# Разрушитель – #3

Мерфи и Уоррен

Уоррен Мерфи, Ричард Сапир


Китайская головоломка


Разрушитель – #3


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Он не хотел кофе, чая или молока. Он даже не хотел подушку для головы, хотя стюардесса BOAC видела, что он явно дремлет.


Когда она попыталась подсунуть белую подушку под его круглую шею, двое мужчин помоложе отбросили ее и жестом указали ей на заднюю часть самолета, затем на переднюю. В любом направлении, лишь бы подальше от мужчины с закрытыми глазами и руками, сложенными на коричневом кожаном портфеле, пристегнутом наручниками к его правому запястью. Она не чувствовала себя комфортно рядом с этой конкретной группой выходцев с Востока. Не с их суровыми лицами, их цементные губы, очевидно, с детства настроенные никогда не улыбаться.


Она считала их китайцами. Обычно китайцы были самыми приятными, часто обаятельными, всегда умными. Эти люди были каменными.


Она прошла в капитанскую каюту, мимо переднего камбуза, где отщипнула кусочек булочки с корицей и проглотила ее. Она пропустила обед в своей диете для похудения, а затем сделала то, что делала всегда, когда пропускала обед. Она съела что-то жирное, чтобы утолить нарастающий голод. Тем не менее, соблюдение диеты и небольшие нарушения режима питания, хотя на самом деле она не сбавляла килограммы, сохраняли ее достаточно стройной, чтобы удержаться на работе.


Булочка была вкусной, какой-то особенно сладкой. Неудивительно, что китайский джентльмен попросил добавки. Возможно, они были ее любимыми. Сегодня впервые подали булочки с корицей. Их даже не было в обычной накладной для меню.


Но они ему понравились. Она видела, как загорелись ее глаза, когда их подали. А двум мужчинам, которые отбросили подушку, было приказано отдать ему свои булочки.


Она открыла дверь передней кабины своим ключом и заглянула внутрь.


"Обед, джентльмены", - сказала она пилоту и второму пилоту. "Нет", - ответили они оба. Капитан сказал: "Мы скоро будем над Орли. Что вас задержало?"


"Я не знаю. Должно быть, сейчас такое время года. Почти все там дремлют. У меня была неприятная проблема с подушками. Здесь ужасно жарко, не так ли?"


"Нет, все в порядке", - сказал второй пилот. "С тобой все в порядке?"


"Да. Да. Просто немного тепло. Ты знаешь". Она отвернулась, но второй пилот не слышал, как она закрыла дверь. Была веская причина, по которой она не закрыла дверь. Внезапно она оказалась спящей, лицом вниз на полу кабины, ее юбка задралась до самого зада. И в этих странных узорах, которые приветствуют неожиданное, первой мыслью второго пилота была глупость. Ему стало интересно, не выставляет ли она себя напоказ пассажирам.


Ему не стоило беспокоиться. Из 58 пассажиров 30 миновали все заботы мира, а большинство остальных были в панике.


Второй пилот услышал женский крик. "О, нет. О, нет, господи. Нет. нет. Нет".


Мужчины теперь тоже кричали, и второй пилот отстегнулся и перепрыгнул через тело стюардессы, ворвавшись в обтянутый сиденьями корпус самолета, где молодая женщина дала пощечину маленькому мальчику и продолжала бить его, требуя, чтобы он очнулся; где молодой человек ошеломленно шел по проходу; где девушка отчаянно прижимала ухо к груди мужчины средних лет; и где двое молодых китайцев стояли над телом пожилого китайского джентльмена. Они вытащили пистолеты.


Где, черт возьми, были другие тушеные блюда? Черт возьми. Одно было сзади. Спал.


Он почувствовал, как самолет накренился и начал пикировать. Они заходили в аварийную ситуацию.


Не в силах придумать ничего другого, он крикнул пассажирам, что они совершают вынужденную посадку и что им следует пристегнуть ремни безопасности. Но его голос едва ли произвел впечатление. Он бросился обратно к началу, толкнув ошеломленного, бредущего мужчину на сиденье. Пожилая пара неподалеку даже не подняла глаз. Они, по-видимому, тоже дремали во время игры.


Он сорвал микрофон стюардессы с крючка в маленьком отсеке рядом с передним сиденьем и объявил, что они совершают аварийную посадку в аэропорту Орли и что всем следует пристегнуть ремни безопасности.


"Сейчас же пристегните ремни безопасности", - твердо сказал он. И он увидел, как женщина сначала пристегнула спящего мальчика, по лицу которого она била, а затем возобновила свои пощечины, пытаясь разбудить его.


Самолет снижался сквозь туманную ночь, зафиксированный на правильном пути радиомаяком, которому пилот безошибочно следовал. После приземления самолету не разрешили подрулить к главному терминалу, а приказали следовать в ангар, где ждали машины скорой помощи, медсестры и врачи. Как только он открыл дверь, ведущую на ступеньки платформы, второго пилота оттолкнули двое мужчин в серых костюмах с револьверами в руках. Они ворвались в самолет, расталкивая двух пассажиров. Когда они добрались до китайского джентльмена, они вернули свои револьверы в кобуры, и один из них кивнул одному из молодых китайцев, и они вдвоем снова побежали обратно по проходу, врезавшись в медсестру и врача, сбив их с ног, и продолжили спускаться по платформе.


Аэропорт покинули только люди, доставленные в морг или больницу той ночью. Выжившим разрешили улететь только в полночь следующего дня. Им не разрешалось просматривать газету или слушать радио. Они отвечали вопросом на вопрос, пока все вопросы и ответы, казалось, не слились в непрерывный поток слов. Они разговаривали с белыми людьми, с желтыми людьми, с черными людьми. И очень немногие из вопросов имели смысл.


Как и газетный заголовок, который им наконец разрешили увидеть:


ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ЧЕЛОВЕК В ПОЛЕТЕ УМИРАЮТ От БОТУЛИЗМА


Нигде, заметил второй пилот, в газете не упоминался китайский джентльмен или два его помощника, даже в списке пассажиров.


"Знаешь, милая, - сказал он жене, трижды прочитав газетные сообщения, - эти люди не могли умереть от ботулизма. Конвульсий не было. Я рассказывал тебе, как они выглядели. И, кроме того, вся наша еда свежая ". Он сказал это в своей маленькой лондонской квартирке.


"Что ж, тогда вам следует пойти в Скотленд-Ярд и рассказать им".


"Это хорошая идея. Что-то здесь не так".


Скотленд-Ярд был очень заинтересован его историей. Как и два американских парня. Всем было так интересно, что они хотели слушать эту историю снова и снова. И просто чтобы второй пилот не забыл, они выделили ему отдельную комнату, которая все время оставалась запертой. И не позволяли ему выходить. Или звонить его жене.


Президент Соединенных Штатов сидел в большом мягком кресле в углу своего главного офиса, положив босые ноги на зеленую подушку перед собой, его взгляд был прикован к предрассветному Вашингтону - для него это были прожекторы на лужайке Белого дома. Его карандаш постукивал по пачке бумаг, лежавшей у него между коленями и животом.


Его ближайший советник подводил итоги в профессорской манере мисс. В комнате пахло затяжным дымом сигар директора ЦРУ, который ушел час назад. Советник говорил гортанным голосом немецкого детства, бубня о возможностях и вероятностях международных последствий и о том, почему все было не так плохо, как казалось.


"Не годится преуменьшать то, что произошло. В конце концов, убитый был личным эмиссаром премьер-министра. Но важно то, что визит премьер-министра в эту страну затянулся. Во-первых, эмиссар не был отравлен над американской территорией. Он сел на самолет в Европе и должен был пересесть в Монреале, в эту страну. Из-за этого очевидно, что премьер-министр не верит в причастность кого-либо из наших людей. Это очевидно, потому что он выразил готовность направить другого человека для завершения подготовки к его визиту в эту страну ".


Советник улыбнулся.


"Более того, господин Президент, премьер-министр посылает близкого друга. Коллегу. Человек, который был с ним в долгом походе, когда они отступали от Чан Кайши, и друг, который был с ними в их мрачные дни в пещерах Йенаня. Нет, я абсолютно и твердо верю, что они знают, что мы не несем ответственности. Если бы они считали иначе, они бы сейчас не посылали генерала Лю. Его присутствие на этой миссии является их подтверждением того, что они верят в нашу добрую волю. Итак, поездка премьер-министра пройдет, как и планировалось ".


Президент выпрямился и положил руки на стол. В Вашингтоне стояла осень, и кабинеты, в которые он входил и в которых работал, всегда были теплыми, как подрумяненный хлеб. Но сейчас стол был холодным на ощупь.


"Как именно прибывает Лю?" - спросил Президент.


"Они не дадут нам знать".


"Это не звучит так, как будто они переполнены доверием к нам".


"Мы точно не были их надежными союзниками, господин Президент".


"Но если бы они сообщили нам маршрут, тогда мы могли бы также предложить защиту".


"Честно говоря, сэр, я очень рад, что мы не знаем о маршруте генерала Лю. Если мы не знаем, то мы не несем ответственности за него, пока он не прибудет в Монреаль. Мы узнаем из польского посольства здесь о времени его прибытия. Но он приедет. Позвольте мне еще раз подчеркнуть, что они сообщили нам, что он приедет, в течение одного дня после трагедии ".


"Это хорошо. Это показывает, что они не изменили политику". Стол все еще был холодным на ощупь, а руки президента были влажными. "Хорошо. Хорошо", - сказал он. Но в его голосе было мало радости. Он добавил, подняв глаза: "Люди, которые отравили китайского эмиссара? Кем они могли быть? У нас нет абсолютно никаких зацепок от нашей разведки. Русские? Тайвань? Кто?"


"Я удивлен, господин Президент, что разведка не прислала целую библиотеку о том, кто мог пожелать китайскому премьеру не посещать Соединенные Штаты". Он достал из своего портфеля папку толщиной с русский роман.


Президент поднял левую руку ладонью вперед, давая советнику знак отложить доклад.


"Мне не нужна история, профессор. Мне нужна информация. Сегодня трудно найти информацию о том, как можно взломать китайскую систему безопасности".


"Это пока недоступно".


"Ладно, черт возьми, тогда я решил". Президент поднялся со своего стула, все еще сжимая пачку заметок, которая лежала у него на коленях. Он положил бумаги на полированное дерево своего стола.


"На одном уровне мы продолжим обычные процедуры разведки и сотрудников местной службы безопасности. Просто продолжайте".


Советник поднял вопросительный взгляд. "Да?"


"Это все. Больше я ничего не могу вам сказать. Я рад, что пользуюсь вашими услугами, вы справляетесь так хорошо, как никто другой. Вы хорошо справляетесь, профессор. Спокойной ночи ".


"Господин Президент, мы хорошо работали вместе, потому что вы не утаиваете относящуюся к делу информацию. В такое время оставлять меня в недоумении было бы контрпродуктивно".


"Я согласен с вами на 100 процентов", - сказал Президент. "Однако сама природа этой области не позволяет мне делиться ею с кем бы то ни было. И я сожалею. Я не могу объяснить дальше. Я действительно не могу."


Советник кивнул.


Президент смотрел, как он выходит из комнаты. Дверь со щелчком закрылась. Через два часа резкие лучи прожекторов снаружи погаснут, когда их заменит солнце, все еще припекающее над Вашингтоном ранней осенью.


Он был один, как и каждый лидер любой нации, когда нужно было принимать трудные решения. Он снял трубку телефона, которым пользовался только один раз с момента своей инаугурации.


Не было необходимости набирать номер, хотя на телефоне был циферблат, как на любом другом телефоне. Он ждал. Он знал, что на его конце не раздастся гудок. Его не должно было быть. Наконец он услышал ответ сонного голоса.


Президент сказал: "Здравствуйте. Извините, что разбудил вас. Мне нужны услуги этого человека… это серьезный кризис… Если вы спуститесь ко мне, я объясню более подробно… Да, я должен встретиться с вами лично ... и приведите его, пожалуйста. Я хочу с ним поговорить… Что ж, тогда скажите ему, чтобы он был готов к немедленному обслуживанию… Хорошо. Прекрасно. Да. На данный момент это было бы неплохо. Да, я понимаю, это просто предупреждение. Не обязательство. Ты приведешь его в боевую готовность. Спасибо. Ты не представляешь, как отчаянно мир нуждается в нем сейчас ".


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо.


Он только что зашнуровал облегающую черную хлопчатобумажную униформу вокруг ног, когда в его номере в отеле Nacional в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико, зазвонил телефон.


Он взял трубку левой рукой, в то время как правой заканчивал чернить лицо пробкой. Телефонистка сказала ему, что только что был междугородний звонок от компании Firmifex в Саусали-то, Калифорния. Женщина из Firmifex сказала, что партия товаров длительного пользования прибудет через два дня.


"Да, хорошо". Он повесил трубку и сказал одно слово: "Идиоты".


Он выключил свет, и в комнате стало темно. Через открытое окно дул морской бриз с Карибского моря, не охлаждая Пуэрто-Рико, но унося его прочь и перераспределяя часть осеннего тепла. Он вышел на открытый балкон с круглыми перилами из алюминиевой трубы, поддерживаемыми изогнутыми металлическими спицами.


Он был около шести футов ростом, и единственным намеком на мускулы была небольшая толщина на шее, запястьях и лодыжках, но он перепрыгнул через перила на выступ, как будто это была горизонтальная спичка.


Он прислонился к скользкой от моря кирпичной стене отеля Nacional, вдыхая ее соленую влагу и ощущая прохладу выступа у своих ног. Кирпичи были белыми, но вблизи в темноте раннего утра казались серыми.


Он попытался сосредоточиться, вспомнить, что нужно протискиваться в здание, а не удаляться от него, но телефонный звонок вывел его из себя. В 3:30 ночи ему позвонили, чтобы сообщить о поставках продукции. Что за дурацкое прикрытие для предупреждения. С таким же успехом они могли бы дать рекламу в прайм-тайм. С таким же успехом они могли бы привлечь к нему внимание.


Римо посмотрел вниз на девять этажей и попытался разглядеть старика. У него не получилось. Только темнота тропического кустарника, прорезанная белыми дорожками, и прямоугольное пятно на месте бассейна, на полпути между отелем и пляжем.


"Ну?" - донесся снизу высокий восточный голос.


Римо спрыгнул с выступа, поймав его руками. На мгновение он завис там, болтая ногами в пространстве. Затем он начал раскачивать свое тело взад-вперед, поднимая угол стены, ускоряя свое раскачивание, а затем он разжал пальцы и отпустил.


Раскачка тела отбросила его к стене отеля, где босые пальцы ног скользнули по гладкому белому кирпичу. Его пальцы, напряженные, как когти, вцепились в поверхность камней.


Нижняя половина его тела снова отскочила от стены отеля, и когда она начала втягиваться обратно, он разжал руки, и его тело упало. Снова его ноги затормозили спуск, упершись в стену отеля, и снова его мощные, покрытые древесным углем пальцы, похожие на когти, надавили на стену отеля "Насьональ".


Его пальцы нащупали слизистую карибскую влагу на стене. Если бы он попытался удержаться, даже на мгновение, он бы упал навстречу своей смерти. Но он помнил предписание: секрет внутри, а не внизу.


Разум Римо яростно сконцентрировался на положении своего тела. Оно должно продолжать двигаться, постоянно, но его сила всегда должна быть направлена внутрь, преодолевая нисходящее притяжение природы.


Он скорее почувствовал запах, чем дуновение ветерка, когда снова оттолкнулся ногами от стены и пролетел еще пять футов, прежде чем пальцы ног и рук замедлили его спуск к стене.


На мгновение он задумался, действительно ли он готов. Были ли его руки достаточно сильны, а расчет времени достаточно точен, чтобы преодолеть гравитацию с помощью техники бессвязного раскачивания, усовершенствованной в Японии ниндзя - воинами-волшебниками - более десяти веков назад?


Римо вспомнил историю о человеке, который упал с 30-го этажа небоскреба. Когда он проходил 15-й этаж, кто-то внутри крикнул: "Как дела?" "Пока все хорошо", - ответил он.


Пока все идет хорошо, подумал Римо.


Теперь он двигался ритмично, в неотразимой манере раскачиваться, падать, заходить и медленно прижиматься к стене. Затем повторите. Размах, падение, заход и замедление у стены, бросая вызов гравитации, бросая вызов законам природы, его гладкое мускулистое тело спортсмена использует свою силу и время, чтобы направить свою силу внутрь, к стене, вместо того, чтобы падать вниз, где ждала смерть.


Он был уже на полпути вниз, буквально отскакивая от стены, но тяга вниз становилась все сильнее, и, когда он оттолкнулся от стены, он усилил давление мышцами ног вверх, чтобы противодействовать тяге.


Черное пятнышко в черной ночи, профессионал, творящий профессиональную магию, спускающийся по стене.


Затем его ноги коснулись изогнутой черепичной крыши крытой дорожки, и он расслабил руки, изогнулся и перекатил свое тело в сальто, бесшумно приземлившись босыми ногами на бетонную плиту позади затемненного отеля. Он сделал это.


"Жалко", - послышался голос.


Мужчина качал головой, теперь это было отчетливо видно из-за прядей длинной белой бороды, спускавшихся с его лица, и тонких, почти детских волос, обрамлявших его лысеющую восточную голову. Белизна волос была подобна оправе, мерцающей на раннем утреннем ветерке. Он выглядел как умирающий от голода, восставший из могилы. Его звали Чиун.


"Жалко", - сказал человек, чья голова едва доставала до плеча Ре-мо. "Жалко".


Римо ухмыльнулся. "Я сделал это".


Чиун продолжал печально качать головой. "Да. Ты великолепен. Соперничать в мастерстве с тобой может только лифт, который доставил меня вниз. Тебе потребовалось девяносто семь секунд". Это было обвинение, а не утверждение.


Чиун не посмотрел на часы. Ему это было не нужно. Его внутренние часы были безукоризненно точны, хотя, приближаясь к восьмидесяти, он однажды признался Римо, что ошибается в расчетах на целых 10 секунд в день.


"К черту девяносто семь секунд. Я сделал это", - сказал Римо.


Чиун вскинул руки над головой в безмолвном воззвании к одному из своих бесчисленных богов. "Самый ничтожный муравей в мире может сделать это за 97 секунд. Делает ли это муравья опасным?" Ты не ниндзя. Ты ничего не стоишь. Кусок сыра. Ты и твое картофельное пюре. И твой ростбиф, и твой алкоголь. За девяносто семь секунд можно взобраться на стену ".


Римо взглянул на гладкую белую стену отеля, не нарушенную ни выступами, ни поручнями, блестящую каменную плиту. Он снова ухмыльнулся Чиуну. "Чушь собачья".


У пожилого азиата перехватило дыхание. "Залезай", - прошипел он. "Иди в комнату".


Римо пожал плечами и повернулся к двери, ведущей в затемненную заднюю часть отеля. Он придержал дверь открытой и повернулся, пропуская Чиуна вперед. Краем глаза он увидел, как парчовое одеяние Чейна исчезло на вершине крыши над дорожкой. Он собирался взобраться наверх. Это было невозможно. Никто не мог взобраться на эту стену.


Он на мгновение заколебался, неуверенный, стоит ли пытаться отговорить Чиуна. Ни в коем случае, понял он, быстро вошел внутрь и нажал кнопку лифта. Свет показал, что лифт находится на двенадцатом этаже. Римо снова нажал на круглую пластиковую кнопку. Индикатор по-прежнему показывал 12.


Римо скользнул в дверной проем рядом с лифтом, ведущий к лестнице. Он побежал, перепрыгивая через три ступеньки за раз, пытаясь засечь время. Прошло не более 30 секунд с тех пор, как он расстался с Чиуном.


Он на полной скорости помчался вверх по лестнице, его ноги бесшумно ступали по каменным плитам. С разбегу он распахнул дверь, ведущую в коридор девятого этажа. Тяжело дыша, он подошел к двери, остановился и прислушался. Внутри было тихо. Хорошо, Чиун все еще взбирался. Его восточной гордости будет нанесен удар.


Но что, если бы он упал? Ему было восемьдесят лет. Предположим, что ее скрюченное тело лежит кучей у основания стены отеля?


Римо взялся за дверную ручку, повернул, толкнул тяжелую стальную дверь обратно в комнату и ступил на ковер. Чиун стоял посреди комнаты, его карие глаза впились в темно-карие глаза Римо. "Восемьдесят три секунды", - сказал Чиун. "Ты даже для подъема по лестнице ничего не стоишь".


- Я ждал лифта, - неубедительно солгал Римо.


"Истина не в тебе. Даже в твоем состоянии никто не устает, катаясь на лифте".


Он повернулся спиной. В его руке была адская туалетная бумага.


Чиун достал из ванной рулон туалетной бумаги и теперь раскатывал его по толстому ковру на полу отеля. Он разгладил его и затем вернулся в ванную. Он вернулся со стаканом воды в руке и начал лить ее на бумагу. Дважды он ходил в ванную, чтобы снова наполнить стакан, пока, наконец, туалетная бумага не пропиталась водой.


Римо закрыл за собой дверь. Чиун подошел и сел на кровать. Он повернулся, чтобы посмотреть на Римо. "Тренируйся", - сказал он. Почти про себя он добавил: "Животным не нужно тренироваться. Но тогда они не едят картофельное пюре. И они не совершают ошибок. Когда человек теряет инстинкт, он должен восстановить его практикой".


Со вздохом Римо посмотрел на 15-футовую мокрую туалетную бумагу. Это была древняя восточная техника тренировки, адаптированная к 20 веку. Бегите по кусочкам мокрой бумаги, не разрывая ее под ногами. Или, следуя стандартам Чиуна, не сминая ее. Это было древнее искусство ниндзюцу, приписываемое Японии, но заявленное Чиуном для Кореи. Практикующих ее называли людьми-невидимками, и легенда гласила, что они способны исчезать в клубах дыма, или превращаться в животных, или проходить сквозь каменные стены.


Римо ненавидел это упражнение и смеялся над легендой, когда впервые услышал ее. Но потом, много лет назад, в спортзале, он шесть раз выстрелил в упор в Чиуна, когда старик бежал к нему по полу. И все пули пролетели мимо.


"Тренируйся", - сказал Чиун.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Никто не слышал выстрелов на Джером-авеню в Бронксе. Это было оживленное время дня, и только когда черный лимузин с задернутыми занавесками с хрустом врезался в одну из опор, поддерживающих линию метро на Джером-авеню, люди обратили внимание, что водитель, по-видимому, кусал руль и что из его затылка хлестала кровь. Мужчина на переднем пассажирском сиденье положил голову на приборную панель, и, похоже, его рвало кровью. Занавески на окнах заднего сиденья автомобиля были задернуты, а двигатель автомобиля продолжал гудеть при включенном приводе колес.


Серая машина с четырьмя мужчинами в шляпах быстро подъехала сзади. Мужчины выскочили из машины, выхватив пистолеты, и бросились к черному автомобилю, который крутился, никуда не двигаясь, опираясь на колонну, его нос вдавился в бетонное основание, удерживающее почерневшие от копоти стальные опоры надземки метро.


Один из четырех мужчин схватился за ручку задней двери. Он потянул, затем потянул еще раз, затем потянулся к ручке передней двери, которая также не открывалась. Он поднял свой курносый автоматический пистолет над ручкой и выстрелил, затем просунул руку через разбитое окно и отпер заднюю дверь.


Это все, что смогла вспомнить Мейбл Кац с Осирис-авеню, 1126, что сразу за углом, за магазинчиком деликатесов. Она снова тщательно объяснила это привлекательному молодому человеку, который не был похож на еврея, но имел имя, которое могло им быть, хотя ФБР было не совсем подходящим местом для молодого адвоката-еврея. Все остальные в квартале разговаривали с подобными мужчинами, поэтому миссис Кац тоже разговаривала. Хотя ей действительно нужно было вернуться домой, чтобы приготовить Марвину ужин. Марвин неважно себя чувствовал, и, конечно, не должен был остаться без ужина.


"Мужчины впереди выглядели китайцами или японцами. Может быть, вьетконговцами", - бойко предположила она.


"Вы видели, как кто-нибудь выходил из машины?" - спросил мужчина.


"Я услышал грохот и увидел, как какие-то люди подбежали к машине и отстрелили замок. Но на заднем сиденье никого не было".


"Вы видели кого-нибудь, кто выглядел, ну, подозрительно?"


Миссис Кац покачала головой. Что уже было подозрительным, когда люди стреляли, и машины разбивались, и люди задавали вопросы? "С двумя ранеными мужчинами все будет в порядке?"


Молодой человек покачал головой. "Итак, вы видели здесь кого-нибудь с Востока, кроме двух мужчин на переднем сиденье?"


Миссис Кац снова покачала головой.


"Ты когда-нибудь видел здесь кого-нибудь с Востока?"


Она снова покачала головой.


"А как насчет прачечной через дорогу?"


"О, это мистер Панг. Он из нашего района".


"Ну, это по-восточному".


"Если ты хочешь называть его так. Но я всегда думал, что "восточный" означает, ну, знаешь, далекий и экзотический".


"Вы видели его возле машины?"


"Мистер Панг? Нет. Он выбежал, как и все остальные. И на этом все. Меня теперь покажут по телевизору?"


"Нет".


В тот вечер ее не показывали по телевизору. На самом деле, сюжет длился всего несколько минут, и в нем не упоминалось о том, как окрестности внезапно наводнили всевозможные следователи. Это было? называлась "убийство на войне тонг", и ведущий рассказывал об истории войн тонг. Ведущий даже не упомянул всех людей из ФБР по соседству или о том, что кто-то на заднем сиденье исчез.


Миссис Кац была раздражена, когда увидела шестичасовые новости. Но она была не так раздражена, как человек, за которого она голосовала. Его ближайший советник тоже был раздражен:


"Он должен был сесть на автофургон, потому что это был самый безопасный способ добраться сюда. Как он мог просто исчезнуть?"


Главы департаментов сидели почти по стойке смирно со своими одинаково катастрофическими отчетами. Это был длинный деревянный стол и долгий мрачный день. Они были там с раннего полудня, и хотя неба не было видно, их часы показывали, что в Вашингтоне наступила ночь. Через полчаса посыльные принесли новые донесения.


Ближайший советник президента указал на мужчину с бульдожьим лицом через стол. "Расскажите нам еще раз, как это произошло".


Мужчина начал декламацию, читая по лежащим перед ним записям. Автомобиль генерала Лю выехал из каравана примерно в 11: 15 утра, и за ним последовали люди из службы безопасности, которые отчаянно пытались вернуть его на магистраль. Машина генерала ехала по Джером-авеню в Бронкс, и другая машина встала между его машиной и машиной охраны. Сотрудникам службы безопасности удалось перехватить машину генерала Лю в 11:33 утра, сразу за городским полем для гольфа. Автомобиль врезался в одну из стальных опор "el", когда сотрудники службы безопасности добрались до нее. Генерал исчез. Его водитель и помощник были мертвы, убиты выстрелами сзади в голову. Тела были доставлены в близлежащую больницу Монтефиоре для немедленного вскрытия и извлечения пуль, которые сейчас проверяются баллистиками.


"Хватит", - заорал советник президента. "Меня не волнуют скучные полицейские подробности. Как мы можем потерять человека, находящегося под нашей защитой? Потерять! Мы потеряли его полностью. Его никто не видел? Или людей, которые его похитили? Как далеко отстали ваши люди?"


"Длиной примерно в два автомобиля. Между ними встала другая машина".


"Просто встал между ними?"


"Да".


"Кто-нибудь знает, куда поехала эта машина или кто был в ней?"


"Нет".


"И никто не слышал выстрелов?"


"Нет".


"И затем вы нашли двух мертвых помощников генерала Лю, а генерала Лю не было, верно?"


"Правильно".


"Джентльмены, мне не нужно снова подчеркивать, насколько это важно или насколько глубоко обеспокоен Президент. Я могу только сказать, что рассматриваю это как невероятную некомпетентность".


Ответа не последовало.


Советник посмотрел через длинный стол на маленького, почти хрупкого мужчину с лимонным лицом и большими очками. Он ничего не сказал, только делал заметки.


"Вы", - сказал помощник. "У вас есть какие-нибудь предложения?"


Головы повернулись к мужчине. "Нет", - сказал он.


"Могу ли я быть настолько польщен, чтобы узнать, почему Президент пригласил вас на эту встречу?"


"Нет", - ответил мужчина так невозмутимо, как будто у него попросили спички, а их не было.


Директора за столом уставились на него. Один прищурился, как будто увидел знакомое лицо, затем отвел взгляд.


Напряжение спало, когда дверь открылась для получасового посыльного. Советник президента замолчал и забарабанил пальцами по стопке получасовых отчетов, лежащих перед ним. Время от времени pcone зажигался перед одним из директоров, и он передавал полученную информацию. Ни один из них не зажигался перед маленьким человеком с лимонным лицом в конце стола.


На этот раз посыльный наклонился и что-то прошептал помощнику. Помощник кивнул. Затем посыльный подошел к мужчине с выражением эмоций на лице и что-то прошептал ему, и мужчина ушел.


Он проследовал за посыльным по устланному ковром коридору и был препровожден в большой темный кабинет с единственной лампой, отбрасывающей свет на большой письменный стол. Дверь за ним закрылась. Он мог видеть даже сквозь тени беспокойство на лице человека за столом.


"Да, господин Президент?" сказал мужчина.


"Ну?" сказал Президент.


"Я хотел бы отметить, сэр, что я считаю все это дело довольно необычным. Для меня было невероятным нарушением нашего операционного контракта не только появиться в Белом доме, но и принять участие во встрече, где, я полагаю, на мгновение меня узнали. Конечно, человек, который узнал меня, обладает предельной честностью. Но то, что меня вообще должны были увидеть, перечеркивает почти все причины нашего существования ".


"Никто не знал твоего имени, кроме этого человека?"


"Дело не в этом, господин Президент. Если о нашей миссии станет известно или даже возникнут достаточно широкие подозрения, тогда нас вообще не должно было существовать. Теперь, если вы не считаете происходящее достаточно важным для того, чтобы мы закрыли наши операции, я хотел бы уйти ".


"Я действительно считаю происходящее достаточно важным для вас, чтобы рисковать всей вашей операцией. Я бы не пригласил вас сюда, если бы не знал". Его голос был усталым, но не напряженным, сильным голосом, который терпел, терпел и терпел и не дрогнул. "То, с чем мы имеем дело сегодня, - это вопрос мира во всем мире. Так это или нет. Это так просто ".


"С чем я имею дело, сэр, - сказал доктор Гарольд В. Смит, - так это с безопасностью Конституции Соединенных Штатов. У вас есть армия. У вас есть военно-морской флот. У вас есть Военно-воздушные силы, и Федеральное бюро расследований, и Центральное разведывательное управление, и казначеи, и инспекторы gram, и таможенники, и все остальные. Все они действуют в рамках Конституции".


"И они потерпели неудачу".


"Что заставляет тебя думать, что мы можем сделать что-то лучше?"


"Он", - сказал Президент. "Тот человек".


Доктор Гарольд В. Смит сидел молча. Президент продолжил: "Мы поддерживали связь с польским послом здесь, через которого мы ведем дела с Пекином. Если мы не найдем генерала Лю в течение одной недели, мне сообщили, что, как бы сильно премьер ни хотел посетить эту страну, он не сможет. Он это сделал.его националистические элементы тоже. И он должен разобраться с ними. Мы должны найти генерала Лю ".


"Тогда, сэр, что нам нужно от того человека, которого вы упомянули?"


"Из него получился бы наилучший из возможных телохранителей, не так ли? Мы не смогли защитить генерала Лю количеством. Возможно, потрясающим качеством".


"Разве это не то же самое, что повесить лучший в мире замок на дверь пресловутого сарая, когда лошадь ушла?"


"Не совсем. Он собирается присоединиться к поискам. Мы собираемся найти генерала Лю".


"Сэр, я страшился этого момента. То есть тогда, когда я не жаждал его".


Доктор Гарольд В. Смит сделал паузу, тщательно подбирая слова, не только потому, что находился в присутствии президента Соединенных Штатов, но и потому, что сильная честность, заложенная в юности, требовала самовыражения в зрелом возрасте.


Он знал, что именно из-за этой честности ему много лет назад доверил это дело другой президент. Смит тогда работал в Центральном разведывательном управлении и прошел три собеседования с начальством за одну неделю. Все трое сказали ему, что не знали о его возможном назначении, но один, близкий друг, признался, что это было президентское задание. Смит сразу же с грустью отметил ненадежность своего друга. Не в письменном виде, а в постоянном анализе, который проводит хороший администратор. Ясным солнечным утром его попросили проанализировать его три интервью. Это был первый раз, когда он разговаривал с президентом Соединенных Штатов.


"Ну?" спросил молодой человек. Его копна песочного цвета волос была насухо причесана. Его костюм был светло-серым и аккуратным. Он стоял, слегка сутулясь из-за повторяющейся травмы спины.


"Ну и что, господин Президент?"


"Что вы думаете о людях, которые задают вам вопросы о вас самих?"


"Они сделали свою работу, сэр".


"Но как бы вы их оценили?"


"Я бы не стал. Не для вас, господин Президент".


"Почему бы и нет?"


"Потому что это не входит в мои обязанности, сэр. Я уверен, что у вас есть люди, разбирающиеся в таких вещах".


"Я президент Соединенных Штатов. Ваш ответ по-прежнему отрицательный?"


"Да, господин Президент".


"Спасибо. Хорошего дня. Кстати, вы только что потеряли работу. Каков ваш ответ сейчас?"


"Добрый день, господин Президент".


"Доктор Смит, что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что могу приказать вас убить?"


"Я бы помолился за нашу нацию".


"Но ты не сказал бы мне, о чем я спрашивал?"


"Нет".


"Хорошо. Ты победил. Назови свою работу".


"Забудьте об этом, господин Президент".


"Вы можете идти", - сказал молодой красивый мужчина. "У вас есть неделя, чтобы передумать".


Неделю спустя он снова оказался в том же кабинете, снова отказываясь дать Президенту оценку, о которой тот просил. Наконец Президент заговорил.


"Хватит игр, доктор Смит. У меня для вас очень плохие новости". В его голосе больше не было вкрадчивости. Он был честным и испуганным.


"Меня собираются убить", - предположил Смит.


"Может быть, вы пожалеете, что не были. Сначала позвольте мне пожать вам руку и выразить мое глубочайшее почтение".


Доктор Смит не отнял у него руку.


"Нет", - сказал Президент. "Я думаю, вы бы этого не сделали. Доктор Смит, в этой стране будет диктатура в течение десятилетия. В этом нет сомнений. Макиаелли отметил, что в хаосе существуют семена диктатуры. Мы вступаем в хаос.


"По конституции мы не можем контролировать организованную преступность. Мы не можем контролировать революционеров. Есть так много вещей, которые мы не можем контролировать ... не по конституции. Доктор Смит, я люблю эту страну и верю в нее. Я думаю, что мы переживаем трудные времена, но они пройдут. Но я также думаю, что нашему правительству нужна помощь какой-то внешней силы, чтобы выжить как демократии ".


Президент поднял глаза. "Вы, доктор Смит, возглавите эти внешние силы. Вашим заданием будет работать вне рамок конституции, чтобы сохранить процесс правления. Там, где есть коррупция, покончите с ней. Там, где есть преступление, остановите его. Используйте любые средства, какие пожелаете, за исключением лишения человеческой жизни. Помогите мне защитить нашу нацию, доктор Смит ". В голосе президента слышалась боль.


Смит долго ждал, прежде чем ответить. Затем он сказал: "Это опасно, сэр. Предположим, я стремлюсь к власти, чтобы контролировать нацию?"


"Я не совсем подобрал тебя на улице".


"Понятно. Я полагаю, сэр, у вас есть какая-то разработанная программа для демонтажа этого проекта в случае необходимости?"


"Ты хочешь узнать об этом?"


"Если я возьмусь за это задание, то нет".


"Я так не думал". Он передал доктору Смиту портфель. "Ваши бюджетные процедуры, инструкции по эксплуатации, все, о чем я мог подумать, есть в этих заметках. Там много деталей. Тематические статьи для вас и вашей семьи. Приобретение собственности. Наем персонала. Это будет трудно, доктор Смит, поскольку никто, кроме нас двоих, об этом не знает ".


Президент добавил: "Я расскажу своему преемнику, а он расскажет своему преемнику, и в случае вашей смерти, доктор Смит, ваша организация автоматически распадется".


"Что, если вы умрете, сэр?"


"Мое сердце в порядке, и у меня нет намерения совершать убийство".


"Что, если вас убьют, хотя это и не входило в ваши намерения?"


Президент улыбнулся.


"Тогда вам придется рассказать об этом следующему президенту".


Итак, холодным ноябрьским днем доктор Смит сообщил новому президенту Соединенных Штатов о своей организации.


И на этот раз все, что сказал президент, было "Стреляй. Ты имеешь в виду, если я хочу, чтобы ты кого-то уничтожил, любого, я могу просто сказать об этом?"


"Нет".


"Хорошо. Потому что, конечно, я бы отправил всех вас, людей, за сарай поиграть в маргаритки".


И этот Президент рассказал об этом этому президенту, показав ему телефон, по которому можно было связаться со штаб-квартирой секретной организации КЮРЕ. И он предупредил его, что единственное, что может сделать президент, - это распустить организацию или попросить о чем-то в рамках ее миссии. Он не мог приказать создать миссию.


