурное мероприятие, посвященное одному из величайших современных кинематографистов, используется полицией для его задержания.


В силу своего экстерриториального характера кинофестивали по всему миру всегда разрешали показ работ и позволяли кинематографистам представлять их свободно и безопасно, даже когда некоторые государства выступали против этого.


Арест Романа Полански в нейтральной стране, куда, как он предполагал, он мог беспрепятственно путешествовать, подрывает эту традицию: это открывает путь для действий, о последствиях которых никто не может знать.


Роман Полански - гражданин Франции, известный международный художник, которому сейчас грозит экстрадиция. Эта экстрадиция, если она состоится, будет иметь тяжелые последствия и лишит его свободы.


Режиссеры, актеры, продюсеры и технические специалисты — все, кто участвует в международном кинопроизводстве, — хотят, чтобы он знал, что у него есть их поддержка и дружба.


16 сентября 2009 года мистер Чарльз Ривкин, посол США во Франции, принимал французских художников и интеллектуалов в посольстве. Он представил им нового советника-посланника по связям с общественностью посольства г-жу Джудит Баруди. На безупречном французском она высоко оценила франко-американскую дружбу и рекомендовала развивать культурные связи между нашими двумя странами.


Хотя бы во имя этой дружбы между нашими двумя странами мы требуем немедленного освобождения Романа Полански.


В этой петиции мне бросаются в глаза две вещи. Во-первых, единственная ссылка на преступление Полански заключается в том, что это был “случай морали”. Случай морали? Правда? Затем этот важный для себя документ останавливается, чтобы воздать должное “идеальному французскому языку” американского министра. Если бы Полански изнасиловал меня на идеальном французском, всех этих последующих неприятностей можно было бы избежать. Vive la France!


Бернар-Анри Лéви, французский писатель и философ, начал собственную петицию известных доброжелателей — всех, от Салмана Рушди и Жан-Люка Годара до Дианы фон Фюрстенберг. Общество польских кинематографистов назвало арест “судебным линчеванием”. Швейцарские редакционные страницы много били себя в грудь по поводу того, что в их стране для режиссера была расставлена “ловушка”. Министры иностранных дел Франции и Польши обратились со своей жалобой к тогдашнему госсекретарю Хиллари Клинтон, и в интервью государственному РАДИО Франции Бернар Кушнер, министр иностранных дел Франции, сказал, что “Это дело, откровенно говоря, немного зловещее”. А отец éд éрик Миттеран, министр культуры Франции, назвал арест “бессердечным” и “абсолютно ужасающим”. (Ему пришлось немного отступить после того, как люди вспомнили его мемуары 2005 года, где он написал о своей страсти к несовершеннолетним мальчикам, за секс с которыми он платил во время путешествий в Таиланде. Vive la France encore! )


Столь же бурная реакция была и со стороны тех, кто хотел возвращения Полански в Соединенные Штаты и был возмущен поддержкой, которую он получил от интеллектуальной элиты. Ката Поллитт написала страстную и широко читаемую статью в Nation.


Бесит, что литературные суперзвезды, которые без конца твердят о человеческом достоинстве, правах человека и даже правах женщин (по крайней мере, когда женщины-мусульманки), либо не считают то, что сделал Полански, изнасилованием, либо им все равно, потому что он, в конце концов, Полански — такой же художник, как и они сами. То, что некоторые из его защитников - женщины, особенно разочаровывает. Разве они не видят, как они подписываются под аргументами, которые обвиняют жертву, минимизируют изнасилование и из кожи вон лезут, чтобы оправдать преступника? Ошибка молодости, возможно, перепутал ее возраст, юная шлюха, мать сцены — это то, что мы хотим, чтобы люди думали, когда мужчины среднего возраста охотятся на девятиклассниц?


Не все наблюдения были тяжелыми. На самом деле, хотя я и отшатнулся от серьезного комментария — услышав, как детали дела повторяются и преувеличиваются до тошноты, — мне скорее понравились шутки, даже когда я был их мишенью. Самый смешной рифф прозвучал в исполнении Криса Рока на шоу Джея Лено. “Люди защищают Романа Полански, потому что он снял несколько хороших фильмов? Вы издеваетесь надо мной? Он снимал хорошие фильмы тридцать лет назад, Джей! Даже у Джонни Кокрэна не хватает наглости спросить: ‘Ну, ты видел, как О. Джей играл против "Нью Ингленд"?”  "


• • •


На протяжении всего этого я старался не высовываться и держаться подальше от всего этого идиотизма прессы. Это не всегда было легко. Во-первых, как я отметил ранее, возле моего дома были установлены камеры. И не только камеры. Мой сын Алекс помнит, как репортеры подходили к нему и говорили: “Послушайте, мы дадим вам денег, чтобы вы сделали заявление. Вот двадцать баксов, если вы просто скажете: ”Без комментариев". " В какой-то момент мои сыновья начали фотографировать их. Однажды — в тот роковой день в сентябре 2009 года, после ареста Романа — я показала фотографам палец. Папарацци не отмахиваются. Но это было так, как будто в мою руку вселился демон. Я смотрю на свой третий палец, стоящий вертикально, говорящий: Ты предал меня, ты, Йорк, Пенсильвания, иди на хуй, рука.


Было удивительно, на что пошла пресса, пытаясь заставить меня делать новости. Один из британских таблоидов позвонил Ларри и сказал, что они готовы заплатить мне “реальные деньги” за интервью: 75 000-80 000 долларов. Для меня это было больше, чем годовая зарплата за один час моего времени. Мне нужны были деньги. Моим детям нужны были деньги. Я подумал про себя, что было бы здорово, если бы мне заплатили за то, чтобы я сказал то, что я пытался донести все это время.


Автор таблоида звонил и звонил. Ларри, как мой адвокат и представитель, сказал ему, что я согласен. Затем это: “Я только что говорил со своим редактором в Англии”, - сказал писатель Ларри. “Если мы платим такую сумму денег, она должна сказать, что отозвала свое прощение для Полански”.


Во—первых, я никогда не использовал слово "прощаю" публично - то, что я делал в своем сердце, было личным делом. Что еще более важно, хотя я изо всех сил пытался понять и пережить то, что произошло, я никогда не был настолько самонадеян, чтобы предположить, что у меня есть сила даровать “прощение”. Прощение было для моего душевного спокойствия; это имело мало общего с ним.


Ну и дела, спасибо, но нет, спасибо.


В течение недель и месяцев после ареста Полански в Швейцарии я снова почувствовал себя связанным с этим человеком, который был почти незнакомцем: в некотором смысле, и Полански, и меня удерживали против нашей воли. Было трудно не думать о нем в тюрьме. Я просыпалась утром свободной, чтобы делать все, что мне нравится, в то время как он был заперт в камере. Я думала, что все это так неправильно. На самом деле я испытал облегчение, когда его выпустили под “домашний арест” в шале, которым он владел в Швейцарии.


Пока Ларри работал за кулисами, чтобы освободить меня из этого ада, закрыв дело (что означало, что Полански смог вернуться в Штаты без угрозы дальнейшего тюремного заключения), я имел удовольствие наблюдать, как пресса поносила меня. Вот в чем была проблема: я не была хорошей жертвой. Хорошая жертва просит о помощи, плачет по телевизору и разгуливает повсюду, рассказывая свою историю горя для общественного потребления. Нам говорят, что мы “помогаем другим”, выставляя себя напоказ таким образом. Этого требует общественный аппетит к страданиям других людей.


И я просто не хотел сотрудничать.


Жаклин Фридман, редактор "Да" означает "Да"! Видения женской сексуальной власти и мира без изнасилований, привела страстный, но разумный аргумент о том, почему Полански должен быть заключен в тюрьму, несмотря на мои пожелания.