И теперь другой президент задавал этот вопрос.


Если бы не лампа на столе, было темно, и теперь президент задал вопрос, потому что человек перед ним колебался.


"Ну?" спросил он.


"Я бы хотел, чтобы ваши люди в правительстве могли выполнить эту работу".


"Я бы тоже хотел, чтобы они могли. Но у них ничего не вышло".


"Я должен серьезно подумать о роспуске организации", - сказал Смит.


Президент вздохнул. "Иногда очень трудно быть президентом. Пожалуйста, доктор Смит".


Президент наклонился к яркому свету на своем столе и развел указательный и большой пальцы на ширину карандаша. "Мы так близки к миру, доктор Смит. Так близки".


Смит мог видеть усталое мужество на лице президента, стальную дисциплину, подталкивающую человека к его цели мира.


"Я сделаю то, о чем вы просите, господин Президент, хотя это будет трудно. Разоблачение этого человека в качестве телохранителя или даже следователя может привести к тому, что кто-то, кто знал его при жизни, узнает его голос".


"Пока он был жив?" сказал Президент.


Смит проигнорировал невысказанный вопрос. Он встал, и Президент встал вместе с ним. "Удачи, господин Президент". Он пожал предложенную руку, как много лет назад не смог пожать руку другого президента и с тех пор много раз сожалел об этом. Поворачиваясь, чтобы выйти за дверь, он сказал: "Я назначу этого человека".


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Римо был на пике. Он мог видеть, как старый кореец ищет малейшую морщинку на туалетной бумаге и, не найдя ни одной, удивленно поднимает глаза. Он тренировал Римо уже почти целый год, с тех пор как из-за просчета Римо три месяца подряд оставался на пике формы.


Римо не стал дожидаться комплимента, которого не последовало. За семь лет прерывистых тренировок комплименты были редкостью. Римо оделся, сняв костюм ниндзя и надев жокейские шорты, белую футболку, а поверх них брюки и зеленую спортивную рубашку. Он сунул ноги в сандалии, затем расчесал свои короткие волосы. За последние семь лет он привык к своему лицу, к высоким скулам, более прямому носу, к линии волос, которая еще немного поредела. Он почти забыл лицо, которое у него было раньше, до того, как его обвинили в убийстве, которого он не совершал, и отправили на электрический стул, который не совсем сработал, хотя все остальные, кроме его новых работодателей, думали, что это сработало.


"Достаточно хорошо", - сказал Чиун, и Римо моргнул. Комплимент? От Чиуна? Он странно вел себя с августа, но комплимент за то, что он сделал что-то правильно после стольких неудач, был невероятно странным.


"Достаточно хороша?" Спросил Римо.


"Для белого человека, правительство которого достаточно глупо, чтобы признать Китай, да".


"Пожалуйста, Чиун, только не это снова", - раздраженно сказал Римо. Чиуна возмущало не то, что Америка признала Красный Фарфор, его возмущало, что кто-либо признает какой-либо Фарфор. И это стало причиной инцидентов.


Римо не мог плакать, но чувствовал, как влага подступает к глазам.


"Даже для корейца, папочка?" Он знал, что Чиуну нравится это название. Когда Римо использовал ее в те первые дни, когда ожоги все еще были у него на лбу, запястьях и лодыжках, куда были вмонтированы электроды, Чиун упрекнул его. Возможно, дело было в шутливом тоне голоса; возможно, дело было в том, что Чиун не верил, что он выживет. Это было в те далекие дни, когда Рено обнаружил первых людей, которые также верили, что, будучи полицейским Ньюарка, он не стрелял в того толкача в переулке.


Он знал, что это не так. И тогда началась вся его сумасшедшая жизнь. С монахом, пришедшим, чтобы совершить над ним последний обряд, с маленькой пилюлей на конце его креста, спрашивающим его, хочет ли он спасти свою душу или свою задницу. И пилюля у него во рту, и последний путь к креслу, и откусывание пилюли, и потеря сознания, думая, что именно так всех приговоренных приводили к креслу, лгали им, что они будут спасены.


А затем проснуться и обнаружить других, которые знали, что его подставили, потому что они подставили его. На самом деле это была часть цены, которую он заплатил за то, что остался сиротой. У него не было родственников, и, не имея их, по нему бы никто не скучал. И это также было частью цены, которую он заплатил за то, что был замечен в эффективном убийстве нескольких партизан во Вьетнаме.


И вот он проснулся на больничной койке с выбором. Просто начни немного тренироваться. Это был один из тех прекрасных маленьких шагов, которые могли привести к чему угодно. К путешествию в тысячу миль, любовному роману на всю жизнь, великой философии или жизни, полной смерти. Всего один шаг за раз.


И вот CURE, организация, которой не существовало, получила своего человека, которого не существовало, с новым лицом и новым мышлением. Именно разум, а не тело, сделал Римо Уильямса Ремо Уильямсом. Был ли он Римо Кейбеллом, или Римо Пелхэмом, или всеми другими Ремо, которыми он когда-либо был. Они не могли изменить ни его голос, ни его мгновенную реакцию на свое имя. Но они изменили его, ублюдки. Шаг за шагом. И все же он помог. Он сделал этот первый шаг и сделал, пусть и со смехом, первые вещи, которым его научил Чиун. Теперь он уважал пожилого азиата так, как не уважал никого другого из тех, кого когда-либо знал. И ему было грустно видеть, что Чиун так не по-чиуновски реагирует на разговоры о мире с Китаем. Не то чтобы Римо это волновало. Его учили не беспокоиться о таких вещах. Но было странно, что такой мудрый человек мог поступать так глупо. И все же тот же мудрый человек однажды сказал:


"Человек всегда сохраняет последние детские глупости. Сохранять их все - болезнь. Понять их - мудрость. Отказаться от них всех - смерть. Это наши первые семена радости, и у нас всегда должны быть растения для полива ".


И в гостиничном номере, через много лет после того, как прозвучала эта первая мудрость маленького отца, Римо спросил:


"Даже для корейца, папочка?"


Он увидел, как старик улыбнулся. И подождал. А затем медленно произнес: "Для корейца? Я чувствую, что должен честно сказать "да".


Римо продолжал настаивать.


"Даже для деревни Синанджу?"


"У тебя большие амбиции", - сказал Чиун.


"Мое сердце тянется к небу".


"Для синанджу ты в порядке вещей. Просто в порядке вещей"


"С твоим горлом все в порядке?"


"Почему?"


"Я думал, тебе было больно это говорить".


"Несомненно, так и было".


"Для меня большая честь, папочка, быть твоим сыном".


"Еще один момент", - сказал Чиун. "Человек, который не может извиниться, вообще не мужчина. Мое плохое настроение прошлой ночью было вызвано облегчением от моего страха, что тебе будет больно. Ты отлично спустился по стене. Даже если это заняло у тебя 97 секунд ".


"Ты отлично справился, папочка. И даже быстрее".


"Любой болван может сделать идеальный ап, сын мой". Чиун снова подхватывал эти еврейские слова. Он узнал их от пожилых еврейских дам, с которыми ему нравилось беседовать, обсуждая их общие интересы: их предательство детьми и личные страдания, вытекающие из этого.


Миссис Соломон была последней работой Чиуна. Они встречались каждый день за завтраком в ресторане с видом на море. Она повторяла, как ее сын отправил ее в Сан-Хуан на каникулы и не позвонил, хотя она ждала у телефона весь первый месяц.


Чиун признался бы, что его самый любимый сын, каким он был 50 лет назад, совершил невыразимый поступок. И миссис Соломон в разделяемом шоке поднесла бы руку к лицу. Она занималась этим последние полторы недели. А Чиун так и не сказал ей о невыразимой вещи.


К счастью, подумал Римо, никто не смеялся над этой парой. Потому что наверняка раздался бы смех с дополнительной грудной полостью.


До этого почти дошло в тот день, когда молодой пуэрториканец-помощник официанта осудил миссис Соломон за то, что она сказала, что рогалики не свежие. Помощник официанта был чемпионом острова в среднем весе среди любителей и просто работал в "Насьональ", пока не стал профессионалом.


Однажды он решил, что не хочет быть профессионалом. Примерно в это время он увидел, как на него надвигается стена, а недоеденный бублик летит в море.


Миссис Соломон лично зарегистрировала жалобу на молодого хулигана, напавшего на прекрасного, теплого, милого старика. Чиун стоял там с невинным видом, когда санитары скорой помощи выносили потерявшего сознание помощника официанта из столовой в машину скорой помощи.


Как молодой человек напал на пожилого джентльмена? спросили в полиции Пуэрто-Рико.


"Я думаю, наклонившись", - сказала миссис Соломон. Это было определенно то, что она подумала. В конце концов, мистер Паркс, конечно, не стал бы перегибаться через стол и швырять человека в стену. Да ведь он был достаточно взрослым, чтобы быть ее... ну, дядей.


"Я имею в виду, тот молодой человек фыркнул, и следующее, что я увидел, ну, я думаю, он как будто поцеловал стену и упал обратно. Это было очень странно. С ним все будет в порядке?"


"Он поправится", - сказал полицейский.


"Это мило", - сказала миссис Соломон. "Это, безусловно, поднимет настроение моему другу".


Ее друг поклонился в своей восточной манере. И миссис Соломон подумала, что это просто восхитительно для мужчины, несущего бремя сына, который совершил невыразимый поступок. Римо был вынужден прочитать Чиуну еще одну лекцию. Они стали более частыми с тех пор, как президент объявил о планах посетить Красный Китай.


Они сидели на пляже, когда небо Карибского моря стало красным, затем серым, затем черным, и когда Римо почувствовал, что они одни, он зачерпнул пригоршню песка, просеял его сквозь пальцы и сказал: "Маленький папа, нет человека, которого я уважал бы так, как тебя".


Чиун сидел спокойно в своих белых одеждах, как будто подсчитывал содержание соли в своем организме на день. Он ничего не сказал.


"Бывают моменты, которые причиняют мне боль, папочка", - сказал Римо. "Ты не знаешь, на кого мы работаем. Я знаю. И зная это, я знаю, как важно, чтобы мы не привлекали к себе внимания. Я не знаю, когда закончится это переобучение и мы расстанемся. Но когда ты со мной… Что ж, нам очень повезло, что помощник официанта думает, что он на чем-то поскользнулся. В Сан-Франциско нам тоже повезло в прошлом месяце. Но, как вы сами мне сказали, удача дается, но ее и забирают. Удача - наименее верное из всех событий *"


Волны издавали ровные шлепающие звуки, и воздух начал остывать. Чиун тихо произнес что-то, похожее на "квинч".


"Что?" - спросил Римо.


"Кветчер", - сказал Чиун.


"Я не знаю корейского", - сказал Римо.


"Это не корейское, но в любом случае подходящее. Миссис Соломон использует это слово. Это существительное".


"Я полагаю, ты хочешь, чтобы я спросил тебя, что это значит".


"Это не имеет значения. Каждый есть то, что он есть".


"Хорошо, Чиун. Что такое кветчер?"


"Я не знаю, так ли хорошо это переводится на английский".


"С каких это пор ты учишься у раввина?"


"Это идиш, а не иврит".


"Я не собираюсь прослушивать тебя на роль Скрипача на крыше".


"Кветчер - это тот, кто жалуется, беспокоится и нудит по малейшему пустяку".


"Этот помощник официанта месяцами не будет ходить без костылей".


"Этот помощник официанта больше не будет оскорблять меня. Я преподал ему бесценный урок".


"Что он никогда не должен выходить из равновесия, когда ты в одном из своих настроений?"


"Что он должен относиться к пожилым с уважением. Если бы больше молодежи уважало пожилых людей, мир был бы гораздо более спокойным местом. Это всегда было проблемой цивилизации. Отсутствие уважения к возрасту ".


"Ты хочешь сказать, что я не должен так с тобой разговаривать?"


"Ты слышишь то, что услышишь, а я говорю то, что скажу. Это то, что я тебе говорю".


"Возможно, мне придется прекратить это обучение из-за того, что произошло", - сказал Римо.


"Ты будешь делать то, что ты будешь делать, а я буду делать то, что я буду делать".


"Неужели ты не сделаешь то, что сделал?"


"Я приму во внимание твою нервозность из-за пустяка".


"Эти футболисты были никем?"


"Если кто-то хочет беспокоиться, он не найдет недостатка в предметах".


Римо развел руками. Непобедимое невежество было непобедимым невежеством.


Позже зазвонил телефон. Вероятно, сигнал к отбою. Из 10 предупреждений в год, если Римо действовал один раз, это было много.


"Да", - сказал Римо.


"В девять вечера в казино. Твоя мать будет там", - сказал голос. А затем в трубке щелкнуло.


"Что за черт?" Вопросительно спросил Римо.


"Ты что-то сказал?"


"Я сказал, что кучка идиотов ведет себя довольно странно".


"По-американски", - радостно сказал Чиун.


Римо не ответил.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Казино было похоже на большую гостиную с тревожными приглушенными звуками и приглушенным освещением. Римо прибыл в 9 часов вечера. Он посмотрел на часы 45 минутами ранее и проверял, насколько близко он может подойти к расчетным минутам. Сорок пять минут были идеальными, потому что уложились ровно в три коротких времени - единицы звучания, на которых Римо строил свое суждение.


Он посмотрел на секундную стрелку своих часов, когда вошел в казино. У него было 15 секунд перерыва. Что было хорошо. Не так, как у Чиуна, но все равно хорошо.


Римо был одет в темный двубортный костюм со светло-голубой рубашкой и темно-синим галстуком. Манжеты его рубашки были застегнуты на две пуговицы. Он никогда не носил запонок, поскольку посторонний металл, свисающий с его запястья на нитях, никогда не поддавался контролю.


"Где разрешены самые маленькие ставки?" - Спросил Римо пуэрториканца в смокинге, чей апломб свидетельствовал о том, что он там работал.


"Рулетка", - сказал мужчина, указывая на два стола вдоль стены, окруженных группой людей, идентичных другим группам людей, окружающим другие столы. Римо легко продвигался сквозь толпу, замечая карманника за работой и небрежно оценивая его технику. Его движения были слишком резкими; он едва соответствовал требованиям.


Его уши уловили спор о размере ставок, и по его характеру он был совершенно уверен, что в нем замешан доктор Смит.


"Минимальная ставка - один доллар, сэр", - повторил крупье.


"Теперь я купил эти фишки по 25 центов, а вы продали их мне, заключив таким образом взаимный контракт. Ваша продажа фишки по 25 центов обязывает вас разрешать ставки по 25 центов".


"Иногда мы делаем. Но сейчас мы этого не делаем, сэр. Минимальная ставка составляет один доллар".


"Возмутительно. Позвольте мне поговорить с менеджером".


Двое мужчин из казино за столом о чем-то шепотом переговорили.


Наконец, один из них сказал: "Если хотите, сэр, можете обналичить свои фишки прямо сейчас. Или, если вы все еще настаиваете, можете поставить фишки по 25 центов".


"Хорошо", - сказал мужчина с горьким лицом. "Продолжайте".


"Ты собираешься сейчас сделать свое пари?"


"Нет, - сказал мужчина, - сначала я хочу посмотреть, как работает стол".


"Да, сэр", - сказал крупье, назвал все ставки и крутанул колесо.


"Добрый вечер, сэр", - сказал Римо, наклоняясь над доктором Смитом и очень осторожно отряхивая его пиджак. "Проигрываете?"


"Нет, я на семьдесят пять центов впереди. Разве ты не знаешь, что как только кто-то начинает выигрывать у них, они пытаются изменить правила?"


"Как давно ты здесь?"


"Через час".


"О". Римо притворился, что достает из кармана пачку банкнот, которую только что извлек из кармана доктора Смита. Он просмотрел ее. Там было больше двух тысяч долларов. Римо накупил кучу фишек за 25 долларов. На две тысячи долларов. Он покрыл ими стол.


"Что вы делаете?" требовательно спросил доктор Смит.


"Заключаю пари", - сказал Римо.


Шарик подпрыгнул, завертелся и со звоном остановился. Крупье почти мгновенно начали собирать фишки и выплачивать ставки. Римо почти сравнял счет.


И снова он разложил свои деньги на ставки. Он сделал это еще пять раз, поскольку увидел, как доктор Смит хорошо контролирует гнев. Поскольку Римо, очевидно, был сумасшедшим, крупье не установили для него лимит казино в 25 долларов за номер. Итак, на шестом броске у Римо было 100 долларов на 23-м номере, когда он выпал, и он собрал 3500 долларов на ставку.


Он обналичил свои фишки и вышел в сопровождении доктора Смита. Они вошли в ночной клуб отеля, где было очень шумно и где, если бы они сели впереди и повернулись лицом к шуму, они могли бы поговорить, не находясь над головой. Разговор в шум обеспечивал отличную звукоизоляцию.


Когда они уселись, чтобы все глаза, очевидно, смотрели на подпрыгивающие груди, купающиеся в неоновых и невероятных металлических костюмах, доктор Смит сказал:


"Ты дал тому человеку 100 долларов чаевых. Стодолларовые чаевые. На чьи деньги, как ты думал, ты ставил?"


"О, - сказал Римо, - я, черт возьми, чуть не забыл". Он достал из кармана пачку банкнот и отсчитал 2000 долларов. "Это были твои деньги", - сказал он. "Вот".


Смит похлопал себя по карману, почувствовал, что там пусто, и взял деньги без дальнейших комментариев. Он сменил тему.


"Тебе, наверное, интересно, почему я встречаюсь с тобой напрямую, не устанавливая разрывов в цепочке".


Римо как раз задавался этим вопросом. Изначально он собирался опубликовать объявление в утренней газете, после чего сесть на рейс в аэропорт Кеннеди - первый после шести часов утра. Затем он шел в мужской туалет, ближайший к стойке Pan Am, ждал, пока он опустеет, а затем говорил что-нибудь сам себе о цветах и солнечном свете.


В одной из туалетных кабинок выдавали бумажник. Он проверял бумажник, чтобы убедиться, что печать на нем все еще цела. Если это было не так, он убивал человека в кабинке. Но если печать не была сломана, он обменивал свой текущий бумажник и уходил, даже не показав мужчине своего лица. Затем он открывал новый бумажник и получал не только свою новую личность, но и место встречи со Смитом.


Это был первый раз, когда Смит связался с ним напрямую.


"Да, мне было интересно".


"Ну, у нас нет времени обсуждать это. Ты встретишься с китаянкой в аэропорту Дорваль в Монреале. Твоим прикрытием будет то, что ты ее телохранитель, назначенный секретной службой Соединенных Штатов. Ты останешься с ней, пока она ищет генерала Лю. Ты поможешь ей найти его, если сможешь. Осталось всего шесть дней, чтобы сделать это. Когда роды! Лю найден, ты останешься с ним и также будешь защищать его жизнь, пока они оба благополучно не вернутся в Китай ".


"И?"


"И что?"


"Какое у меня задание?"


"Это твое задание".


"Но я не обучен быть телохранителем. Это не входит в мои функции".


"Я знаю".


"Но вы были тем, кто подчеркнул, что я должен только выполнять свои функции. Если бы я хотел сделать что-то еще для правительства, вы предложили бы мне добровольно помогать собирать мусор. Это то, что вы сказали".


"Я знаю".


"Доктор Смит, все это глупо. Некомпетентно".


"В некотором смысле, да".


"В каком смысле, нет?"


"Мы находимся на небольшом расстоянии от начала мира. Прочного мира для человечества".


"Это не причина переключать мою функцию".


"Это не тебе решать".


"Это чертовски прекрасный способ меня убить".


Смит проигнорировал его. "И еще кое-что".


"Что еще?"


Рев трубы прекратился, когда на сцену выплыл новый номер с мягкой музыкой в другом аспекте раздевания. Двое мужчин за столом молча смотрели вперед, пока рев не возобновился.


"Ты возьмешь с собой Чиуна. Вот почему я встречаюсь с тобой здесь. Он будет твоим переводчиком, поскольку говорит как на кантонском, так и на мандаринском диалектах".


"Извините, доктор Смит, это все портит. Ни за что. Я не могу принять Чиуна. Не в том, что связано с китайцами. Он ненавидит китайцев почти так же сильно, как японцев".


"Он все еще профессионал. Он был профессионалом с детства".


"Он также был корейцем из деревни Синанджу с детства. Я никогда раньше не видел, чтобы он ненавидел, до этого случая с приездом китайского премьера в США, но я вижу это сейчас, и я знаю, что он также научил меня тому, что компетентность уменьшается с гневом ". В словаре Римо некомпетентность была самым мерзким словом. Когда твоя жизнь зависит от правильного хода, величайшим грехом является "некомпетентность".


"Послушайте, - сказал Смит, - азиаты всегда воюют между собой".


"В отличие от кого?"


"Хорошо. Но его семья уже давно заключает китайские контракты".


"И он их ненавидит".


"И он все равно взял бы их деньги".


"Из-за тебя меня убьют. Тебе пока не удалось. Но ты справишься".


"Ты берешься за задание?"


Римо на мгновение замолчал, когда еще больше молодых, хорошо сформированных грудей, обрамлявших хорошо сформированные задницы, увенчанные хорошо сформированными лицами, прошествовали в каком-то симметричном танцевальном па под медный рев труб.


"Ну?" сказал Смит.


Они взяли человеческое тело, прекрасное человеческое тело, и упаковали его в мишуру, огни и шум, и выставили его напоказ непристойным. Они нацелились на самую низость человеческого вкуса и попали точно в цель. Был ли этот мусор тем, за что он должен был отдать свою жизнь?


Или, может быть, это была свобода слова? Должен ли он был встать и отдать честь за это? Он все равно не особенно хотел слушать большую часть сказанного. Джерри Рубин, Эбби Хоффман, преподобный Макинтайр?


Что такого ценного было в свободе слова? Позволить им разглагольствовать просто не стоило его жизни. А конституция? Это была просто куча фальсификаций, которым он никогда полностью не доверял.


Он был - и это было секретом Римо - готов жить ради CURE, но не умирать за это. Умирать было глупо. Вот почему они дали людям форму для этого и включили музыку. Вам никогда не приходилось вести людей в спальню или на изысканный ужин.


Вот почему у ирландцев были такие замечательные боевые песни и отличные певцы. Например, как его звали, певец со слишком громкими усилителями в том клубе на третьей авеню. Брайан Энтони. Он мог заставить вас захотеть маршировать со своими песнями. Вот почему, как знал любой сотрудник разведки, ИРА не могла сравниться с Мау-Мау или любой другой террористической группой, не говоря уже о Вьетконге. Ирландцы видели благородство в смерти. Так они и умерли.


Брайан Энтони и его громкий счастливый голос, и вот Римо слушал этот рев, когда его сердце могло бы воспарить вместе с "мальчиками в зеленом". Вот для чего хороша смерть. О чем поют, и ни о чем другом.


"Ну?" снова спросил Смит.


- Чиун выбыл, - сказал Римо.


"Но тебе нужен переводчик".


"Достань другую".


"С него уже сняли подозрения. У людей китайской разведки есть его и ваше описание как сотрудников секретной службы".


"Отлично. Ты действительно принимаешь меры предосторожности, не так ли?"


"Ну? Ты возьмешься за это задание?"


"Не собираешься ли ты сказать мне, что я могу отказаться, и никто не подумает обо мне хуже?"


"Не говори глупостей".


Римо увидел супружескую пару из Сенека-Фоллс, Нью-Йорк, которую он видел раньше со своими детьми. Это была их ночь греха, две недели их жизни, словно драгоценный камень вписанные в месяц их жизни. Или на самом деле все было наоборот, эти две недели только усилили их истинное наслаждение? Какая разница? У них могли бы быть дети, у них мог бы быть дом, а у Римо Уильямса никогда не было бы ни детей, ни дома, потому что слишком много времени, денег и риска ушло на его продюсирование. И тогда он понял, что это был первый раз, когда Смит попросил - попросил, а не приказал - его взять задание. И для Смита это задание что-то значило, возможно, для тех людей из Сенека Фоллс. Возможно, для их детей, которым еще предстоит родиться.


"Хорошо", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал доктор Смит. "Вы не представляете, как близка эта нация к миру".


Римо улыбнулся. Это была грустная улыбка, улыбка типа "О-мир-ты-посадил-меня-на-электрический-стул".


"Я сказал что-то смешное?"


"Да. Мир во всем мире".


"Ты думаешь, мир во всем мире - это смешно?"


"Я думаю, что мир во всем мире невозможен. Я думаю, что ты забавный. Я думаю, что я забавный. Пойдем сейчас. Я провожу тебя до твоего рейса".


"Почему?" - спросил Смит.


"Итак, ты возвращаешься живой. Тебя только что подставили для убийства, милая".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


"Откуда ты знаешь, что меня подставили?" - Спросил Смит, когда их такси мчалось по многополосному шоссе в аэропорт Сан-Хуан.


"Как дела у детей?"


"Дети? Что делают...? О".


Римо видел, как напряглась шея водителя. Он продолжал насвистывать ту же скучную мелодию, которую начал, как только они выехали из "Насьональ". - Он, несомненно, думал, что свист покажет, что он расслаблен и беззаботен и совсем не вписывается в ту обстановку, которую Римо видел сначала в казино, а затем в ночном клубе. Они все телеграфировали, точно так же, как сейчас телеграфировал водитель. Что касается них, то они никогда не спускали глаз с Римо или Смита, продолжая двигаться так, как будто Римо и Смит находились в одной из точек эллипса. Этому ощущению Чиун научил чувства Римо. Римо практиковался в универмагах, беря предметы и держа их в руках, пока не почувствовал это чувство у менеджера или продавца. На самом деле трудной частью было не чувствовать, когда ты являешься объектом пристального внимания. Это было знание, когда тебя не было.


Водитель насвистывал свой классический "телеграф". Одна и та же мелодия с одинаковой высотой звука снова и снова. Он отвлек свои мысли от звука; это был единственный способ, которым он мог воспроизводить один и тот же звук снова и снова. Его шея была красной от темных выбоин, похожих на крошечные лунные кратеры, заполненных потом и грязью. Его волосы были густо смазаны жиром и зачесаны назад жесткими черными палочками, которые выглядели как каркас рассадника для зародышей.


Новые алюминиевые фонари на шоссе прорезают влажность, как подводные фонарики. Это было на Карибах, и было чудом, что залитые бетоном фундаменты крупных американских отелей не заплесневели вместе с волей людей.


"Мы подождем", - сказал доктор Смит.


"Нет, все в порядке", - сказал Римо. "Машина в безопасности".


"Но я думал..." - сказал Смит, взглянув на водителя.


"С ним все в порядке", - сказал Римо. "Он покойник"..


"Я все еще чувствую себя неловко. Что, если ты промахнешься? Ну, хорошо. Теперь мы скомпрометированы. Тот факт, что за мной следят, показывает, что нас знают. Я не уверен, как много знают эти люди, но я не верю, что это все. Если вы понимаете. "


Голова водителя начала подергиваться, но он ничего не сказал, давая понять, что не слушает разговор позади себя. Его рука медленно потянулась к микрофону двусторонней рации, который Римо заметил, садясь в такси. Он был уверен, что она выключена.


Римо наклонился вперед над сиденьем. - Пожалуйста, не делай этого, - ласково сказал он, - или мне придется вырвать твою руку из сустава.


"Что?" - спросил водитель такси. "Ты с ума сошел или что-то в этом роде. Мне нужно позвонить диспетчеру".


"Просто сверни на боковую дорогу, никому ничего не говоря. Твои друзья последуют за тобой".


"Эй, послушайте, мистер. Я не хочу неприятностей. Но если вы этого хотите, вы можете их получить".


Его черные глаза метнулись к зеркалу, затем снова к дороге. Римо улыбнулся в зеркало и увидел, как мужчина убрал правую руку с рации к поясу. Оружие.


Это был новый вид такси, который сейчас внедряется в Нью-Йорке, с пуленепробиваемым стеклом, которое водитель может установить на место нажатием кнопки возле своей двери. Двери запирались спереди, и только маленький микрофон и щель для денег соединяли водителя и его пассажиров.


Римо увидел, как колено водителя дернулось и коснулось скрытого переключателя. Пуленепробиваемый щиток быстро поднялся на место. На задних дверях щелкнули замки.


Пуленепробиваемое окно имело один недостаток. Оно проходило внутри металлической дорожки.


"Я тебя плохо слышу", - сказал Римо и пальцами снял алюминиевую направляющую с кузова кабины. Стекло опустилось, и Римо осторожно поставил его у ног Смита.


Римо снова наклонился вперед. "Послушай, парень, - спросил он, - ты можешь вести машину только левой рукой?"


"Да", - сказал водитель. "Видишь?" И правой рукой он размахивал курносым пистолетом 38-го калибра.


Смит казался слегка заинтересованным.


"Это мило", - сказал Римо, схватив правой рукой плечо водителя и ткнув большим пальцем в скопление мышц и нервов. Водитель потерял контроль над своей рукой, затем кистью, затем пальцами, и они разжались, тихо уронив пистолет на покрытый резиновым ковриком пол.


"Правильно", - сказал Римо, словно разговаривая с ребенком. "Теперь просто сверни там, где тебе положено сворачивать, чтобы машины сзади могли устроить нам засаду".


"Ух ты", - простонал водитель.


"Послушай", - сказал Римо. "Если они доберутся до нас, ты останешься в живых. Сделка?"


"Э-э-э", - ответил водитель сквозь стиснутые зубы.


"Да, я думал, ты так и почувствуешь". Он снова сжал плечо водителя, вызвав крик боли. Смит выглядел расстроенным; ему не нравились подобные действия, за исключением письменных отчетов. "Таков уговор", - сказал Римо водителю. "Ты останавливаешься там, где этого хотят твои друзья. И если мы умрем, ты останешься в живых. Хорошо?"


Он ослабил давление на плечо, и водитель сказал: "Хорошо. Договорились, гринго".


"Ты уверен, что это разумно?" Спросил Смит.


"Зачем убивать того, кого тебе не нужно?"


"Но он враг. Возможно, нам следует просто избавиться от него, схватить машину и бежать?"


"Ты хочешь, чтобы я сейчас вышел и позволил тебе разобраться с этим?"


"Нет", - сказал доктор Смит.


"Тогда, если бы вы могли, сэр, заткнуться".


Прямо перед зеленым знаком, направляющим их в аэропорт, водитель повернул направо на то, что казалось длинной черной неосвещенной дорогой, пронизывающей туманное зеленое болото. Он проехал милю, затем свернул на грунтовую дорогу под нависающими деревьями. Была темно-зеленая туманная ночь.


Он заглушил двигатель. "Здесь ты умрешь, гринго".


"Это место, где один из нас умирает, компанеро", - сказал Римо. Он понравился Римо, но не настолько, чтобы он не отправил его в нокаут, отпустив плечо, наклонившись вперед и сильно ударив указательным пальцем в солнечное сплетение. Ладно, подумал Римо. Подойдет как минимум на две минуты.


Два седана начали подъезжать к ним сзади, припарковавшись в десяти футах позади кабины, бок о бок.


Римо мог видеть в зеркале их приближающиеся фары, а затем они остановились. Он грубо пригнул голову Смита к полу. "Оставайся на полу", - прорычал он. "Не пытайся помочь".


Он выскользнул из правой дверцы. Из каждой машины высыпали четверо мужчин, одна группа приблизилась к задней части кабины слева, другая справа. Римо стоял за кабиной, между шеренгами из восьми человек, положив руки за спину на багажник кабины.


"Вы все арестованы", - сказал он. Восьмерка остановилась.


"В чем обвиняют?" один из них ответил на чистом английском. В свете фар Римо разглядел, что это высокий плотный мужчина с костлявым лицом, в шляпе с короткими полями. Его ответ показал, что он лидер группы. Это было то, что Римо хотел знать. Он нашел ему применение.


Мужчина повторил: "В чем вас обвиняют?"


"Безрассудная смерть", - сказал Римо. Он перенес свой вес обратно на руки, затем с толчком рук и прыжком его нижняя часть тела пронеслась в воздухе. Отполированный носок его правого ботинка врезался в адамово яблоко первого мужчины справа от него. Его ноги коснулись земли, руки все еще лежали на багажнике такси, и, не останавливаясь, он развернулся на багажнике машины и повторил действие, замахнувшись левой ногой на ближайшего к нему слева мужчину. Этот ботинок тоже был крещен в кадыке. Действие произошло так быстро, что оба человека упали одновременно с перерезанным горлом, смерть была на подходе.


Римо выбрался из багажника такси между рядами из трех человек, и шестеро мужчин бросились в атаку. Один из них выстрелил, но Римо промахнулся, и пуля угодила в живот человеку, напавшему с другой стороны. Он покачнулся, а затем тяжело упал.


Оставшиеся мужчины двигались вместе в калейдоскопе рук, ног и тел, размахивая руками, тянулись к Римо. В ближнем бою они побросали оружие, надеясь использовать свои руки. Но их руки захватывали только воздух, и Римо двигался по ним, следуя классическим образцам 1500-летней давности, как будто путешествуя по другому измерению пространства и мелодии. Их руки сомкнулись на ak. Их выпады обволакивали друг друга. Ни один из них не задел Римо, и он пронесся сквозь них, демонстрируя древние секреты айки, искусства побега, но айки стал смертельным благодаря игре машины для убийства.


Он проломил череп здесь, пробил почку там, локтем размозжил висок, превратив его в осколки кости.


Шестеро были повержены и с ними покончено. Двое остались, включая лидера. Теперь Римо двигался прямо и быстрее, потому что, если они восстановят самообладание, они поймут, что он - явная мишень для их пуль. Продолжая наносить удары, он отправил в нокаут двух оставшихся мужчин ударами Мракена по голове сбоку.


Он прислонил двух живых людей к задней стенке кабины и позвал "Доктора Смита".


Голова Смита появилась в заднем стекле кабины, затем он выбрался через дверь, которую Римо оставил открытой.


"Посмотри вокруг", - сказал Римо. "Узнаешь кого-нибудь?"


Смит посмотрел на двух мужчин, которых Римо прислонил к багажнику такси. Он покачал головой. Затем он обошел вокруг, в свете фар двух машин, переворачивая мужские тела носком ботинка, иногда наклоняясь ближе, чтобы разглядеть лицо. Он вернулся к Римо.


"Я никогда не видел никого из них", - сказал он.


Римо протянул руку и прикоснулся большими пальцами к вискам двух мужчин и поочередно сжал их. Затем оба застонали: путь в сознание.


Он позволил главарю заметить человека слева от себя. Затем Римо подпрыгнул в воздух и со всей силы обрушил стальной локоть на макушку мужчины. Так же быстро Римо достал из кармана серое кровавоватое вещество, которое держал в руке.


"Ты хочешь пойти вот так?"


"Нет", - сказал лидер.


"Хорошо. Кто тебя послал?"


"Я не знаю. Это был просто контракт из штатов".


"Спокойной ночи", - сказал Римо и отправил мужчину в его вечный путь, заехав коленом ему в правую почку.


Они со Смитом подошли к передней части кабины. Водитель застонал.


"Можем ли мы оставить его в живых?" Спросил Смит.


"Только если мы его наймем".


"Я не могу этого сделать", - сказал Смит.


"Тогда я должен убить его".


"Я знал, что это нужно было сделать, но..."


"Ты уничтожаешь меня, милая. Как ты думаешь, что означают те цифры, по которым я звоню?"


"Я знаю. Но это были цифры".


"Они никогда не были числами".


"Хорошо. Делай то, что ты должен делать. Мир во всем мире".


"Это всегда так легко сказать", - сказал Римо. Он посмотрел в черные глаза водителя. "Мне жаль, компанеро".


Затуманенный разум чалого начал сортировать тот факт, что гринго все еще жив, и он сказал: "Ты заслуживаешь жизни, гринго. Ты заслуживаешь".


"Спокойной ночи, компанеро", - тихо сказал Римо.


"Спокойной ночи, гринго. Может быть, в другой раз, за выпивкой".


"В другой раз, мой друг". И Римо отсалютовал водителю смертью.


"Вы уверены, что он мертв?" Спросил Смит.


"Дело твое", - сказал Римо, вытолкнул тело водителя из машины и сел за руль. "Садись", - грубо сказал он.


"Ты не должен быть грубым".


Римо завел машину и, объезжая две припаркованные машины, выехал задним ходом на дорогу, ведущую в аэропорт, объехав несколько тел. Он набрал скорость и свернул на дорогу, ведущую в аэропорт. Он водил машину не так, как другие мужчины, либо слишком быстро, либо двигался медленно. Он поддерживал ровный, как у компьютера, темп на пружинах, которым не доверял, и с двигателем, в мощность которого мало верил.


В машине пахло смертью. Не разложившейся смертью, а запахом, который Римо научился распознавать. Человеческим страхом. Он не знал, исходило ли это от водителя, или это пришло сейчас от Смита, который спокойно сидел на заднем сиденье.


Подъезжая к аэропорту, Смит сказал: "Это бизнес, от которого иногда тошнит".


"Они бы сделали с нами то же самое. Тебя тошнит от того, что мы живем за счет чужих смертей. Я увижу тебя снова, или я не увижу", - сказал Римо.


"Удачи", - сказал Смит. "Я думаю, мы начинаем без элемента неожиданности".


"Что заставило тебя в это поверить?" - Спросил Римо и громко рассмеялся, когда Смит взял свой багаж и удалился.


Затем Римо поехал обратно в "Насьональ".


Ему все равно пришлось бы встретиться с Чиуном. И, возможно, ему было бы легче умереть на боковой дороге.


Но опять же, как сказал ему маленький отец: "Умирать всегда легче. Жизнь требует мужества".


Хватило ли у Римо смелости сказать Чиуну, что он сыграет важную роль в установлении мира с Китаем?


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Она была очень маленькой девочкой в очень большом сером пальто, из которого выглядывали ее изящные руки, теряющиеся в необъятности манжет. Обе руки сжимали маленькую красную книжечку.


Она носила очки в большой круглой оправе, которые подчеркивали ее овальное лицо цвета яичной скорлупы и делали его еще более хрупким и привлекательным. Ее черные волосы были аккуратно зачесаны назад и разделены пробором посередине.


На вид ей было не больше 13 лет, и ее определенно укачивало в воздухе и, вероятно, она была напугана. Она сидела в передней части самолета BOAC, не двигаясь, решительно глядя вперед.


Римо и Чиун прибыли в аэропорт Дорваль в Монреале менее чем на полчаса раньше. Чиун первым сел в самолет, прикрываясь деловым костюмом и золотым значком, удостоверяющим личность. Как только они прошли мимо стюардессы, Чиун указал на больную маленькую девочку и сказал:


"Это она. Это зверь. Ты можешь чувствовать их запах".


Он подошел к девушке и сказал что-то на языке, который, как предположил Римо, был китайским. Девушка кивнула и ответила. Затем Чиун произнес что-то, что, очевидно, было ругательством, и показал девушке свое удостоверение.


"Она тоже хочет увидеть твою, эта маленькая шлюха из свинарника. Возможно, чтобы украсть ее. Все ее люди - воры, ты же знаешь".


Римо показал свое удостоверение и улыбнулся. Она посмотрела на фотографию в его удостоверении, а затем на Римо.


"Никогда нельзя быть слишком осторожным", - сказала она на превосходном английском. "Не могли бы вы, пожалуйста, показать мне комнату для женщин? Я довольно больна. Но я преодолею это. Точно так же, как я преодолеваю грубость и реакционное поношение вашей бегущей собаки ".


"Навоз из навоза", - ответил Чуин. Его карие глаза полыхнули ненавистью.


Девушке удалось подняться, и Римо помог ей спуститься по ступенькам трапа, пока она барахталась под пальто. Чиун неловко последовал за ней. На нем были черные американские ботинки, а борода была коротко сбрита. Он шокировал Римо тогда, в Национальном университете в Сан-Хуане, когда Римо впервые задал этот вопрос. Но Римо должен был знать, что сейчас Чиун не должен его шокировать.


"Я тоже умею читать по-английски", - сказала девушка. "Чтобы уничтожить империализм, нужно знать его язык".


"Хорошая мысль", - сказал Римо.


"Ты можешь быть железным тигром в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе ты бумажный тигр. Люди - это железный тигр в долгосрочной перспективе".


"С этим не поспоришь", - сказал Римо. "Это дамская комната", - сказал он, указывая на указатель, который она пропустила, когда шла от трапа.


"Спасибо", - сказала она и протянула ему маленькую красную книжечку. "Дорожи этим всю свою жизнь".


"Конечно", - сказал Римо, беря пластиковую книжку. Затем она развернулась, как на параде, и, все еще кутаясь в просторное серое пальто, промаршировала в дамскую комнату. Римо мог бы поклясться, что видел, как она доставала туалетную бумагу из кармана, прежде чем войти.


"Ты уже читаешь пропаганду этого маленького распутного соблазнителя", - сказал Чиун, торжествующе и в то же время презрительно глядя на книгу.


"Она всего лишь ребенок, Чиун".


"Тигрята могут доить. Дети самые злобные".


Римо пожал плечами. Он все еще был благодарен за то, что Чиун пришел. И все еще удивлен. В конце концов, был инцидент в Сан-Франциско.


Они медленно приводили в порядок разум и тело Римо после чрезмерного напряжения, которое почти переросло в истощение, когда президент объявил о предстоящем визите премьер-министра Китая.


Чиун уже был встревожен, потому что Чудесный мир Диснея был вытеснен для президента. Римо работал над своим глубоким дыханием, глядя на мост Золотые ворота, пытаясь представить себя бегущим по его подвесным полосам и дышащим соответственно.


Чиун привел Римо в форму очень хорошо и очень быстро, что было неудивительно, поскольку он посвятил подобным вещам свою жизнь, начав собственное обучение в 18 месяцев. Когда он начал тренировать Римо, он сообщил ему, что тот опоздал на 26 лет, чтобы заняться чем-то серьезным, но он сделает все, что в его силах.


Мысленно Римо спускался по дальней стороне моста Золотые Ворота, когда услышал крик.


Он быстро вплыл в гостиную. Чиун издавал враждебные, восточные звуки у телевизора, из которого Президент говорил в своей обычной скучной и точной манере, всегда казавшейся более искренней, когда он воздерживался от попыток показать теплоту или радость.


"Спасибо и спокойной ночи", - сказал президент, но Чиун не позволил изображению ускользнуть и ударом ноги разбил кинескоп, при этом основной кинескоп взорвался сам по себе, прежде чем осыпать комнату осколками.


"Для чего ты это сделал?"


"Ты дурак", - сказал Чиун, и его жидкая бородка затрепетала. "Ты бледнолицый дурак. Ты слабоумный. И твой президент. Белый - цвет болезни, а ты болен. Больной. Все вы."


"Что случилось?"


"Случилось глупое. Случилось глупое. Ты глупый".


"Что я сделал?"


"Тебе не нужно было ничего делать. Ты белый. Этого поступка достаточно".


И Чиун вернулся к консоли, чтобы левой рукой разбить деревянную крышку набора, а правой вдавил правую стенку, в результате чего левый угол шкафа поднялся, как шпиль. За это он ударил себя локтем, разбив его вдребезги.


Он встал перед расщепленной проводкой, деревом и осколками стекла и торжествующе плюнул на это.


"Премьер-министр Китая посещает вашу страну", - сказал он и снова сплюнул.


"Чиун. Где твое чувство равновесия?"


"Где чувство чести в вашей стране?"


"Ты хочешь сказать, что ты за Чан Кайши?"


Чиун снова плюнул на остатки телевизора. "Чан и Мао - два брата. Они китайцы. Китайцам нельзя доверять. Ни один мужчина не должен доверять китайцу, который хочет сохранить брюки и рубашку. Дурак."


"Ты имеешь что-то против китайцев?"


Чиун спокойно раскрыл ладонь и посмотрел на свои пальцы. "Боже, ты сегодня очень восприимчив. Мои тренировки пошли тебе на пользу. Ты воспринимаешь даже самую слабую вибрацию. Вы воспаряете к предельному пониманию ".


"Хорошо, Чиун. Хорошо. Хорошо".


Но все было не в порядке.


На следующий вечер, проходя мимо третьего китайского ресторана, Чиун сплюнул в третий раз.


"Чиун, ты можешь это вырезать?" Прошептал Римо и вместо ответа нанес ловкий удар локтем в солнечное сплетение, который мог бы отправить обычного человека в больницу. Римо что-то проворчал. От его боли Чиуну, казалось, стало легче, потому что Чиун начал напевать, шаркая ногами, в ожидании следующего китайского ресторана, в который можно плюнуть.


Затем это произошло.


Они были большими, возможно, самыми крупными мужчинами, которых Римо когда-либо видел вблизи. Их плечи были на уровне макушки его головы, и они вытягивались все шире и шире, их тела были прямыми и крепкими, как три больших сигаретных автомата. Их головы размером с хозяйственную сумку соединялись с плечами тем, что с медицинской точки зрения можно было бы назвать шеями, но более точно это были всего лишь раздутые наросты мышечной ткани.


На них были синие блейзеры с нашивками "Лос-Анджелес Бизонз". У одного была короткая стрижка ежиком, засаленная длинная стрижка, и он был афроамериканцем. Они, должно быть, весили почти полтонны.


Они стояли перед стеклянной витриной мебельного магазина и гармонично пели. Очевидно, тренировочный лагерь закончился, и они отправились на ночь в город. Когда в доброй и радостной вере, еще более оживленной выпивкой, они пристали к иссохшему старому азиату, никто из них в то время не собирался завершать его профессиональную футбольную карьеру.


"Привет, брат из третьего мира", - пропел гигант с африканской внешностью.


Чиун остановился, сложив перед собой изящные руки. Он посмотрел на чернокожего человека и ничего не сказал.


"Я приветствую решение президента приветствовать вашего премьер-министра, великого лидера третьего мира. Китаец и чернокожий - братья".


Так закончилась замечательная карьера защитника Бэда Боулдера Джонса. Газеты на следующий день сообщили, что, по всей вероятности, он снова сможет ходить в течение года. Двое его товарищей были отстранены от игры и оштрафованы на 500 долларов каждый. Они оба настаивали в полиции и прессе, что маленький пожилой китаец поднял Бад Боулдер и запустил им в них.


Тренер Харрахан, согласно прессе, сказал, что на самом деле он не был строгим тренером, но такое пьянство губительно для команды. "Это уже навсегда повредило одному из величайших защитных приемов в истории футбола. Это трагедия, усугубленная очевидной ложью".


Пока тренер разбирался со своими проблемами, Римо разбирался со своими. Он увозил Чиуна к чертовой матери из Сан-Франциско в Сан-Хуан, где однажды ночью был вынужден попросить об одолжении, которое, как он думал, Чиун никогда не окажет.


Чиун отдыхал в своих апартаментах, где он числился как мистер Паркс, а Римо - как слуга мисс. Смит только что благополучно вернулся в штаб-квартиру. Единственный способ задать этот вопрос - спросить об этом.


Римо задал ее.


Чиун. Мы должны беречь жизнь китайца и попытаться спасти жизнь другого ".


Чиун кивнул.


"Ты сделаешь это?"


"Да, конечно. Почему бы и нет?"


"Ну, я знаю, как ты относишься к китайскому языку, вот и все".


"Чувствовать? Что можно чувствовать к паразитам? Если наши лорды, которые платят нам за пропитание, хотят, чтобы мы наблюдали за тараканами и защищали их, то мы именно это и делаем ".


Чиун улыбнулся. "Только одна вещь", - сказал он.


"Что это?" Спросил Римо.


"Если мы должны получить какие-либо деньги от китайцев, сначала получите их, прежде чем что-либо предпринимать. Буквально на днях они наняли несколько человек из моей деревни и заставили их выполнять самые опасные задания. Они не только не заплатили им, они попытались избавиться от них ".


"Я не знал, что китайские коммунисты наняли жителей вашей деревни".


"Не коммунисты. Император Чу Ти".


"Чу Ти? Тот, кто построил запретный город?"


"То же самое".


"Что вы имеете в виду, на днях? Это было 500 лет назад".


"День памяти корейца. Просто убедитесь, что сначала нам заплатят".


"Мы сделаем". Римо снова был удивлен, когда Чиун охотно согласился подстричь бороду ради этого задания.


"Когда имеешь дело с паразитами, не имеет значения, как ты выглядишь", - сказал Чиун.


И вот теперь они ждали у дамской комнаты в аэропорту Дор-вал. Поздний сентябрьский дождь барабанил по стеклам и холодил их легкие летние костюмы. Им нужно было бы как можно скорее приобрести осеннюю одежду.


"Она, вероятно, крадет из туалета мыло, полотенца и туалетную бумагу", - сказал Чиун, улыбаясь.


"Она там уже десять минут. Может быть, мне лучше проверить", - сказал Римо.


Итак, достав свой значок специальной службы, который прилагался к удостоверениям личности, выданным Смитом Римо и Чиуну, Римо ворвался в дамскую комнату, объявив: "Инспектор здравоохранения, дамы. Подождите минутку". И поскольку тон был корректным и официально отстраненным, никто не протестовал, а быстро ушел.


. Все, кроме нее. Она складывала бумажные полотенца и засовывала их в свое пальто.


"Что ты делаешь?" Спросил Римо.


"В вашей стране может не быть полотенец или бумаги. Здесь их много. Много. Бумага в каждом киоске".


"По всем Соединенным Штатам в каждом киоске есть бумага".


"В каждой кабинке?"


"Ну, за исключением тех случаев, когда кто-то забывает их заполнить".


"Ага. Тогда мы возьмем немного. Я привез немного с собой из Пекина".


"Туалетная бумага?"


"Готовность к задаче - это выполнение задачи. Тот, кто не готовит задачу, рассматривая ее со многих сторон, обречен споткнуться на одной стороне. Будь готов ".


"Ты девочка-скаут?"


"Нет. Мысли Мао. Где книга?" Она с тревогой посмотрела на него.


"Мы с моим партнером на улице".


"Ты уже прочитал это?"


"Она у меня всего десять минут".


"Десять минут могут стать двумя самыми ценными мыслями председателя Мао. Это могло бы освободить вас от ваших империалистических, эксплуататорских методов. А также от вашей бегущей собаки".


Римо крепко, но нежно схватил молодую девушку за оба плеча.


"Послушай, малыш", - сказал он. "Мне все равно, какими именами ты меня называешь. Если тебе это нравится, хорошо. Но следи за тем, как ты называешь Чиуна. "Бегущая собака" и "империалистический лакей" - неподходящие слова для человека в три-четыре раза старше тебя ".


"Если старое является реакционным и декадентским, его следует похоронить вместе со всеми другими анахронизмами, от которых страдает человечество сегодня".


"Он мой друг", - сказал Римо. "Я не хочу, чтобы ему причинили боль".


"Ваши единственные друзья - это партия и ваша рабочая солидарность".


Молодая девушка сказала это, ожидая одобрения. Она не ожидала двух острых жгучих болей подмышками. Римо продолжал работать большими пальцами, вращая, вдавливая плоть в сустав. Ее нежные миндалевидные глаза почти округлились от боли. Ее рот открылся, чтобы закричать, и Римо зажал ей рот рукой.


"Слушай, малыш, и слушай внимательно. Я не хочу, чтобы ты оскорблял того человека снаружи. Он заслуживает твоего уважения. Если ты не в состоянии выразить это, по крайней мере, ты можешь избежать неуважения. Я бы предположил, что он знает о мире больше, чем вы, и если бы вы просто заткнулись на минутку, вы могли бы кое-чему у него научиться.


"Но сделаешь ты это или нет, меня не касается. Что меня беспокоит, так это отсутствие у тебя хороших манер, и если ты еще раз промолчишь, малыш, я размельчу твои плечи в кашу".


Римо вдавил большой палец правой руки еще глубже и почувствовал, как ее тело напряглось еще сильнее. Ее лицо исказилось от боли.


"Теперь у нас состоялся наш маленький диалог, - сказал Римо, - и мы пришли к нашему революционному консенсусу. Верно?"


Он убрал руку с ее рта. Она кивнула и ахнула.


"Правильно", - сказала она. "Я проявлю уважение к старику. Я сделаю один шаг назад, чтобы позже сделать два шага вперед. Однако мне позволено говорить вам правду? Не опасаясь агрессии?"


"Конечно, малыш".


"Ты говнюк, Римо, как-там-тебя-зовут".


Она начала заново застегивать свое пальто, затрачивая максимум энергии на каждую большую пуговицу. Очевидно, она запомнила его имя по удостоверениям личности, которые предъявили Римо и Чиун.


"Не империалистический, деспотичный, реакционный, фашистский говнюк?"


"Говнюк есть говнюк".


"Хорошо, мисс Лю".


"Меня зовут миссис Лю".


"Ты замужем за сыном генерала?"


"Я замужем за генералом Лю, и я ищу своего мужа".


Римо вспомнил маленькую картинку с инструктажа. Лицо генерала Лю было жестким и обветренным, с резкими чертами, прорезанными горечью многих долгих маршей. Ему было 62 года.


"Но ты же ребенок".


"Я не ребенок, черт бы тебя побрал. Мне 22, и у меня революционное сознание человека в три раза старше меня".


"У тебя тело доктора медицины".


"Это все, о чем вы, декаденты Запада, могли бы подумать".


"Генерал Лю женился на вас не из-за вашей революционной сознательности".


"Да, он сделал, на самом деле. Но ты этого не поймешь". Она с вызовом застегнула верхнюю пуговицу.


"Ладно, поехали. Послушай, я не могу называть тебя миссис Лю по очевидным причинам. Ты тоже не можешь путешествовать под этим именем. Уже доказано, что у нас система, похожая на решето. Как мне тебя называть?"


"Цветок лотоса, говнюк", - сказала она со звонким сарказмом.


"Ладно, не будь смешным", - сказал Римо, придерживая открытой дверь дамской комнаты и встречая ошеломленные взгляды прохожих.


"Мэй Сун", - сказала она.


Чиун ждал, заложив руки за спину. Он мило улыбался.


"Книга", - сказала Мэй Сун.


"Ты дорожишь этой книгой?"


"Это моя самая ценная собственность".


Улыбка Чиуна достигла внешних пределов радости, и он вытянул перед собой руки, в которых были обрывки бумаги и красного пластика - остатки книги.


"Ложь. Это ложь", - сказал он. "Китайская ложь".


Мэй Сун была ошеломлена.


"Моя книга", - тихо сказала она. "Мысли председателя Мао".


"Зачем ты это сделал, Чиун? Я имею в виду, действительно Чиун. Это действительно отвратительно. Я имею в виду, что не было никакой причины так поступать с книгой этой маленькой девочки".


"Ха, ха, ха", - радостно сказал Чиун и подбросил кусочки в воздух, разбросав мысли Мао очень маленькими кусочками по входу в дамскую комнату аэропорта Дорвал.


Мягкие губы Мэй Сун сморщились, а глаза увлажнились.


И Чиун засмеялся еще громче.


"Смотри, Мэй Сун, я достану тебе еще одну маленькую красную книжечку. У нас в стране их полно".


"Эту мне подарил мой муж на нашу свадьбу".


"Ну, мы найдем его и купим тебе другую. Хорошо? Мы купим тебе дюжину. На английском, русском, французском и китайском".


"На русском их нет".


"Ну, неважно. Хорошо?"


Ее глаза сузились. Она уставилась на смеющегося Чиуна и что-то тихо сказала по-китайски. Чиун засмеялся еще громче. Затем он сказал что-то в ответ на том же языке. И Мэй Сун торжествующе улыбнулась и ответила. Каждый ответ, взад и вперед, становился все громче и громче, пока Чиун и миссис Лю не зазвучали так, словно в жестяном котелке воевал тонг.


Они бредили таким образом друг на друга, пожилой мужчина и молодая женщина, когда они выходили из ворот аэропорта Дорваль с билетными кассирами, пассажирами, багажниками, все оборачивались, чтобы посмотреть на двух крикунов. Римо отчаянно желал, чтобы он мог просто убежать, и плелся позади, притворяясь, что не знает этих двоих.


Наверху был балкон, заполненный людьми в три ряда, которые смотрели на трио сверху вниз. Это было так, как если бы у них были места в ложе на представлении.


И Римо в отчаянии заорал на них:


"Мы пойдем на все ради сохранения тайны".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Доктор Гарольд В. Смит читал отчеты, которые поступали ежечасно. Если бы он пошел домой спать, они были бы сложены стопкой высотой в фут в маленьком сейфе, встроенном в левую часть его стола. Если бы он остался в своем кабинете в санатории Фолкрофт, откуда открывается вид на пролив Лонг-Айленд с побережья Вестчестера, их бы принесли в его кабинет и ассистентка тихонько поставила перед ним.


Этот ассистент считал, что работает над научной программой, настолько засекреченной, что у нее не было названия. У личной секретарши Смита сложилось впечатление, что она работает на Федеральное бюро расследований в специальной команде под прикрытием.


Из 343 сотрудников санатория Фолкрофт большинство считали, что они работают в санатории, хотя пациентов было очень мало. Большая часть сотрудников была уверена, что они знали. Из-за подпольных компьютерных банков они были уверены, что работают на международную научно-маркетинговую фирму.


Один сотрудник, амбициозный молодой гений, попытался взломать компьютерную программу для своего личного использования. Он рассудил, что если ему удастся получить доступ к секретам гигантского компьютерного банка, то он сможет использовать свою информацию, чтобы сколотить состояние на рынке или в международной валюте. В конце концов, к чему такая секретность, если только секреты не стоили целое состояние?


Будучи сообразительным парнем, он понял, что секреты, должно быть, стоят целое состояние, потому что, по самым приблизительным подсчетам, работа Folcroft обходилась в 250 000 долларов в неделю.


Так постепенно он начал соприкасаться с другими аспектами компьютерных операций, в дополнение к разделу, в котором он вполне законно работал.


И в течение года он начал видеть вырисовывающуюся картину - сотни сотрудников, собирающих информацию, профили преступных сетей, шпионаж, мошенничество в бизнесе, подрывную деятельность, коррупцию. Компьютерный портрет нелегальной Америки.


Это определенно не было маркетингом, хотя его небольшая компьютерная функция заставила его поверить в это, поскольку речь шла о Нью-Йоркской фондовой бирже.


Это озадачило его. Это озадачивало его всю дорогу до его нового назначения в Юте. Затем однажды ночью до него дошло, чем именно занимается Фолкрофт. Это пришло ему в голову примерно за 24 часа до того, как он встретил мужчину в Солт-Лейк-Сити. Мужчину по имени Римо.


За день он был третьим сотрудником CURE, который знал, на кого он работает и почему. А потом он оказался переплетенным с амортизаторами на дне шахты лифта, и только двое сотрудников, доктор Смит и человек по имени Римо, знали, на кого они работают и почему. Так и должно было быть.


Теперь ежечасные отчеты показывали, что, возможно, опасность разоблачения снова была неминуемой, чего Смит боялся с самого начала создания CURE много лет назад.


Прошлой ночью он задремал за своим столом и проснулся с первыми проблесками лосося в холодном сером рассвете, венчающем темноту пролива Лонг-Айленд. На его окне oneway, выходящем на звук, по краям скопилась ранняя утренняя роса, хотя его заверили, что с тепловыми окнами такого не произойдет.


Его помощник только что тихо положил перед ним еще один отчет, когда Смит открыл глаза.


"Принесите мне, пожалуйста, мою электрическую бритву и зубную щетку", - попросил он.


"Конечно", - сказал помощник. "Эта специальная секция очистки работает очень гладко, сэр. Я должен сказать, что это первый центр очистки информации, который работает так гладко, не зная, что он делает".


"Бритву, пожалуйста", - сказал Смит. Он перевернул пачки отчетов, лежащие перед ним, и начал просматривать их в хронологическом порядке. Отчеты, по-видимому, были не связанными документами, что и должно было быть. Только один человек должен уметь складывать кусочки вместе.


Продавец автомобильной компании в Пуэрто-Рико рассказал о личной жизни владельца таксомоторной компании. Бухгалтер, полагая, что его подкупила Налоговая служба, обратил внимание на внезапный крупный депозит денег владельцем таксомоторной компании.


Швейцар, где молодая женщина держала своего домашнего пуделя, сказал репортеру газеты, кто заплатил за пуделя.


Перелет из Албании в Лейпциг, затем Париж. Крупные суммы денег, поступающие из Восточной Европы мелкими купюрами. Соответствующее усовершенствование деятельности ЦРУ, на случай, если деньги были платой за расширение шпионажа.


Но деньги поступали через Пуэрто-Рико. И таксомоторную компанию. И Смит вспомнил тела, разбросанные за такси на пустынной боковой дороге недалеко от аэропорта.


А затем тревожные сообщения.


Китайская девушка, прибывающая в аэропорт Дорваль. Встречают пожилой кореец и телохранитель. Телохранитель шести футов ростом, карие глаза, хорошо загорелый цвет лица, среднего телосложения.


И вот она. Фотография. Римо Уильямс, идущий позади Чиуна и девушки.


И если его могла сфотографировать служба расследований Pelnor, которая считала, что обслуживает промышленный аккаунт в Рае, Нью-Йорк, кто еще мог установить надежный контакт с этой троицей и единственным другим сотрудником CURE, который знал, на кого он работает?


Одна эта фотография была подобна наведению пистолета не только на голову Римо Уильямса, но и на саму CURE.


Быть известным. Быть разоблаченным. Броня секретности спала. И обнажился тот факт, что само правительство Соединенных Штатов не могло функционировать в рамках своих собственных законов.


Если Служба расследований Пелнора смогла так легко обнаружить эту троицу, то кто же еще?


Вот она, двое выходцев с Востока, явно орущих друг на друга, и человек, которого публично казнили много лет назад. Аккуратный снимок, очевидно, сделанный не очень длинным телеобъективом.


Лицо Римо Уильямса было изменено с помощью пластической операции, изменены скулы, нос и линия роста волос. Но увидеть их абсолютное оружие, Разрушитель, на обычной фотографии, сделанной простыми частными детективами, заставило и без того тошнотворный желудок Смита скиснуть в ожидании грядущей гибели.


КЮРЕ будет расформировано до того, как его разоблачат. Только двое мужчин будут знать, как они знали раньше, и они не будут знать долго. Смит подготовил механизм уничтожения в тот день, когда вернулся со встречи с президентом.


У него была таблетка. Он звонил жене и говорил, что уехал по делам. Через месяц человек из ЦРУ сообщал миссис Смит, что ее муж пропал при выполнении задания в Европе. Она бы поверила в это, потому что все еще верила, что он работает на ЦРУ.


Смит бросил фотографию в корзину для измельчения позади себя. Корзина зажужжала, и фотография Римо Уильямса исчезла.


Он развернул свое кресло и уставился на звук и плеск волн, разбивающихся о скалы небольшими ритмичными потоками, продиктованными луной, ветром и приливом.


Вода была там до отверждения. Она будет там после отверждения. Это было там, когда Афины были демократией, когда Рим был республикой, и когда Китай стоял в центре мировой цивилизации, известный своей справедливостью, мудростью и спокойствием.


Они упали, а вода продолжала течь. И когда КЮРЕ исчезнет, вода все еще будет.


Смит делал несколько небольших вещей, когда он помещал CURE в destruct. Он позвонит в отдел заработной платы, который переведет примерно половину сотрудников обратно в агентства, в которых, как они думали, они все равно работают, превратит Фолкрофт обратно в настоящий санаторий, а остальных уволит с рекомендациями.


Когда это крупномасштабное увольнение было обработано с помощью компьютера, в один прекрасный день внутри компьютерного комплекса вспыхнул бы бушующий пожар, уничтоживший кассеты и оборудование.


Смит не стал бы свидетелем пожара. Он бы 24 часами ранее оставил записку с приказом отправить коробку в подвал похоронному бюро Maher в Парсиппани, штат Нью-Джерси. Он также не увидит, как выполняется памятка.


Он бы спустился вниз, в угол комнаты с красками, где в углу стояла коробка, немного выше и шире среднего человека. Он снимал легкую алюминиевую крышку, ложился в плотный белый поролон, примерно выдолбленный для фигурки Ms, и снова опускал крышку на себя. Изнутри он защелкивал четыре замка, которые закрывали крышку и делали ее герметичной.


Ему не понадобится воздух. Потому что, когда закроется последний шлюз, он проглотит таблетку и заснет навсегда вместе с организацией, которую он помог создать, чтобы спасти нацию, неспособную спасти саму себя.


Что с Римо Уильямсом? Он бы вскоре умер, если бы план сработал. И это был единственный план, который мог сработать. Ибо, когда Смит поставил план уничтожения на "подготовиться", палач Римо уже был рядом с Римо. Ему было поручено сопровождать его.


Смит получал ежедневные телефонные звонки от Римо через детройтскую систему "Набирай молитву" и "просил Римо немедленно отправить Чиуна обратно в Фолкрофт.


И когда Римо расскажет об этом Чиуну, Чиун выполнит свой смертный контракт, как корейцы выполняли контракты на протяжении веков.


А Римо и Смит унесли бы с собой в могилу потрясающий секрет ЛЕЧЕНИЯ. И когда единственный человек, который вообще знал о ее существовании, звонил из Белого дома, он получал сигнал "занято" на специальной линии, означающий, что CURE больше не существует.


Чиун, который никогда не знал, на кого он работает, кроме того, что это правительство, вероятно, вернется в Корею, чтобы спокойно прожить несколько оставшихся лет.


Волны размеренно бьются о берег.


Мир был близок к миру. Какая фантастическая мечта. Сколько лет мир знал мир? Было ли когда-нибудь время, когда человек не убивал человека, или когда война за безжалостной войной велась не для того, чтобы установить эту границу или исправить это зло, или даже, несмотря на свою крайнюю глупость, для защиты чести нации?


У президента была мечта. И Смиту и Римо, возможно, придется умереть за это. Да будет так. За это стоило умереть.


Было бы здорово иметь возможность сказать Римо, почему он умрет, но Смит не мог решиться раскрыть, как умрет Римо. Если у кого-то было преимущество перед этой самой совершенной машиной для убийства, он сохранял его. Для использования при необходимости.


И тут зазвонила специальная линия от Римо.


Смит поднял трубку. Он внезапно почувствовал глубокую и тревожащую привязанность к этому убийце острот, привязанность, которая возникает в окопе, который ты делил с кем-то на протяжении ... сколько это было сейчас, восьми лет?


"Семь-четыре-четыре", - сказал Смит.


"Ты просто чудо", - послышался голос Римо. "Ты действительно дал мне бизнес. Ты знаешь, что они двое ссорятся?"


"Я знаю".


"Невероятно глупо держать Чиуна за этим занятием. У него выскочила пробка".


"Тебе нужен кто-то, кто может перевести".


"Она говорит по-английски".


"И о чем она говорит китайцу, который может попытаться связаться с ней?" - Спросил Смит.


"Хорошо. Я постараюсь пережить это. Позже сегодня мы покидаем Бостон".


"Мы проверяем ту пуэрториканскую группу. Мы все еще не знаем, кто их отправил".


"Хорошо. Мы собираемся начать осмотреться".


"Будь осторожен. Эта таксомоторная компания доставила на материк очень толстую пачку наличных. Я думаю, это для тебя, 70 000 долларов".


"Это все, чего я стою? Даже с обесцененным долларом?"


"Если это не сработает, ты, вероятно, скоро будешь стоить 100-000 долларов".


"Черт возьми, я стою этого для медицинского шоу. Или спортивного контракта. Что бы это было, если бы все развалилось? 35-летний угловой защитник, который уходит на пенсию в шестьдесят?" Чиун умел играть в подкате. Держу пари, что мог. Это поразило бы их воображение. Восьмидесятилетний подкат весом в девяносто фунтов."


"Прекрати нести чушь".


"Вот что мне в тебе нравится, милая. Ты сама радость".


"До свидания", - сказал Смит.


"Чиун. Девяностофунтовый Алекс Каррас".


Смит повесил трубку и вернулся к отчетам. Все они были плохими и становились все хуже. Возможно, его собственный страх смерти теперь затуманивал его суждения. Возможно, КЮРЕ уже перешел грань компромисса. Может быть, ему следовало приказать Чиуну вернуться в Фолкрофт тогда и там.


Из сейфа с левой стороны своего стола он достал маленький герметичный пластиковый пакет. В нем была одна таблетка. Он положил его в карман жилета и вернулся к отчетам. Римо снова свяжется с нами завтра.


Снова поступали новые сообщения, на этот раз с его бритвой. Телефонная линия Римо была прослушана и прослежена до Рая, Нью-Йорк. Эта информация поступила от помощника диспетчера телефонной компании в Бостоне.


Смит щелкнул кнопкой внутренней связи, чтобы узнать, дома ли еще его секретарша.


"Да, доктор Смит", - раздался голос по внутренней связи.


"О. Доброе утро. Пожалуйста, отправьте записку в отдел доставки. Мы почти наверняка отправим алюминиевую коробку с лабораторным оборудованием в Парсиппани, штат Нью-Джерси, завтра. Я бы хотел, чтобы ее направили через Питтсбург, а затем доставили самолетом ".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер сказал своему посетителю, что 70 000 долларов недостаточно.


"Невозможно", - сказал он, направляясь к своему внутреннему дворику, его ноги в бархатных тапочках бесшумно ступали по полевому камню. Он подошел к краю и поставил бокал с шампанским на каменный выступ, отделяющий его от акров холмистых садов, которые превратились в лес, а за ними - река Гудзон, которая вот-вот окутается великолепными яркими красками осени.


"Просто невозможно", - повторил он и глубоко вдохнул ветерок с ароматом винограда, доносящийся из его беседок, расположенных на холмах Нью-Йорка, в стране хорошего вина, потому что виноградные лозы должны бороться за выживание среди скал. Как это похоже на жизнь, что ее качество было отражением ее борьбы. Как это верно для его виноградников, за которыми он лично наблюдал.


Он был уже далеко в среднем возрасте, но физические упражнения и хорошая жизнь сделали его удивительно подтянутым, а его континентальные манеры и безукоризненная одежда обеспечивали ему постоянную компанию в постели. Когда он хотел. Которая всегда была до и после, но никогда во время сбора урожая.


Так вот, эта неряшливая маленькая женщина с кошельком, полным денег, очевидно, какая-то коммунистическая организация и, скорее всего, просто посыльный, хотела, чтобы он рискнул своей жизнью за 70 000 долларов.


"Невозможно", - сказал он в третий раз и поднял стакан с твердого каменного края своего патио. Он поднес ее к солнцу в знак благодарности, и окрашенная пузырящаяся жидкость заблестела, как будто для него было честью быть выбранным для подношения солнцу.


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер не повернулся лицом к своей гостье, которой он не предложил шампанского так же, как не предложил ей сесть. Он встретил ее в своей берлоге, услышал ее предложение и отклонил его. И все же она не ушла.


Теперь он слышал, как ее тяжелые ботинки следуют за ним, топая по его внутреннему дворику.


"Но 70 000 долларов - это более чем в два раза больше, чем вы получаете обычно".


"Мадам", - сказал он холодным от презрения голосом. "Семьдесят тысяч долларов - это вдвое больше, чем я получил в 1948 году. С тех пор я не работал".


"Но это важное задание".


"Возможно, для тебя. Не для меня".


"Почему ты не берешь ее?"


"Это просто не ваше дело, мадам".


"Ты утратил свой революционный пыл?"


"У меня никогда не было революционного пыла".


"Ты должен выполнить это задание".


Он чувствовал ее дыхание у себя за спиной, сильный жар нервной потной женщины. Ты мог чувствовать ее присутствие в порах своей кожи. Это было проклятие чувствительности, чувствительности, которая сделала Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руиса Гернера именно Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руиса Гернера. Один раз, по 35 000 долларов за задание.


Он потягивал шампанское, позволяя своему рту отдаться его вибрации. Хорошее шампанское, не очень. И, к сожалению, даже не интересное шампанское, хотя шампанское в любом случае было общеизвестно неинтересным. Скучная. Нравится женщина.


"Массы пролили кровь за успех, который неизбежен. Победа пролетариата над деспотичной, расистской капиталистической системой. Теперь присоединяйтесь к нам в победе или умрите в поражении".


"О, пустышка. Сколько вам лет, мадам?"


"Ты издеваешься над моим революционным пылом?"


"Я шокирован пристрастием к ней взрослых. Коммунизм - это для людей, которые никогда не повзрослеют. Я отношусь к Диснейленду более серьезно".


"Я не могу поверить, что ты сказал такое, ты, который сражался с фашистским зверем".


Он повернулся, чтобы рассмотреть женщину повнимательнее. Ее лицо было покрыто морщинами от многолетней ярости, волосы растрепались во все стороны из-под простой черной шляпы, которую не мешало бы почистить. Ее глаза казались усталыми и усталыми. Это было лицо, которое прожило всю жизнь, полную споров об абсурдности диалектического материализма и классового сознания, вдали от того места, где человеческие существа проживали свою жизнь. Он полагал, что она была примерно его возраста, но казалась старой и изношенной, как будто в ней не было даже искры жизни.


"Мадам, я сражался с фашистским зверем и поэтому имею право говорить об этом. Он идентичен коммунистическому зверю. Зверь есть зверь. И мой революционный пыл угас, когда я увидел то, что должно было прийти на смену гнету фашизма. Это было угнетение таких тупиц, как вы. Для меня Сталин, Гитлер и Мао Цзэдун идентичны".


"Ты изменился, Рикардо".


"Я надеюсь на это, мадам. Люди действительно взрослеют, если только не задерживаются в развитии из-за какого-нибудь массового движения или другой групповой болезни. Я так понимаю, вы знали меня раньше?"


"Ты не помнишь меня?" В ее голосе впервые прозвучала теплота.


"Нет, я не знаю".


"Ты не помнишь осаду в Алькасаре?"


"Я помню это".


"Вы не помните битву при Теруэле?"


"Я помню это".


"И ты не помнишь меня?"


"Я не знаю".


"Мария Делубье?"


Бокал с шампанским разбился о каменную террасу. Лицо Гернера побледнело.


"Мария", - выдохнул он. "Ты?"


"Да".


"Нежная, милая Мария. нет".


Он смотрел на изможденное, холодное лицо со старыми глазами и все еще не мог видеть Марию, молодую женщину, которая верила и любила, которая каждое утро тянулась к солнечному свету, как она тянулась к новому миру.


"Да", - сказала пожилая женщина.


"Невозможно", - сказал он. "Время не разрушает так, не оставляя следов".


"Когда ты отдаешь чему-то свою жизнь, твоя жизнь сопутствует этому".