…изнасилование - это не просто преступление против одного человека, и мы преследуем его не для того, чтобы удовлетворить потребности или желания какой-либо одной жертвы. Изнасилование - это преступление против социальной структуры, которая связывает всех нас вместе… когда преступник остается безнаказанным, это делает всех нас менее безопасными. Не только потому, что на свободе разгуливает еще один насильник, но и потому, что отсутствие ответственности посылает сигнал другим потенциальным насильникам: продолжайте и изнасилуйте кого-нибудь. Остальным из нас на это наплевать, пока это не мы или кто-то, кого мы любим. В этом случае мы могли бы добавить оговорку: особенно если вы богаты, талантливы и у вас влиятельные друзья.


По этой причине, предполагает Фридман, истцом в любом уголовном деле об изнасиловании является не жертва, а правительство. Дела об изнасиловании рассматриваются представителем всех нас, потому что всем нам причиняется вред, когда кто-то насилует.


Я понимаю это. Я также понимаю, что наказание должно соответствовать преступлению. Полански уже отсидел срок — как в Калифорнии, так и в Швейцарии. Сколько они хотят? И я борюсь с тем, почему то, чего хотят “они”, имеет значение. Все больше незнакомцев влияют на мою жизнь!


Месяцы заключения Полански в Швейцарии, судебные тяжбы — все это было ужасно. Приступы паники и бессонницы, от которых я время от времени страдал всю свою жизнь, вернулись в полную силу. Мне становилось все труднее и труднее концентрироваться на работе, и мой босс, хотя и понимал, но тоже беспокоился. Я боялась, что потеряю работу, что усугубляло бессонницу и панику.


Будучи моим адвокатом, Ларри подал в апелляционный суд “Заявление жертвы” в поддержку ходатайства Полански о прекращении дела против него. Я думаю, что он умело объединил мои мысли и пожелания с вескими официальными юридическими аргументами. Вот порция:


С самого начала этого дела Саманта Геймер пыталась, чтобы ее оставили в покое. Поскольку она является жертвой преступления знаменитости, этого не произошло. После многих лет слежки, преследования, травли, фотографирования и видеосъемки, которую открыто и тайно вели сотни, если не тысячи людей, знающий репортер посоветовал ей, что, если она только расскажет свою историю, все это исчезнет. Ей сказали, что именно ее молчание сделало преследование за ней еще более интенсивным. Она рассказала свою историю, и она по-прежнему является жертвой повышенного общественного любопытства. На протяжении многих лет, для например, к ее детям обращались в школе, к ее друзьям обращались за фотографиями или комментариями, тайные репортеры и фотографы парковались возле ее дома с просверленными отверстиями в транспортных средствах, пытаясь сфотографировать или снять ее на видео. Фотографы подарили ее детям в ее отсутствие для информации — скажите своему ребенку, чтобы он выбросил подаренную игрушку. В нарушение приказа судьи Риттенбанда окружной прокурор согласился обнародовать показания большого жюри, чтобы мир узнал душераздирающие, хотя и правдивые подробности преступлений. Теперь это доступно в Интернете для чтения ее мужу, матери и детям.


Каждый раз, когда Полански появляется в новостях, усилия Саманты, направленные на то, чтобы ее оставили в покое, сводятся на нет. Это происходит, когда Полански выпускает новый фильм, когда его рассматривают на получение признания, то есть премии "Оскар". В жизнь Саманты существенно вмешиваются каждый раз, когда его известность становится все более публичной. Это только что случилось снова.


26 сентября 2009 года, как известно всему миру, Полански был арестован в Швейцарии. Этот арест в очередной раз привлек внимание СМИ к Полански, а следовательно, и к Саманте. Саманта и ее адвокат получили около 500 телефонных звонков от средств массовой информации со всего мира с просьбой прокомментировать ситуацию, взять интервью, сделать фотографии, выступить, найти старые фотографии, найти новые фотографии, сделать заявление, найти что-нибудь, что подогрело бы ажиотаж. Ответ “без комментариев” был встречен предложениями денег и других поощрений в обмен на пару слов или появление Саманты. Ответом было: “оставь меня в покое”.


Но они не оставят ее в покое. За ее матерью следили новостные агентства и папарацци. Детей Саманты преследовали фотографы и репортеры. Саманту встречали в местах, где она пытается жить своей обычной жизнью, то есть в аэропорту, с фотографами, репортерами и папарацци. Они окружили ее дом, ожидая момента, когда она уступит давлению и выйдет поговорить. Звонки в любое время суток преследуют ее дома, на ее мобильном телефоне и по месту работы. Жертва снова остается жертвой. Преследование вызвало у нее проблемы, связанные со здоровьем. Преследование привело к вмешательству в ее работу и вызвало понятное недовольство ее работодателя и реальную возможность того, что Саманта может потерять работу.


Теперь, столкнувшись с экономическими последствиями безработицы в этой экономике, эта жертва снова подверглась преследованию. Это происходит уже 32 года. Все утверждают, что они “делают свою работу”, но у нее, возможно, нет работы. Все утверждают, что они действуют, чтобы отстоять справедливость, но Саманта не видит справедливости. Все настаивают на том, что она обязана рассказать им историю, но ее история продолжает оставаться печальной. Она терпит эту жизнь, потому что коррумпированный судья, по понятным причинам, заставил Полански бежать. Каким бы ни было его преступление, Полански имел право на справедливое обращение; он им не был. День бегства Полански был печальным днем для американского правосудия. Саманту не следует заставлять расплачиваться за это. Она расплачивалась за несостоятельную судебную и прокурорскую систему.


В этом заявлении содержится еще одно требование, еще одна просьба, еще одна мольба: оставьте ее в покое.


Независимо от того, воспринимали ли вы Полански как монстра или как саму жертву жестокого преследования, в одном обе стороны могли согласиться: в вероломстве моей матери и меня. В статье в Huffington Post, которая начиналась так: “С меня хватит швейцарцев”, Джоан З. Шор, эмигрантка, живущая в Бельгии, которая называет себя основательницей организации ”Женщины за рубежом за равенство“ (”ГОРЕ" — на самом деле), написала:


13-летнюю модель, “соблазненную” Полански, навязала ему ее мать, которая хотела, чтобы она снималась в кино. Девочке оставалось всего несколько недель до ее 14-летия, которое в Калифорнии считается брачным возрастом. (Сейчас, наверное, 13!) Пресса демонизировала Полански, он был осужден и сумел сбежать, опасаясь сурового приговора. Я познакомился с Полански вскоре после того, как он бежал из Америки и снимал "Тесс" в Нормандии. Я работал в бюро новостей CBS в Париже и сопровождал Майка Уоллеса на шестидесятиминутном интервью с Полански на съемочной площадке. Майк думал, что встретится с воплощением дьявола , но был совершенно очарован трезвостью и умом Романа.


О боже. Но это качество проницательности, которое соходит за журналистику. Он не мог изнасиловать ту девочку, потому что тринадцатилетняя была шлюхой, ее амбициозная мама была сутенером, и, кроме того, все люди, которые совершают плохие поступки, глупы, уродливы и выглядят как преступники. Шор не позволяет фактам затуманить ее порочные суждения, но для протокола: законный возраст вступления в брак в Калифорнии составляет восемнадцать лет, и так было более века. Даже в Бельгии, усыновленной Шором, возраст согласия составляет шестнадцать лет.


Возможно, самый тревожный слэм от апологета Полански прозвучал в интервью Гору Видалу в октябре 2009 года, проведенном Джоном Мерони в Atlantic вскоре после ареста Полански. Видаль и Полански были друзьями в Голливуде.


МЕРОНИ: Во время первоначального инцидента вы работали в киноиндустрии, и у вас с Полански был общий друг в лице театрального критика и продюсера Кеннета Тайнана. Итак, что вы думаете о Полански столько лет спустя?


ВИДАЛ: Мне действительно похуй. Послушайте, я что, собираюсь сидеть и рыдать каждый раз, когда молодая проститутка чувствует, что ее использовали в своих интересах?