"Нет. Только если ты отдашь свою жизнь чему-то безжизненному". Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гуэмер мягко положил левую руку на плечо женщины. Он чувствовал грубость материала, твердость кости.


"Пойдем", - сказал он. "Мы поедим. И мы поговорим".


"Ты сделаешь это для нас, Рикардо? Это так важно".


"Мы поговорим, Мария. Нам есть о чем поговорить".


Женщина неохотно согласилась, и во время утренней трапезы из фруктов, вина и сыра она отвечала на вопросы о том, куда она пошла после того, как эта ячейка рухнула, или та революция увенчалась успехом, или эта агитация провалилась, или та преуспела.


И Гуэмер обнаружил, куда сбежала Мария, оставив перед ним только эту бесстрастную женщину. Мария была классической революционеркой, настолько увлеченной массами, структурами власти и политическим сознанием, что забыла о людях. Люди стали объектами. Положительные ответы означали коммунистов, отрицательные ответы означали не коммуниста.


Поэтому ей было легко смешивать нацистов с монархистами, демократами, республиканцами, капиталистами. Для нее они были все одинаковы. Они были "ими". Он также обнаружил, что она никогда не оставалась в стране, где ее революционные усилия увенчались успехом. Те, кто больше всего мечтает о земле обетованной, больше всего боятся пересекать ее границы.


Мария смягчилась, когда пила вино. "А что насчет тебя, Рикардито?"


"У меня есть мои виноградники, мое поместье, моя земля".


"Ни один человек не владеет землей".


"Я владею этой землей в той же степени, в какой любой человек владеет чем-либо. Я изменил эту землю, и эти изменения принадлежат мне. Ее красота - в природе. Которая, я мог бы добавить, прекрасно справляется без помощи революционного комитета ".


"Ты больше не используешь свое умение?"


"Я использую это по-разному. Теперь я творю".


"Когда ты ушел от нас, ты тоже работал на других, не так ли?"


"Иногда".


"Против революции?"


"Конечно".


"Как ты мог?"


"Мария, я сражался за лоялистов по той же причине, по которой многие сражались за фашистов. В то время это была единственная война".


"Но ты верил. Я знаю, ты верил".


"Я верил, моя дорогая, потому что был молод. А потом я вырос".


"Тогда я надеюсь, что никогда не повзрослею".


"Ты состарился, не повзрослев".


"Это жестоко. Но я ожидал бы этого от того, кто мог бы вложить жизнь в склон холма вместо того, чтобы отдать ее человечеству".


Гернер запрокинул свою львиную голову и рассмеялся.


"Действительно. Это просто слишком. Вы просите меня убить человека за 70 000 долларов и называете это служением человечеству".


"Это так. Это так. Они являются контрреволюционной силой, которую мы не смогли одолеть".


"Тебе не кажется странным, что они послали тебя ко мне с деньгами?"


"Когда-то у тебя была репутация".


"Но почему сейчас?"


Женщина обхватила кубок своими грубыми красноватыми руками, как делала, когда была молодой, нежной и красивой, когда вино было не таким уж хорошим.


"Хорошо, Рикардито. Мы будем следовать твоему мышлению, потому что ты единственный, кто способен думать. И все остальные, особенно члены комитета, не могут сравниться с твоей мудростью".


"В вашей организации много людей, которые эффективно устраняют других. Правда?"


"Верно".


"Тогда почему после более чем 20 лет они должны выбирать наемника? Они думают, что я не буду говорить, если меня схватят? Абсурд. Или они планируют убить меня впоследствии? Зачем беспокоиться? Они могли бы заполучить кого-нибудь другого, гораздо дешевле, чем за 70 000 долларов. Кого-нибудь более политически надежного и с меньшей вероятностью нуждающегося в уничтожении. Правда?"


"Верно", - сказала Мария, отпивая еще вина и ощущая его тепло.


"Очевидно, они * выбрали меня, потому что знают, что у них может не получиться со своими людьми. И откуда им это знать? Потому что они пытались раньше и потерпели неудачу. Правда?"


"Верно".


"Сколько раз они пытались?"


"Однажды".


"И что произошло?"


"Мы потеряли восемь человек".


"Они, кажется, забыли мою специальность по убийству одного человека. Самое большее, двух".


"Они не забывчивы".


"Почему тогда они ожидают, что я нападу на компанию?"


"Они этого не делают. Это мужчина. Его имя, насколько мы можем узнать, Римо".


"Он убил восемь человек?"


"Да".


"Из какого оружия? Он должен быть очень быстрым и блестяще выбирать дальность стрельбы. И, конечно, он точен".


"Он использовал свои руки настолько близко, насколько мы можем судить".


Гернер поставил кубок. "Его руки?"


"Да".


Он начал посмеиваться. "Мария, моя дорогая. Я бы сделал это за 35 000 долларов. Он идеально подходит для моего оружия. И прост".


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо- и -Руис Гернер снова запрокинул голову и рассмеялся. "Руками", - сказал он. "Тост за человека, который настолько глуп, что использует свои руки". Они подняли тост снова, но женщина сделала лишь формальный глоток.


"Еще кое-что, Рикардо".


"Да?"


"Я должен сопровождать тебя".


"Невозможно".


"Они хотят убедиться, что все сделано аккуратно. Есть китайская девушка, которую нельзя убивать. Только мужчина и, возможно, его пожилая спутница".


Она достала картинку из сумочки, которую все время носила на руке, даже во время еды.


"Эти мужчины умрут. Определенно кавказец. А эта девушка будет жить".


Гернер взял фотографию двумя пальцами. Очевидно, она была сделана сверху, с помощью телеобъектива. Из-за отсутствия глубины резкости и очевидного флуоресцентного освещения, которое позволило бы открыть f4 ", Гернер оценил объектив в 200 миллиметров.


Восточный мужчина был пожилым, его призрачные руки размахивали над головой Мм в жесте, обращенном к молодой девушке. Позади него появился молодой западный мужчина с выражением разочарования на лице. У него были глубоко посаженные глаза, слегка высокие скулы, тонкие губы и сильный, но не крупный нос. Среднего телосложения.


"Восточный человек - это не кореец?"


"Нет. Она китаянка".


"Я имею в виду мужчину".


"Дай мне посмотреть", - сказала Мария, забирая картинку обратно.


"Я не знаю", - сказала она.


"Без сомнения, для тебя они все на одно лицо, мой друг-революционер".


"Почему это имеет значение?"


"Было бы важно, если бы он был корейцем определенного типа. Но это сомнительно. Сохрани картинку. Она у меня в голове".


В тот день он тихонько насвистывал, доставая длинный черный кожаный футляр в виде трубки из запертого сейфа за фамильным гербом.


Замшевой салфеткой он отполировал кожу до насыщенного черного цвета, затем сложил салфетку и положил на дубовый письменный стол у окна. Он положил кожаный футляр рядом с салфеткой. Послеполуденное солнце отбрасывало белые блики на кожу. Гернер положил руки по обе стороны футляра, и с щелчком он открылся, обнажив приклад "Монте-Карло", сделанный из орехового дерева с глянцевым покрытием, и черный металлический винтовочный ствол длиной в два фута.


Они покоились на пурпурном бархате, как обработанные драгоценности, придающие элегантность смерти.


"Привет, дорогая", - прошептал Гернер. "Мы снова работаем. Ты хочешь? Ты слишком долго отдыхала?"


Он погладил ствол кончиками пальцев правой руки.


"Ты великолепна", - сказал он. "Ты никогда не была более готовой".


"Ты все еще разговариваешь со своим оружием?" Мария смеялась.


"Конечно. Вы думаете, что оружие чисто механическое? Да, вы бы так и сделали. Вы думаете, что люди механические. Но это не так. Они не такие ".


"Я только спросил. Это показалось... как-то… странным".


"Это самое странное, моя дорогая, чего я никогда не пропускал. Никогда. Разве это не странно?"


"Это тренировка и мастерство".


Кровь прилила к аристократическому лицу Гернера, заливая щеки, как в детской книжке-раскраске.


"Нет", - сердито сказал он. "Это чувство. Человек должен чувствовать свое оружие, свою пулю и свою цель. Он должен чувствовать, что стрелять правильно. И тогда траектория пули правильная. Те, кто промахивается, не чувствуют своих выстрелов, не старательно вонзают их в то: цель. Я не промахиваюсь, потому что чувствую свои выстрелы в свою жертву. Ничто другое не важно. Ветер, свет, расстояние. Все бессмысленно. Вам легче промахнуться, взяв свою сигарету из пепельницы, чем мне промахнуться мимо своей цели ".


Затем Гернер приступил к своему ритуалу, оставив оружие в разобранном виде в футляре. Он сел за письменный стол и позвонил своему дворецкому, дернув за матерчатый шнур, свисавший с высоких потолочных балок.


Он тихо напевал, пока ждал, не глядя на Марию. Она никогда не могла понять. Она не могла чувствовать. А не чувствуя, она не могла научиться жить.


Дверь открылась, и вошел дворецкий.


"Спасибо, Освальд. Пожалуйста, принеси мне мои принадлежности". Всего через несколько секунд дворецкий вернулся с другим черным кожаным футляром, похожим на докторский саквояж.


Аккуратно высыпая содержимое пакета на стол, Гернер заговорил. "Те, кто покупает боеприпасы и ожидает единообразия, невероятно глупы. Они покупают приближение и поэтому добиваются приближения. Эксперт должен знать каждую пулю".


Он взял со стола тускло-серую пулю и растер ее между пальцами, чувствуя, как его палец смазывает снаряд. Он уставился на пулю, впитывая ее ощущение, форму, вес и температуру. Он положил ее перед собой справа от стола. Он собрал десятки слизней, по одному за раз, положив большинство из них обратно в черный кожаный мешочек, и, наконец, выбрал еще четыре, которые положил рядом с первым.


Из маленькой деревянной коробки на столе он выбрал гильзу от патрона, подержал ее мгновение, затем положил на место. Он взял другую, подержал ее, покатал между пальцами и улыбнулся.


"Да", - пробормотал он и положил ее вместе с кусочками. Он продолжал, пока у него не получилось пять. "Идеально, - сказал он. "Создано, чтобы быть соединенным вместе. Как мужчина и женщина. Как жизнь и смерть ".


Маленькой серебряной ложечкой он начал аккуратно насыпать белый порошок в каждый патрон. Он бесшумно засыпался по несколько крупинок за раз, придавая каждому патрону заряд взрывчатки. Закончив, он аккуратно поместил по пуле в открытый конец каждой скорлупы, а затем по одной поместил их в хромированное устройство, которое запечатало их с легким щелчком.


"Теперь патрон, пуля, порох - это одно целое. Вместе с изготовителем. Скоро мы будем готовы".


Осторожно вынув ствол винтовки из футляра, он молча подержал его перед собой, посмотрел сквозь него, затем опустил. Он вытащил приклад, взвесил его, удерживая в боевом положении у плеча. С тихим одобрительным бормотанием он поместил ствол поверх приклада и с помощью специального гаечного ключа начал соединять их.


Он встал, одной рукой вытягивая перед собой оружие. "Мы закончили", - сказал он, вставил пулю в патронник и со щелчком передернул затвор.


"Всего пять пуль? Этого будет достаточно для этой работы?"


"Есть только две мишени. Для этой работы достаточно двух пуль. Остальные три - для практики. Мы с моим оружием так долго бездействовали. Достань бинокль. За собой. На полке."


Гернер подошел к окну, глядя на свою долину, холмистые лужайки перед домом, последний цветущий сад справа от него. Осеннее солнце умирало красным над Гудзоном за ее пределами, заливая долину кровью.


Мария взяла с полки бинокль Zeiss Ikon 7x35 и заметила пыль на линзах. Странно. Он боготворил эту винтовку, словно женщину, и позволил прекрасному биноклю собирать пыль. Что ж, когда-то он был очень хорош.


Она подошла к открытому окну рядом с ним и почувствовала послеполуденную прохладу. Где-то вдалеке резко запела птица. Она начисто вытерла линзы бинокля рукавом и не заметила, что это вызвало презрительный взгляд Гернера.


Он посмотрел вперед, в окно. "В двухстах ярдах отсюда, - сказал он, указывая, - есть маленькое пушистое животное. Я не могу разглядеть его слишком отчетливо".


Она поднесла бинокль к глазам. "Где?"


"Примерно в десяти ярдах слева от угла каменной стены".


Она сосредоточилась на стене и была удивлена, что через линзы стена казалась лучше освещенной, чем невооруженным глазом. Она вспомнила, что это характерно для хорошего бинокля.


"Я этого не вижу", - сказала она.


"Оно движется. Теперь оно неподвижно".


Мария оглядела стену, и там на задних лапах, поджав передние, словно прося милостыню, сидел бурундук. Она едва могла разобрать его.


"Я знаю, что ты делаешь", - сказала она, продолжая смотреть. "Ты знаешь, что маленькие животные всегда на этой стене, и когда ты выстрелишь, они спрячутся, и ты скажешь, что подстрелил их".


Мария почувствовала выстрел винтовки у своего левого уха, как раз перед тем, как она увидела, как бурундук перевернулся, как будто его ударили веслом по голове, комок оранжевого меха отскочил назад, скатился за стену, затем снова появился в поле зрения, ноги были такими же, как и раньше, но без головы. Ноги дрожали. Белое пятно на животе все еще пульсировало.


"Эта птица", - тихо сказал Гернер, и Мария снова услышала болезненный треск винтовки, и внезапно в стае темных птиц далеко, возможно, в 300 ярдах, одна упала. И она не подняла бинокль, потому что знала, что у него тоже нет головы.


"Еще один бурундук", - сказал Гернер, и винтовка щелкнула, а Мария ничего не увидела, отчасти потому, что перестала смотреть.


"Это возможно, только если цель живая", - сказал Гернер. "В этом секрет. Нужно чувствовать жизнь цели. Нужно чувствовать, как она входит в орбиту твоей жизни. И тогда промаха быть не может ".


Он прижал винтовку к груди, как бы благодаря инструмент.


"Когда мы выступим против этого дурака, этого Римо, который использует только свои руки?" он спросил.


"Завтра утром", - сказала Мария.


"Хорошо. Мое оружие не может ждать". Он нежно сжал его двумя своими большими руками. "Цель, живая цель, отдается тебе. Мы хотим, чтобы живая цель сделала это с нами. Секрет в том, что ты делаешь это с жертвой ". Его голос был ровным, глубоким и вибрирующим. Мария вспомнила, как это было 30 лет назад, когда они занимались любовью.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Семьдесят тысяч долларов. Как они докатились до такой цены? Римо повесил трубку телефона-автомата и вышел на Адамс-стрит.


Солнце оживило Бостон, очень мертвый город с тех пор, как первый поселенец спроектировал грязный, мрачный мегаполис, и до этого сентябрьского полудня, когда воздух был теплым с легким намеком на растущую прохладу.


Он делал утреннюю зарядку за рулем взятого напрокат автомобиля, всю ночь ехал из Монреаля под шум Чиуна и юной миссис Лю. В какой-то момент, когда он восстанавливал дыхание, миссис Лю дала волю слезам гнева. Чиун наклонился вперед и прошептал на ухо Римо: "Им это не нравится. Хе-хе".


"Чиун, ты можешь вырезать это сейчас?" Сказал Римо.


Чиун рассмеялся и повторил фразу по-китайски, которая вызвала его гнев.


"Мое правительство направило меня сюда, чтобы официально установить личность моего мужа", - сказала Мэй Сун по-английски. "Они отправили меня сюда не для того, чтобы я терпела издевательства со стороны этого реакционного, назойливого старика".


"Я покажу тебе, сколько мне лет в постели, малышка. Хе-хе".


"Ты отвратителен, даже для корейца. Ты все еще помнишь свою последнюю эрекцию?"


Чиун издал воинственный вопль, а затем разразился словесными восточными оскорблениями.


Римо съехал на обочину. "Хорошо, Чиун. Со мной впереди".


Мгновенно успокоившись, Чиун пересел на переднее сиденье и сердито поерзал. "Ты белый человек", - сказал он. "Как заплесневелое сухое зерно. Белый".


"Я думал, ты злишься на нее, а не на меня", - сказал Римо, сворачивая на магистраль, по которой проносились машины, большинство из которых больше не контролировались водителями. На скорости 65 миль в час в комфортабельном автомобиле с мягкими пружинами оператор целился, а не вел машину.


"Ты опозорил меня перед ней".


"Как?"


"Приказывая мне прямо перед собой, как собаке. У вас нет чувств к реальным людям, потому что вы не люди. И перед ней".


"Все белые мужчины такие", - сказала миссис Лю. Вот почему им нужны такие беговые собаки, как вы, чтобы работать на них".


"Черт", - сказал Римо, подводя итог ситуации.


Он потерял две из трех машин, следовавших за ним, съехав с проезжей части. Но последняя машина все еще была у него на хвосте. Одной рукой Римо развернул красную целлофановую обертку с упаковки леденцов от кашля, лежавшей на приборной панели. Он разгладил ее, как мог, затем поднес к глазам, вглядываясь сквозь нее, пока вел машину в предрассветной темноте.


Он продолжал смотреть через красный фильтр целых две минуты, когда начал выжимать из машины максимум. Шестьдесят пять. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто. Когда он добрался до вершины холма с машиной преследования примерно в 400 ярдах позади него, он увидел то, что искал. Как только он преодолел подъем, он выключил фары и уронил кусок красного целлофана. Его глаза, теперь нормально функционирующие в темноте, четко видели съезд с Бостона, и без огней на скорости 90 миль в час Римо проскочил поворот, а затем начал снижать скорость, не нажимая на тормоз.


В зеркало заднего вида он мог видеть машину преследования - ее водитель, ослепленный темнотой, несся вперед по автостраде в сторону Нью-Йорка. Прощай, машина номер три.


"Барни Олдфилд", - сказал Чиун. "Настоящий Барни Олдфилд. Вам когда-нибудь приходило в голову, что ваша жизнь была бы безопаснее, если бы вы остановились и вступили в бой, мистер Барни Олдфилд?"


"Ты можешь пристегнуть ремень безопасности".


"Я сам себе ремень безопасности. Но это потому, что я могу контролировать свое тело так, как полагается цивилизованным людям. Возможно, тебе следует пристегнуть ремень безопасности. Хе-хе".


"Безрассудное, невнимательное вождение", - сказала миссис Лю. "Знаете ли вы, что при езде на таких скоростях бензин расходуется быстрее, чем при езде на более низких скоростях? Кроме того, я хочу найти своего мужа, где бы он ни был, а не вознести его на небеса раньше".


"Черт", - сказал Римо, и это было последнее, что он сказал, пока они не добрались до Бостона. Он подумал, разумно ли было с его стороны стряхнуть с себя подозрения. Но его миссия заключалась в том, чтобы найти генерала Лю, а не подвергать опасности жену генерала. Его последователи снова заберут его, если уже не забрали, и он хотел встречи на своих условиях, когда его решения не будут искажены из-за опасности для девушки.


Итак, он был в Бостоне, было сразу после полудня, и было несколько волнующе сознавать, что кто-то считает, что твое убийство стоит 70 000 долларов. Но когда он возвращался в свой отель, смутный гнев начал нарастать. Всего 70 000 долларов?


На баскетболиста недавно подали в суд за то, что он покинул команду, команда утверждала, что он стоил 4 миллиона долларов. Четыре миллиона за него и его жизнь, и только 70 000 долларов за смерть Римо. В вестибюле отеля Римо почувствовал, что внимание сосредоточено на нем. Оно было не сильным, и гнев почти притупил его чувства. Собирая дополнительный ключ от номера, он заметил неряшливую женщину в черном платье и шляпе, читающую газету. Но ее глаза не скользили по колонкам.


Может быть, ему следует продавать билеты? На мгновение он подумал о том, чтобы собирать гонорары со всех, кто следует за ним, Чиуном и девушкой. Может быть, подойти к женщине и сказать: "Э-э, смотри. На этой неделе мы в моде. В субботу мы собираемся в Фенуэй Парк, и вы не сможете следить за нами без билета в тот вечер. Я рекомендую хорошее место в боксе, чтобы вы могли воспользоваться ножом или даже своими руками, если кто-то из нас окажется поблизости от КПЗ ".


Но Римо был обучен лучше, чем этому. Никто никогда не выдавал знания, что за ним следят. Никто ничего не выдавал. Как сказал Чиун в первые недели тренировок в Фолкрофте, когда запястья Римо все еще болели от электрического стула:


"Страх - это нормально для тебя. Но никогда не вызывай его у своей жертвы. Никогда не проявляй к нему свою волю. Никогда не позволяй ему даже знать о твоем существовании. Ничего не отдавай ему от себя. Будь подобен странному ветру, который никогда не дует ".


Она звучала как любая другая из множества загадок, которые Римо не понимал, и ему потребовались годы в его профессии, прежде чем он смог усовершенствовать навык чувствовать, что люди наблюдают за ним. Некоторые люди испытывали это время от времени, обычно в многолюдных ситуациях.


Для Римо это было повсюду, все время. Например, в вестибюле отеля Liberty. И внешне безобидная пожилая леди, поставившая точку на Римо.


Римо направился к лифту. Жалкие 70 000 долларов. Машина остановилась на седьмом этаже. Баскетболист стоимостью четыре миллиона долларов.


Дверца машины закрылась за ним. Когда лифт начал подниматься, он взлетел в полном прыжке, его грудь вытянулась, чтобы задеть девятифутовый потолок. И он снова упал, ведя воображаемый баскетбольный мяч, с тихим победным криком.


Однажды он видел Лью Алсиндора в игре, и в том прыжке Римо обошел бы его. В большинстве прыжков он бы так и сделал, подумал Римо. В чем Лью Алциндрик преуспел лучше Римо, так это в том, что стал выше ростом. И, конечно, нашел работу получше. Во-первых, не только с пенсионными пособиями, но и с выходом на пенсию.


Римо задавался вопросом, когда наступит этот последний день, найдут ли они когда-нибудь следы его тела. "Вот в чем дело, милая", - сказал он себе и отпер дверь в свою комнату.


Чиун сидел посреди комнаты, скрестив ноги, и радостно напевал себе под нос мелодичную безымянную песенку, которую он использовал, чтобы выразить радость по поводу какого-нибудь радостного события. У Римо сразу возникли подозрения.


"Где Мэй Сун?" спросил он.


Чиун поднял глаза почти мечтательно. На нем были его белые одежды радости, одно из пятнадцати изменений, которые он принес с собой. У Римо был саквояж, девушка принесла все в карманах пальто, а у Чиуна был паровой чемодан.


"С ней все в порядке", - сказал он Римо.


"Где с ней все в порядке?"


"В ее ванной".


"Она принимает душ?"


Чиун вернулся к своему мурлыканью.


"Она принимает душ?"


"Ооооо, хуммммм, ооооо… ни... шу... хммммммм".


"Чиун, что ты с ней сделал?" Требовательно спросил Римо.


"Как ты и предлагал, я позаботился о том, чтобы она не сбежала".


"Ты ублюдок", - сказал Римо, выбегая через смежную дверь. Он снял три комнаты, центральную из которых занимала миссис Лю. Дверь в ванную была заперта снаружи.


Римо открыл ее. И увидел ее.


Она свисала с карниза душевой занавески, связанная, как животное, которого приводят в деревню на пир. Ее запястья были связаны полосками, оторванными от простыней, и привязаны вместе к хромированной душевой штанге. Ее ноги были привязаны таким же образом к душевой штанге, а тело изогнулось буквой "u", когда она смотрела в потолок, рот был заткнут кляпом, густые черные волосы ниспадали на пол, одежда лежала кучей у ванны. Она была обнаженной.


Ее глаза были красными от гнева и страха, и она умоляюще посмотрела на Римо, когда он распахнул дверь.


Римо быстро развязал ей ноги и осторожно положил их на край белой ванны, затем развязал ей руки. Когда ее руки были свободны, она вцепилась ему в горло, пытаясь впиться ногтями в плоть. Но Римо поймал ее руки левой, а правой развязал кляп.


"Подожди", - сказал он.


Она прокричала что-то по-китайски.


"Теперь подожди минутку. Давай поговорим", - сказал он.


"Говори, фашистское чудовище? Ты связал меня".


"Я этого не делал".


"Это сделала твоя бегущая собака".


"Он потерял голову. Он больше так не поступит".


"Не принимай меня за ребенка, чудовище. Я знаю хитрости. Твой партнер издевается надо мной. Ты дружелюбен, а потом убеждаешь меня в достоинствах капитализма. Вы делаете это, потому что убили генерала Лю, а теперь хотите, чтобы я присоединился к вашей капиталистической клике и составил ложное донесение в Китайскую Народную Республику".


"Это не розыгрыш", - сказал Римо. "Мне жаль".


"Слово капиталиста. Как я могу доверять кому-либо, не обладающему общественным сознанием?"


"Я не лгу". Римо видел, как ее тело расслабилось и настроилось на тихую враждебность к нему. Он отпустил ее запястья. Она опустила руки и, казалось, потянулась за своей одеждой, когда сделала движение для удара исподтишка, от которого Римо увернулся, даже не пошевелив ногами и не изменив выражения лица.


"Ублюдок", - сказала она, теперь еще злее, потому что промахнулась. "Я сейчас покидаю эту страну и возвращаюсь в Канаду, а затем домой. Ты можешь остановить меня, убив меня, как ты сделал с моим мужем. Но мое исчезновение станет последним доказательством, в котором нуждается мое правительство, вероломства вашей страны ".


Римо наблюдал, как она натягивает свои грубые белые трусики из материала, который не подошел бы ни одной американке или японке.


Теперь миссия была провалена. Его отстранили от обычных обязанностей, назначили телохранителем, чтобы предотвратить то, что только что произошло - или что-то похуже, - и теперь он наблюдал, как Мэй Сун готовится уйти, а спокойствие доктора Смита и президента растаяло в пылу ее гнева.


Поскольку он уже не работал, он выйдет из строя еще больше. Это была сумасшедшая игра с мячом, и если бы питчеру внезапно поручили играть на первой базе, то, черт возьми, он бы сделал это так, как считал нужным.


Пока Мэй Сун застегивала лифчик сзади, Римо подошел к ней вплотную и расстегнул его. Она попыталась освободиться, ударив ногой ему в пах, но Римо развернул ее и, смеясь, отнес в спальню и опустился с ней на коричневое покрывало, вдавливая ее в матрас, в то время как ее руки бешено колотили его по голове.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


В другой комнате Чиун развлекался, читая подробный анализ, доказывающий, как мало "Нью-Йорк таймс" понимает о беспорядках внутри Китая. В статье на первой странице говорилось о милитаристских элементах, стремящихся помешать визиту премьер-министра в Америку, и о желании "более стабильного руководства" Китая - Чиун фыркнул при этом - укрепить отношения с Соединенными Штатами.


В Вашингтоне президент все еще планировал поездку премьер-министра, сообщила Times, но ходили слухи, что он опасался, что Китайцы отменят ее.


Чиун отложил газету. Пресса постепенно начинала узнавать об исчезновении генерала Лю. Это могло быть серьезно.


Но отменить поездку? Нет, если китайцы подумают, что есть какой-то способ выманить хотя бы один доллар у дураков, которые управляют Соединенными Штатами.


Его внимание отвлек шум из комнаты Мэй Сун, и он навострил ухо, чтобы прислушаться.


Внутри Римо прижал ее колени своим телом, а левой рукой сковал ее запястья наручниками над головой. Ее мягкое, гладкое лицо сейчас исказилось, зубы были крепко стиснуты, губы поджаты, глаза сузились, превратившись в маску чистой ненависти. "Зверь, зверь, зверь", - кричала она, и Римо улыбнулся ей сверху вниз, чтобы она увидела его спокойствие и поняла его, чтобы знать, что его потребность не сделала его слабым и что он полностью контролирует ситуацию.


Ее тело было бы его инструментом. Ее ненависть и жестокая борьба были бы использованы в его целях, а не в ее, потому что в борьбе она потеряла контроль, и все, что ему нужно было сделать, это использовать это.


Его правая рука скользнула под ее гладкие ягодицы и аккуратно разорвала трусики из грубой ткани. Пальцами он начал разминать мышцы ее ягодиц, сохраняя при этом бесстрастное выражение лица. Его рука скользнула к ее пояснице, а затем снова вниз, к другой щеке, усиливая напряжение нижней части тела.


У него мелькнула мысль поцеловать ее в губы, но сейчас это было бы неправильно. Он делал это не ради забавы. Чиун отнял у него даже это. Он совершил невозможное. Он сделал секс скучным.


Это было на ранней тренировке, на этот раз месячной, в гимнастическом зале PlensikofPs в Норфолке, штат Вирджиния, в небольшом здании на Грэнби-стрит, о котором знала лишь горстка людей, а не заброшенный склад.


Все началось с лекций, сухих загадок и вопроса Римо: "Хорошо, когда я могу заняться сексом?"


Чиун говорил об оргазме, который был основным требованием для отношений, только когда ничто другое не скрепляло их. Чиун сидел на полу спортзала в голубом кимоно цвета яйца малиновки с вышитыми на нем желтыми птицами.


"Когда я трахнусь?" Римо снова спросил.


"Я вижу, мы превысили вашу обычную концентрацию внимания в две минуты. Могло бы это привлечь ваше внимание, если бы сюда вошла обнаженная женщина?"


"Возможно", - сказал Римо. "Но у нее должны быть большие сиськи".


"Американский ум", - сказал Чиун. "Тебя следует подвергнуть дистилляции и разлить по бутылкам как американский ум. А теперь. Представь женщину, стоящую здесь".


"Я знал, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой", - сказал Римо. Деревянный пол спортзала был твердым, и у него онемела одежда. Он переступил с ноги на ногу и увидел, что Чиун бросил на него неодобрительный взгляд. Послеполуденный солнечный свет проникал сквозь запыленные окна спортзала, и Римо мог следить за мухой в его свете, пока она не исчезала между окнами, а затем снова появлялась на свету.


"Ты концентрируешься?"


"Да", - сказал Римо.


"Ты лжешь", - сказал Чиун.


"Хорошо. Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал?"


"Посмотри на женщину, стоящую обнаженной перед тобой. Нарисуй ее контур. Посмотри на ее грудь. Ее бедра, место соединения ног. Ты видишь?"


Римо потакал старику. "Да, я вижу ее".


"Делай сам", - скомандовал Чиун.


Римо придумал.


"Но ты не так смотришь. На что похоже ее лицо?"


"Я не вижу ее лица".


"Ах, очень хорошо. Ты не можешь видеть ее лица, потому что именно так ты видишь женщин. Безликая. Теперь попробуй увидеть ее лицо. Я нарисую его для тебя. Просто. И я расскажу тебе, что она чувствует, стоя там без одежды. Как ты думаешь, что она чувствует?"


"Холодная".


"Нет. Она чувствует именно то, что ее учили чувствовать с детства. Это может быть смущение, или возбуждение, или страх. Возможно, власть. Но ее чувства по поводу секса носят социальный характер. И это ключ к пробуждению женского тела. Через ее социальное воспитание. Понимаете, мы должны ".


Римо насчитал еще двух мух в воздушном бою. Верхний свет был всего один, но он был слабым, мало что делающим, но высвечивающим информацию об их присутствии.


Затем он почувствовал пощечину.


"Это важно", - сказал старик.


"Черт", - сказал Римо, чувствуя, как у него защипало щеку. Он слушал лекцию до тех пор, пока не заныла щека, то есть примерно полчаса, и он узнал, как дать волю чувствам женщины, выбрать подходящее время, контролировать себя и как использовать свое тело как оружие против ее.


В следующий раз, когда у него был секс, женщина была в экстазе, а Римо не был доволен. Он попробовал еще раз с кем-то другим. На этот раз для него это было как упражнение, хотя для его партнерши это было безумное наслаждение. Еще одна попытка убедила его, что Чиуну удалось лишить его удовольствия от секса и превратить его всего лишь в еще одно оружие.


И теперь, в номере бостонского отеля, он использовал это оружие, чтобы напасть на разум и тело молодой китаянки с маленькими, но изысканно симметричными грудями.


Он позволил ей извиваться под ним, пока на ее лбу не выступила испарина, а дыхание не участилось, и все это время он массировал основание ее позвоночника. Когда Римо почувствовал, что ее теплое, пышное тело с каждым движением уступает все меньше, принимая тот факт, что он неотразимо лежит на ней, принимая, по крайней мере, его присутствие, потому что она не могла с этим бороться, присутствие империалиста-кавказца, собирающегося совершить изнасилование, человека, которого она ненавидела, он перестал массировать основание ее позвоночника и щеки и медленно провел кончиками пальцев вниз по ее правому бедру к коленной чашечке, очень медленно, чтобы она не подумала, что это намеренное движение.


Она покорно смотрела на него тусклыми глазами и поджатым ртом, ничего не говоря, но все ее мышцы наконец ожили и согрелись от напряжения.


Он пристально посмотрел ей в глаза и положил правую руку на коленную чашечку, как будто она больше не двигалась, как будто они оставались так день за днем, утомительными. От нее пахло свежестью, чем-то неподвластным розливу, здоровой жизнерадостностью юности. Ее кожа была золотистой и мягкой, лицо круглое и гладкое, как яичная скорлупа, глаза темно-черные. И тогда Римо увидел это в ее глазах, это слабое желание, чтобы его рука снова двинулась вверх по ее бедру.


И он сделал это, но нерешительно и даже медленнее, чем раньше. Но, снова опустившись на колено, он опустил его быстрее и немного жестче, затем к внутренней стороне бедра, устойчивыми плавными теплыми движениями, всегда не доходящими до ее сути. Темные ободки, венчающие ее золотистые холмики, образовали более острые края, и Римо опустил рот к их концентрическим кругам, затем провел языком линию вниз к ее пупку, не прекращая при этом медленных ритмичных движений по нежной внутренней стороне бедра.


Он видел, как расслабились ее губы. Она позволяла брать себя, даже если ей это не нравилось. Это то, что она говорила себе. Но она лгала себе. Она хотела его.


Римо все еще держал ее маленькие запястья у нее над головой. Он нарушил привычку брать ее силой. Если бы он отпустил, она была бы обязана своим воспитанием попытаться вырваться. Итак, он держал их. Но легко.


Правой рукой он погладил ее груди, затем пупок, предплечья, внутреннюю поверхность бедер, прежде чем, наконец, добрался до ее увлажненной эссенции. Она стонала: "Ты белый ублюдок. Ты белый ублюдок".


Затем проникновение, но не полностью, оттягивание, ожидание, когда она потребует. И она потребовала. "Черт бы тебя побрал, я хочу этого", - простонала она, ее темные глаза почти исчезли под верхними веками.


Теперь он отпустил ее запястья и обеими руками снова начал массировать ее ягодицы, увеличивая давление, увеличивая проникновение, оказывая максимальное давление на ее орган чувств, доводя ее до оргазма, удерживая лишь на мгновение пика, затем расслабляясь под обычные, хо-хо-хо, истерические крики женщины.


"Ах, - завопила Мэй Сун, закрыв глаза в экстазе, - К черту Мао. К черту Мао", и Римо внезапно полностью отодвинулся и встал. При других обстоятельствах он бы остался, но сейчас ему нужно было, чтобы она следовала за ним, не будучи уверенным, что он когда-нибудь захочет ее снова. Итак, он оставил ее измученной на диване и застегнул брюки, выполнив полностью одетый.


И тут он увидел Чиуна, стоявшего в дверях и качавшего головой.


"Механическая", - сказал он.


"Какого черта тебе нужно?" Сердито сказал Римо. "Ты даешь мне 25 точных шагов, которым нужно следовать, а потом называешь это механическим".


"Всегда есть место для артистизма".


"Почему бы тебе не показать мне, как это делается?"


Чиун проигнорировал его. "Кроме того, я думаю, что делать это в присутствии другого человека отвратительно. Но вы, американцы и китайцы, в любом случае свиньи".


"Ты просто шедевр", - сказал Римо, который наслаждался меньшим пылом в своем сексе, чем мужчина через дорогу собирался насладиться смертью Римо.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Я должен поговорить с тобой, Чиун", - сказал Римо. Он закрыл за собой дверь, оставив Мэй Сун все еще лежать, измученную и опустошенную, поперек кровати.


Чиун сел на покрытый серым ковром пол, скрестив ноги перед собой в позе лотоса. Его лицо было безучастным.


Римо сел перед ним. Теперь он мог, если бы захотел, сидеть часами, годами работая над концентрацией и контролем над телом, Он был выше Чиуна, но, когда они сидели, их глаза были на одном уровне.


"Чиун", - сказал Римо. "Тебе придется вернуться в Фолкрофт. Прости, но от тебя слишком много хлопот".


И тут Римо уловил что-то, чего, он был уверен, не уловил. Он не мог точно определить это. Не в Чиуне. В любом другом человеке он бы определил подготовку к нападению или решение атаковать. Но в Чиуне это было невозможно. Во-первых, Римо знал, что Чиун устранил любые телепатические движения, по крайней мере, настолько, насколько был способен, вплоть до первой вспышки подготовки, которую иногда можно было заметить по глазам, но чаще по движению позвоночника. Большинство людей, сведущих в этом ремесле, научились ничего не выдавать своими глазами, но сдвиг в позвоночнике был подобен вывешиванию вывески.


И Римо, если бы он не знал, что Чиун не подавал знаков, и если бы он не знал, что Чиун питал к нему глубокую привязанность, поклялся бы в тот момент, в гостиничном номере в Бостоне, с закрытыми дверями и опущенными жалюзи, что Чиун только что решил убить его.


"Тебя что-то беспокоит", - сказал Чиун.


"Правда в том, Чиун, что ты стал невозможным.


Ты собираешься провалить это задание своей чепухой о китайцах. Я никогда раньше не видел тебя менее совершенной, а теперь ты ведешь себя как ребенок ".


"Смит приказал тебе отправить меня обратно?"


"Теперь не расстраивайся. Это просто профессиональное решение".


"Что я спрашиваю, так это приказал ли Смит вернуть меня?"


"А если я скажу тебе, что он это сделал, тебе от этого станет легче?"


"Я должен знать".


"Нет. Смит ее не заказывал. Я хочу ее".


Чиун деликатно поднял правую руку, давая понять, что хочет высказать свою точку зрения и что Римо должен внимательно выслушать.


"Я объясню тебе, сын мой, почему я делаю то, чего ты не понимаешь. Чтобы понять действия, нужно понять человека. Я должен рассказать тебе о себе и моем народе. И вы узнаете, почему я делаю то, что я делаю, и почему я ненавижу китайцев.


"Многие люди подумали бы обо мне как о злом человеке, профессиональном убийце людей, человеке, который учит других людей убивать. Пусть будет так. Но я не злой человек. Я хороший человек. Я делаю то, что должен делать. Это наш образ жизни в Синанджу, способ, необходимый нам для выживания.


"Ты родом из богатой страны. Даже самые бедные страны запада богаты по сравнению с моей родиной. Я рассказал тебе кое-что о моей деревне Синанджу. Она бедна, насколько вы не понимаете, бедна. Земля может прокормить только треть семей, которые там живут. Это в хорошие годы.


"Прежде чем мы нашли способ выжить, мы уничтожали половину наших девочек при рождении. Мы печально сбрасывали их в залив и говорили, что отправляем домой, чтобы они возродились в лучшие времена. Во время голода мы отправляли детей мужского пола домой таким же образом, ожидая другого времени, более благоприятного для рождения. Я не верю, что, сбрасывая их в залив, мы отправляем их домой. И я не верю, что большинство наших людей верят в это.


Но матери легче сказать это, чем сказать, что она отдала своего ребенка крабам и акулам. Это ложь, чтобы сделать горе более терпимым.


"Представьте Китай как тело, а Корею как руку. В подмышечной впадине находится Синанджу, и в эту деревню правители Китая и правители Кореи ссылали людей. Принцы королевской крови, которые предали своих отцов, мудрецы, волшебники, которые творили зло. Однажды, я думаю, в вашем 400-м году и в наш день соловьев, в нашу бедную деревню пришел человек.


"Он не был похож ни на одного мужчину, которого мы когда-либо видели. Он выглядел совсем по-другому. Он был с острова за полуостровом. Из Японии. Он был до ниндзюцу, до каратэ, до всего. На своем собственном острове он был проклят, приняв свою мать за женщину. Но он был невиновен. Он не знал, что она была его матерью. Но они все равно наказали его, выколов ему глаза бамбуковыми палками".


Голос Чиуна задрожал, когда он изобразил напыщенность: ""Мы бросаем тебя на съедение отбросам этой отбросной страны", - сказал японский капитан бедному слепому человеку. "Смерть слишком хороша для тебя". И слепой ответил".


Голос Чиуна теперь излучал честность. Его глаза поднялись к потолку.


"Послушайте", - сказал мужчина. "Вы, у кого есть глаза, не видите. Вы, у кого есть сердца, не знаете милосердия. Вы, у кого есть уши, не слышите, как волны набегают на вашу лодку. Вы, у кого есть руки, не утешаете.


"Горе тебе, когда твое жестокосердие вернется и ни один голубь не отметит его мирный след. Потому что теперь я вижу новый народ синанджу. Я вижу людей, которые разрешат ваши мелкие споры. Я вижу людей из людей. Я вижу добрых людей, навлекающих свой гнев на ваши глупые ссоры. С этого дня, отправляясь в Синанджу, приноси деньги на войны, в которых ты не можешь участвовать. Это налог, который я взимаю с тебя и со всех тех, кто не из этой деревни. Заплатить за услуги, которые ты не можешь сделать сам, потому что ты не знаешь благочестия".


Чиун, очевидно, был очень доволен историей.


"Теперь, сын мой", - обратился он к Римо. "Скажи мне, что ты думаешь об этой истории. Правдиво".


Римо сделал паузу.


"Правда", - сказал Чиун.


"Я думаю, это то же самое, что дети, возвращающиеся домой. Я думаю, что люди Синанджу стали профессиональными убийцами, потому что у них не было другого способа заработать на жизнь. Я думаю, что история - это просто еще один способ сделать сделку с дерьмом более приемлемой ".


Лицо Чиуна сузилось, нормальные морщины превратились в каньоны, его карие глаза горели. Его губы превратились в злобные тонкие линии. Он прошипел: "Что? Это правда? Ты не передумаешь?"


"Если мне суждено потерять твою привязанность, папочка, из-за того, что я говорю правду, тогда я потеряю ее. Я не хочу, чтобы между нами была ложь, потому что то, что у нас было, умирает вместе с ложью. Я думаю, что ваша история о синанджу - это миф, придуманный для объяснения реальности ".


Лицо Чиуна расслабилось, и он улыбнулся. "Я тоже так думаю. Хе, хе. Но ты почти солгал, потому что не хотел меня обидеть. Хе, хе. Это прекрасная история, не так ли?"


"Это прекрасно".


"Что ж, вернемся к делу. В 1421 году император Чу Ти нанял нашего мастера, человека, за счет которого живет деревня".


"Один человек?" - Спросил Римо.


"Это все, что нужно. Если мужчина достаточно хорош, это все, что нужно, чтобы поддержать слабых, бедных и престарелых в деревне, всех тех, кто не может постоять за себя. И наш мастер привез с собой в Китай меч Синанджу длиной семь футов из тончайшего металла. Его задачей было казнить архитекторов и строителей Тай-хо Тянь, тронного зала, потому что они установили секретные проходы и знали их ".


Перебил Римо. - Зачем ему понадобился меч? - спросил я.


"Рука предназначена для нападения. Но меч предназначен для казни".


Римо кивнул.


"Он выполнял свои обязанности в точности. Во второй половине дня после завершения строительства Таи-хо Тянь Император созвал всех архитекторов и строителей к секретному проходу, где, по его словам, они получат свою награду.


"Но его не было там, чтобы вознаградить их. Только мастера. Вааа, меч переместился вправо. Вааа, меч переместился влево. Вааа, меч опустился, и едва ли кто-нибудь из присутствующих увидел лезвие или понял, что происходит. Вааа."


Чиун держал в двух руках большой воображаемый меч. Это должен был быть воображаемый меч, потому что никакой семифутовый меч не мог двигаться так быстро с таким небольшим усилием.


"Чтоаа. И он оставил меч там, среди тел, чтобы вернуться за ним после того, как ему заплатят. Но прежде чем ему заплатили, император пригласил его на ужин. Но мастер сказал: "Я не могу. Мои люди голодны. Я должен вернуться с их продуктами питания". Это правда, которую я говорю, Римо.


"И император дал мастеру отравленный фрукт. И мастер был беспомощен".


"Разве у вас, людей, нет защиты от яда?"


"Есть только одна. Не есть. Знай свою пищу. Это тоже твоя слабость, сын мой. Хотя никому не нужно пытаться отравить тебя, потому что ты ежедневно отравляешь себя. Пицца, хот-доги, ростбиф, картофельное пюре, кожица домашней птицы. Фу-у-у. В любом случае, мастер очнулся в поле, из-за своей огромной силы, только онемевшим. Пешком, слабый и без своих сил, он вернулся в Синанджу. К тому времени, как он прибыл, они снова отправляли новорожденного домой."


Чиун опустил голову. Он уставился в пол.


"Для меня потерпеть неудачу - значит отправить детей домой. Я не могу этого сделать, даже если бы вы были заданием. На сегодняшний день я мастер".


"Это твоя проблема, Чиун, не моя". Голос Римо был холоден.


"Ты прав. Это мое крутое дело".


"А как же архитекторы и строители? Почему они заслужили смерть?"


"Это цена, которую приходится платить за работу на китайцев".


"И Синанджу тоже заплатил эту цену", - сказал Римо. Он был вне себя от гнева, в водовороте разочарования, неспособный нанести удар по чему-либо, что не причинило бы ему еще большей боли. Он всегда знал, что Чиун профессионал и, если понадобится, Римо пожертвует собой. Но ему не нравилось это слышать.


"Каждый всегда платит свою цену. Ничего не бывает бесплатно", - сказал Чиун. "Ты платишь за это сейчас. Ты разоблачен, тебя узнали, твое величайшее оружие - внезапность - исчезло. У вас нет детей, чьи жизни зависят от вашего служения, нет матерей, которые лгали бы самим себе из-за того, что вы потерпели неудачу. Ваши навыки могут обеспечить вам хорошую жизнь. Идите. спасайтесь ".


Тоска, которую испытывал Римо, сменилась новой болью, болью от того, что рассказываешь хорошему другу то, чего не рассказываешь даже самому себе. Он наклонился вперед, надеясь избежать рассказа Чиуну.


"В чем дело, Чиун? Разве у тебя нет этого, чтобы убить меня?"


"Не говори глупостей. Конечно, я бы убил тебя. Хотя смерть была бы для меня легче".


"Я не могу отказаться от этого задания", - сказал Римо.


"Почему?"


"Потому что, - сказал Римо, - у меня тоже есть дети. И их отправляют домой героин, война, преступность, люди, которые думают, что взрывать здания, стрелять в полицейских и нарушать законы нашей страны до тех пор, пока они никого не защитят. Дети, которым это причиняет вред, - мои дети. И если у нас есть шанс, что когда-нибудь у нас не будет войн, и наши улицы будут безопасными, и детей не будут травить наркотиками, и мужчин не будут грабить другие мужчины, тогда в тот день я сбегу. Тогда, в тот день, я сложу меч моей нации. И до этого дня я буду делать свою работу ".


"Ты будешь делать свою работу, пока тебя не убьют".


"В этом весь бизнес, милая".


"В этом весь бизнес", - сказал Чиун.


И затем они улыбнулись, сначала Чиун, затем Римо, потому что почувствовали тот первый легкий намек, который говорит вам, что кто-то следит за вами, и было бы хорошо сейчас снова использовать свои тела.


Раздался стук в дверь.


"Входите", - сказал Римо, поднимаясь с пола. Приятно было размять ноги. Дверь открылась, впуская женщину, которую он демонстративно не заметил, заметив его в вестибюле. Теперь она была одета как горничная.


"Здравствуйте, сэр", - сказала она. "У вас неисправен кондиционер. Нам придется выключить его и открыть окно".


"Конечно", - сладко сказал Римо.


Женщина, подававшая больше сигналов, чем система громкой связи на Центральном вокзале, протопала в комнату и подняла жалюзи. Она не смотрела ни на одного из мужчин, но была напряжена, запрограммирована и даже вспотела.


Чиун скорчил гримасу, выражающую почти шок от некомпетентности установки. Римо подавил смешок.


Женщина открыла окно, и Чиун с Римо одновременно заметили снайпера на другой стороне улицы, в комнате этажом выше их. Это было так же просто, как если бы женщина посветила фонариком в комнату напротив.


Римо взял ее руки в свои.


"Боже, я не знаю, как тебя за это благодарить. Я имею в виду, здесь становилось душно".


"Все в порядке", - сказала женщина, пытаясь освободиться. Римо слегка надавил на ее большие пальцы и заглянул в глаза. Она избегала его взгляда, но больше не могла избегать их.


"Все в порядке", - повторила она. "Я была рада помочь". Ее левая нога начала нервно притопывать.


"Я хотел бы позвонить на стойку регистрации и поблагодарить их за вашу помощь", - сказал Римо.


"О, нет. Не делай этого. Это часть услуги". Женщина была настолько погружена в свое напряжение, что отключила свои чувства, чтобы они не взорвались. Римо отпустил ее. Она не оглядывалась, когда выходила из комнаты, а бежала туда, куда должна была бежать.


Римо хотел их обоих, вместе. Он не хотел никаких трупов в своей комнате или загромождения коридора. Но если он отнесет их в их комнату, аккуратные, готовые, то, возможно, немного перекусит. Он не ел со вчерашнего дня.


Она ввалилась в дверь, та с треском захлопнулась за ней, и она исчезла. Римо подождал мгновение, затем сказал Чиуну:


"Знаешь, я мог бы поужинать морепродуктами сегодня вечером".


"Снайпер был в Синанджу", - сказал Чиун.


"Да, я так и думал. Знаешь, я почувствовал, как он зонирует пространство через жалюзи". Римо взялся за дверную ручку.


"Невероятно эффективно, - сказал Чиун, - за исключением, конечно, случаев, когда это невероятно неэффективно. Когда жертва, а не стреляющий, контролирует отношения. Изначально это было сделано со стрелами, ты знаешь".


"Ты еще не научил меня стрелять".


"Если ты будешь жив через несколько недель, я сделаю это. Я займу его", - сказал Чиун, медленно раскачиваясь, как будто уклоняясь и дразня конец длинного, медленного копья.


"Спасибо", - сказал Римо, открывая дверь.


"Подожди", - сказал Чиун.


"Да?" - сказал Римо.


"Вчера мы ели морепродукты".


"Ты можешь взять овощи. Я буду лобстера".


"Я бы хотел утку. Утка будет вкусной, если ее правильно приготовить".


"Я ненавижу утку", - сказал Римо.


"Научись любить это".


"Увидимся позже", - сказал Римо.


"Подумай об утке", - сказал Чиун.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер был мертвецом. Он положил свое любимое оружие на мягкую кровать позади себя и сел в кресло у окна, сентябрь пробирал до костей, Бостон шумно ухал ему вслед снизу.


И он уставился на улыбающегося корейца, который теперь неподвижно сидел в позе лотоса в комнате напротив. Гернер видел открытые жалюзи, чувствовал присутствие своих жертв еще до того, как они были открыты, видел их, затем начал устанавливать связь между пулей и черепом цели. Сначала это казалось проще простого, потому что были вибрации, это чувство между ним и тем, во что он стрелял, и оно было сильнее, чем когда-либо прежде.


Цель разговаривала с Марией, а затем Мария ушла, но сильное чувство корейца пересилило чувство его основной жертвы и потребовало, чтобы кореец был убит первым. И вот, Гернер прицелился, прикоснувшись воображаемым копьем, которым была его винтовка, к желтому лбу, но промахнулся, и снова потянулся, и не совсем смог удержать копье там, не смог сделать правильный выстрел, просто двигая стволом взад-вперед. И тогда в его руках была всего лишь винтовка, и в течение многих лет, начиная с Синанджу, он не использовал винтовку просто как ружье. Он был в Северной Корее в качестве консультанта, и он посетил ту деревню, и его опередил ребенок, и они извинились, что мастера не было рядом, чтобы показать ему настоящую стрельбу, и за смехотворно малую сумму денег они научили его технике.


Тогда он думал, что они глупые. Но теперь, глядя в прицел своего пистолета, он знал, почему цена была низкой. Они не дали ему ничего, только ложную уверенность, которая теперь означала бы его смерть, теперь, когда он встретил мастера, пропавшего в тот день много лет назад.


Он попытался прицелиться, как при обычном выстреле, но пистолет дрожал. Он не пользовался им так уже много лет.


Он сосредоточился на Мисс пуле, на траектории, заслоняя собой извивающегося корейца, и когда все было готово снова, он приставил воображаемое копье к голове жертвы, но головы там не было, и пальцы Гернера дрожали.


Дрожа, он положил холодное ружье на кровать. Пожилой кореец, все еще в позе лотоса, поклонился и улыбнулся.


Гернер поклонился в знак уважения и скрестил руки на груди. Его главная цель исчезла из комнаты и, несомненно, с минуты на минуту будет у его двери.


Это была неплохая жизнь, хотя, если бы он мог начать жизнь с виноградных лоз, вместо того чтобы заниматься этим бизнесом, тогда, возможно, она могла бы быть лучше.


Конечно, он понял, что это была ложь. Он чувствовал, что сейчас должен помолиться, но почему-то это было бы неправильно, да и о чем ему действительно нужно было просить. Он взял все, что хотел. Он был доволен своей жизнью, он посадил свои лозы и собрал виноград, так чего же еще он мог желать.


Итак, Гернер молча обратился к какому бы то ни было божеству, которое могло находиться где-то там, и поблагодарил божество за все хорошее, чем он наслаждался. Он скрестил ноги, и затем ему в голову пришла просьба.


"Господь, если ты там, даруй мне это. Чтобы не было ни рая, ни ада. Просто чтобы все это закончилось".


Дверь открылась, и, пыхтя, вошла Мария. Гернер не обернулся.


"Ты понял его?" - спросила она.


"Нет", - сказал Гернер.


"Почему бы и нет?" - спросила Мария.


"Потому что он собирается добраться до нас. Это один из рисков нашего бизнеса".


"О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Мы проиграли, Мария".


"Но это всего лишь 50 ярдов".


"Это могла бы быть луна, моя дорогая. Винтовка на кровати. Не стесняйся ею пользоваться".


Гернер услышал, как закрылась дверь. "Не нужно закрывать дверь, моя дорогая. Двери не остановят этих людей".


Мария сказала: "Я не закрыла ...", а затем Гернер услышал хруст кости и тело, отскочившее на кровать, затем врезавшееся в стену рядом с Мм. Он посмотрел налево. Мария, чьи волосы все еще были растрепаны, теперь была пропитана темной кровью, сочащейся из ее проломленного черепа. Она ничего не могла почувствовать, возможно, даже не видела рук, которые совершали казнь. Даже после смерти она выглядела невероятно неопрятной.


У Гернера была еще одна просьба к Богу, и он просил, чтобы Марию судили по ее намерениям, а не по ее делам.


"Привет, парень, как дела со снайперским бизнесом?" - раздался голос сзади.


"Прекрасно, пока ты не испортил ее".


"В этом весь бизнес, милая".


"Если вы не возражаете, не могли бы вы прекратить светскую беседу и покончить с этим?"


"Ну, тебе не обязательно быть сопливым по этому поводу".


"Дело не в этом. Просто я устал иметь дело с крестьянами. А теперь, пожалуйста, делай то, что ты должен делать".


"Если тебе не нравится иметь дело с крестьянами, почему ты не стал придворным камергером, шмук?"


"Я полагаю, что рынок труда в то время находился в депрессии", - сказал Гернер, все еще не поворачиваясь на голос.


"Сначала пара вопросов. Кто вас нанял?"


"Она сделала. Труп".


"На кого она работала?"


"Какая-то коммунистическая группа или что-то в этом роде. Я не уверен, какая именно".


"Ты можешь сделать лучше".


"Не совсем".


"Попробуй".


"Я сделал".


"Старайся усерднее".


Гернер почувствовал руку на своем плече, а затем тиски, сдавливающие нерв и кость, и невероятную боль в правом боку, и он застонал.


"Старайся усерднее".


"Ааааа. Это все, что я знаю. В ее кошельке 70 000 долларов ".


"Хорошо. Я тебе верю. Скажи, как тебе жареная утка в этом городе?"


"Что?" - спросил Гернер, начиная поворачиваться, но так и не закончив. Просто вспышка. Затем ничего.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Римо съехал с нью-Йоркской автострады по тому же маршруту, по которому ехала машина генерала Лю. Это была типичная развязка современного американского шоссе с путаницей знаков, растянутых как бессмысленные миниатюрные рекламные щиты на высоте 25 футов над шоссе, так что, чтобы найти конкретный знак, нужно было прочитать их все.


Это была дань легкомыслию дорожных проектировщиков: если бы Римо не прошел интенсивную тренировку по контролю над разумом и телом, он бы пропустил поворот.


Солнечным осенним днем движение в полдень казалось оживленным, возможно, из-за предобеденной спешки или просто обычного засорения артерии, питающей крупный город мира.


Чиун издавал тихие, задыхающиеся звуки с тех пор, как воздух Нью-Йорка, насыщенный испарениями, разъедающий легкие яд, впервые просочился в кондиционер автомобиля.


"Медленная смерть", - сказал Чиун.


"Из-за нечувствительности эксплуататорского правящего класса к благосостоянию народа. В Китае мы бы не допустили такого воздуха".


"В Китае, - сказал Чиун, - у людей нет машин. Они едят экскременты".


"Ты позволяешь своему рабу много свободы", - сказала Мэй Сун Римо. Троица уселась на переднее сиденье, Мэй Сун между двумя мужчинами, а Чиун как можно дальше прижался к пассажирской двери. Римо не потрудился сменить машину и, честно говоря, надеялся, что за ним следят. Времени на поиски генерала Лю оставалось все меньше, и он хотел установить контакт как можно скорее.


Римо не нравилось, что Чиун сидит у окна в таком настроении, хотя большую часть поездки Римо старался избегать машин с эмблемами мира. Римо сосредоточился на исчезновении Лю, надеясь на вспышку вдохновения.


Затем он услышал счастливое мурлыканье Чама и пришел в себя, внимательно оглядываясь по сторонам. Все в порядке. Затем он увидел, что вызвало радость в сердце Чиуна. Справа от них проезжала небольшая иномарка с эмблемой мира.


Когда машина проезжала мимо, Чиун, глядя прямо перед собой, высунул руку в открытое окно, щелкая по чему-то. Римо заметил это в зеркале заднего вида. Звенящее зеркало заднего вида, возвращающееся по дороге, разлетающееся осколками стекла, подпрыгивающее, когда оно исчезает из виду.


Конечно, все произошло так быстро, что водитель другой машины не успел заметить, как призрачная рука Чиуна взметнулась и сорвала зеркало. Впереди Римо увидел, как водитель в некотором замешательстве огляделся и покачал головой. Чиун замурлыкал еще громче, с радостным удовлетворением.


Итак, Римо всю обратную дорогу до Нью-Йорка высматривал машины с плакатом мира. Однажды он попытался помешать Чиуну. Он подошел совсем близко, когда проезжал мимо машины с надписью "мир", затем в последний момент отвернулся, увидев, как близко он мог подойти к тому, чтобы одурачить Чиуна.


В итоге у Римо на коленях оказалось зеркальце бокового обзора. Чиуну это понравилось, особенно когда оно отскочило от Римо и приземлилось на руки Мэй Сун.


"Хе, хе", - сказал Чиун, одержав полную победу.


"Держу пари, ты гордишься собой", - сказал Римо.


"Гордишься только тогда, когда побеждаешь достойного противника. Совсем не гордишься. Хе-хе. Совсем не гордишься".


Это унижение продолжалось с Чиуном всю дорогу до rurnoff в Нью-Йорке, лишь изредка сопровождаясь "хе-хе, совсем не гордый".


Римо следовал маршрутом, который, как он знал, выбрал генерал Лю. Он проехал под надземным поездом на Джером-авеню, мимо поля для гольфа Мошолу, в многолюдный деловой район, затененный в лучах дневного солнца черными закопченными железнодорожными путями, затемняющими всю улицу. Магазины скобяных изделий, деликатесов, супермаркеты, еще несколько ресторанов, две химчистки, прачечные, магазины конфет и игрушек. Затем Римо свернул с авеню в двух кварталах от того места, где исчез генерал Лю, и объехал окрестности на машине. Это были чистые аккуратные здания, максимум в шесть этажей высотой, все кирпичные, и все на удивление тихие для Нью-Йорка.


И все же Римо знал, что Нью-Йорк на самом деле не один город, а географическое скопление тысяч провинциальных кварталов, каждый из которых духовно так же далек от очарования Нью-Йорка, как Санте-Фе, штат Нью-Мексико.


В этих кварталах - а иногда всего один многоквартирный дом составлял квартал - был свой этнический состав: итальянцы, ирландцы, евреи, поляки; доказательство того, что в плавильном котле на самом деле ничего не плавилось, а вместо этого несмешанные частицы счастливо плавали в общем рагу.


Дома по обе стороны Джером-авеню, между Гранд-Конкорс, главной магистралью Бронкса, и началом надземки, были одинаковыми. Аккуратные, не выше шести этажей. Полностью кирпичная. И все же были небольшие отличия.


- Чиун, - сказал Римо, - ты знаешь, что я ищу?"


"Не уверен".


"Ты видишь то, что вижу я?" Спросил Римо. "Нет".


"Что вы думаете?" "Это окраина большого города". "Заметили какие-нибудь отличия от одного квартала к другому?" "Нет. Это одно место повсюду. Хе, хе. Чиун знал, когда он придумывал фразу на английском, и подчеркивал ее смехом, который на самом деле не был смехом. "Посмотрим", - сказал Римо.


Вмешалась Мэй Сун. "Очевидно, что здесь живет средний уровень ваших правителей. Ваша тайная полиция и армия. Пилоты ваших ядерных бомбардировщиков".


"Низший пролетариат", - сказал Римо.


"Ложь", - настаивала она. "Я не верю, что массы живут в зданиях, подобных этим, с уличными фонарями на углах и магазинами поблизости под этим воздушным поездом".


Римо припарковал машину перед зданием из коричневого кирпича с входом в стиле тюдоров и двумя рядами очень тонко подстриженной зеленой изгороди, обрамлявшей ступени, ведущие ко входу. "Подожди здесь", - сказал он Мэй Сун и жестом пригласил Чиуна следовать за ним.


"Я почти уверен, что знаю, как исчез генерал Лю", - прошептал Римо Чиуну, когда они отходили от машины.


"Кем ты себя возомнил, Чарли Чан?" - спросил Чиун. "Ты не обучен такого рода вещам".


"Тихо", - сказал Римо. "Я хочу, чтобы ты наблюдал".


"Точно, Шерлок, хе-хе".


"Где ты это подцепил?"


"Я смотрю телевизор в Фолкрофте".


"О, я не знал, что у них там есть телевизор".


"Да", - сказал Чиун. "Мои любимые сериалы "Край ночи" и "Как вращается мир". Они такие красивые".


На Джером-авеню Чиуну тоже все стало ясно. Прогуливаясь по оживленному торговому району, они привлекали любопытные взгляды прохожих, продавца фруктов, студентов в куртках средней школы Девитт Клинтон, полицейского, собирающего еженедельную десятину с букмекера.


Они остановились перед участком, на котором стояли надгробия без опознавательных знаков и невероятно богато украшенный ангел из белого мрамора, несомненно, заказанный семьей, которая слишком поздно пришла в себя после первого шока от потери.


Свежий запах травы с муниципального поля для гольфа стал благословенным даром, сказав им, что трава жива и здравствует в некоторых районах Нью-Йорка.


Послеполуденная жара, неожиданная для сентября, тяжело ложилась на липкий асфальт.


Поезд прогрохотал над головой, разбрызгивая металлические искры там, где его колеса соприкасались с рельсами.


"Чиун, генерал Лю никогда не покидал Джером-авеню в этот момент. Сообщений о том, что его видели, не поступало, но в этом районе не может быть, чтобы пара мужчин, один из которых азиат в форме, могли просто уйти. Должно быть, его затолкали в другую машину в паре кварталов отсюда и куда-то увезли."


Римо окинул взглядом улицу. - И ты не сворачиваешь там, - сказал он, кивая на север, - сам того не желая. Не от каравана машин. Его водитель, должно быть, свернул, генерал Лю понял это и застрелил его. И, возможно, другого мужчину тоже. Но с кем бы они ни работали, генерала поймали раньше, чем остальная часть каравана смогла догнать. "


"Может быть, он заставил своего водителя свернуть", - предположил Чиун.


"Нет, ему не пришлось бы. Это были его собственные люди. Он, знаете ли, генерал".


"И вы знаете о внутренней политике Китая столько же, сколько таракан знает об атомной инженерии".


"Я знаю, что человек генерала - это человек генерала".


"Вы также знаете, почему генерал в бронированной машине может застрелить двух своих людей, а затем не выстрелить в того, кто заставляет его выйти из машины?"


"Может быть, все произошло слишком быстро. В любом случае, Чиун..." Римо остановился. "Я понял. Этот поезд над головой, ты знаешь, куда он идет? В Чайнатаун! Вот и все. Они загнали его в поезд до Чайнатауна ".


"Неужели никто не заметил банду мужчин, садящихся в поезд? Неужели никому не показалось странным видеть, как китайский генерал борется в метро?"


Римо пожал плечами. "Просто детали".


"Тебе все кажется ясным, потому что ты не знаешь, что делаешь, сын мой", - сказал Чиун. "Возможно, генерал Лю уже мертв".


"Я так не думаю. Тогда зачем такие большие усилия, чтобы убить нас?"


"Отвлекающий маневр".


Римо улыбнулся. "Тогда им лучше поднять цену".


"Они так и сделают", - сказал Чиун. "Особенно теперь, когда мир узнает, что ты еще и знаменитый всезнающий детектив".


"Хватит твоих соплей", - сказал Римо. "Ты просто завидуешь, потому что я разобрался, а ты не смог. Мы едем в Чайнатаун. И найдем генерала Лю".


Чиун поклонился в пояс. "Как пожелаешь, достойнейший сын номер один".


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


В Китае начались проблемы. Новые слухи о смерти Мао. Журналисты разглагольствуют о внутренней борьбе в Пекине. Все они разглагольствовали, и никто из них не знал, что китайская военная группировка распространяла слух о том, что Америка намеревалась саботировать мирные переговоры, убивая эмиссаров. В конце концов, если бы они могли отправить людей на Луну, разве они не могли бы защитить эмиссаров.?


Так рассуждали в Китае. Так шептались. И вот, в стране, где о важных решениях стало известно только после того, как они были реализованы, люди начали двигаться до того, как наступил мир.


Римо прокомментировал это в такси по дороге в Чайнатаун. Он оставил арендованную машину у отеля в мидтауне, в котором они зарегистрировались, и вызвал такси.


Он был уверен, что ответ находится в Китайском квартале. Он был уверен, что исчезновение генерала Лю как-то связано с беспорядками в Китае. Но он больше не был так уверен в том, что найдет его. Иголка в стоге сена, и осталось всего четыре дня до того, как китайцы отменили поездку премьера.


Римо был уверен, что премьер-министру в целях безопасности следует приехать в Америку сейчас, без всяких договоренностей. О внезапной поездке объявили только тогда, когда он был в полете.


"Благодарю вас, господин государственный секретарь", - сказал Чиун.


"Вы думаете, что народ Китая поддержит одного из своих любимых генералов, гниющего в американской тюрьме?" Спросила Мэй Сун.


"Люди в американских тюрьмах живут лучше, чем вы, рисоводы", - прокомментировал Чиун Мэй Сун.


Водитель такси постучал в окно. "Это оно", - сказал он.


Римо огляделся. Улицы были освещены веселыми огнями, а торговцы продавали пиццу, горячие сосиски и маленькие итальянские пирожные.


"Это Чайнатаун?" Спросил Римо.


"Фестиваль Сан-Дженнаро. Во время него открывается маленькая Италия".


Римо пожал плечами и заплатил водителю, как ему показалось, чрезмерную плату за проезд. Он ничего не сказал, но ему было противно. Как он собирался найти кого-нибудь - или быть найденным - в этой толпе итальянцев?


Теперь он мрачно пробирался по середине улицы, щурясь, чтобы заслониться от яркого света гирлянд над головой. Мэй Сун последовала за ним, бросая оскорбления через плечо Чиуну, который кричал на нее в ответ. Их шум был оглушительным для Римо, хотя никто не должен был этого заметить. Наспех возведенные фанерные будки, загромождавшие и без того узкие улочки, привлекали толпы итальянцев, а восточные непристойности, которые Чиун и Мэй Сун выкрикивали друг другу, звучали в этом гаме не иначе, как теплые приветствия, которыми обмениваются давно потерянные родственники из Кастелламаре.


Никто не должен был заметить двух кричащих азиатов, но кто-то заметил. Молодой китаец с длинными блестящими волосами шел впереди них, опираясь на шест, поддерживающий навес итальянской кабинки zeppole, и открыто пялился на них. На нем была оливково-серая куртка армейского образца с красными звездами на каждом плече и кепка в стиле Мао, из-под которой свисала масса длинных прилизанных волос.


Это был третий раз, когда они проходили мимо него на фестивальном участке Пелл-стрит в двух кварталах. Он подождал, пока все трое пройдут мимо него, и тогда Римо услышал, как он крикнул. "Ва Чинг".


"Вау Цзин".


Крик эхом прокатился по улице, затем его подхватили другие голоса и прокричали в ответ. "Ва-чинг". Ва-чинг. Ва-чинг."Ва-чинг".


Римо замедлил шаг, а Мэй Сун решительно двинулась вперед, когда Чиун поравнялся с ним.


"Что это значит?" Спросил Римо.


"Что?"


"Что бы они ни кричали".


"Они кричат "Вау Цзин". Это означает "Китайская молодежь", - сказал Чиун.


Они шли по фестивальной зоне, и улица перед ними внезапно погрузилась в темноту. А затем Римо увидел, как из переулка в 40 ярдах перед ними вышли еще четверо молодых людей. На них были те же костюмы, что и на мужчине, который шел за ними по пятам, - полевые куртки с красными звездами и кепки.


Они направились к Римо, Чиуну и Мэй Сун, и Римо почувствовал, как первый юноша подбирается к ним сзади.


Он взял Мэй Сун за руку и быстро, но плавно повел ее за угол, на узкую боковую улицу. Улица была ярко освещена, но тиха. Тишину нарушал только гул кондиционеров в трехэтажных кирпичных зданиях желтовато-коричневого цвета, окаймлявших узкую улочку, а сами здания служили стеной, заглушавшей крики итальянских орд всего в квартале от отеля.


Все прошло лучше, чем надеялся Римо. Возможно, они собирались найти печенье с предсказанием среди всех этих феттучини. Но он должен был уберечь девушку от опасности.


Они ступили на тротуар и пошли по извилистой улице, обогнули поворот, когда Римо резко притормозил. Улица заканчивалась в 100 футах впереди, проходя через неосвещенный переулок в Бауэри. Позади них он услышал приближающиеся шаги.


Он резко остановил Мэй Сун. "Пойдем, - сказал он, - мы собираемся поесть".


"У тебя или у бегущей собаки есть деньги? У меня их нет".


"Мы выставим счет за это Народной республике".


Девушка по-прежнему ничего не замечала. Она привыкла к тому, что Римо водит ее за нос. Чиун, конечно, ничего не стал бы телеграфировать, и Римо надеялся, что он сам не выдал их осведомленности о слежке.


Когда они небрежно поднимались по лестнице в ресторан "Империал Гарден", Римо сказал девушке: "Когда грянет революция и ваша банда захватит власть, примите закон, переводящий все ваши рестораны на уровень улиц. Здесь всегда приходится подниматься на пролет или спускаться на пролет. Это как город под городом ".


"Упражнение полезно для пищеварения", - сказала она. Чиун фыркнул, но ничего не сказал.


Ресторан был пуст, и официант сидел в глубине зала за кабинкой в глубине зала, просматривая анкету участника скачек. Не дожидаясь, Римо прошел к кабинке в середине ряда с левой стороны. Он усадил Мэй Сун на стул, затем жестом пригласил Чиуна сесть рядом с ней. Сам втиснулся с противоположной стороны серого пластикового стола. Повернувшись боком, он мог наблюдать как за входной дверью, так и за дверями, ведущими на кухню в задней части ресторана.


Чиун улыбался.


"Что тут смешного?"


"Редкое угощение. Китайский ресторан. Вас когда-нибудь морили голодом из семи блюд? Но, конечно, люди без чести не испытывают реальной потребности в пище".


Ответ Мэй Сун был прерван появлением официанта рядом с ними.


"Добрый вечер", - сказал он на чистом английском. "У нас нет спиртного".


"Все в порядке", - сказал Римо. "Мы пришли поесть". "Очень хорошо, сэр", - сказал он, кивая Римо. Он также кивнул Мэй Сун и слегка повернул голову, приветствуя Чиуна. Римо видел, как Чиун поднял глаза на официанта, и улыбка, которая была на них, исчезла. Официант повернулся к Мэй Сун и разразился лепетом по-китайски.


Мэй Сун тихо ответила ему. Официант что-то пробормотал, но прежде чем Мэй Сун смогла ответить, Чиун прервал их мелодичный диалог. Пародируя их китайскую песенку, он что-то сказал официанту, лицо которого вспыхнуло, он повернулся и быстро пошел на кухню в задней части ресторана.


Римо наблюдал, как он протискивается через вращающиеся двери, затем повернулся к Чиуну, который тихонько посмеивался с самодовольной ухмылкой.


"Что все это значило?" Спросил Римо.


Чиун сказал: "Он спросил эту шлюху, что она делала со свиньей корейцем".


"Что она сказала?"


"Она сказала, что мы принуждаем ее к проституции".


"Что он сказал?"


"Он предложил позвонить в полицию".


"Что ты сказал?"


"Только правда". -


"Что это?"


"Что ни одну китаянку нельзя принуждать к проституции. Для них это естественно. Как кража туалетной бумаги. Я также сказал ему, что мы будем есть только овощи, и он может вернуть мертвых кошек в холодильник и продать их завтра вечером вместо свинины. Это, казалось, расстроило его, и он ушел. Некоторые люди не могут посмотреть правде в глаза."


"Что ж, я просто рад, что ты справился с ней так приятно".