МЕРОНИ: Я, конечно, никогда раньше не слышала такого взгляда на историю.


ВИДАЛЬ: Сначала я был в центре всего этого. Тогда мы все были. Все знали друг друга. В то время была совершенно другая история, которая не похожа ни на что из того, что нам сейчас рассказывают.


МЕРОНИ: Что ты имеешь в виду?


ВИДАЛ: СМИ ничего не могут прояснить. К тому же, в прессе обычно происходит что-то антисемитское и направленное против педиков — много безумных вещей. Идея о том, что эта девушка была в платье для причастия, маленький ангел во всем белом, изнасилованная этим ужасным евреем Полацко — так его называли люди, — что ж, сейчас история полностью отличается от того, что было тогда.


Итак, я была шлюхой и препятствием на пути к величию для сторонников Полански. Как насчет его недоброжелателей? Что ж, если сторонники Полански считали меня шлюхой, то недоброжелатели Полански считали меня достойной жалости. Как сказал мне визажист перед моим появлением в программе ABC "Доброе утро, Америка", чтобы объяснить, почему, по моему мнению, Полански не следует экстрадировать: “О, бедняжка, бедняжка”. Я знаю, что она всего лишь пыталась быть доброй, но была ли я “бедняжкой”, потому что меня изнасиловали в детстве? Была ли я по-прежнему и навсегда “бедняжкой"?


Я сказал ей, что со мной все в порядке, правда. Но я чувствовал ее жалость, и мне это не нравилось.


И здесь Нэнси Грейс была особенно запоминающейся. Белокурый вампир, который ест страдание на завтрак, был положительно счастлив во время ареста Полански. По ее словам, Полански “никогда больше не увидит дневного света”, как только его экстрадируют и отправят за решетку навсегда. Грейс поносила своих сторонников и высмеивала саму мысль о каком-либо судебном проступке в 1977 году, когда она подвергла перекрестному допросу Кармен Сент-Джордж, адвоката защиты, в своем шоу в сентябре 2009 года.


ГРЕЙС: Не было ничего доказано относительно нарушения. Фактически… единственное, что мы знаем наверняка, это то, что Роман Полански, известный голливудский режиссер, признался под присягой, что изнасиловал 13-летнюю девочку. Мы знаем так много.... Так вы говорите, потому что дело старое, потому что он жил в особняке в Европе, что мы должны просто забыть об этом, что это проблема, что леди Джастис должна просто собрать свою сумку и отправиться домой?


Это не то, что говорил Сент-Джордж, но для Грейс это не имело значения. Позже в шоу она поговорила с доктором Эвелин Минайя, экспертом по женскому здоровью.


ГРЕЙС: Молодые леди и женщины, которые были изнасилованы в детстве во всех аспектах своей жизни. Это ребенок, тринадцатилетняя девочка. Это влияет на них навсегда.


МИНАЙЯ: Навсегда. И не только это, но и физические аспекты этого. Помните, у нее была анальная содомия. Знаете ли вы, что это подвергает ее повышенному риску развития рака заднего прохода в будущем, не говоря уже обо всех других психологических последствиях, которые могут возникнуть при этом, вы можете только представить.


Сериал продолжается в том же духе. Я привыкла к тому, что мою героиню порочат из-за изнасилования. Но теперь мне сказали, что из-за изнасилования у меня больше шансов заболеть раком. Отлично. Что дальше?


Мне хотелось закричать в телевизор, я стою прямо здесь, я тебя слышу!


На другом шоу Грейс назвала меня “слабой жертвой”, которая не могла постоять за себя. Она назвала себя “адвокатом жертвы”. Другими словами, ей нужен запас жертв, за которых она могла бы заступиться. Нет жертв, нет бизнеса по защите прав жертв. Здесь я не могу тебе помочь, Нэнси Грейс. Я была жертвой преступления — я есть и всегда буду жертвой изнасилования. Но я не жертва как личность. Я сильная женщина, которая выбирает идентифицировать себя по своим сильным сторонам, своим интересам, своей семье и своей ненависти к оводам, которые хотят использовать ее жизнь в своих целях. Я недоступна для тебя, Нэнси Грейс; иди стань жертвой кого-нибудь другого.


А потом был еще один драматический стервятник, доктор Фил Макгроу. Я читал, что он сказал, что у меня классический случай вины жертвы, и он хотел бы мне помочь. Это своего рода покровительственное отношение, которое увековечивает жертв изнасилования, думающих, что им должно быть за что чувствовать себя виноватыми. Доктор Фил, вы ошибочно принимаете гордость выжившего за вину жертвы. Но в survivor's pride нет денег, не так ли? Спасибо за предложение. Я пока воздержусь, но если я когда-нибудь почувствую необходимость обратиться за помощью к телеведущему, я попрошу своих людей связаться с вашими людьми.


• • •


12 июля 2010 года, после девяти месяцев домашнего ареста, Министерство юстиции Швейцарии опубликовало заявление, которое гарантированно заставит голову Нэнси Грейс взорваться: “76-летний франко-польский кинорежиссер Роман Полански не будет экстрадирован в США”, - говорится в заявлении министерства в понедельник. “Меры по ограничению свободы в отношении него были отменены”.


Я был так рад, потому что последние несколько месяцев вымотали меня. Теперь, я надеялся, пресса перестанет преследовать меня. Я могла бы снять свой костюм девушки-насильницы и вернуться к своей удивительно обычной жизни — моей семье, моим животным, моим фильмам ужасов. (Некоторым людям нравились реконструкции гражданской войны; моей семье и мне больше нравились реконструкции зомби-апокалипсиса на Хэллоуин.) Я был даже рад, что Полански освобождают, хотя пребывание в том милом доме в Гштааде не совсем походило на залив Гуантанамо. Хотя это был еще не конец. Офис окружного прокурора Лос-Анджелеса продолжал запутывать дело.


До эпического провала Кули этот сценарий, должно быть, казался верняком. В прошлом Швейцария выдавала других лиц, скрывавшихся от американского правосудия, и это дело было открыто и закрыто. Ну, не совсем. Во-первых, в Швейцарии существуют очень специфические критерии для экстрадиции. Люди могут быть экстрадированы только в том случае, если у них есть шесть или более месяцев, чтобы отбыть наказание в их родной стране, и суд не был убежден, что у Полански было шесть месяцев, чтобы отбыть наказание после его возвращения. Конечно, никто не знает — именно двусмысленность приговора в первую очередь заставила Полански скрыться, — но швейцарские власти отметили, что Полански, скорее всего, не получил бы больше шести месяцев, потому что в тот год, когда Полански был приговорен, ни один человек в Калифорнии, отбывающий срок за незаконные половые сношения, не отсидел шесть месяцев. На самом деле, мало кто отсидел больше двух. Полански также находился в опасности из-за своего незаконного бегства, но никто не мог предсказать, какими могут быть эти санкции. И даже по законам Калифорнии ты не можешь быть приговорен, пока тебя не признают виновным.


Однако главной причиной отказа Швейцарии выдать Полански был отказ окружного прокурора передать ключевые показания. В январе 2010 года Роджер Гансон, у которого были серьезные проблемы со здоровьем, дал показания за печатью, которые должны были быть использованы в случае, если он был слишком болен, чтобы явиться в суд. Команда Полански, а также Ларри и я хотели, чтобы показания Гансона были переданы, поскольку мы полагали, что они раскроют ключевую информацию о судье Риттенбанде и неправомерных действиях судей в 1970-х годах. Было неясно, как это могло повлиять на дело, но я предполагаю, что это, должно быть, было довольно неловко для Верховного суда округа Лос-Анджелес.


Команда юристов Полански пожаловалась, что офис окружного прокурора предоставлял швейцарским властям “ложную и существенно неполную” информацию. Тем не менее, судья Верховного суда Лос-Анджелеса Питер Эспиноза отклонил просьбу адвокатов защиты об оглашении показаний — и это в значительной степени обеспечило свободу Полански.