Чиун кивнул в знак согласия и сложил руки перед собой в молитвенной позе, безмятежно сознавая, что ни одно неверное или недоброе слово не слетело с его губ.


Римо наблюдал за входной дверью через плечо Мэй Сун, пока говорил с ней. "Теперь запомни. Держи ухо востро в ожидании любого сигнала, всего, что выглядит подозрительно. Если мы правы, люди, у которых есть генерал, находятся где-то здесь, и они могут захотеть добавить тебя в свою коллекцию. Это дает нам шанс найти его. Может быть, совсем небольшой шанс. Но шанс есть".


"Председатель Мао. Тот, кто не ищет, не найдет".


"Я был воспитан, веря в это", - сказал Римо.


Она улыбнулась легкой теплой улыбкой. "Ты должен быть осторожен, капиталист. В тебе могут таиться семена революции, готовые прорасти".


Она вытянула ногу вперед и коснулась коленом колена Римо под столом. Он чувствовал, как она дрожит. С тех пор, как она была в гостиничном номере в Бостоне, она старательно проводила время, сигнализируя Римо прикосновениями и потираниями. Но Римо реагировал на них холодно. Ее нужно было держать рядом и послушной, и лучший способ - заставить ее ждать.


По проблеску отвращения в глазах Чиуна Римо понял, что официант возвращается. Римо наблюдал за ним в зеркало над входом, как он сердито шел обратно по этажу к ним, держа в вытянутой руке три обеденные тарелки.


Он остановился у стола и положил одну из них перед Римо. "Для вас, сэр".


Он положил вторую перед Мэй Сун. "И для прекрасной леди".


Он уронил третью головоломку на стол перед Чиуном, и маленькие капли разбрызгались по столешнице.


"Если бы мы вернулись через год, - сказал Чиун, - эти капли все еще были бы здесь. Китайцы, знаете ли, никогда не моют столы. Они ждут землетрясения или наводнения, чтобы смыть грязь. То же самое и с их телами ".


Официант ушел, возвращаясь на кухню.


Мэй Сун сжала ногу Римо обеими руками под столом. Как всегда делают женщины в таких ситуациях.чтобы отказаться от обладания наглыми ногами, она начала неуместно болтать.


"Выглядит аппетитно", - сказала она. "Интересно, это кантонский или мандаринский?"


Чиун понюхал тарелку с обычной заливной массой из бесцветных овощей. "Мандаринский, - сказал он, - потому что он пахнет псиной. Кантонский - птичьим пометом".


"Люди, которые едят сырую рыбу, не должны придираться к цивилизации", - сказала она, отправляя овощи в рот ложкой.


"Цивилизованно ли есть птичьи гнезда?"


Они снова включились. Но Римо не обращал на них внимания. В зеркале над головой он мог видеть сквозь круглые дверные окошки кухню, где официант разговаривал с молодым человеком, который заметил их на улице. Мужчина жестикулировал, и на глазах у Римо он сорвал с головы свою кепку и нахлобучил ее официанту на лицо.


Официант кивнул и почти побежал обратно через вращающиеся двери. Проходя мимо их столика, он что-то пробормотал себе под нос.


"Что он сказал?" Римо спросил Чиуна. Чиун все еще ковырялся ложкой в овощах. "Он назвал меня свиньей".


Пока Римо наблюдал, официант снял трубку телефона и набрал номер. Всего три цифры. Длинная и две коротких. Это был экстренный номер полиции Нью-Йорка.


Но почему копы? Если только ему не сказали попытаться разлучить девушку с Римо и Чиуном? Что может быть лучше, чем попросить полицию схватить их и утащить девушку в суматохе? Римо не мог слышать слов официанта, сказанных шепотом в трубку, но он наклонился и прошептал Чиуну. "Нам придется разделиться. Отведи девушку обратно в отель. Убедись, что за тобой никто не следит. Оставайся с ней. Никаких звонков, никаких посетителей и не открывай дверь никому, кроме меня. Чиун кивнул.


"Давай, мы уходим", - сказал Римо девушке, высвобождая свою ногу из ее. "Но я еще не закончил".


"Мы купим сумку с драконом, чтобы забрать ее домой". Полиция может оказаться полезной. Она может подстроить все так, что любой контакт с девушкой должен был осуществляться через Римо.


Они подошли к стойке, где официант как раз вешал трубку.


"Но ты еще не выпила свой чай?" сказал он. "Мы не хотим пить".


"А твое печенье?"


Римо перегнулся через прилавок и схватил его за руку выше локтя. "Хочешь узнать свою судьбу? Если ты попытаешься помешать нам выйти через эту дверь, у тебя будет сломано ребро. Может ли твой непостижимый разум постичь это?"


Он полез в карман и бросил десятидолларовую купюру на стеклянный прилавок. "Сдачу оставьте себе".


Римо первым спустился по каменной лестнице на улицу. При их появлении пятеро мужчин в полевых куртках, которые бездельничали, прислонившись к зданию на другой стороне улицы, направились к ним.


Спустившись по лестнице, Римо сказал Чиуну: "Ты можешь пройти по тому переулку в конце улицы и поймать такси. Я догоню тебя позже".


Римо сошел с тротуара на улицу, когда Чиун грубо взял Мэй Сун за руку и повел направо, в сторону Бауэри. Римо должен был прикрывать Чиуна достаточно долго, чтобы тот успел добежать до переулка. Никто не мог догнать Чиуна в темноте, даже с девушкой в качестве лишнего багажа.


В этот момент официант ступил на верхнюю ступеньку и крикнул: "Стой, вор!" Пятеро мужчин на мгновение подняли на него глаза. Римо посмотрел через плечо направо. Чиун и девушка исчезли. Исчезли. Как будто земля разверзлась и поглотила их.


Пятеро молодых китайцев тоже увидели, что их цель исчезла. Они посмотрели вверх и вниз по улице, затем тупо посмотрели друг на друга, а затем, словно желая выместить на чем-то свою ярость, набросились на Римо.


Римо был осторожен, чтобы не причинить им вреда. Когда прибыла полиция, он не хотел, чтобы улица была завалена телами. Слишком много осложнений. Поэтому он просто двигался среди них, уворачиваясь от их ударов руками и ногами. Официант все еще кричал наверху лестницы.


Как раз в этот момент патрульный автомобиль свернул на узкую улочку. Его вращающийся красный фонарь отбрасывал полосы света на здания по обе стороны улицы. Молодые китайцы увидели это и бросились наутек, в конец улицы и узкий переулок, где машина не могла за ними проехать.


Полицейская машина подъехала к Римо и остановилась, взвизгнув шинами на мощеной булыжником улице.


Когда двое полицейских выскочили на улицу, официант крикнул им: "Это он. Держите его. Не дайте ему уйти".


Двое полицейских стояли рядом с Римо. "Что все это значит, Мак?" - спросил один из них. Римо посмотрел на него. Он был молод, светловолос и все еще немного напуган. Римо знал это чувство; он испытывал его в те первые дни службы в полиции. Еще тогда, когда был жив.


"Будь я проклят, если знаю. Я вышел из ресторана, и на меня набросились пятеро головорезов. И теперь он орет как сумасшедший".


Официант подошел к ним троим, все еще стараясь держаться подальше от Римо. "Он ударил меня, - сказал он, - и убежал, не заплатив по счету. Эти молодые люди услышали, как я кричал, и попытались остановить его. Я хочу выдвинуть обвинения ".


"Полагаю, нам придется задержать вас", - сказал второй полицейский. Он был старше, ветеран с седыми прядями на висках под фуражкой.


Римо пожал плечами. Официант улыбнулся.


Полицейский постарше усадил Римо на заднее сиденье патрульной машины, в то время как офицер помоложе помог официанту закрыть магазин.


Они вернулись к машине и скользнули на переднее сиденье, в то время как коп постарше сел рядом с Римо. Римо заметил, что он сел так, чтобы его пистолет был сбоку от Римо. Стандартная процедура, но было приятно знать, что поблизости все еще есть профессиональные полицейские.


Здание участка находилось всего в нескольких кварталах отсюда. Римо прошел между двумя полицейскими и встал перед длинным дубовым столом, напоминающим все те, перед которыми он стоял сам с заключенными на буксире.


"Дело о нападении, сержант", - сказал патрульный постарше лысому офицеру за столом. "Мы этого не видели.


У вас есть кто-нибудь из команды, чтобы разобраться с ней? Мы хотим вернуться до того, как фестиваль закончится ".


"Отдай их Джонсону сзади. Он свободен", - сказал сержант.


Римо хотел побыть здесь достаточно долго, чтобы убедиться, что у полиции есть запись его адреса. Чтобы его можно было отследить. Давным-давно ему было дано два разрешенных способа справиться с арестом.


Он мог сделать все, что требовалось для физического воздействия. Конечно, об этом не могло быть и речи, поскольку он добровольно собирался оставить свое имя и адрес, и ему не нужно было, чтобы 30 000 полицейских искали его в отеле.


Или, наоборот, ему разрешили один телефонный звонок. Он мог позвонить по номеру в Джерси-Сити.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Жан Боффер, эсквайр, 34 года и дважды миллионер, сидел на коричневом плюшевом диване в гостиной своего пентхауса, глядя на 71 квадратный ярд светло-зеленого коврового покрытия, которое было постелено в тот день.


Он снял свою фиолетовую вязаную куртку и осторожно извлек из ее внутреннего кармана маленький электронный пейджер, который должен был сигнализировать ему всякий раз, когда звонила его частная телефонная линия.


Он носил пейджер в течение семи лет, и он до сих пор не издал ни одного звукового сигнала.


Но он был миллионером дважды, потому что был готов носить его постоянно, и потому что, если бы когда-нибудь зазвонил частный телефон, он был бы готов сделать все, что нужно. Сам того не зная, он был личным советником профессионального убийцы.


Как раз в тот момент, когда он держал пейджер в руке, тот зазвонил, и он понял, что за семь лет он ни разу не слышал такого звука, который он издавал. Это был отрывистый, пронзительный писк, но в тот момент он был заглушен звонком его личной телефонной линии, который тоже звонил.


Он протянул руку, осторожно, не совсем зная, чего ожидать, и снял трубку белого телефона без циферблата. Звуковой сигнал замолчал.


"Привет, - сказал он, - Любитель".


"Я слышал, вы хороший юрист", - произнес голос, который должен был сказать "Я слышал, вы хороший юрист".


"Да. Я думаю, что лучшая", - это было то, что Джин Боффер, эсквайр. было велено сказать.


Боффер ловко сел на диване и аккуратно положил книгу по судебной медицине на кофейный столик.


"Что я могу для вас сделать?" - небрежно спросил он.


"Меня арестовали. Вы можете меня освободить?"


"Есть ли какой-нибудь набор залогов?"


"Если бы я хотел выйти под залог, я бы заплатил его сам. Что вы можете сделать, чтобы добиться прекращения всего дела?"


"Расскажи мне, что произошло".


"Меня подставили. Ресторан в Чайнатауне. Владелец говорит, что я напал на него, но он полон дерьма. Сейчас у меня забронирован номер ".


"Какой ресторан? Владелец все еще там?"


"Да, он здесь. Его зовут Во Фат. Ресторан "Империал Гарден" на Дойерс-стрит".


"Держи владельца там, пока я не приеду. Пошаливай. Скажи копам, что хочешь выдвинуть встречные обвинения. Я буду там через 20 минут ". Он сделал паузу. "Кстати, как тебя зовут?"


"Меня зовут Римо".


Они повесили трубку одновременно. Боффер посмотрел на свою жену, которая надела большие наушники pilot, слушала частную стереосистему концерна и красила ногти лаком. Он помахал ей рукой, и она сняла наушники.


"Пойдем, мы собираемся перекусить".


"Что мне надеть?" На ней был белый брючный костюм с отделкой из золотой парчи. Он подошел бы для капитанского ужина в круизе по Багаме.


"Мы остановимся и купим тебе походную куртку. Давай, поехали".


Его машина ждала внизу, и он сел за руль и направил дорогую машину на север по бульвару Кеннеди к подъезду к туннелю Холланд. Они были в туннеле, прежде чем кто-либо из них заговорил.


"Это кейс, не так ли?" спросила его жена, разглаживая воображаемые складки на своем белом брючном костюме спереди.


"Просто нападение. Но я думал, это был предлог для ужина".


Он выехал из туннеля, улыбаясь про себя, как делал всегда, когда видел невероятную вывеску Администрации порта над головой, которая выглядела как взбесившаяся миска со спагетти.


Он въехал на машине в Чайнатаун, улицы которого теперь были темными и пустыми, усеянными кусочками цеппелина и корками пиццы.


Он остановился перед затемненным рестораном "Империал Гарденс".


"Но это заведение закрыто", - сказала его жена.


"Минутку". Он поднялся по ступенькам ко входу на второй этаж Императорских садов. Ресторан был затемнен, и только слабый свет от ночника мощностью 2 Вт горел в задней части главной обеденной зоны. Он заглянул внутрь через стекло, отметив в свете расположение столов вокруг кухонной двери.


Левой рукой он ощупал дверь сбоку, пытаясь найти наружную обшивку петель. Их не было.


Он спустился по ступенькам, перепрыгивая через три за раз, и вернулся в машину. "Мы поедим через 15 минут", - сказал он жене, которая подкрашивала губы.


Полицейский участок находился всего в трех кварталах отсюда, и он, оставив жену в машине, зашел внутрь и подошел к сержанту за дубовым столом длиной 30 футов.


"У меня тут клиент", - сказал он. "Римо кое-что".


"О да. Он в комнате детектива. Хун и какой-то китаец орут друг на друга. Идите прямо туда и поищите детектива Джонсона". Он махнул в сторону комнаты в конце большой открытой комнаты.


Он вошел через качающиеся деревянные ворота к открытой двери. Внутри он увидел троих мужчин: один был китайцем; другой, сидевший за пишущей машинкой и старательно выводивший двумя пальцами отчет, очевидно, был детективом Джонсоном. Третий мужчина сидел на жестком деревянном стуле, прислонившись спиной к картотечному шкафу.


Через дверной проем Боффер мог видеть, что кожа на его скулах стала немного бледнее и туже - след пластической операции. Темно-карие глаза мужчины подняли взгляд и на мгновение встретились с глазами Бойлера. Взгляд задержался на всех. Но не на его новом клиенте. Его глаза были темно-карими и холодными, такими же бесстрастными, как и его лицо.


Боффер постучал в открытую дверь. Трое мужчин посмотрели на него.


Он вошел внутрь. "Детектив Джонсон, я адвокат этого человека. Вы можете ввести меня в курс дела?"


Детектив подошел к двери. "Заходите, советник", - сказал он, явно удивленный фиолетовым костюмом в полоску. "Не знаю, почему вы здесь? Ничего особенного. Во Фат говорит, что ваш клиент напал на него. Ваш клиент выдвигает встречные обвинения. Им обоим придется подождать предъявления обвинения утром ".


"Если бы я мог минутку поговорить с мистером Во Фатом, возможно, я смог бы все прояснить. Это скорее недоразумение, чем уголовное преступление".


"Конечно, продолжай. Во Толстый. Этот человек хочет с тобой поговорить. Он юрист".


Во Фат встал, а Боффер взял его за локоть и отвел в дальний конец комнаты. Он пожал ему руку.


"Вы управляете прекрасным рестораном, мистер Жирный".


"Я слишком долго в бизнесе, чтобы позволить на себя нападать".


Боффер проигнорировал его. "Жаль, что нам придется вас закрыть".


"Что значит "закрыться"?"


"В вашем заведении допущены очень серьезные нарушения, сэр. Наружные двери, например, открываются внутрь. Очень опасно в случае пожара. И очень незаконно".


Во Фат выглядел смущенным.


"И потом, конечно, есть план рассадки. Все эти столы возле кухонных дверей. Еще одно нарушение. Я знаю, что вы управляете прекрасным заведением, сэр, но в интересах общества мы с моим клиентом должны будем обратиться в суд с официальной жалобой и добиться вашего закрытия в связи с угрозой здоровью ".


"Теперь нам не следует торопиться", - сказал он в своем самом маслянистом стиле.


"Да, мы должны. Мы должны немедленно снять обвинения с моего клиента".


"Он напал на меня".


"Да, сэр, он, вероятно, так и сделал. В ярости от того, что его поймали в ресторане, который является настоящей огненной ловушкой. Это будет очень интересное дело. Огласка в газетах может на какое-то время повредить вашему бизнесу, но я уверен, что это пройдет. Как и истории о вашем нападении на клиента ".


Во Фат поднял руки вверх. "Все, что ты захочешь".


Детектив Джонсон только что вернулся в комнату с двумя синими листами, использованными для бронирования.


"Вам это не понадобится, детектив", - сказал Боффер. "Мистер Жирный решил снять обвинения. Это был просто плохой характер с обеих сторон. И мой клиент тоже их снимет".


"Мне подходит", - сказал детектив. "Меньше бумажной работы".


Римо встал и уже сделал несколько шагов к двери, плавно скользя.


Боффер повернулся к Во Фату. "Это верно, не так ли, сэр?"


"Да".


"И я не угрожал тебе и не делал никаких предложений, чтобы склонить тебя к этому действию". Он прошептал: "Скажи "нет"".


"Нет".


Боффер снова повернулся к детективу. "И, конечно, я оговариваю то же самое для моего клиента. Этого хватит?"


"Конечно. Каждый может пойти".


Боффер повернулся к двери. Римо ушел. Его не было снаружи, в главном помещении участка.


У его жены было опущено окно в доме напротив. "Кто был этот сумасшедший?" - спросила она.


"Какой сумасшедший?"


"Какой-то мужчина только что выбежал. Он просунул голову и поцеловал меня. И сказал что-то глупое. И испортил мою помаду".


"Что он сказал?"


"В этом весь бизнес, милая. Именно это он и сказал".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Римо не последовал за ним обратно в отель. Когда Чиун вошел в свою комнату, он сидел на диване, наблюдая за ведущей ночного ток-шоу, которая пыталась проникнуть в скрытое значение женщины с лицом, похожим на отпечаток ноги, которая возвела крики в ранг искусства.


"Где Мэй Сун?" Спросил Римо.


Чиун указал через плечо на ее комнату.


"Кто-нибудь следит за тобой?"


"Нет".


"Кстати, как ты это сделал там, в ресторане? Я имею в виду, исчезнуть?"


Чиун ухмыльнулся. "Если я расскажу тебе, то ты пойдешь и расскажешь всем своим друзьям, и вскоре каждый сможет это сделать".


"Я спрошу девушку", - сказал Римо, направляясь к ее комнате.


Чиун пожал плечами. "Мы взбежали по лестнице и спрятались в дверном проеме. Никому и в голову не пришло посмотреть наверх".


Римо фыркнул. "Подумаешь. Магия. Ха".


Он вышел в соседнюю комнату, и Мэй Сун замурлыкала ему. Она подошла к нему, одетая только в тонкий халат.


"Ваш китайский квартал очень милый. Мы должны вернуться".


"Конечно, конечно. Все, что ты захочешь. Кто-нибудь пытался связаться с тобой с тех пор, как ты вернулся сюда?"


"Спроси своего бегущего пса. Он не дает мне ни свободы, ни уединения. Можем ли мы завтра вернуться в Чайнатаун? Я слышал, что там есть замечательная школа каратэ, которую не должен пропустить ни один посетитель ".


"Конечно, конечно", - сказал Римо. "Кто-нибудь должен попытаться связаться с вами снова. Они, вероятно, смогут привести нас к генералу, так что убедитесь, что я с этим разберусь".


"Конечно".


Римо повернулся, чтобы уйти, но она обежала вокруг и встала перед ним.


"Ты злишься? Тебе не нравится то, что ты видишь?" Она раскинула руки и гордо выпятила свои юные груди.


"Как-нибудь в другой раз, малыш".


"Ты выглядишь обеспокоенным. О чем ты думаешь?"


"Мэй Сун, я думаю, что ты мешаешь мне уйти сейчас", - сказал Римо. Это было не то, о чем он думал. Он думал о том, что она уже пострадала, потому что на столике у ее кровати лежал новый экземпляр "Красной книги Мао", а у нее не было возможности купить ее самой. Должно быть, кто-то тайком принес ее ей. И внезапно ей захотелось вернуться в Чайнатаун и посмотреть на ту замечательную школу каратэ.


Он сказал: "Давай теперь поспим, чтобы пораньше отправиться в Китайский квартал и поискать генерала".


"Я уверена, что завтра ты найдешь его", - счастливо сказала она и обняла Рейно, уткнувшись лицом ему в грудь.


Римо провел ночь, дремля в кресле у двери в ее комнату, достаточно бдительный, чтобы заметить любую попытку Мэй Сун уйти. Утром он грубо разбудил ее и сказал:


"Пойдем, мы собираемся купить тебе кое-какую одежду. Ты не можешь разгуливать по этой стране в этой чертовой шинели".


"Это изделие Китайской Народной Республики. Это хорошо сшитая шинель".


"Но ваша красота не должна скрываться под ней. Вы лишаете массы возможности видеть новый здоровый Китай".


"Ты действительно так думаешь?"


"Да".


"Но я не желаю носить вещи, произведенные в результате эксплуатации страдающих рабочих. Швы, сделанные из их крови. Ткань, сделанная из их пота. Пуговицы из их костей".


"Ну, просто недорогая одежда. Несколько предметов одежды. Мы и так слишком заметны для людей".


"Хорошо. Но только несколько". Мэй Сун подняла палец во время лекции. "Я не буду извлекать выгоду из капиталистической эксплуатации рабского труда".


"Хорошо", - сказал Римо.


В магазине Лорда и Тейлора Мэй Сун обнаружила, что работникам Pucci хорошо платят. Она предпочитала в основном итальянские товары, потому что в Италии была большая коммунистическая партия. Этой верностью рабочему классу стали два платья с принтом, мантия, четыре пары туфель, шесть бюстгальтеров, шесть кружевных трусиков, серьги, потому что они были золотыми и тем самым подрывали денежную систему запада, парижские духи и, чтобы показать, что Китай ненавидит не народ Америки, а ее правительство, клетчатое пальто, которое было сшито на 33-й улице.


Счет составил 875,25 доллара. Римо достал из бумажника девять банкнот по 100 долларов.


"Наличные?" - спросила продавщица.


"Да. Вот как это выглядит. Оно зеленое".


Она позвонила менеджеру этажа.


"Наличными?" - переспросил менеджер этажа.


"Да. Деньги".


Мистер Пелфред, менеджер этажа, поднес одну из купюр к свету, затем протянул руку, требуя другую. Он поднес и эту к свету. Затем пожал плечами.


"В чем дело?" Спросила Мэй Сун у Римо.


"Я плачу за кое-что наличными".


"Разве это не то, чем ты должен заплатить?"


"Ну, большинство покупок совершается с помощью кредитных карт. Вы покупаете все, что хотите, а они делают оттиск вашей карты и высылают вам счет в конце месяца".


"О, да. Кредитные карточки. Экономическая эксплуатация людей с помощью уловок, дающая им иллюзию покупательной способности, но делающая их просто наемными рабами корпораций, которые выпускают карточки ". Ее голос взлетел к потолку магазина "Лорд и Тейлор". "Кредитные карточки следует сжечь на костре вместе с людьми, которые их изготавливают".


"Отлично", - сказал мужчина в двубортном костюме. Полицейский захлопал в ладоши. Женщина, задрапированная в норку, поцеловала Мэй Сун в щеки. Бизнесмен поднял сжатый кулак.


"Хорошо, мы возьмем ваши деньги", - сказал мистер Пелфред.


"Наличные", - крикнул он.


"Что это?" - спросил один из продавцов.


"Это то, что они использовали повсюду. Например, то, что вы вставляете в телефоны на улице и прочее".


"Как при покупке сигарет, только побольше, верно?"


"Да", - сказал продавец.


Мэй Сун надела одно из розовых платьев с принтом, а в универмаге упаковали ее пальто, сандалии и серую униформу. Она вцепилась в руку Римо, опираясь на него и прижимаясь щекой к его сильным плечам. Она смотрела, как продавец складывает пальто.


"Это забавное пальто. Где оно сшито?" - спросила молодая девушка с волосами цвета жареной соломы и пластиковой этикеткой, на которой было написано: "Мисс П. Уолш".


"Китай", - сказала Мэй Сун.


"Я думал, в Китае делают красивые вещи, такие как шелк и прочее".


"Китайская Народная Республика", - сказала Мэй Сун.


"Ага. Чек на чанки. Китайская народная республика".


"Если ты слуга, то будь слугой", - сказала Мэй Сун. "Заверни пакет и держи язык при себе".


"Следующим ты захочешь трон", - прошептал ей Римо.


Она повернулась к Римо, подняв глаза. "Если мы живем в феодальной системе, то мы, выполняющие секретную работу, должны казаться ее частью, верно?"


"Я полагаю".


Мэй Сун исправляюще улыбнулась. "Тогда почему я должна терпеть наглость от крепостного?"


"Послушайте", - сказала мисс П. Уолш. "Я не обязана выслушивать это дерьмо от вас или от кого бы то ни было. Вы хотите, чтобы этот пакет был завернут, тогда следите за своими манерами. Меня никогда раньше так не оскорбляли ".


Мэй Сун собралась с духом и в своей самой властной манере сказала мисс П. Уолш: "Вы служанка, и вы будете служить".


"Послушай, Динко", - сказала мисс П. Уолш. "У нас здесь профсоюз, и мы не обязаны ни от кого терпеть подобное дерьмо. А теперь говори по-хорошему, или получишь этим пальто по лицу ".


Мистер Пелфред рассказывал своему помощнику менеджера о покупках за наличные, когда услышал шум. Он подбежал, хиппи, хиппи, его черные блестящие ботинки стучали по серым мраморным полам, дыхание вырывалось из жирного лоснящегося лица, руки дрожали.


"Будьте добры, пожалуйста", - обратился он к мисс П. Уолш.


"Наблюдательный рот", - завопила мисс П. Уолш. "Стюард", - завопила она. Тощая суровая женщина в твидовом костюме протопала к группе людей, собиравшихся вокруг упаковки пальто. "Что здесь происходит?" спросила она.


"Пожалуйста, не обижайтесь", - сказал мистер Пелфред.


"Я не обязана терпеть это дерьмо от клиентов или от кого бы то ни было. У нас профсоюз", - сказала мисс П. Уолш.


"Что происходит?" - повторила худощавая женщина.


"Возникли небольшие разногласия", - сказал мистер Пелфред.


"Эта покупательница нагадила мне", - сказала мисс П. Уолш, указывая на Мэй Сун, которая стояла прямо и безмятежно, как будто наблюдала за перепалкой между горничными верхнего и нижнего этажей.


"Что случилось, милая?" спросила худощавая женщина. "Что именно произошло?"


"Я заворачивал для нее это забавное пальто, а потом она сказала мне прикусить язык или что-то в этом роде. Она была настоящей аристократкой и нагадила на меня. Просто нагадила на меня".


Тощая женщина с ненавистью уставилась на мистера Пелфреда. "Мы не обязаны с этим мириться, мистер Пелфред. Она не обязана обслуживать этого покупателя, и если ты прикажешь ей, весь магазин закроется. Туго."


Руки мистера Пелфреда затрепетали. "Хорошо. Хорошо. Я сам заверну".


"Вы не можете", - сказала худощавая женщина. "Вы не состоите в профсоюзе".


"Фашистская свинья", - холодно сказала Мэй Сун. "Массы увидели свою эксплуатацию и разрывают цепи угнетения".


"А ты, цветок лотоса", - сказала худощавая женщина, - застегни губу и выкинь свое чертово пальто за чертову дверь, или ты вылетишь в чертово окно вместе со своим сексуально выглядящим бойфрендом. И если ему это не понравится, он пойдет с тобой на свидание ".


Римо поднял руки. "Я любовник, а не боец".


"Ты выглядишь так же, жиголо", - сказала худощавая женщина.


Мэй Сун медленно перевела взгляд на Римо. "Ты собираешься позволить, чтобы на меня сыпались эти оскорбления?"


"Да", - сказал Римо. Ее золотистое лицо порозовело, и с большим холодом она сказала: "Хорошо. Пошли. Забери пальто и платья".


"Ты берешь половину из них", - сказал Римо. "Ты берешь пальто".


"Хорошо", - сказал Римо. Он печально посмотрел на мисс П. Уолш. "Я хотел бы знать, не могли бы вы оказать мне большую услугу. Нам предстоит долгий путь, и если бы вы положили пальто в какую-нибудь коробку, я был бы вам очень признателен. Подойдет все, что угодно ".


"О, конечно", - сказала мисс П. Уолш. "Эй, смотри, может пойти дождь. Я дважды оберну это. У нас в задней комнате есть специальная бумага, пропитанная химикатами. Это сохранит ее сухой ".


Когда девушка-продавец ушла за специальной упаковочной бумагой, а Пелфред с максимально возможной чопорностью прошествовала обратно к лифту, а худощавая женщина с важным видом вернулась в складское помещение, Мэй Сун сказала Римо: "Тебе не нужно было пресмыкаться перед ней".


И на обратном пути в отель она добавила: "Вы - нация без добродетели". Но в вестибюле ей стало теплее, и к тому времени, когда они вернулись в свои комнаты, где Чиун сидел поверх своего багажа, она буквально кипела энтузиазмом по поводу предстоящего визита в школу каратэ, о которой она слышала, и того, как это будет здорово.


Через ее плечо Римо подмигнул Чиуну и сказал ему: "Пойдем, мы возвращаемся в Чайнатаун. Посмотреть демонстрацию карате".


Затем Римо спросил девушку: "Ты хочешь сейчас поесть?"


"Нет", - быстро ответила она. "После школы карате, тогда я поем".


Она не сказала "мы", заметил Римо. Возможно, она ожидала, что его не будет на ужине.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


"Сэр, я должен сообщить вам, что вскоре вы можете перестать верить в наши усилия по этому вопросу".


Голос Смита миновал стадию напряжения и холода и теперь был таким же спокойным, как пролив Лонг-Айленд за его окном, плоский, безмятежный лист стекла, странно нетронутый обычными ветрами и волнами.


Все было кончено. Смит принял решение, которого требовал его персонаж, тот персонаж, за которого покойный президент выбрал его для задания, которого он не хотел, тот персонаж, зародившийся в его юности, до того, как он помнил, и который сказал Гарольду В. Смиту, что есть вещи, которые вы должны делать, независимо от вашего личного благополучия.


Итак, теперь все заканчивалось его собственной смертью. Римо звонил. Доктор Смит приказывал Римо передать Чиуну, чтобы тот возвращался в Фолкрофт. Чиун убьет Римо и вернется в свою деревню Синанджу с помощью Центрального разведывательного управления.


"Вы должны придерживаться этого дольше", - сказал Президент.


"Я не могу этого сделать, сэр. Они втроем собрали вокруг себя толпу. Наша линия была прослушана, к счастью, ФБР. Но если бы они точно знали, кто мы такие, подумайте, как бы они были скомпрометированы. Мы выполняем нашу подготовленную программу, пока не стало слишком поздно. Это мое решение ".


"Возможно ли было бы оставить этого человека все еще работать?" Голос президента теперь дрожал.


"Нет".


"Возможно ли, что что-то пойдет не так с вашими планами по уничтожению?"


"Да".


"Как это возможно?"


"Незначительная".


"Тогда, если ты потерпишь неудачу, я все еще смогу рассчитывать на тебя. Возможно ли это?"


"Да, сэр, но я сомневаюсь в этом".


"Как президент Соединенных Штатов, я приказываю вам, доктор Смит, не разрушать".


"До свидания, сэр, и удачи".


Смит повесил трубку специального телефона с белой точкой. О, снова обнять свою жену, попрощаться с дочерьми, сыграть еще один раунд в гольф в загородном клубе Вестчестера. Он был так близок к тому, чтобы пробить 90. Почему гольф стал таким важным сейчас? Смешное. Но тогда почему гольф должен быть важен в первую очередь?


Может быть, было хорошо уйти сейчас. В Библии сказано, что ни один человек не знал часа своей смерти. Но Смит знал точную секунду. Он снова посмотрел на часы. Осталась одна минута. Он достал контейнер с таблеткой из кармана жилета мисс Грей. Это сделало бы свое дело.


Таблетка была белой и продолговатой формы со скошенными краями, как у гроба. Это делалось для того, чтобы люди знали, что это яд, и не употребляли его. Смит узнал это, когда ему было шесть. Это была своего рода информация, которая оставалась с человеком. За всю свою жизнь он ни разу не воспользовался ею.


Теперь, когда его разум витал в потустороннем мире лиц, слов и чувств, которые, как он думал, он забыл, Смит развернул похожую на гроб таблетку на памятке, которая доставит алюминиевую коробку в Парсиппани, штат Нью-Джерси.


Зазвонил центральный телефон. Смит поднял трубку и заметил, что его рука дрожит, а телефон скользкий от пота.


"У меня для тебя хорошие новости", - раздался голос Римо.


"Да?" - сказал Смит.


"Я думаю, что могу зацепиться за нашего человека. И я иду туда, где он".


"Очень хорошо", - сказал доктор Смит. "Отличная работа. Кстати, вы можете сказать Чиуну, чтобы он возвращался в Фолкрофт".


"Не-а", - сказал Римо. "С ним все будет в порядке. Я знаю, как с ним обращаться".


"Что ж", - сказал Смит. "Теперь он действительно не вписывается в общую картину. Отошлите его обратно".


"Ни за что", - сказал Римо. "Он нужен мне сейчас. Не волнуйся. Все будет хорошо".


"Ну, тогда, - голос Смита был внешне спокоен, - просто скажи ему, что я просил его вернуться, хорошо?"


"Никуда не годится. Я знаю, что ты делаешь. Я говорю ему это, и он вернется, что бы еще я ему ни сказал. В этом он профессионал ".


"Будь таким же профессионалом. Я хочу, чтобы он вернулся сейчас".


"Ты получишь его завтра".


"Расскажи ему сегодня".


"Не договорились, милая".


"Римо, это приказ. Это важный приказ".


На другом конце провода повисла тишина, линия куда-то была открыта. Доктор Смит не мог позволить себе выдать то, что он только что выдал, и все же ему пришлось испытать силу.


Это не сработало. "Черт возьми, ты вечно о чем-то беспокоишься. Я посоветуюсь с тобой завтра. Еще один день тебя не покалечит".


"Ты отказываешься от заказа?"


"Подайте на меня в суд", - раздался голос, и Смит услышал щелчок оборвавшейся связи.


Доктор Смит положил трубку на рычаг, положил таблетку в маленькую бутылочку, убрал бутылочку в карман жилета и позвонил своему секретарю.


"Позвони моей жене. Скажи ей, что я вернусь домой поздно к ужину, затем позвони в клуб и назначь мне тайм-аут".


"Да, сэр. По поводу памятки об отправке товара внизу? Должен ли я отправить ее?"


"Не сегодня", - сказал доктор Смит.


До завтрашнего полудня он ни для чего не был нужен. Единственное, что ему оставалось, - умереть и забрать с собой организацию. Он не мог этого сделать, пока не будет решен первый шаг - смерть Римо. И поскольку ему не нужно было принимать никаких других решений, он пошел бы играть в гольф. Конечно, при всем этом давлении он не побил бы 80. Если бы он мог побить 90, это было бы достижением в нынешних обстоятельствах. Побить 90 сегодня было бы равносильно побитию 80 при других обстоятельствах. Из-за серьезности дня Смит позволил себе маллиган. Нет, два маллигана.


Особенностью доктора Гарольда В. Смита было то, что его честность и непоколебимость, скрепленные сталью до смерти, превращались в маршмеллоу, когда он ставил белый мяч на деревянную мишень.


К тому времени, как доктор Смит встал в прочную стойку на первой мишени, он нанес себе четыре удара за свою неминуемую кончину, нарушил зимние правила из-за более низкой температуры тела и нанес любой удар в радиусе шести футов от кегли. Последнее преимущество все еще ожидало объяснения, но доктор Смит был уверен, что получит его к первому зеленому.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Берной Джексон упаковал револьвер "Магнум" 357 калибра в свой прикрепленный кейс, пистолет, известный как "пушка с рукояткой". Он бы взял настоящую пушку, но она не поместилась бы ни в его прикрепленный кейс, ни на главный этаж додзе каратэ Бонг Ри.


Он хотел бы взять с собой пятерых бойцов из своей собственной организации и, возможно, одного-двух силовиков из организаций в Бруклине и Бронксе.


Чего он действительно хотел, и он очень хорошо знал это, когда вытаскивал мисс Флитвуд на заказ из гаража за углом и по пути подрезал гидрант, так это вообще не ходить в школу.


Когда серый автомобиль стоимостью 14 000 долларов с люком на крыше, стереосистемой, баром, телефоном и цветным телевизором двигался по 125-й улице в направлении Ист-Ривер-драйв, он на мгновение подумал, что если свернет на север, то сможет ехать дальше. Конечно, сначала ему пришлось бы вернуться в свой офис и забрать наличные из потайного сейфа за третьим растением. Что это было? $120,000. Это была лишь малая часть его стоимости, но он был бы жив, чтобы потратить ее. Тогда он мог бы начать все сначала, не торопясь, не торопясь настраиваться. У него были деньги на хорошую операцию с числами, и он знал, как это сделать.