Кули был взбешен. “Оправдывать их решение об отказе в выдаче по вопросу, который является уникальным для законодательства Калифорнии в отношении условного допроса потенциально недоступного свидетеля, - это отказ от компетенции калифорнийских судов”, - сказал он на пресс-конференции. “Швейцарцы не смогли бы найти крючок поменьше, чтобы повесить свою шляпу”.


Швейцария смотрела на это по-другому. Казалось, что Соединенным Штатам было что скрывать. Это было так. И это все еще так.


В марте 1977 года в моем изнасиловании участвовали всего два человека — преступник Роман Полански и я. Я сыграл свою роль — я был изнасилованным ребенком. Полански сыграл свою роль — он напал на меня, был арестован и обвинен. И это должно было быть так. И все же, хотя мне было всего тринадцать лет, я просто знала, что это превращается во что-то гораздо большее, чем то, что произошло той ночью. И каким-то образом то, что произошло, каким бы плохим оно ни было, не собиралось быть таким плохим, как то, что надвигалось.


Я надеялся, что ошибался. Должно быть, я ошибался, верно?


Затем я столкнулся с двухголовым монстром калифорнийской системы уголовного правосудия и ее коррумпированными игроками, чья жажда публичности пересилила их озабоченность правосудием. Справедливости ради, есть те, кто искренне верит, что законы должны соблюдаться независимо от последствий для жертв. Для меня последствия законов об изнасиловании, которые яростно преследовались против Полански, означали бы, что я подвергнусь агрессивному, наносящему ущерб и состязательному допросу со стороны адвокатов Полански, которые доказали бы, что либо это этого никогда не было, или что я была какой-то взбалмошной тринадцатилетней соблазнительницей, и поэтому это не имело большого значения. Мое дело будет рассматриваться не только в суде, но и в средствах массовой информации. У всех историй обо мне снова потекли бы слюнки. Мое преступление? Быть жертвой изнасилования голливудской знаменитости. Я понимаю, что есть люди, которые в погоне за вниманием и известностью не чувствуют стыда. В конце концов, слава и Ким Кардашьян, и Пэрис Хилтон зиждется не на пении, танцах или актерской игре, а на их способности снимать горячие секс-видео. Я восхищаюсь ими за то, что они извлекают максимум пользы из неудобной ситуации, и если они могут выдержать удар, то это хорошо для них. Но это не так просто, как кажется.


• • •


Ларри и моя семья согласились, что защита жертвы — меня — была важнее, чем преследование Полански по всей строгости закона. Мы были вынуждены бороться, чтобы позволить ему сослаться на наименее серьезное из обвинений, чтобы избежать того, чтобы обо мне написали все таблоиды страны. И затем нам пришлось снова поссориться, недавно, когда без каких-либо консультаций со мной были возобновлены усилия по экстрадиции Полански в Соединенные Штаты. И, кстати, даже в 1977 году это не было трудным решением. Моя семья никогда не просила, чтобы Полански был наказан. Мы просто хотели, чтобы судебный механизм остановился.


Я была молодой девушкой во время шумихи вокруг изнасилования в конце 1970-х и зависела от заботы моих родителей и адвоката. Теперь, тридцать пять лет спустя, у меня есть собственное суждение, выработанное в течение длительного периода размышлений, которым я руководствуюсь. Полански совершил ужасную ошибку и усугубил ее, сбежав из страны. С другой стороны, он был публично разоблачен как насильник, его карьере был нанесен ущерб, и он жил как изгнанник из Соединенных Штатов, центра киновселенной. Достаточное наказание? Есть разногласия по поводу ответа на этот вопрос. Но для меня это неправильный вопрос. Меня не интересует наказание; меня интересует правосудие. А правосудие, я считаю, начинается с интересов жертв — особенно когда ясно, что преступник не представляет угрозы для остального общества.


Шумиха вокруг экстрадиции Полански становится все более любопытной. Просто нет сомнений в том, что судья Риттенбанд, первоначальный председательствующий судья, был бесстыдным искателем рекламы. Окружной прокурор Дэвид Уэллс признался во лжи. Однако, похоже, что ничего из этого не будет расследовано, пока Полански не сдастся.


Я не думаю, что так должна работать наша система. У нас есть Министерство юстиции, а не Департамент наказаний. У нас есть Леди Правосудие, а не Леди наказание. Она держит весы; я полагаю, они указывают на баланс. Не баланс между правами жертвы и публичностью для судьи. Не баланс между правами жертвы и разрешением окружного прокурора лгать. Нет баланса между правами жертвы и амбициями государственного служащего. Если и должен быть какой-то баланс, то он должен быть между правами жертвы (положить конец ее страданиям) и интересами государства (наказать за преступление), с акцентом на защиту невиновных.


Как может штат Калифорния отказаться расследовать неправомерные действия судьи и прокурора, потому что знаменитость нарушила закон? Разве должностные лица суда не должны соответствовать более высоким стандартам? Я призываю к расследованию того, что произошло за закрытыми дверями здания суда в 1977 и 1978 годах. Билль о правах жертв в Калифорнии оказывает мне некоторое внимание. Но офис окружного прокурора отказывается продлевать какое-либо. Вместо этого они бессовестно лишают меня этих прав. Они относятся к моим правам как к привилегиям, которые нужно заслужить. И я зарабатываю их, только подчиняясь. Я должен следовать их неписаным правилам, в то время как они даже не следуют своим собственным законам. Оскорбление, нанесенное им бегством Полански, превосходит все остальное. Мои права как гражданина и жертвы, неправомерное поведение судебных чиновников, это отменяется, потому что верховенство закона должно в первую очередь распространяться на Полански. Почему? Правосудие применялось выборочно, применялось по прихоти окружной прокуратуры. Почему?


Наказание Полански за то, что он сделал со мной, было лишь одной мотивацией из многих, и притом относительно незначительной. Были гораздо более насущные проблемы: политика, бизнес, зрелища.


Аналогия, которая всегда приходит на ум, когда я думаю о том, как со мной обращались, такова: что, если бы вместо изнасилования я была ранена по-другому? Допустим, у меня на руке очень сильный порез, который закрыт повязкой и который только начинает заживать. Было бы уместно, если бы кто-нибудь сказал мне: Вау, ты расскажешь мне все о том, как это произошло? Ты можешь снять повязку, чтобы я мог взглянуть на нее? Кровотечение прекратилось, не могли бы вы немного сжать рану, чтобы она снова начала кровоточить? Теперь она болит сильнее? По крайней мере, для меня это так.


Дело Полански не было хорошим или даже плохим примером справедливости. В некотором смысле оно было противоположностью справедливости. Правосудие не предназначено для развлечения или обогащения государственных чиновников, ученых мужей и медиа-корпораций. Я не верю, что наказание и зрелища могут заменить правосудие. Я не верю, что правила и законы ради самих себя важнее справедливости. Я не верю, что правила и законы, применяемые в вакууме ради поддержки узкой точки зрения, представляют справедливость.


Поскольку я требую справедливости для жертвы, было бы лицемерием, если бы я также не потребовал справедливости для обвиняемого. Справедливость равна честности для всех заинтересованных сторон. Полански и я - человеческие существа, а не политические футболисты, и система не должна злоупотреблять ни одним из нас. Может показаться странным, что я борюсь за справедливость в отношении Романа Полански, человека, который на тот отрезок времени был таким эгоистичным и своекорыстным. Но еще более странным для меня является то, что система такова, что в любом случае в данном случае единственный способ добиться справедливости для жертвы - это попросить об освобождении преступника от наказания. Это не идеально. Но это правильно.