Руль в его руках был скользким от пота, когда он проезжал под железнодорожными путями Пенсильванской центральной железной дороги. Ему было девять, когда он понял, что эти тропы ведут не во все далекие чудесные места мира, а всего лишь в северную часть штата Нью-Йорк с Оссинингом на пути и ужасно большим количеством городов, которые не хотели видеть ниггеров вроде Берноя Джексона.


Его бабушка была такой мудрой: "Мужчина никогда не поступит с тобой правильно, мальчик".


И он поверил в это. И когда он должен был поверить в это больше всего, восемь лет назад, он не поверил. И теперь, как и подобает жизни в Гарлеме, приняв неправильное решение, он собирался умереть за это.


Джексон включил кондиционер на полную мощность, но не почувствовал особого комфорта. Он одновременно замерз и вспотел. Он вытер правую руку о мягкий сухой материал сиденья. Его первый "Кадиллак" был обшит белым мехом - невероятно глупая затея, но именно об этом он мечтал. Мех изнашивался слишком быстро, и за первый месяц машину пять раз подвергали вандализму, даже в гараже.


Теперь его "Флитвуд" был серым, а все хорошие вещи аккуратно спрятаны. Скоро он будет на Ист-Ривет Драйв. И когда он повернул направо, чтобы ехать на юг, в центр города, идти навстречу своей смерти, пути назад уже не было. В этом была большая разница между Гарлемом и белой Америкой.


В белой Америке люди могли совершить серьезную ошибку и отыграться. В Гарлеме твоя первая крупная ошибка была твоей последней крупной. Это казалось таким простым восемь лет назад, когда ему следовало вспомнить совет своей бабушки и руководствоваться собственными убеждениями. Но деньги были такими хорошими.


Он потягивал фирменный напиток "Биг Эппл", три порции скотча по цене двух, когда другой бегун, тогда все они были мелкими, сообщил ему, что его хочет видеть мужчина.


Он намеренно продолжал медленно потягивать свой скотч, не проявляя особого беспокойства. Когда он закончил, с большим усилием сохраняя непринужденный вид, он вышел из бара "Биг Эппл" на холодную Ленокс-авеню, где чернокожий мужчина в сером костюме сел в серую машину и кивнул ему.


"Сладкая заточка?" - спросил мужчина, открывая дверь.


"Да", - сказал Джексон, не подходя ближе, но держа руку в правом кармане куртки за аккуратной "Береттой" 25-го калибра.


"Я хочу дать тебе два номера и 100 долларов", - сказал мужчина. "Первый номер ты разыграешь завтра. Второй номер ты наберешь завтра вечером. Сыграйте всего за 10 долларов и не играйте со своим боссом Дереллио ".


Он должен был спросить, почему он был счастливым получателем. Ему следовало бы с большим подозрением отнестись к человеку, так хорошо знающему его натуру, знающему, что, если бы ему сказали сыграть номер со всеми деньгами, он бы ничего из этого не сыграл. Если бы ему просто дали номер, он бы проигнорировал его. Но если бы ему дали 100 долларов за игру в 10 долларов, он бы рискнул 10 долларами, просто чтобы сделать телефонный звонок более интересным.


Первой мыслью Джексона было, что его подставили, чтобы обыграть банкира. Но не на 10 долларов. Действительно ли человек в машине хотел, чтобы он поставил 100 долларов и еще 500 долларов сверх этого?


Если так, то почему выбрали Sweet Shiv? Свит Шив не собирался вкладывать собственные деньги в то, что он не мог контролировать. Это было для маленьких старушек с их квартирами и их мечтами. Вот какими были цифры в Гарлеме. Мечта. Если бы люди действительно хотели зарабатывать деньги, они пошли бы в the Man's numbers, на фондовый рынок, где шансы были в вашу пользу. Но цифры этого Человека были слишком реальными, это напоминало вам, что у вас нет ничего, на что стоило бы поставить, и вы никогда не выберетесь из грязи.


Однако цифры были чистой воды милой фантазией. Вы купили день мечтаний о том, что бы вы сделали с 5400 долларами за 10 долларов. А за четвертак ты получал продуктов на 135 долларов, или арендную плату, или новый костюм, или хороший вкус, если это доставляло тебе удовольствие. Или что угодно другое.


Ничто и никогда не заменит цифры в Гарлеме. Ничто и никогда не остановит их, если только кто-нибудь не придет с новой мгновенной мечтой, оплачиваемой на следующий день в кондитерской на углу.


Джексон поставил номер и выиграл. Затем он позвонил по другому номеру.


"Теперь, - раздался голос, - делай ставки 851 и 857, поменьше. Сыграй в нее со своим боссом Дереллио и скажи своим игрокам, чтобы они тоже разыгрывали эти номера. И перезвони завтра вечером".


Восемь пятьдесят один окупился, но успех был не таким большим, потому что игроки Джексона ему не доверяли. Джексон знал, что они не считали его ненадежным, но на самом деле они не имели с ним дела.


Когда он снова набрал номер, голос сказал: "завтрашний номер - 962. Скажи своим людям, что у тебя самое сильное предчувствие на свете. И скажи им, что ты можешь взять только столько, что им придется лично обратиться к Дереллио. И разыграй номер без ошибок ".


Игра на следующий день была тяжелой. Масштабной. И когда в дневном дескрипторе parimutuel на предпоследней странице Daily News появилось число 962, Derellio был сломан. Он выиграл 480 000 долларов и не отказался ни от одной из ставок.


На следующую ночь голос сказал: "Встретимся на пароме, идущем в сторону Стейтен-Айленда, который отправляется через час".


На пароме было очень холодно, но мужчина, который был в машине, казалось, не обращал внимания на холод. Он был хорошо одет в пальто с меховой подкладкой, ботинки и полевую фуражку с оторочкой. Он подарил Джексону атташе-кейс.


"Там полмиллиона. Выплатите всем победителям Derellio. И позвоните мне снова завтра вечером".


"Во что ты играешь?" - спросил Джексон.


"Поверишь ли ты, - сказал мужчина, - чем больше я узнаю о том, что я делаю, тем меньше понимаю, почему я это делаю".


"Ты говоришь не как брат".


"Ах, это проблема черной буржуазии, мой друг. До свидания".


"Подожди минутку", - сказал Джексон, прыгая взад-вперед по палубе парома, похлопывая себя по рукам, чтобы согреться, и пытаясь удержать дипломат между ног, - "что, если я прогуляюсь с этим хлебом, чувак?"


"Что ж, - устало сказал мужчина, - я вроде как полагаю, что ты довольно умный. И ты не уйдешь, пока не узнаешь, от кого ты уходишь. И чем больше ты будешь знать, тем меньше тебе захочется гулять ".


"В твоих словах нет смысла, чувак".


"Во мне не было смысла с тех пор, как я взялся за эту работу. Просто точность". Чернокожий мужчина снова попрощался и ушел. Итак, Джексон расплатился с игроками и завладел банком. Если бы они могли дать ему полмиллиона на выброс, они могли бы дать ему миллион для него самого. Кроме того, тогда он ушел бы.


Но он не ушел. Он не ушел, когда получил свой банкролл. Он не пошел, даже когда однажды ночью ему сказали постоять на углу улицы, только для того, чтобы час спустя белый человек сказал: "Теперь ты можешь идти". Дереллио и двое его приспешников были обнаружены со сломанными шеями в соседнем магазине полчаса спустя, а у Милого Шива Джексона внезапно появилась репутация человека, убившего трех человек голыми руками, что значительно повысило честность его розыгрышей номеров. И все, чего это стоило, - это время от времени оказывать небольшую услугу чернокожему чуваку с усталым голосом.


Просто маленькие одолжения. Обычно информация, а иногда это было размещение этого устройства здесь или того там, или предоставление абсолютно непоколебимого свидетеля для судебного разбирательства, или обеспечение того, чтобы у другого свидетеля были деньги, чтобы уехать из города. И в течение года его основной работой было управление информационной сетью, которая простиралась от поля для игры в поло до Центрального парка.


Даже его отпуск на Багамах не был его собственным. Он оказался в классе со старым белым мужчиной с венгерским акцентом, обсуждающим в терминах, которые он не использовал, вещи, которые, по мнению Джексона, знала только улица. Там были названия для таких вещей, как печати, звенья, ячейки, переменные точности. Ему нравились переменные точности. Говоря языком улицы, это было "откуда он родом?" Это было круто.


И затем его сеть в один прекрасный осенний день внезапно очень заинтересовалась выходцами с Востока. Ничего конкретного. Просто все, что может всплыть о выходцах с Востока.


И тут чувак появился снова и сообщил Сладкому Шиву, что теперь он сполна отплатит за свою удачу. Он убил бы человека, чья фотография была в этом конверте, и он убил бы его в додзе каратэ Бонг Ри. Мужчина настоял, чтобы Суит Шив не открывал конверт, пока он не уйдет.


И вот во второй раз Свит Шив увидел лицо, высокие скулы, глубокие карие глаза, тонкие губы. Первый раз это было, когда он стоял на углу, на котором ему сказали стоять в определенное время, и мужчина вышел из магазина, где позже было найдено тело Дереллиоса, и просто сказал: "Теперь ты можешь идти".


Сейчас он снова увидит это лицо, и эта мелодия, Милая Заточка, должна была всадить в него пулю. И Милый Шив, поворачивая на юг, на Манхэттен по Ист-Ривер-Драйв, знал, что он пропадет даром.


Где-то машина, частью которой он был, разваливалась на части. И эта машина принадлежала мужчине. И мужчина решил, что одно из ее маленьких черных колес теперь будет поршнем. И если ты потеряешь маленькое черное колесико, пытающееся стать поршнем, ну, какого черта, одним ниггером больше или меньше?


Свит Шив повернул направо на 14-ю улицу, затем развернулся в середине квартала, вернулся на шоссе Ист-Сайд и направился на север.


У него в кармане было 800 долларов. Он не заехал к себе домой, чтобы забрать наличные, он даже не потрудился опечатать свою машину, когда добрался до Рочестера. Он не оставил бы ничего, по чему кто-либо мог бы его выследить.


Пусть у них будут деньги. Пусть. какой-нибудь незнакомец возьмет машину. Пусть у них будет все. Он собирался жить.


"Детка, - сказал он себе, - они действительно завели тебя".


Он чувствовал себя отчасти счастливым оттого, что ему предстоит прожить еще один день. Он чувствовал себя так до самого выезда на главное шоссе Диган, ведущее к Нью-Йоркскому шоссе и северной части штата. Чернокожая семья сидела у своего заглохшего "Шевроле" 1957 года выпуска, потрепанного остатка автомобиля, который, по-видимому, в последний раз испустил дух. Но Джексон решил, что сможет запустить ее снова.


Он остановил машину, широкие мягкие колеса с их великолепными пружинами и амортизаторами подхватили бордюр, как прутик. Он остановился на траве, которая поднималась до забора, отделявшего Бронкс от Майор Диган в нескольких милях к югу от стадиона "Янки", чернокожего и пуэрториканского Бронкса с умирающими зданиями, изобилующими жизнью.


Он открыл дверь, вышел на затхлый воздух и посмотрел на семью. Четверо подростков играли с консервной банкой, четверо подростков в такой повседневной одежде, что выглядели так, словно их отвергла Армия спасения. Эти четверо подростков, одним из которых 15 лет назад мог быть Милый Шив Джексон, прекратили играть, чтобы посмотреть на него.


Отец сидел у переднего левого крыла, спиной к спущенной лысой шине, на его лице застыла покорность судьбе. Женщина, старая как мир и усталая, как жернова, храпела на переднем сиденье.


"Как дела, брат?"


"Отлично", - сказал мужчина, поднимая глаза. "У вас есть шина, которая подойдет?"


"У меня есть целая машина, которая подойдет".


"Кого я должен убить?"


"Никто".


"Звучит заманчиво, но..."


"Но что?"


"Но я бы не добрался до твоих колес, чувак. У тебя есть компания".


Суит Шив, сохраняя хладнокровие, медленно оглянулся назад. Простой черный седан остановился за его "Флитвудом". Из ближайшего окна на него смотрело черное лицо. Это был чувак, человек на пароме, человек, который дал ему цифры, методы и приказы.


Желудок Джексона превратился в струны. Его руки повисли свинцово, как будто их накрыло электрическим током.


Мужчина посмотрел ему прямо в глаза и покачал головой. Все, что Берной (Сладкий Шив) Джексон мог сделать, это кивнуть. "Йоуса", - сказал он, и мужчина в машине улыбнулся.


Джексон повернулся к мужчине на траве и осторожно вытащил из пачки банкнот в его кармане все, кроме 20 долларов.


Мужчина подозрительно посмотрел на него.


"Возьми это", - сказал Джексон.


Мужчина не двигался.


"У тебя больше ума, чем у меня, брат. Возьми это. Мне это не понадобится. Я покойник".


По-прежнему никакого движения.


Так мило, что Шив Джексон бросил деньги на переднее сиденье "Шевроле" 1957 года выпуска и вернулся к своему "Флитвуду", на счету которого все еще оставался один непогашенный платеж. Жизнь Берноя (Сладкого Шива) Джексона.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Римо Уильямс первым заметил мужчину с "Магнумом" 357 калибра. Затем мужчина с очень большой выпуклостью в костюме от Оскара де ла Рента заметил Римо. Затем мужчина слабо улыбнулся.


Римо тоже улыбнулся.


Мужчина стоял перед школой каратэ Бонг Ри, входным проходом с нарисованной табличкой, призывающей людей подняться на один пролет и что, пройдя по лестнице, они окажутся в одной из ведущих школ самообороны в Западном полушарии.


- Как тебя зовут? - спросил Римо.


"Берной Джексон".


"Как ты хочешь умереть, Берной?"


"Ни за что, чувак", - честно сказал Берной.


"Тогда скажи мне, кто тебя послал".


Берной рассказал историю. Его черный босс. Цифры, которые попали. Затем стоял на углу, недалеко от того места, где были убиты трое мужчин. И информация.


"Тот угол. Там я тебя и видел".


"Правильно", - сказал Римо. "Наверное, мне следует убить тебя сейчас".


Сладкий Шив потянулся за пистолетом. Римо ударил костяшками пальцев по запястью мужчины. Джексон скривился от боли и схватился за запястье. От боли на его большом лбу выступил пот. "Все, что я должен сказать, хонМе, это то, что вы кучка подлых ублюдков. Вы самые подлые, крутейшие ублюдки на этой планете эрф".


"Я надеюсь на это", - сказал Римо. "А теперь проваливай".


Милый Шив повернулся и ушел, а Римо смотрел ему вслед, тихо сочувствуя человеку, который, очевидно, был агентом CURE и не знал об этом. Римо подставили. Берноя Джексона купили. Но каким-то образом они были братьями под кожей, и поэтому Джексон выжил.


Больнее всего было то, что Римо был обречен на смерть. И теперь он никому не мог доверять. Но почему они послали этого Джексона? КЮРЕ должно быть поставлено под угрозу, кроме спасения. Тогда зачем продолжать поиски Лю? Что еще оставалось делать?


Римо вошел в дверь школы каратэ. Он чувствовал, как Чиун следует за ним по скрипучим деревянным ступеням узкой лестницы, обшитой жирной пылеулавливающей зеленой краской. Лампочка наверху лестницы освещала стрелку, нарисованную красной краской. Краска была свежей. Мэй Сун последовала за Чиуном.


"О, как чудесно работать с тобой, Римо", - сказал Чиун.


"Упасть замертво".


"Вы не только детектив и государственный секретарь, но теперь вы становитесь социально осведомленным человеком. Почему вы позволили этому человеку уйти?"


"Проглоти свою слюну".


"Он узнал тебя. И ты позволил ему уйти".


"Высоси цианид".


Римо остановился на верхней площадке лестницы, Чиун и Мэй Сун ждали позади него.


"Ты размышляешь о лестничной клетке или о новом деле социальной справедливости?" Лицо Чиуна было безмятежным.


Это должен был быть Чиун. Римо всегда знал это, но не хотел в это верить. Кто еще мог это сделать? Не тот Джексон. И все же Чиун не уволил его.


О том, что Чиун не смог этого сделать, не могло быть и речи. В голове Римо на мгновение возникла мысль, что Чиун, возможно, воздержался от этого из-за привязанности к Римо. Мысль была столь же мимолетной, сколь и абсурдной. Если Римо придется уйти, Чиун сделает это. Просто еще одна работа.


Затем сообщение не удалось отправить. Оно не дошло до Чиуна. Римо подумал о телефонном звонке Смиту и его настойчивости, чтобы Римо сказал Чиуну возвращаться в Фолкрофт. Конечно, это был сигнал - и Римо его не передавал.


Теперь путь для Римо был ясен. Просто выстрели в хрупкое желтое горло в коридоре, сейчас, когда они прижаты друг к другу. Оглуши его. Убей его. А затем беги. И продолжай бежать.


Это была его единственная надежда.


Чиун вопросительно посмотрел на него.


"Ну что, - сказал он, - должны ли мы жить здесь вечно, чтобы стать элементом пейзажа?"


"Нет", - сказал Римо с тяжестью в голосе. "Мы идем внутрь.


"Вы обнаружите, что это самый привлекательный и полезный опыт - наблюдать за боевыми искусствами", - сказала Мэй Сун.


Чиун улыбнулся. Мэй Сун протиснулась мимо них и открыла дверь. Чиун и Римо последовали за ним в большую белую комнату с низким потолком, солнечный свет проникал через задники больших картин в фасадных окнах того, что когда-то было лофтом. Справа были обычные принадлежности школ каратэ, мешки с песком и черепица для крыши, а также большая коробка, наполненная бобами, используемыми для укрепления кончиков пальцев.


Мэй Сун уверенно подошла к небольшому кабинету со стеклянными окнами и голым столом, за которым сидел молодой мужчина восточного типа в белом свободном костюме для каратэ, подпоясанном красным поясом. Его голова была выбрита почти начисто, черты лица гладкие, выражение спокойное, с тем спокойствием, которое приходит с годами тренировок и многолетней дисциплины.


Чиун прошептал Римо: "Он очень хорош. Один из восьми настоящих красных поясов. Очень молодой человек, которому чуть за сорок".


"Он выглядит на 20".


"Он очень, очень хороший. И дал бы тебе интересное упражнение, если бы ты захотел, чтобы оно было интересным. Его отец, однако, дал бы тебе больше, чем просто интересное упражнение".


"Опасность?"


"Вы оскорбительный молодой человек. Как вы смеете думать, что тому, кого я тренировал столько лет, может угрожать такой красный пояс? Какая оскорбительная глупость. Я отдал тебе годы своей жизни, и ты смеешь так говорить." Голос Чиуна слегка понизился. "Ты очень глупый человек и к тому же забывчивый. Вы забываете, что любой, кого учат чистой атаке, может победить каратэ, даже человек в инвалидном кресле. Каратэ - это искусство. Искусство минимализма. Ее слабость в том, что это искусство убивать только на время, на маленьком отрезке круга. Мы приближаемся к кругу. Они нет ".


Римо наблюдал за Мэй Сун, стоявшей к нему спиной. Азиат в красном поясе внимательно слушал. Затем он поднял глаза, увидев Римо, но сосредоточившись на Чиуне. Он вышел из своего кабинета, все еще глядя на Чиуна, и когда он был в пяти футах от него, его рот открылся, и, казалось, кровь отхлынула от его лица.


"Нет", - сказал он. "Нет".


"Я вижу, мистер Киото, что вы в молодости заслужили свой красный пояс. Ваш отец, должно быть, очень гордится. Ваша семья всегда любила танцевать. Для меня большая честь находиться в вашем присутствии и выражать предельную сердечность вашему достопочтенному отцу. Чиун слегка поклонился.


Киото не двигался. Затем, вспомнив о своих обязанностях, он чрезвычайно низко поклонился плавным грациозным движением, затем быстро попятился, пока не столкнулся с Мэй Сун.


Из самой дальней от окна стены, где висела табличка с надписью "раздевалка", через дверь появилась цепочка мужчин, семь чернокожих мужчин в фаланге, все с черными поясами. Они двигались грациозно и бесшумно, их белая форма для каратэ сливалась друг с другом, создавая массу, которая затрудняла определение.


"Назад, назад!" - вопил Киото. Но они продолжали наступать, пока не окружили Чиуна и Римо.


"Все в порядке, мистер Киото", - сказал Чиун. "Я всего лишь невинный наблюдатель. Даю вам слово, что не буду вмешиваться".


Киото оглянулся на него. Чиун вежливо кивнул, улыбаясь.


Заговорил один из чернокожих мужчин. Он был высоким, шесть футов четыре дюйма, весил 245 фунтов и без дряблости. Его лицо казалось вырезанным из черного дерева. Он ухмылялся.


"Мы, страны третьего мира, ничего не имеем против брата из третьего мира. Нам нужен сигнал".


Римо взглянул на Мэй Сун. Ее лицо застыло, губы были плотно сжаты. Она, несомненно, переживала большее эмоциональное напряжение, чем Римо, который просто собирался делать то, чему его учили. Влюбленная женщина, предающая своего возлюбленного, была аэропортом сигналов.


"Ученый мастер всех искусств, должен ли я понимать, что ты не будешь вмешиваться сам?" - спросил Киото.


"Я отойду в сторону, чтобы понаблюдать за зрелищем, когда все эти люди нападают на одного бедного белого человека. Ибо я вижу, что именно это они и готовы сделать, - Чиун произнес это почти как проповедь, затем, указав дрожащим указательным пальцем на Мэй Сун, добавил: - И ты, вероломная женщина, заманиваешь этого ничего не подозревающего молодого человека в это логово смерти. От стыда."


"Эй, старина. Не жалей никакого хонки. Он наш враг", - сказал человек с лицом цвета черного дерева.


Римо, слушавший обмен репликами, зевнул. Драматизм Чиуна не произвел на него впечатления. Он и раньше видел, как Чиун изображал смирение. Теперь Чиун расставлял их для него, хотя, судя по их чванливости, они не нуждались в настройке.


"Подвинься, - сказал Чиуну главарь, - или мы переедем через тебя".


"Я прошу о милости", - взмолился Чиун. "Я знаю этого беднягу, который вот-вот умрет. Я хочу попрощаться с ним".


"Не позволяй ему, он передаст ему пистолет или что-то в этом роде", - крикнул один из чернокожих.


"У меня нет оружия. Я человек мира и одиночества, хрупкий цветок, брошенный на суровую каменистую почву конфликта".


"Эй, о чем он говорит?" - раздался голос мужчины с самым крупным афроамериканцем, из-под его загорелой головы во все стороны летели пучки скрученных черных сорняков.


"Он говорит, что у него нет оружия", - сказал главарь.


"Для чудака он выглядит забавно".


"Не говори "гук". Он из третьего мира", - сказал лидер. "Да, старина. Попрощайся с хонки. Революция здесь".


Римо наблюдал, как толпа поднимает кулаки к потолку с флуоресцентными лампами, и задавался вопросом, насколько он сократил бы счет за социальное обеспечение в Нью-Йорке. Если, конечно, они не были достаточно компетентны, и в этом случае он снизил бы уровень преступности.


Теперь группа обменивалась необычными рукопожатиями, говоря: "Передай силу, брат".


Римо посмотрел на Чиуна и пожал плечами. Чиун жестом попросил Римо опустить голову. "Ты не представляешь, насколько это важно. Это очень важно. Я лично знаком с отцом Киото. У тебя есть некоторые вредные привычки, которые мешают тебе быть грациозным, когда ты возбужден. Я не исправил их, потому что они выработаются сами собой, и изменить их сейчас означало бы помешать твоей атаке. Но чего ты должен избегать любой ценой, так это полной энергетической атаки, потому что эти привычки обязательно проявятся, и отец Киото услышит о твоем недостатке изящества. Моему товарищу недостает изящества ".


"Боже, у тебя проблемы", - сказал Римо.


"Не шути. Это важно для меня. Возможно, ты не гордишься собой, но у меня есть гордость за себя. Я не хочу смущаться. Это не похоже на то, что смотрели белые или черные мужчины, а желтый человек с красным поясом, отец которого знает меня лично ".


"И это не похоже на то, что я выступаю против Эймоса и Энди", - прошептал Римо. "Эти парни выглядят крутыми".


Чиун бросил быстрый взгляд через плечо Римо на группу, некоторые из которых снимали рубашки, чтобы показать свои мускулы, в пользу Мэй Сун.


"Амос и Энди, - сказал Чиун, - кто бы они ни были. Теперь, пожалуйста, я прошу вас об этом одолжении прямо сейчас".


"Ты окажешь мне услугу взамен?"


"Хорошо. Хорошо. Но помни. Самое главное - не ставить в неловкое положение мои методы обучения".


Чиун поклонился и даже сделал вид, что смахивает слезу.


Он отступил назад, жестом приглашая Мэй Сун и Киото присоединиться к нему. Один из мужчин, снявший рубашку, продемонстрировал прекрасные круглые мускулистые плечи и хороший рельефный живот, усеянный рядами мышц, как стиральная доска. Штангист, подумал Римо. Ничего.


Мужчина с важным видом подошел к Чиуну, Киото и Мэй Сун, давая понять, что им не следует идти дальше.


"Он мой ученик на несколько дней", - открыто признался Чиун Киото, указывая при этом на Римо.


"Вы оставайтесь там, где вы есть. Все вы", - сказал мускулистый мужчина. "Ах, не хочу причинять вреда ни одному брату из третьего мира".


Римо услышал, как Киото фыркнул от смеха.


"Я так понимаю, - сказал Чиун, - что это ученики вашего достопочтенного факультета".


"Они вошли", - раздался голос Киото.


"Войти?" Римо услышал, как охранник спросил у него за спиной. "Мы занимаемся здесь годами".


"Спасибо", - сказал Чиун. "Теперь мы посмотрим, что дают годы обучения в Киото по сравнению с несколькими скромными словами из дома Синанджу. Начинайте, если хотите".


Римо услышал, как Киото застонал. "Почему мои предки должны быть вынуждены быть свидетелями этого?"


"Не волнуйся", - раздался голос черного стража. "Мы сделаем так, чтобы ты гордился. По-настоящему гордился. Черная сила гордится".


"Мое сердце трепещет перед твоей черной силой, - сказал Чиун, - и мое уважение к Дому Киото не знает границ. Горе мне и моему другу".


Семеро чернокожих широко разошлись для удара. Римо приготовился к атаке, его вес был сосредоточен для мгновенного перемещения в любом направлении.


Это было забавно. Здесь Чиун предупреждал его об эффективности, а Римо не нуждался в предупреждении. Чиун впервые увидел своего ученика в действии, и Римо хотел, как мало чего хотел, заслужить похвалу маленького отца.


Нужно заботиться не о внешности, а о результатах. Вот чем тренировки Римо отличались от каратэ, но теперь он беспокоился о внешности. И это могло быть смертельно опасно.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Их было семь, и Римо приготовился действовать направо, наклониться налево, подобрать два, затем вернуться, взять один и продолжить работу оттуда. В этом не было необходимости.


Самый крупный из них, с лицом цвета черного дерева, вступил в круг. Его прическа в стиле афро была подстрижена, как ухоженная живая изгородь, и он стоял, вытянув вперед предплечья с безвольными запястьями. Один из чернокожих позади него, который не практиковал атаку Хищного богомола школы кунг-фу, рассмеялся.


Большие, сильные мужчины редко использовали богомола. Это была атака, которую маленькие мужчины использовали для компенсации. Если бы здоровяк с огненным афро проскользнул мимо атаки Римо, Римо был бы мертв с одного удара.


"Привет, Хрюша", - сказал черный, который смеялся. "Ты выглядишь как педик".


Хрюша двигался быстро для крупного мужчины, вытянув одну ногу, затем нанес удар в голову Римо. Римо был под ударом, вонзая пальцы в солнечное сплетение, затем отступил, чтобы поймать шейку филейного рулета ударом вниз, поднял колено, чтобы разбить лицо и подготовить его к следующему удару с вытянутыми пальцами в висок. Тело ударилось о мат почти бесшумно, на лице все еще было удивление. Левая рука оставалась изогнутой.


Затем появилось шесть, шесть ошеломленных черных лиц с расширенными глазами. Затем кому-то пришла в голову правильная идея напасть всем скопом. Это выглядело как расовый бунт в мантиях для боевых искусств. "Схватите этого ублюдка-хонки. Убей Уайти. Получи Уайти ".


Их крики эхом разнеслись по залу. Римо взглянул на Чиуна, чтобы увидеть, одобряет ли тот. Ошибка. Черная рука приблизилась к его лицу, и он увидел тьму и звезды, но когда он почувствовал, что падает, он увидел белизну коврика, увидел руки и ноги, черные кисти со светлыми ладонями и почувствовал, как чья-то нога приближается к его паху.


Он занес одну руку за коленную чашечку и, используя свое падение, перекинул тело, прикрепленное к колену, через голову. Он ударил ногой в пах и перекатился. Делая это, он вскочил на ноги, поймал афроамериканца и врезался в него, размозжив череп.


Безмолвное тело упало на мат. Обладатель черного пояса начал атаку ударом ноги. Римо схватил мужчину за лодыжку, заведя ее за голову, и резко ударил большим пальцем вверх в спину мужчины, повредив почку и отбросив его в сторону, вскрикнув от боли. Теперь их было четверо, и они не так сильно стремились заполучить Уайти. Один был прямо-таки братским, когда залечивал сломанное колено. Три черных пояса окружили Римо полукругом.


"Все сразу. Атака. На счет три", - сказал один, что имело смысл. Он был очень смуглым, черным как ночь, и его борода была клочковатой. В его глазах не было белков, только черные огни ненависти. На лбу выступили капельки пота. Так открыто демонстрируя свою ненависть, он потерял самообладание.


"Не похоже на фильм, Шафт, не так ли, Самбо?" - сказал Римо. И он рассмеялся.


"Мама", - сказал обладатель черного пояса слева от Римо.


"Это просьба? Или полслова?" Спросил Римо.


"Один", - с ненавистью выкрикнул мужчина.


"Два", - с ненавистью выкрикнул мужчина.


"Три", - выкрикнул мужчина с ненавистью, и он нанес удар ногой, а двое других нанесли прямые удары вперед.


Римо был внизу, под ними, проскальзывая за человеком, который ненавидел. Он развернулся, схватил его за ногу и продолжал толкать к ящику с фасолью, где студенты и преподаватели закаляли кончики пальцев, погружая их в восьмидюймовый слой фасоли. Римо очень быстро запустил руку в коробку, но она не достала до дна.


Она не дошла до дна коробки, потому что под его рукой было полное ненависти лицо. Она больше не вызывала ненависти, потому что, втиснутая в коробку с такой скоростью, она больше не была лицом. Это была мякоть. В глаза были вбиты бобы.


Сверху это выглядело так, как будто обладатель черного пояса, ослабевший до ненависти под давлением страха, жадно пил из коробки, фасоль покрывала его голову. Кровь просачивалась сквозь фасоль, разбухая в ней.


Римо исполнил вальсирующий прыжок к куче плиток, при этом два других черных пояса закружились у него над головой и потянулись к спине. Он взял из кучи две изогнутые серые плитки и начал насвистывать, а уклоняясь от ударов ногами, начал постукивать изогнутыми кирпичиками в такт мелодии.


Он развернулся одним ударом и соединил два кирпича, по одному в каждой руке, между ними оказался афроамериканец. Прямо в середине афро была голова. Два кирпича предприняли героическую попытку встретиться. Но они треснули. То же самое сделала голова в африканском стиле между ними.


Афроамериканец с разинутым ртом полетел головой на мат. Остатки плиток взлетели в воздух. Последний стоящий черный нанес удар локтем, который промахнулся, а затем красноречиво сказал:


"Она такая".


Он стоял там, опустив руки, его лоб покрылся испариной. "Я не знаю, что у тебя есть, чувак, но я не могу этого принять".


"Да", - сказал Римо. "Извини".


"Твоя взяла, милашка", - сказал мужчина, тяжело дыша.


"Таков бизнес, дорогой", - сказал Римо, и когда мужчина сделал последний отчаянный выпад, Римо перерезал ему горло ударом сзади.


Он развязал черные ремни, когда труп, пошатываясь, проходил мимо, и подошел к мужчине со сломанным коленом, который пытался доползти до двери. Он помахал ремнем перед его лицом. "Хочешь быстро выиграть еще одну?"


"Нет, чувак, я ничего не хочу".


"Разве ты не хочешь уничтожить Уайти?"


"Нет, чувак", - закричал ползущий черный пояс.


"Ах, да ладно. Только не говори мне, что ты один из тех, кто приберегает свою воинственность для пустынных переходов метро и классных комнат?"


"Чувак, я не хочу неприятностей. Я ничего не натворил". Ты ведешь себя жестоко".


"Ты имеешь в виду, что когда ты кого-то грабишь, это революция. Но когда тебя грабят, это жестокость".


"Нет, чувак". Черный прикрыл голову, ожидая какого-нибудь удара. Римо пожал плечами.


"Дай ему черный пояс додзе Киото", - пропел Чиун. Римо увидел, как лицо Киото залилось гневом, но он быстро взял себя в руки.


"Если, конечно," - ласково сказал Чиун Киото, - "вы, с многолетним опытом, не потрудитесь преподавать боевые искусства моему скромному ученику всего несколько минут?"


"Это не скромный ученик", - сказал Киото. "И ты обучал его не искусству, а методам синанджу".


"Дому Синанджу приходилось работать только с белым человеком. Но по-своему мы стараемся делать все, что в наших силах, с тем, что нам дано". Черный пояс со сломанным коленом теперь спешил в раздевалку через боковую дверь, которая захлопнулась за ним. Глаза Киото проследили за звуком, и Чиун сказал: "У этого человека инстинкты чемпиона. Я расскажу твоему достопочтенному отцу, как успешно ты преподаешь легкую атлетику. Он будет счастлив, что ты бросил опасные виды спорта ".


Римо аккуратно сложил черный пояс в руках, подошел и протянул его Киото. "Может быть, ты сможешь продать его кому-нибудь другому".


Додзе выглядело так, словно только что вынырнуло из водоворота, который разразился посреди урока. Чиун выглядел счастливым, но сказал: "Жалкое зрелище. Ваша левая рука все еще не разгибается должным образом."


Лицо Мэй Сун было пепельно-бледным.


"Я думал… Я думал… Американцы мягкотелые".


"Так и есть", - хихикнул Чиун.


"Спасибо, что привел меня сюда", - сказал Римо. "Какие еще места вы хотели бы посетить?"


Мэй Сун сделала паузу. "Да", - наконец сказала она. "Я голодна".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Во время долгого похода ничего подобного не было. В дни, когда он прятался в пещерах Йенаня, ничего подобного не было. И в мыслях Мао Цзэдуна не было ответа. Даже в духе Мао ответа не было.


Генерал Лю заставил себя вежливо принять новости от гонца. При пришедших в упадок монархических режимах прошлого зло этих новостей пало бы на голову их носителя. Но это была новая эпоха, и генерал Лю просто сказал: "Вы можете идти и поблагодарить вас, товарищ".


Ничего подобного раньше не было. Он наблюдал, как посыльный отдал честь и удалился, закрыв за собой дверь, оставив генерала Лю в комнате без окон, в которой пахло маслом на металле, были только один стул и кровать и очень плохая вентиляция.


Другие генералы могли бы жить в великолепии, но народный генерал никогда не смог бы возвеличить себя. Другие генералы могли бы жить во дворцах, как военачальники, но не он. Не настоящий народный генерал, который похоронил своих братьев в горах и оставил сестру зимой в снегу, которого в 13 лет призвали на службу на полях Мандарина, точно так же, как его сестру призвали на службу в постели Мандарина.


Генерал Лю был великим полководцем народа, не из-за своей гордости, а из-за своего опыта. Он мог учуять качество дивизии за 10 миль. Он видел, как армии насиловали и грабили, и он видел, как армии строили города и школы. Он видел, как один человек уничтожил целый взвод. Но он никогда не видел того, что видел сейчас. И из всех мест именно в Америке, любящей комфорт.


Он снова посмотрел на записку в своих руках, и так же, как он смотрел на другие записки в течение трех дней, которые он скрывался.


Сначала в Пуэрто-Рико были нанятые гангстеры. Не революционеры, но компетентные. И они потерпели неудачу.


Затем был Рикардо де Эстрана, Монтальдо и Руис Гернер, человек с личным опытом, который никогда не терпел неудачи. И он потерпел неудачу.


И там была уличная банда Ва Чинг. И это провалилось.


И когда оружие и банды потерпели неудачу, появились великие руки с черным поясом по каратэ.


Он опустил взгляд на записку в своих руках. И теперь это тоже не удалось. Все они потерпели неудачу в обеих своих миссиях: устранить тех, кто пытался найти генерала, и привести к нему его невесту, с которой прожил всего один год.


И если генерал Лю и его люди продолжат терпеть неудачу, его народ бросится к ногам миротворцев в Пекине, готовый забыть годы лишений и покончить с революцией до ее завершения.


Разве они не знали, что Мао был всего лишь человеком? Великий человек, но всего лишь человек, а люди стареют, устают и хотят умереть с миром?


Разве они не видели, что этот шаг назад, заключение мира с империализмом, был отступлением как раз тогда, когда битва была выиграна? С победой на устах, стали бы они теперь уступать сыну мандарина, премьер-министру, и сидеть за одним столом с умирающим зверем капитализма?


Нет, если бы генерал Лю мог это остановить. Генерал Лю не обрел бы мира. Премьер недооценил его хитрость, недооценил даже его мотивы.