• • •


В апреле 2013 года лондонский феминистский коллектив устроил акцию протеста против ретроспективы фильмов Полански в Британском институте кино (BFI). Женщины прошли маршем с плакатами, на которых говорилось что-то вроде “Полански все еще в бегах / Но это нисколько не беспокоит BFI”, и разместили рядом фотографии Полански с Джимми Сэвилом, посвященным в рыцари британским артистом, ныне покойным, который, как недавно было установлено, сексуально домогался сотен детей. (Плакат: “Вы бы провели сезон "Сэвил"?”) Коллектив опубликовал заявление для прессы, в котором, в частности, говорилось: “Британский институт кино присоединился к минимизации преступлений Полански, запустив ретроспективу его работ, ни разу не упомянув тот факт, что он также является осужденным за изнасилование детей [так ] .... Защита ‘он артист’ возникает каждый раз, когда поднимаются эти вопросы, и это остается полным бредом. Быть ‘артистом’ никогда не было приемлемым оправданием для взрослого мужчины, чтобы издеваться над ребенком, и никогда не должно быть ”.


Это справедливое замечание, и, конечно, я полностью поддерживаю его — а кто его не поддерживает? Я просто не хочу быть ребенком с плаката против Полански, выставленным на всеобщее обозрение при чьем угодно удобстве. С одной стороны, я все еще жажду некоторой неприкосновенности частной жизни и буду бороться за то, чтобы любая жертва сохранила свою собственную. С другой стороны, мое дело слишком сложное и тонкое, чтобы сделать его хорошим примером. Я возмущен тем, что меня используют для проведения кампаний других людей. Если вы серьезно настроены на достижение чего-то хорошего, начните с хорошего места: заручитесь сотрудничеством тех, кому хотите помочь; не эксплуатируйте их.


Несколько дней назад я был на веб-сайте YouTube и наткнулся на забавную телевизионную рекламу, режиссером которой оказался Полански. Это была пародия на рекламу аромата, в которой Натали Портман и Мишель Уильямс, переодетые французскими куртизанками, выглядят так, будто собираются заняться романтикой, а затем ввязываются в драку из-за духов под названием “Жадность”. Это было похоже на дурман Пародия наSaturday Night Live, и я уже собирался перейти к чему-нибудь другому, когда между случайными комментариями к рекламе было вставлено следующее: “Девушка, которая утверждала, что Полански изнасиловал ее, лгунья и мошенница. Как и те два других человека, которые утверждали то же самое в 2010 году. ” Ничего общего с рекламой. Ничего общего ни с чем. Но это похоже на павловский ответ на слова “Роман Полански”. Этот ответ будет либо “Он педофил”, либо “Она шлюха”.


На дворе 2013 год, и я все еще обнаруживаю, что мне приходится сдерживаться всякий раз, когда я вижу его имя.


Полемике вокруг Романа Полански не видно конца. Отчасти это потому, что настойка времени волшебным образом не смывает пятно изнасилования. Но также и потому, что нет конца спорам о самом акте — что это такое, когда это происходит, кто дает ему определение. Самый интимный из человеческих обменов — секс и его гротескные отклонения, такие как изнасилование, — будут разбираться и обсуждаться вечно. И политическая принадлежность не обязательно предсказывает мнения по этому поводу. На The View, очень либеральная Вупи Голдберг, как известно, утверждала, что то, что случилось со мной, возможно, не было “изнасилованием-rape”. Я не обиделась, но мне пришлось громко рассмеяться. Боже мой, Вупи, твоя аудитория не будет в восторге от твоих слов! И они не были в восторге. Но даже консерваторы были оскорблены, когда сторонники республиканской партии начали разбрасываться такими терминами, как “законное изнасилование“ и ”честное изнасилование" во время предвыборного сезона 2012 года. Как выясняется, изнасилование - это не та проблема, которая поддается легкому и предсказуемому идеологическому анализу.


Я тоже не могу перестать думать о сексуальных нормах 1960-х и 1970-х годов по сравнению с сегодняшними. В статье New Yorker о скандале со школьным насилием Хораса Манна, который я обсуждал ранее, цитируется Гэри Алан Файн, выпускник 1968 года и социолог Северо-Западного университета. “Это был конец шестидесятых, и то, что мы сейчас считаем изнасилованием или сексуальным посягательством, в ту эпоху сексуального пробуждения означало не совсем одно и то же”, - сказал Файн. “Если ты сильный человек и делаешь то, на что другие реагируют из-за твоей силы, ты можешь убедить себя, что они действительно любят тебя, и это касается двух равных”. В моем случае любовь не была проблемой, но его точка зрения понятна. Сильные мира сего привыкли к тому, что их хотят. Они принимают это как должное.


В 2009 году, после выхода Wanted и желанной, Полански написал мне эту записку.


Дорогая Саманта,


Я посмотрела документальный фильм Марины Зенович во второй раз и подумала, что должна написать вам эту записку.


Я хочу, чтобы ты знала, как мне жаль, что я так повлиял на твою жизнь. Наблюдая за тобой в фильме, я был впечатлен твоей честностью и умом. И ты права, они должны дать твоей матери передышку! Это была моя вина, а не твоей матери. Я надеюсь, что давление средств массовой информации ослабло и что твоя семья приносит тебе много счастья.


Наилучшие пожелания,


Роман Полански


Эта записка была написана, когда у Полански были свои дети. Возможно, то, что он был отцом маленького подростка, помогло ему увидеть события фильма в перспективе. Для меня это ничего не изменило, но я мог видеть, какой эффект это оказало на мою семью, в частности, на мою маму. Это так много значило для них, и было облегчением видеть, что они частично избавились от этой боли и гнева.


Во многих отношениях я была очень счастливой женщиной. Во-первых, меня никогда не учили, что секс - это плохо — это была естественная вещь, которую ты должна была с нетерпением ждать когда-нибудь. То ли из-за того, что я росла во времена вседозволенности, то ли из-за отношения моих родителей, то ли просто из-за моей собственной натуры — я никогда не чувствовала себя грязной или глубоко пристыженной из-за того, что кто-то занимался со мной сексом против моей воли. Возможно, я чувствовал себя немного глупо, но я никогда не чувствовал, что со мной что-то фундаментально не так. Это не мелочь; для жертвы изнасилования это может быть вопросом жизни и смерти.


Недавно я читал об Элизабет Смарт, девочке, которую в четырнадцать лет похитили из ее дома в Солт-Лейк-Сити, держали в плену в горах и подвергали насилию в течение девяти месяцев. Когда она выступала на дискуссионном форуме в Университете Джона Хопкинса, она объяснила, что одним из ключевых факторов, почему она не попыталась сбежать от нападавшего, было то, что ее учили, обучая только воздержанию, что она ничего не стоит после изнасилования — что она не годится для возвращения в общество.


“Я помню, как однажды в школе у меня была учительница, которая говорила о воздержании”, - рассказала Смарт группе. “И она сказала: "Представь, что ты жвачка. Когда ты занимаешься сексом, это все равно, что тебя жуют. И если ты будешь делать это много раз, ты превратишься в старую жвачку, и кто после этого захочет тебя?’ Что ж, это ужасно. Никто никогда не должен так говорить. Но что касается меня, я подумала: ‘Я та самая изжеванная жвачка’. Никто не пережевывает жвачку заново. Ты выбрасываешь это. И вот как легко чувствовать, что ты больше ничего не стоишь. Твоя жизнь больше не имеет ценности ”.


Я согласен с Умным. Как общество, мы постоянно даем молодым девушкам советы о том, как оставаться в безопасности: не выходите поздно ночью, одевайтесь скромно, не выходите в одиночку, не пейте и не занимайтесь сексом до брака. Хотя я, конечно, понимаю, почему мы говорим женщинам такие вещи, и даже думаю, что мы можем сделать определенный разумный выбор, который удержит нас от сексуального опыта, о котором мы потом пожалеем, мы не можем дать понять, что, когда происходит нечто столь гротескное, как изнасилование, вы это заслужили.


Долговременным эффектом моего опыта с Полански была не травма, будь то психическая или физическая. Это было желание поддерживать и лелеять настоящую связь — с друзьями, семьей, мужем, даже бывшими. (Я думаю, я дружелюбен со всеми, с кем у меня когда-либо были отношения — все они похожи на персонажей книги чьей-то жизни, и вы не захотите отложить книгу, не узнав, что происходит в конце!) И, возможно, мой опыт также пробудил во мне сочувствие, а иногда даже желание протянуть руку помощи женщинам, которые стали жертвами получивших широкую огласку уголовных дел. Мне больно думать о том, через что они проходят, помимо реального опыта совершения преступления. Я помню, например, как слышала, что молодая женщина, обвинившая Коби Брайанта, получала угрозы расправы. Она была плохой из-за того, что рассказала полиции о случившемся?


В этом году я почувствовал себя обязанным написать шестнадцатилетней девочке, изнасилованной двумя футболистами средней школы в Стьюбенвилле, штат Огайо. (Я, конечно, не знаю, кто она; я отправил это ей через Майка Девайна, генерального прокурора штата Огайо.)


26 марта 2013


Дорогая “Неизвестная Доу”:


Меня зовут Саманта Геймер, и в 1977 году я также была Джейн Доу. Массовое освещение в СМИ твоей ситуации тронуло меня, и я захотела обратиться к тебе, понять, каково это - быть в центре громкого дела об изнасиловании в юном возрасте.


Я была изнасилована Романом Полански всего за 2 недели до моего 14-летия и оказалась в центре чрезвычайно громкого дела, которое преследует меня по сей день, из-за характера знаменитости Романа.


Я просто хотел сказать тебе, что становится лучше, что с тобой все будет в порядке. Может быть, не сразу и, может быть, не все время или не все сразу, но ты преодолеешь это и станешь сильнее ради этого. Я помню, как меня разозлило, что я увидела и услышала всю ложь, которую сообщили обо мне, всю ложь о том, что произошло, и даже ложь о Романе. Трудно поверить, что так много из того, что вы видите и слышите в средствах массовой информации, может быть неправдой, но это так. Я задавался вопросом, почему у людей, которые ничего не ставят на карту, были такие сильные мнения и чувства по этому поводу. Я чувствовала себя использованной средствами массовой информации, людьми, зарабатывающими на жизнь моим несчастьем.


Это может сбивать с толку, ты знаешь, что это не твоя вина, и все же ты можешь винить себя за то, что оказался не в том месте не в то время. Ты знаешь, что наказание, которое получили эти мальчики, они заслужили, но почему-то тебе все еще неприятно знать, что они в тюрьме. Я пытался найти баланс. Знание того, что вина лежит не на мне, а на моем насильнике, в некотором смысле заставляло меня чувствовать себя бессильной. Так что я также могу оглянуться назад и понять, что, хотя в тот день я принял несколько неразумных решений, я не должен чувствовать себя виноватым. Так я меньше чувствую себя жертвой. Хотя это всего лишь я ; ты найдешь способ поместить весь этот ужас куда-нибудь в свою жизнь и преодолеть это.


В конце концов, ты не жертва, ты выжившая. Ты одна из многих, и ты в очень хорошей компании. Стыд и смущение удерживают людей от разговоров об этих вещах; они позволяют такого рода оскорблениям скрываться в тени. Вы должны знать, что ваша история пролила свет на то, что людям нужно было увидеть и о чем нужно было поговорить. Кто-то чему-то научился и не стал жертвой кого-то другого из-за огласки, которой вы подверглись. И, несмотря на все, через что прошла ваша семья, наверняка что-то хорошее пришло к кому-то, где-то, когда другой человек, возможно, колебался и не причинил вреда кому-то другому.


В основном, я просто хотел, чтобы ты знала, что ты не одинока. Поскольку все это уходит в прошлое, ты не одинока. Нас, выживших, много, и мы сильны. Самое главное, что мы все рядом с тобой, и мы все понимаем.


Я надеюсь, что твое будущее принесет тебе много замечательных вещей; ты не должна позволять этому угнетать тебя. Все наладится, и с тобой все будет в порядке.


Искренне,


Саманта Геймер


ГЛАВА 16


Эта книга почти никогда не выходила. Я никогда не стремился рассказать всю свою историю; я просто хотел, чтобы история закончилась. Не то чтобы я не думал об этом. Были регулярные запросы и предложения, начиная с 1977 года. И были времена, когда я испытывал искушение. Было бы неплохо иметь деньги, и было бы неплохо иметь кафедру, чтобы расставить все точки над "i". Споры, которые накатывали волнами на протяжении тридцати с лишним лет этой истории, причинили огромную боль и беспокойство мне и, что еще хуже, моей семье. Привлечь к нам больше внимания, написав книгу об этом, было слишком болезненно для меня и слишком оскорбительно по отношению к тем, кого я люблю.


Но затем появился документальный фильм Марины Wanted и Желанный . То, как она изложила это так просто и идеально, дало нам возможность понять все это. Наконец-то мы могли сказать: “Так оно и есть, так это произошло на самом деле”. А после ареста Полански и последовавшего за этим кошмара мои сыновья начали видеть это по-другому. Будучи мальчиками, они, возможно, были смущены всеобщим вниманием; теперь, став мужчинами, они были злы. Они почти присоединились к остальной части моей семьи, сказав: “Хорошо, иди и забери их”. Я тоже был готов.


Каждый раз, когда я просматривал статью, новостную ленту или рассказ о Саманте Геймер, я встречал другого человека. Была Саманта, шлюха, которая использовала свои чары, чтобы заманить бедного Романа Полански в свою паутину извращений. Была обиженная Саманта, чьи материнские амбиции были расширены тем, что она отдала свою несовершеннолетнюю дочь могущественному режиссеру. Была Саманта, жертва ненависти к себе, которая извинилась за себя и не смогла найти ничего плохого в нападавшем. И была Саманта, слабая жертва. Я никогда не был в курсе событий; я всегда реагировал на изображение одной из этих Самант.


Большая часть того, ради чего моя семья, дорогой, блестящий, незаменимый Ларри и я работали в суде и за его пределами все эти годы, была направлена на обеспечение конфиденциальности. К сожалению, все эти фальшивые Саманты все еще просачивались наружу. Теперь я был готов выйти наружу. Выйти самим собой.


Дисциплина повторного переживания прожитых лет — иногда разочаровывающих, иногда печальных — принесла новые озарения, новое понимание, особенно с точки зрения более глубокого понимания самого Романа Полански. Какими бы разными ни были наши жизни, нас объединяет общее чувство усталости от борьбы, когда речь заходит о судебной системе и средствах массовой информации. Мы оба были наказаны. Мы оба хотим двигаться дальше.


Нас обоих можно считать жертвами. Я не могу говорить за римлянина; я ... нет, спасибо. Слово "жертва" происходит от латинского слова, означающего человека или животное, принесенное в жертву с какой-то религиозной целью. Со временем это слово стало обозначать человека, пострадавшего в результате несчастного случая, в результате которого он был ранен и каким-то образом скомпрометирован. Я представляю, как, должно быть, ужасно быть жертвой.


Я говорю тебе это по одной причине. Это напоминает мне об одном из руководящих принципов моей жизни — том, которым я хотела бы поделиться со всеми теми, кто называл меня “слабой жертвой”. Если ты идешь по жизни, неся ненависть в своем сердце, ты на самом деле причиняешь боль только себе. Я простила его не ради него; я сделала это ради себя. Прощение - это не признак слабости. Это признак силы.


ПОСЛЕСЛОВИЕ

автор: Лоуренс Сильвер


Тридцать пять лет


Быть адвокатом Саманты Геймер было интересным и полезным испытанием. Когда я начал представлять ее интересы, ей было тринадцать лет, и моя миссия была проста и ясна: сохранить ее личность жертвы изнасилования в максимально возможной тайне. Родители Саманты считали, что анонимность необходима для ее психического здоровья, и что ей должно быть позволено вести жизнь, максимально не затронутую преступными действиями Полански. Эта цель могла бы быть реалистичной, если бы дело закончилось в 1978 году. Даже с учетом знаменитости Полански, интенсивный интерес к Саманте, вероятно, полностью угас бы. Но эта цель никогда не была по-настоящему достижимой, поскольку Полански, что вполне понятно, бежал из страны после того, как судья Риттенбанд уступил давлению СМИ и отказался от соглашения о вынесении приговора. Этот побег поставил дело (так сказать) на ноги. Это привело к тому, что тридцать пять лет я был сосредоточен на Саманте и тридцать пять лет пытался защитить ее. С самого начала семья Саманты не была заинтересована в преследовании Полански в рамках какого-либо гражданского судебного процесса, потому что, среди прочих причин, это означало бы раскрытие ее личности. Никакие деньги от Полански не стоили такой цены.


Но все изменилось. Полански опубликовал мемуары, в которых он не только защищал свое незаконное поведение, он стремился извлечь из него выгоду. Кроме того, Саманта стала старше и, хотя по-прежнему хотела избегать внимания, сильнее. Эти факторы повлияли на решение продолжить рассмотрение иска. Хотя существовал риск раскрытия, мы могли бы передать дело частному судье и подать иск, используя анонимное имя, Джейн Доу.


Моя роль в этой книге была довольно ограниченной. Это история Саманты, но сразу после изнасилования и до сих пор я был вместе с ней в этом путешествии. Я предоставил Саманте информацию о юридических событиях и помог освежить ее память, особенно о ранних годах. Помните, воспоминания Саманты о тех событиях, о которых до сих пор трудно думать, были воспоминаниями тринадцатилетнего или четырнадцатилетнего ребенка.


Два вопроса, относящиеся к судебному разбирательству, не обсуждались в книге Саманты и, я думаю, были бы особенно интересны тем, кто следил за ходом дела.


Во-первых, фотографии, сделанные Полански в день преступления; и, во-вторых, недавняя поправка к Конституции Калифорнии, которая предоставляет жертве преступной деятельности определенные права.


Фотографии


После того, как мать Саманты подала заявление в полицию, полиция получила ордер на обыск Полански и его гостиничного номера в Беверли Уилшир. Очевидно, после того, как Полански сделал несколько фотографий Саманты в домах Жаклин Биссет и Джека Николсона, он удалил использованную пленку и вставил новую, чтобы сделать дополнительные снимки. Полиция изъяла фотоаппарат с незаконченной пленкой внутри. Пленка в фотоаппарате была проявлена полицейским управлением и распечатана. Сейчас это звучит почти комично, но бюджет полицейского управления не позволял использовать более дорогую цветовую обработку. Итак, вы увидите, что две фотографии в этой книге, здесь и здесь, довольно ужасные, черно-белые. Негативы были сильно затенены, что придает цвету насыщенность. В черно-белом варианте они просто выглядят мутными. Полиция так и не обнаружила первый рулон пленки.


В гражданском процессе я потребовал все фотографии Саманты. Полански передал отпечатки с того ранее невиданного первого ролика пленки. Но я полагал, что их было больше. Произошло вот что: выполняя ордер на обыск, полиция не осознала важность проверки квитанции / требования из отдела фотографий Sav-On Drugs. Годы спустя мне сказали, что Полански передал своему адвокату квитанцию, и они забрали распечатанный рулон пленки и негативы из аптеки. Во время гражданского процесса его адвокату пришлось передать эти фотографии мне. Эти фотографии, важные как с юридической, так и с исторической точки зрения, скорее всего, никогда бы не были обнаружены, если бы не гражданский иск.


Билль о правах жертв


В 2008 году избиратели Калифорнии приняли Закон Марси, который внес поправки в Конституцию Калифорнии, добавив положение, известное как Билль о правах жертв. Как описано на веб-сайте Генерального прокурора Калифорнии:


Закон Марси предоставляет жертвам преступлений в Калифорнии определенные права, в том числе:


1. Чтобы к нему относились справедливо и уважали его частную жизнь и достоинство, а также чтобы он был свободен от запугивания, домогательств и злоупотреблений на протяжении всего процесса уголовного правосудия или правосудия в отношении несовершеннолетних.


2. Быть разумно защищенным от ответчика и лиц, действующих от имени ответчика.


3. Учитывать безопасность жертвы и семьи жертвы при определении размера залога и условий освобождения обвиняемого.


4. Предотвращать разглашение конфиденциальной информации или записей обвиняемому, адвокату обвиняемого или любому другому лицу, действующему от имени обвиняемого, которые могут быть использованы для определения местонахождения жертвы или ее семьи или которые раскрывают конфиденциальные сообщения, сделанные в ходе медицинского лечения или консультирования, или которые иным образом являются привилегированными или конфиденциальными по закону.


5. Отклонить запрос об интервью, даче показаний или раскрытии информации со стороны ответчика, адвоката ответчика или любого другого лица, действующего от имени ответчика, и установить разумные условия проведения любого такого интервью, на которое согласна жертва.


6. Разумно уведомлять орган прокуратуры и разумно совещаться с ним, по запросу, относительно ареста обвиняемого, если об этом известно прокурору, предъявленных обвинений, решения о выдаче обвиняемого и, по запросу, быть уведомленным об этом до любого досудебного рассмотрения дела.


7. Разумно уведомлять обо всех публичных разбирательствах, включая разбирательства по делам о правонарушениях, по запросу, на которых обвиняемый и прокурор имеют право присутствовать, и обо всех процедурах условно-досрочного освобождения или других процедурах освобождения после вынесения обвинительного приговора, и присутствовать на всех таких процедурах.


8. Быть заслушанным, по запросу, на любом разбирательстве, включая любое разбирательство по делам о правонарушениях, включающее решение об освобождении после ареста, заявление о признании вины, вынесение приговора, решение об освобождении после вынесения обвинительного приговора или любое разбирательство, в котором затрагивается право жертвы.


9. За скорейший судебный процесс и быстрое и окончательное завершение дела и любых связанных с ним разбирательств после вынесения судебного решения.


Эти права имели бы огромное значение в жизни Саманты и в моей. Они действовали, когда Полански был арестован в Швейцарии в 2009 году, но просто иметь эти права было недостаточно. Стив Кули, окружной прокурор Лос-Анджелеса на момент ареста, готовился баллотироваться на пост генерального прокурора штата Калифорния (он выиграл республиканские праймериз, затем потерпел незначительное поражение на всеобщих выборах). Он возглавлял кампанию за экстрадицию Полански. Он объявил, что его ведомство не собирается соблюдать некоторые положения Билля о правах жертв. Кроме того, суды, недовольные значительными изменениями, внесенными Биллем о правах потерпевших, казалось, по меньшей мере, неохотно применяли их и даже не были уверены, как это сделать. Это было первое крупное судебное разбирательство, в котором жертва отстаивала свои права. Саманта выразила мнение, что с нее хватит. Она добивалась вместе с ответчиком прекращения иска.


Я считаю, что для отправления правосудия крайне важно предоставлять жертвам права, но недостаточно просто предоставить права; эти права должны соблюдаться. Важно, чтобы суды Калифорнии признали эти новые надежные права и обеспечили соблюдение Конституции в соответствии с присягой самого Суда.


Саманта Геймер теперь невредима. Но это был печальный день для американского правосудия, когда Роман Полански почувствовал себя вынужденным бежать из-за явных судебных злоупотреблений. И это была череда печальных дней для Саманты, потому что судебная система не полностью и энергично приняла и обеспечила соблюдение прав жертв.


БЛАГОДАРНОСТЬ


Путь к тому, чтобы поделиться историей, о которой я никогда не думал, что захочу рассказать, был долгим. И это стало возможным только с помощью незнакомцев, которые стали друзьями, друзей, которые стали семьей, и семьи, которая занимает мое сердце. Я должен признать вклад следующих:


Лоуренс Сильвер намного больше, чем мой адвокат; он был моим защитником, моим сотрудником и моим другом на протяжении тридцати пяти лет. Он был рядом на каждом шагу этого пути. Я полагался на его память, чтобы рассказать свою историю, которая во многом является и его историей тоже. Мы оба в глубоком долгу перед его помощницей Венди Ловгрен, которая была бесценна для нас обоих и для Марка Филда из Silver & Field.


Джудит Ньюман, наш соавтор, полностью покорила меня. Она невероятно усердно работала, чтобы помочь мне выразить словами мысли и чувства, которые вынашивались в течение стольких лет. Она превратила то, что могло быть трудным процессом, в удовольствие.


Питер Борланд - моя мечта о том, каким должен быть редактор. Он всегда поддерживал то, что значила для меня моя история, и верил в то, что ее расскажут так, как я хотел рассказать. Его усилия позволили нам сделать это правильно. Особая благодарность замечательной издательской команде Atria, в частности Дэниелу Лоеделу, Фелисе Джавит, Полу Олсевски, Диане Франко, Хиллари Тисман, Изольде Зауэр, Жанне Ли, Джиму Тилю, Дане Слоан, Лизе Кейм и Кимберли Голдштейн — всех их возглавляет мой издатель Джудит Карр, которая с самого первого дня была настоящим поборником этой книги.


Кристи Флетчер, Мелисса Чинчилло, Минк Чой, Сильви Гринберг, Рэйчел Кроуфорд, команда Fletcher & Company. И особенно мой агент Ребекка Грэдингер. Ребекка дала мне замечательное руководство; она сыграла важную роль в доведении книги до конца, работая рука об руку со всеми в Atria и со мной. Также, спасибо Кэт Ликкел, которая была достаточно любезна, чтобы отправить меня к Ребекке, и Крейгу Вулфу, который помог мне начать.


Помощник окружного прокурора в отставке Роджер Гансон. Мы не всегда были на одной стороне, но мы никогда не сомневались в его честности и доброте. Он действительно стоял выше остальных и был рядом, когда мы в нем нуждались.


Марина Зенович, которая в своем фильме "Роман Полански: разыскиваемый и желанный" рассказала сенсационную историю с невероятной ясностью и блеском. Ее фильм подарил моей матери ощущение покоя и закрытости, и за это моя благодарность глубока и бесконечна.


Все мои друзья, которые защищают меня своей преданностью и поддерживают меня своим теплом. Дон Макмиллан, чья преданность и поддержка показали мне, что на самом деле значит дружба. Дункан Скримджер, чье невероятно доброе сердце может сравниться только с его интеллектом и остроумием. Мишель Берк, моя подруга детства: мы вместе пережили те трудные годы, я не знаю, что бы я делала без нее. Мои друзья из Йорка, которые тогда не могли понять, как сильно я в них нуждалась. Мои друзья из Хьюза-младшего . Под кайфом, которая приветствовала меня, приняла и помогла мне притвориться, что все нормально, когда мой мир разваливался на части. И несколько особенных людей, которые всегда были рядом, чтобы выслушать с поддержкой и терпением, чтобы я мог все это высказать: Марк Аткинс, Дадли Уилсон, Джеймс Дженнингс, Патрисия Бадд, Дебора Вулф и Дебби Торп.


Моя мать, Сьюзан Гейли, которая показала мне, как проходить через трудные времена с высоко поднятой головой. Мои сестры Ким и Нана, которые научили меня смыслу семьи. Роберт Несбитт, наш герой. Мой отец, Джон Р. Гейли-младший, который дал мне убежище в чудесном детстве.


И, прежде всего, мой муж, с которым я прожила двадцать пять лет, и лучший друг Дэвид, который столько всего пережил рядом со мной, и мои невероятные сыновья Джесси, Александр и Мэтью. Я не смог бы сделать это без их поддержки. Я бы не сделал этого без их поддержки. И меня бы вообще здесь не было без их любви.


О Саманте Геймер


Саманта Геймер замужем и воспитывает троих сыновей. Она делит свое время между Гавайями и Невадой.


Фотография Саманты Геймер на обложке, сделанная Романом Полански в Лос-Анджелесе, Калифорния, 1977 год.


СМОТРИТЕ БОЛЬШЕ На AUTHORS.SIMONANDSCHUSTER.COM/SAMANTHA-GEIMER

ЗНАКОМЬТЕСЬ С АВТОРАМИ, СМОТРИТЕ ВИДЕО И МНОГОЕ другое НА

SimonandSchuster.com


Facebook.com/AtriaBooks


@AtriaBooks

ОТКРОЙТЕ ДЛЯ СЕБЯ БОЛЬШЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ КНИГ НА


Подпишитесь на рассылку новостей


Благодарим вас за загрузку этой электронной книги Atria Books. Мы надеемся, что вам понравилось ее читать.


Присоединяйтесь к нашему списку рассылки и получайте обновления о новых выпусках, предложениях, бонусном контенте и других замечательных книгах от Atria Books и Simon & Schuster.


НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ

или посетите нас онлайн, чтобы зарегистрироваться на

eBookNews.SimonandSchuster.com


Авторские права


Подразделение Simon & Schuster, Inc.


Авеню Америк, 1230


Нью-Йорк, Нью-Йорк 10020


www.SimonandSchuster.com


Авторское право No 2013 Саманта Геймер


Авторское право послесловия No 2013 Лоуренс Сильвер


Все права защищены, включая право воспроизводить эту книгу или ее части в любой форме. За информацией обращайтесь в Отдел вспомогательных прав Atria Books, 1230 Avenue of the Americas, Нью-Йорк, NY 10020.


Фотографии Саманты Геймер, представленные на страницах 52, 53, 54, 252, 253 и 255, были сделаны Романом Полански в Лос-Анджелесе 20 февраля и 10 марта 1977 года. Они перепечатаны здесь с разрешения мисс Геймер, которой принадлежат все права на них.


Первое издание Atria Books в твердом переплете сентябрь 2013


и colophon являются товарными знаками Simon & Schuster, Inc.


Бюро спикеров Simon & Schuster может пригласить авторов на ваше живое мероприятие. Для получения дополнительной информации или бронирования мероприятия свяжитесь с бюро спикеров Simon & Schuster по телефону 1-866-248-3049 или посетите наш веб-сайт по адресу www.simonspeakers.com.


Дизайн Даны Слоан


Дизайн куртки от Jeanne M. Lee


Авторская фотография Кэти Стэнфорд


Каталогизация данных Библиотеки Конгресса при публикации


Геймер, Саманта.


Девушка: жизнь в тени Романа Полански / Саманта Геймер и Лоуренс Сильвер; совместно с Джудит Ньюман.


страницы см


1. Геймер, Саманта. 2. Полански, Роман—Судебные процессы и т.д. 3. Жертвы изнасилования—Соединенные Штаты—Биография. 4. Подростки, подвергшиеся сексуальному насилию—США—Биография. I. Название.


1 В 1981 году Роббинс предстал перед судом, но не был осужден за секс с двумя шестнадцатилетними девушками, с которыми он познакомился в капитолии штата в 1978 и 1979 годах. В 1991 году он был исключен из Сената Калифорнии и отбыл двадцатимесячный тюремный срок за получение взяток от лоббистов. Что доказывает, что даже нечестный политик может оставить блестящее наследие.


2 Американские СМИ обычно не публикуют имена жертв изнасилования из-за традиционной (и, я надеюсь, устаревшей) озабоченности тем, что жертвы страдают от унижения и наносят ущерб своей “репутации”. Кроме того, одна из причин, по которой о большом количестве изнасилований не сообщается, заключается в том, что жертвы не хотят публичного разоблачения. В Европе эти опасения не так сильны.