Он был осторожен, чтобы не позволить увидеть себя в Китае в качестве лидера военной фракции. Он был простым народным генералом, пока премьер не выбрал его для организации безопасного путешествия во время его поездки на встречу со свинским американским президентом. Он незаметно организовал гибель людей в транспортном самолете, и когда это не помешало планам визита премьер-министра, он вызвался сам отправиться в Америку. А затем, переодевшись в западную одежду, он застрелил собственных охранников и в одиночку, незамеченный, проскользнул на поезд, который привез Мм сюда.


Должно было быть легко оставаться незамеченным в течение семи дней отсрочки, данных премьер-министром американцам. Но этому невозможному американцу нельзя было отказать, и даже сейчас он, вероятно, приближался к генералу Лю. Когда его последователи услышат о побеге из додзе каратэ, они упадут духом. Они должны быть укреплены.


Генерал Лю садился на свою жесткую койку. Он трижды просматривал свои планы, обдумывая детали с трех точек зрения. Затем он обращался к своим людям.


А затем, когда он будет готов, он будет действовать тщательно, и когда план окажется успешным, он снова будет держать в своих объятиях Мэй Сун, прекрасный цветок, единственное удовольствие в его жизни за пределами служебных обязанностей.


Этот план не должен провалиться. Даже перед этим невозможным американцем, который в очередной раз возродил древние сказки о древнем Китае. ДА. Сначала он должен дискредитировать сказки.


Генерал Лю поднялся со своей койки и постучал в тяжелую стальную дверь. Мужчина в серой армейской одежде открыл ее. "Я немедленно встречусь с лидерами", - сказал генерал Лю. Затем он с лязгом захлопнул дверь и услышал, как замок встал на место.


Через несколько минут все собрались в маленькой душной комнате. Ранние гости ерзали из-за нехватки свежего воздуха. Некоторые вспотели, и генерал Лю заметил, какими толстыми были лица некоторых, какими вялыми, какими бледными. Они не были похожи на людей долгого похода. Они были похожи на людей Чан Кайши и его мягких бегающих собак.


Что ж, генерал Лю часто вел в бой непригодных людей. Теперь он говорил с ними ... о долгой борьбе, о темных часах и о том, как они были преодолены. Он говорил о голоде и холоде и о том, как они были преодолены. Он обращался к гордости в сердцах людей, стоявших перед ним, и когда они больше не страдали от жары или воздуха, а были охвачены революционным пылом, он поразил свою цель там, где хотел поразить свою цель.


"Товарищи, - сказал он на запрещенном кантонском диалекте, оглядывая комнату и встречаясь с ними взглядом, - мы, которые так многого достигли, как мы можем теперь стать жертвами детской сказки? Разве зима в пещерах Йенаня не была свирепее сказки? Разве армии Чанга и его бегущих собак не были свирепее сказки? Разве современное оружие не более свирепо, чем сказка?"


"Да, да", - раздались голоса. "Верно. Как верно".


"Тогда почему, - спросил генерал Лю, - мы должны бояться сказок Ситянджу?"


Один молодой человек торжествующе сказал: "Никогда не бойся страданий. Никогда не бойся смерти. Никогда не бойся, и меньше всего, сказок".


Но старик, одетый в то, что когда-то было одеждой жителей материка, сказал: "Он убивает, как ночные тигры Синанджу. Вот что он делает".


"Я боюсь этого человека", - сказал генерал Лю, ошеломив свою аудиторию. "Но я боюсь его как человека, а не как сказки. Он грозный человек, но мы и раньше побеждали грозных людей. Но он не ночной тигр из Синанджу, потому что такого не существует. Это всего лишь деревня в Корейской Народной Республике. Вы, товарищ Чен. Вы были там. Расскажи нам о синанджу".


Мужчина средних лет в темном однобортном деловом костюме, со стальным лицом и стрижкой, которая выглядела как случайная стрижка кустарниковыми ножницами, вышел вперед и встал рядом с генералом Лю. Он повернулся лицом к мужчинам, столпившимся в душной комнате.


"Я был в Синанджу. Я говорил с жителями Синанджу. До славной революции они были бедны и их эксплуатировали. Теперь они начинают пользоваться плодами свободы и..."


"Легенда", - перебил генерал Лю. "Расскажи им легенду".


"Да", - сказал мужчина. "Я искал Мастера синанджу. Какого мастера, спрашивали меня люди. Я сказал им "мастера ночных тигров". Такого понятия не существует, сказали они. Если бы оно было, были бы мы такими бедными? И я ушел. И даже испанец, который когда-то работал на нас, сказал, что не смог найти Мастера синанджу. Так почему мы должны верить, что такой мастер существует?"


"Вы клали деньги в карманы людей Синанджу?" - спросил старик, который говорил раньше.


"Я этого не делал", - сердито ответил мужчина. "Я представлял революцию, а не Нью-Йоркскую фондовую биржу".


"Жители Синанджу поклоняются деньгам", - сказал старик. "Если бы вы предложили деньги, а они все равно сказали "нет", я был бы более воодушевлен".


Генерал Лю заговорил. "Американец, о котором мы говорим, - это человек с лицом, бледным как тесто. Стал бы мастер Синанджу превращать бледнолицего в ночного тигра? Даже в легенде ночными тиграми становятся только жители деревни Синанджу".


"Вы ошибаетесь, товарищ генерал. Легенда гласит, что однажды появится мастер, настолько влюбленный в деньги, что за огромное богатство научит бледнолицего, который умер, всем секретам синанджу. Он сделает из него ночного тигра, но самого устрашающего из ночных тигров. Он сделает Мм родственником богов Индии, родственником Шивы, разрушителя".


В комнате воцарилась тишина. И никто не пошевелился.


"И в течение часа, - сказал генерал Лю, - этот Разрушитель, этот мертвец, будет лежать на этой койке. И я предоставлю вам привилегию казнить его легендарное тело. Если, конечно, нашу революцию не придется отменить из-за сказки".


Это разрядило напряжение, и все рассмеялись. Все, кроме старика.


Он сказал: "Белого человека видели с пожилой корейкой".


"Его переводчик".


"Он мог бы быть мастером синанджу".


"Чепуха", - сказал генерал Лю. "Он хрупкий цветок, готовый к погребению". Чтобы избавить старика от великой боли потери лица, генерал Лю поклонился ему по-старинному. "Пойдем, товарищ. Ты слишком много сделал для революции, чтобы не присоединиться к нам сейчас в момент нашей славы". Он сделал знак мужчине остаться. Остальные уверенно переговаривались, проходя через узкую стальную дверь. Они снова были единым целым.


Генерал Лю подошел к двери, закрыл ее и жестом пригласил старика сесть на его койку. Он уселся на единственный стул в комнате и сказал: "Это синанджу. Я тоже слышал легенду, но я в нее не верю ".


Старик кивнул. Его глаза были старыми, как сланец, а лицо - как жесткая кожа.


"Но я столкнулся с другими вещами, в которые мне трудно поверить", - продолжил Лю. "Предположим, что эта сказка, этот Шива-Разрушитель, существует. Говорится ли в легенде о слабости?"


"Да", - сказал старик. "На него влияет луна справедливости".


Лю направил свой гнев на контролирующий стержень, сдерживая бурю внутри себя. Как часто ему приходилось мягко обращаться с архаичной поэзией мысли, которая приковывала его народ к бедности и суевериям. Он заставил себя говорить мягко.


"Есть ли еще какие-нибудь слабые места?"


"Да".


"Как его можно победить?"


Старик сказал быстро и просто: "Яд". Но он осторожно добавил: "Не следует доверять яду. Его тело странное и может со временем оправиться от яда. Яд, чтобы ослабить его, а затем нож или пистолет."


"Ты говоришь, яд?"


"Да".


"Тогда пусть это будет яд".


"У вас есть способ доставить этот яд в его организм?"


Их прервал стук в дверь. Вошел посыльный и вручил Лю записку.


Он прочитал ее и широко улыбнулся старику: "Да, товарищ. Прекрасный, очаровательно деликатный способ доставить этот яд. Она только что поднялась наверх".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Это была лучшая говядина в устричном соусе, которую Римо когда-либо пробовал. Особый темный вкус, который обостряли ощущения от тонких полосок говядины, купающихся в коричневом сиропе. Римо наколол вилкой из нержавеющей стали еще одну темную полоску и обмакнул ее в устричный соус, затем поднес ко рту, с которого капала вода, где он оставил ее покалывать, живой и восхитительный.


"Я никогда раньше не пробовал ничего подобного этому блюду", - сказал он Мэй Сун.


Мэй Сун сидела за белой скатертью стола напротив него, наконец замолчав. Она, конечно, все отрицала. Она не получала никаких сообщений от похитителей Лю. Она не знала, откуда взялась маленькая красная книжечка в ее комнате. Она отрицала, что ей сказали заманить Римо в школу каратэ.


Она отрицала это по дороге в ресторан. Она отрицала это по пути в дамскую комнату в ресторане, где получила инструкции от пожилой китаянки. Она отрицала все это, даже когда делала заказ на говядину в устричном соусе, и отрицала это, когда внезапно потеряла аппетит и позволила Римо съесть все блюдо целиком.


Римо продолжал есть, просто ожидая, что же выйдет из-за стен. Они пережили четыре крупных штурма, и теперь, кто бы ни держал в плену генерала Лю, он должен нанести открытый удар. Бедный старый ублюдок. Вероятно, где-то в темнице, а теперь его предала жена. Возможно, именно его возраст настроил девушку против него. Или, возможно, это, как сказал Чиун:


"Вероломство - основная природа женщины".


Ответ Римо был типично вдумчивым. "Ты полон дерьма. А как насчет матерей? Многие женщины не вероломны".


"И есть кобры, которые не кусаются. Я расскажу тебе, почему женщины вероломны. Они того же вида, что и мужчины. Хе-хе".


Он усмехнулся так, как только что усмехался, выходя из-за стола на кухню, чтобы убедиться, что в его еде нет кошек, собак, китайцев и прочей нечисти.


"Говядина в устричном соусе особенно вкусна, не правда ли?" - Спросила Мэй Сун, когда Римо доел последний кусочек.


Его охватило чувство тепла, затем глубокое чувство благополучия и чрезвычайное расслабление мышц. Воздух наполнился прохладными запахами, и нежная красота Мэй Сун очаровала все его тело. Сиденья из искусственной кожи превратились в воздушные подушки, а темно-зеленые стены с белыми картинами - в танцующие огоньки, и в мире все было хорошо, потому что Римо был отравлен.


Прежде чем стало слишком темно, Римо протянул руку, чтобы попрощаться с Мэй Сун, таким легким жестом, как засунуть указательный палец левой руки в ее глазницу, чтобы забрать ее с собой. Однако он не был уверен, что добрался до нее, потому что внезапно он оказался в очень глубоком и темном месте, которое кружило людей и никогда не отпускало их. И устричный соус поднимался обратно через горло в рот. Этот восхитительный устричный соус. Когда-нибудь ему придется раздобыть рецепт.


Повар, конечно же, подставлял Чиуну губы. Горячо расспрашивал о качестве своей еды, пока его не сделали разумным, ответственным и вежливым из-за того, что сковорода с горячим жиром, благодаря какой-то таинственной силе, бросила горячие дымящиеся капли в высокомерное лицо повара.


Но никто не откликнулся, чтобы разобраться в неистовых воплях повара. Чиун решил разобраться в этом. Где все были?


Он вышел из кухни, проверяя петли на распашных дверях, проверяя, как быстро двери могут открыться перед официантом, проходящим через них с подносом. Они уступили место очень быстро, и Чиун притворился еще более постаревшим, чем был на самом деле, когда перешагнул через груду битой посуды в главном обеденном зале Императорских садов. Римо и Мэй Сун исчезли.


Бросил бы его Римо вот так?


Конечно, он бы так и сделал. Ребенку нравилось делать подобные вещи, и он часто совершал необъяснимые поступки. С другой стороны, он мог получить сообщение, которое, как он знал, будет сигналом Чиуна к его уничтожению. Что дурачит белых мужчин. Заставить Чиуна уничтожить того, кто, несомненно, был лучшим кавказцем на земле. Попросили бы они его уничтожить Адриана Кантровица, или кардинала Кука, или Билли Грэма, или Леонтину Прайс? Люди, не представляющие никакой ценности вообще?


Нет. Они попросили бы его уничтожить Римо. Дураки. Но такова природа белых людей. Почему всего за тридцать или сорок лет Римо, вероятно, мог бы приблизиться к Чиуну, а если бы обнаружил какую-то скрытую силу, возможно, даже превзошел бы его.


Но стал бы белый человек ждать тридцать лет? О, нет. Тридцать лет для белого человека - это вечность.


Официант подошел и встал между Чиуном и столиком Римо. Чиун убрал официанта из поля зрения, усадив его на стул. Со сломанным плечом. Затем Чиун увидел коричневатый плевок на той стороне скатерти, где сидел Римо. Он спросил официанта, куда ушел Римо. Официант сказал, что не знает.


В зеркалах над входной дверью Чиун увидел, как группа мужчин в одежде китайских официантов вышла из боковой двери в главную столовую и направилась к нему.


Они пришли не для того, чтобы предложить помощь. Они пришли, чтобы поставить людей в неловкое положение. Двое из них сразу же перестали доставлять неудобства Чиуну, потому что им нужно было позаботиться о своих легких. Их легкие нуждались во внимании, потому что были проколоты ребрами.


Посетители закричали и прижались к пластиковым стенам обеденных кабинок, когда один мужчина бросился на Чиуна, размахивая тесаком над головой. Он продолжал наступать. Тесак тоже. То же самое произошло и с его головой. Его голова покатилась. Из его тела хлынула кровь прямо на толпу, которая внезапно перестала быть толпой. Тесак приземлился на стол рядом с супницей с супом вон тон. Голова покатилась и остановилась у ног вице-президента "Мамаронек Хадасса".


И сквозь шум, заглушая все голоса, заговорил Чиун:


"Я Мастер синанджу, глупцы. Как вы смеете?"


"Нет", - завопил официант и испуганно забился в угол кабинки.


"Где мой ребенок, которого ты забрал у меня?"


"Какой ребенок, о, мастер синанджу?" - спросил съежившийся официант.


"Белый человек".


"Он мертв из-за фатальных сущностей".


"Дурачок. Как ты думаешь, мисс Боди могла бы их развлечь? Где он?"


Здоровой рукой официант указал на стену с крупным рельефом города Кантон.


"Жди здесь и ни с кем не разговаривай", - приказал Чиун. "Ты мой раб".


"Да, мастер синанджу".


К барельефу подошел Чиун, и через его блокирующий механизм прошла ужасная быстрая рука, воспламененная во всей ярости своего искусства. Но в ресторане не осталось никого, кто мог бы его увидеть. Только перепуганный раб, который рыдал в углу. И он, конечно же, будет ждать своего хозяина. Мастер синанджу.


Генерал Лю увидел, как его любимый человек шел по проходу в сыром коридоре вместе с остальной группой, старым китайцем и двумя официантами, несущими невозможного.


Он ждал, слушая ежеминутные отчеты о переданном сообщении, поданном яде, съеденном яде, а затем целую вечность, прежде чем невозможный отключился.


Теперь все это стоило того. Он был схвачен и скоро умрет. И она была здесь. Нежный, благоухающий цветок. Единственная сладкая радость в его тяжелой и горькой жизни.


"Мэй Сун", - сказал он и прошел мимо снующих официантов с водой и мимо старика. "Это было так давно, дорогой".


Ее губы были влажны от американской помады для губ, платье из тонкого материала еще роскошнее облегало ее молодое, энергичное тело. Генерал Лю прижал ее к груди и прошептал: "Пойдем со мной. Это было так давно ".


Старый китаец, увидев, как генерал уходит со своей женой, крикнул: "Что нам делать с этим, товарищ генерал?" и нервно потер руки. Воздух в коридоре был очень горячим. Он едва мог дышать.


"Он уже мертв. Прикончите его". И генерал исчез в своей маленькой комнате, таща Мэй Сун за собой.


Затем старый китаец оказался в коридоре с белым человеком, которого держали два официанта. Он кивнул на соседнюю дверь и вытащил из кармана связку ключей. Найдя один специальный ключ, он вставил его в замок деревянной двери.


Она легко открылась, открыв маленькую комнату и алтарь, освещенный мерцающими свечами. Бледный фарфоровый Будда с довольным видом восседал на вершине алтаря. В комнате пахло благовониями, сжигаемыми в память о годах курения благовоний и ежедневных молитвах.


"На полу", - сказал старик. Положите его на пол. И никому ничего не говорите об этой комнате. Вы поняли? Ничего не говорите".


Когда официанты ушли, плотно закрыв за собой дверь, старик подошел к алтарю и поклонился один раз.


В Китае всегда были новые философии, но всегда существовал Китай, и если новый режим с презрением относился к поклонению богам, отличным от материальной диалектики, все равно однажды он примет других богов, точно так же, как все новые режимы в конечном итоге принимали всех старых китайских богов.


Мао был сегодняшним Китаем. Но таким же был и Будда. И такими же были предки старика.


Он достал из кармана своего костюма маленький кинжал и вернулся туда, где лежал белый человек. Возможно, ночные тигры Синанджу больше не принадлежали к богам, и мастер ушел вместе с ними, а Шива, белый Разрушитель, пришел и ушел туда, куда все ушло раньше.


Это был прекрасный нож из стали, добытой в черных лесах Германии, проданный немецким майором за нефрит, во много раз превышающий его стоимость, когда немцы, американцы, русские, британцы и японцы похоронили свои разногласия, чтобы еще больше втоптать лицо Китая в грязь.


Майор отдал нож. Теперь старик сначала вернет его клинку белой расы. Черная деревянная рукоятка была влажной в его ладони, когда старик прижал острие к белому горлу. Он вонзал его прямо, затем разрывал с одной стороны, затем с другой, а затем отходил, чтобы посмотреть, как течет кровь.


Лицо казалось странно сильным во сне, глаза глубоко сидели под закрытыми веками, губы тонкие и четко очерченные. Было ли это лицом Шивы?


Конечно, нет. Он был при смерти.


"Отец и дед, и за ваших отцов, и за их отцов до них", - нараспев произнес старик. "За унижения, которым подвергались эти варвары".


Старик опустился на колени, чтобы вложить всю силу своего плеча за лезвие. Пол был твердым и холодным. Но лицо белого человека становилось розовым, затем красным, как будто налилось кровью перед тем, как кровь была пролита. Между тонкими губами образовалась коричневатая полоска. Старик присмотрелся внимательнее. Было ли это его воображением? Казалось, он чувствовал жар тела, готового умереть. Линия превратилась в темно-коричневую точку на нижней губе, затем в вытянутую лужицу, которая растеклась в стороны, затем в ручей, а затем в поток, когда лицо покраснело, а тело вздымалось, и наружу, на пол, из организма вытекали устричный соус и говядина, а вместе с ними ядовитые эссенции, смешанные с жидкостью организма и пахнущие устрицами и уксусом. Человек должен был быть мертв. Он должен был быть мертв. Но его тело отвергало яд.


"Эй, - завопил старик, - это Шива-разрушитель".


Сделав последнее отчаянное усилие, он занес нож для самого сильного удара, на который был способен. Последний шанс был лучше, чем вообще никакого. Но на вершине удара ножа голос громом наполнил подвал.


"Я Мастер синанджу, глупцы. Как вы смеете? Где мой ребенок, которого я создал своим сердцем, своим умом и своей волей? Я пришел за своим ребенком. Как ты умрешь? Теперь ты должен бояться смерти, потому что это смерть, принесенная Мастером синанджу".


За дверью в маленькую комнату слуги выкрикивали указания. "Там, там. Он там".


Старик не стал ждать.


Кинжал опустился быстро и сильно, со всей его силы. Но он не вонзился прямо вниз. Вместо этого он описал дугу к его собственному сердцу. Это было больно, горячо и шокирующе для его сущности. Но она была верна своей цели, и при всей его боли, вся боль была бы не так страшна, как наказание от Мастера синанджу. Он попытался глубже вонзить нож в собственное сердце, чувствуя, как дрожит его тело. Но он не смог. Да в этом и не было необходимости. Он увидел приближающийся к нему холодный каменный пол и приготовился приветствовать своих предков.


Римо пришел в себя с ударом костлявого колена в спину. Он лежал лицом к полу. Кого-то вырвало на пол. Кто-то также истекал кровью на полу. Чья-то рука резко шлепнула его по шее. Он попытался развернуться, ударив шлепальца в пах, чтобы обезвредить его. Когда у него это не получилось, он понял, что это Чиун дал ему пощечину.


"Ешь, ешь. Жри как свинья. Тебе следовало умереть, это преподало бы тебе самый долгий урок".


"Где я?" - спросил Римо.


Пощечина. Пощечина. "Какое дело тому, кто ест как белый человек?"


Пощечина. Пощечина.


"Я белый человек".


Пощечина. Пощечина. "Не напоминай мне, дурак. Я уже болезненно осознал это. Не ешь медленно. Не пробуй свою пищу. Жуй. Жуй, как канюк. Погрузи свой длинный клюв в еду и вдыхай ". Шлепок. Шлепок.


"Теперь я в порядке".


Пощечина. Пощечина. "Я отдаю тебе лучшие годы своей жизни, а что ты делаешь?"


Римо поднялся на колени. На мгновение, пока его колотили по шее, он подумал, что, возможно, мог бы треснуть Чиуна ремнем в челюсть, но отказался от этой мысли. Поэтому он позволил Чиуну отбиваться, пока Чиун не убедился, что Римо снова нормально дышит.


"И что ты делаешь? После всего моего тщательного обучения? Хах. Ты ешь, как белый человек".


"Это была действительно отличная говядина в устричном соусе".


"Свинья. Свинья. Свинья". Слово пришло вместе с пощечинами. "Ешь, как свинья. Умри, как собака".


Римо увидел старика, лежащего лицом вниз в слое крови, которая уже начала темнеть по краям.


"Ты делаешь старика?" спросил он.


"Нет. Он был умен".


"Он выглядит так", - сказал Римо.


"Он понял, что произойдет. И выбрал мудрый курс".


"Нет никого умнее вас, азиатов".


Последним звонким шлепком Чиун закончил свою работу. - Встань, - приказал он. Римо поднялся, чувствуя себя как тротуар во время гонки "Индианаполис 500". Он моргнул глазами, несколько раз глубоко вздохнул. И почувствовал себя вполне нормально.


"Черт возьми", - сказал он, заметив пятна рвоты на своей рубашке. "Должно быть, у них в еде были нокаутирующие капли".


"Тебе повезло, - солгал Чиун, - что это был не смертельный яд. Потому что, если бы ты думал, что сможешь пережить яд, ты бы никогда не прекратил свои глупые привычки питаться".


"Значит, это был смертельный яд", - сказал Римо, улыбаясь.


"Этого не было", - настаивал Чиун.


Римо широко улыбнулся, поправил галстук мисс и оглядел зал. "Это подвал ресторана?"


"Почему? Ты голоден?"


"Мы должны найти Мэй Сун. Если она с генералом, возможно, она пытается убить его прямо сейчас. Она одна из них, не забывай. И генерал в опасности".


Чиун резко фыркнул, открыл дверь и перешагнул через два тела, лежащие снаружи в коридоре, где пахло мускусом. Римо заметил, что деревянная дверь была отколота от замка.


Чиун двигался бесшумно в темноте, и Римо последовал за ним, как его учили, боковыми шагами по коридору, в точном ритме со стариком перед ним.


Римо остановился, когда Чиун остановился. Быстрым, как наэлектризованный импульс движением руки Чиун ударил по двери, которая распахнулась, на мгновение ослепив Римо светом изнутри. На простой раскладушке возвышалась твердая, желтая, мускулистая спина мужчины. Две молодые ноги обвились вокруг его талии. Его черные волосы были пересечены сединой. Римо увидел подошвы ног Мэй Сун.


"Быстрее, Чиун", - сказал он. "Придумай что-нибудь философское".


Голова мужчины в шоке повернулась. Это был генерал Лю.


"Э-э, привет", - сказал Римо.


Чиун сказал: "У тебя совсем нет стыда? Одевайся".


Генерал Лю быстро отключился от сети и потянулся за автоматом 45-го калибра, лежавшим на простом деревянном стуле. Римо в мгновение ока оказался у кресла, поймал генерала Лю за запястье и выровнял его, чтобы тот не упал.


"Мы друзья", - сказал Римо. "Эта женщина предала тебя. Она в сговоре с теми, кто захватил тебя и держал в плену".


Мэй Сун приподнялась на руках, на ее лице отразилось удивление, затем ужас. "Неправда", - закричала она.


Римо повернулся к ней, и поскольку движение пистолета 45-го калибра было не для него, он не ответил автоматическим движением, но затем услышал треск и увидел, как макушка ее головы врезалась в каменную стену, разбрызгивая кровь и серое вещество, оставляя ее мозг похожим на яйцо, которое вот-вот съедят из скорлупы черепа.


Он выхватил пистолет у генерала Лю.


"Она предала меня", - сказал генерал Лю, дрожа. Затем он упал и зарыдал.


Только пройдя по пекинской улице, Римо понял бы, что слезы генерала были вызваны снятием напряжения и что на самом деле Римо был очень плохим детективом. Он наблюдал, как Лю упал на колени и закрыл лицо руками, тяжело дыша, всхлипывая.


"Бедный ублюдок. Все это, а потом еще и измена жены", - прошептал Римо Чиуну.


Чиун ответил фразой, несущей в себе совершенно особый смысл. "Гонса шмук", - сказал он.


"Что?" - переспросил Римо, на самом деле не расслышав.


"По-английски это означает "очень большая гадость".


"Бедный ублюдок", - сказал Римо.


"Дерьмо собачье", - сказал Чиун.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


На сердце у президента было легче, когда он смотрел выпуск новостей. Его ближайший советник тоже смотрел, проводя указательным пальцем по своим курчавым светлым волосам.


Они сидели в кабинете в глубоких кожаных креслах. Президент был без обуви, и он побарабанил пальцами ног по пуфику. Справа от большого пальца его левой ноги на телевизионном экране было лицо советника, говорящее, что он совершит поездку в Пекин и будет сопровождать премьер-министра обратно в Соединенные Штаты.


"Поездка тщательно спланирована. Все будет рутинно", - нараспев произнес голос по телевизору.


"Обычный случай невероятной удачи", - вставил Президент.


Репортер задал вопрос телезрителю. "Повлияют ли события в Китае сейчас на поездку?" - спросил он.


"Поездка премьер-министра проходит в соответствии с графиком и планами. То, что происходит сейчас в Китае, никоим образом на это не влияет".


Президент зажал лицо своего советника двумя большими пальцами. "Теперь, когда генерал Лю возвращается с вами".


Советник улыбнулся и повернулся к президенту: "Сэр, как нам удалось найти генерала Лю? ФБР, ЦРУ, Министерство финансов - все говорят, что они не имеют к этому никакого отношения. ЦРУ хочет охранять его сейчас ".


"Нет", - сказал Президент. "Все они будут заняты тем, что пытаются выследить тех двух мужчин, которые похитили генерала. Генерал вернется в Пекин с вами. Он будет с двумя мужчинами. Они займут заднюю часть вашего самолета ".


"Я так понимаю, у вас есть какие-то специальные агенты, о которых я ничего не знаю".


"Профессор. Когда-то я мог бы ответить на этот вопрос. Сегодня я даже не уверен. И это все, что я могу сказать ". Президент взглянул на свои часы. "Уже почти восемь часов. Пожалуйста, уходи сейчас".


"Да, господин Президент", - сказал помощник, поднимаясь со своим портфелем. Они пожали друг другу руки и улыбнулись. Возможно, мир, реальный мир, все же может быть достигнут человеком. Однако желание или разгул в парках с символами мира не принесут этого. Это пришло бы, если бы кто-то работал, строил козни и интриги ради мира, точно так же, как кто-то делал для победы в войне.


"Выглядит неплохо, господин Президент", - сказал помощник.


"Выглядит неплохо. Спокойной ночи".


"Спокойной ночи, сэр", - сказал помощник и вышел. Белая дверь закрылась за ним. И президент слушал, как разные люди говорили о втором этапе его экономической политики. Было пять человек с пятью различными мнениями. Это звучало как встреча его экономических советников. Что ж, это была великая страна, и ни один президент не мог причинить ей большого вреда.


Секундная стрелка на его часах обогнула шестерку и направилась вверх мимо семерки, девяти и одиннадцати, затем встретила двенадцать, а кольца не было. Благослови тебя Бог, Смит, где бы ты ни был, подумал Президент.


Затем зазвонила специальная линия, похожая на симфонию колокольчиков, и Президент вскочил со стула и мягко подошел к своему столу. Он поднял трубку специального телефона.


"Да", - сказал он.


"Отвечая на ваш вопрос двухдневной давности, сэр, - раздался лимонный голос, - мы продолжим, но при других обстоятельствах. Что-то не сработало. Я не скажу вам, что именно, но это не сработало. Так что в будущем даже не трудитесь просить об использовании этого человека ".


"Есть ли какой-нибудь способ, которым мы можем сообщить ему о благодарности его народа".


"Нет. На самом деле, ему невероятно повезло, что он остался в живых".


"Я видел его фотографии от агентов, следящих за Мэй Сун. Один из них был убит в школе каратэ. Вашего человека видели".


"Это не будет иметь значения. Он больше не будет так выглядеть после того, как вернется".


"Я действительно хотел бы, чтобы было какое-то признание, какая-то награда, которую мы могли бы ему дать".


"Он жив, господин Президент. Вы хотите обсудить что-нибудь еще?"


"Нет, нет. Просто передай ему спасибо от меня. И спасибо тебе за то, что позволил ему доставить генерала в целости и сохранности к месту назначения".


"До свидания, господин Президент".


Президент повесил трубку. И он предпочел поверить, потому что хотел верить, что в Америке все еще есть такие люди, как Смит, и человек, который работал на Смита. Нация произвела таких людей. И она бы выжила.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Римо чувствовал себя неуютно.


Пекин вызывал у Мм раздражение. Куда бы они с Чиуном ни отправились со своим эскортом, люди замечали их и пялились. Теперь ему было неловко не от того, что его замечали, не от этого. Их глаза что-то говорили ему, даже в переполненных торговых центрах, на широких аккуратных улицах. Но он не знал, что.


И что-то еще беспокоило его. Они доставили генерала Лю и получили благодарность. Два китайских генерала армии Лю очень внимательно посмотрели на Римо и что-то пробормотали вместе с Лю. И один из них сказал на явно ошибочном английском: "Разрушитель… Шива", что, вероятно, было капитаном флота или кем-то в этом роде.


И в тот же день им официально покажут Дворец культуры трудящихся в Запретном городе в качестве особой чести.


Чиун не был впечатлен оказанной честью. Он был заметно хладнокровен с тех пор, как Римо выразил искреннюю обиду из-за того, что Чиун убьет его. Чиун был эмоционально огорчен тем, что Римо воспринял это таким образом.


Ситуация обострилась после того, как Римо позвонил Смиту и сообщил, что задание выполнено успешно. Смит долго молчал, а затем приказал Римо передать Чиуну, что прилетели его голубые бабочки.


"Ты не можешь придумать сигнал получше этого?" - Спросил Римо.


"Это для твоего же блага. Сообщи об этом Чиуну".


Итак, в тот день в их гостиничном номере Римо решил, что он стиснет зубы раз и навсегда и посмотрит, что получится. Он не был полностью не готов сразиться с Чиуном, учитывая, конечно, что ничто из того, чему его учили, не будет для Чиуна новым и что атака Чиуна будет основана на этом. Но у Римо было секретное оружие, которого старик, возможно, и не ожидал. Правый кросс в челюсть, как учат в команде боксеров CYO из Ньюарка, штат Нью-Джерси. Не идеальное оружие, но у него может быть шанс.


Он приготовился встать посреди комнаты, чтобы Чиун подошел к нему. Затем он тихо сказал: "Чиун, Смит говорит, что прилетели твои голубые бабочки".


Чиун сидел в позе лотоса и смотрел телевизор, размышляя о том, должен ли молодой врач сказать матери жертвы лейкемии, что у ее дочери лейкемия, что задача особенно трудная, потому что у доктора когда-то был роман с этой женщиной, и он не был уверен, его ли это дочь или дочь Брюса Барлоу, владельца городка, в котором они все жили, и которая только что заразилась венерическим заболеванием, возможно, от Констанс Лэнс, с которой был помолвлен отчим доктора, и у которой было слабое сердце, которое мог разрушить любой шок. Кроме того, Барлоу, как Римо понял за два дня приема папаниколау, обдумывал подарок больнице на покупку аппарата для лечения почек, в котором отчаянно нуждалась Долорес Бэйнс Колдуэлл, если хотела дожить до завершения исследования рака до того, как ее лаборатория будет возвращена пока еще не представленному Дэвису Маршаллу, с которым жертва лейкемии познакомилась на каникулах в Дулуте, штат Миннесота.


- Чиун, - повторил Римо, готовый увидеть последний конец света в стерильном отеле с воздухом, похожим на лед, и простынями с тускло-белыми оборками, - Смит говорит, что прилетели твои голубые бабочки.


"Да, хорошо", - сказал Чиун, не отрывая взгляда от телевизора. Римо ждал окончания шоу, но Чиун по-прежнему не двигался. Хотел ли он застать Римо во сне?


"Чиун", - сказал Римо, пока Вэнс Мастерсон размышлял с Джеймсом Грегори, окружным прокурором, о судьбе Люсиль Грей и ее отца, Питера Фенвика Грея, - "твои бабочки внутри".


"Да, да", - сказал Чиун. "Ты повторил это три раза. Тихо".


"Разве это не сигнал для тебя убить меня?"


"Нет, это сигнал для меня не убивать тебя. Тихо".


"Значит, ты бы убил меня".


"Я с удовольствием убью тебя сейчас, если ты не заткнешь свой рот".


Римо подошел к телевизору и ребром ладони взломал заднюю стенку трубки, а Чиун в ужасе наблюдал, как картинка превратилась в светящуюся точку, а затем исчезла. Римо выбежал из комнаты и понесся по длинному коридору. С ходу он мог победить Чиуна. Он спустился по лестнице, прошел по коридору, остановился у открытого окна и смеялся до слез. В тот вечер он прокрался обратно в комнату, а Чиун сидел в той же позе.


"Ты человек без сердца и души", - сказал Чиун. "Или разума. Разгневанный правдой о том, что, как вы знаете, должно быть правдой, вы по глупости мстите тому, кто сделал бы что-то, что было бы для него более болезненным, чем его собственная смерть. И пренебрежительный, потому что я оставлен охранять генерала в соседней комнате, и ты должен это делать ".


- Ты хочешь сказать, что скорее умрешь, чем убьешь меня? - Спросил Римо.


"И от этого тебе становится лучше? Я тебя не понимаю", - сказал Чиун. И он был холоден и отстранен всю дорогу до Пекина.


Теперь, на пекинской улице, Римо понял, что его беспокоило во взглядах людей. "Чиун", - сказал он. "Оставайся здесь и наблюдай за мной. Скажи охранникам, чтобы оставались с тобой".


Римо не стал ждать. Он натянул свой повседневный синий шерстяной свитер поверх светло-коричневых брюк и небрежно вышел на главную улицу с ее редкими машинами, витринами магазинов под огромными плакатами с китайскими иероглифами, мимо рядов фотографий Мао, затем направился прямо к Чиуну и двум гидам. Один из гидов лежал на тротуаре, прижав руки к паху. Другой вежливо и отчаянно улыбался.


"Он сказал, что тебя нельзя отпускать одного", - сказал Чиун, кивая на мужчину, корчившегося от боли на земле.


"Ты смотрел?" Спросил Римо.


"Я видел тебя".


"Ты наблюдал за людьми?"


"Если вы имеете в виду, понимал ли я, что ваша теория исчезновения генерала Лю в Бронксе была нелепой, верна. Никакие двое мужчин никуда его не забирали. Их бы видели. Он исчез один. И, как ты, только что, не вызвала никакого интереса вообще ".


"Тогда, если он исчез один ...?"


"Конечно", - сказал Чиун. "Разве ты этого не знал? Я понял это сразу".


"Почему ты мне не сказал?"


"Вмешиваться в дела шефа Айронсайдса, Перри Мейсона, Мартина Лютера Кинга, Уильяма Роджерса и Фрейда?"


Итак, подумал Римо, Лю не похищали. Он приказал водителям высадиться на Джером-авеню. Затем застрелил их. Затем вышел из машины, сел на поезд и встретился со своими соратниками в Чайнатауне. Он послал людей за Римо, потому что Римо представлял единственную угрозу для его плана саботировать поездку президента. И он убил Мэй Сун, которая знала об этом, прежде чем она смогла рассказать то, что знала. И теперь он вернулся в Пекин, большим героем и большей угрозой, чем когда-либо.


"Вопрос в том, Чиун, что нам делать?"


"Если тебе нужен мой совет, то он таков: не лезь не в свое дело и позволь миру дураков зарубить себя насмерть".


"Я ожидал этого от тебя", - сказал Римо. Может быть, он мог бы рассказать кому-нибудь из американской миссии. Но никто в миссии его не знал. Все, что они знали, это то, что у него были обратные билеты на двоих в аэропорт Кеннеди, и его не следовало беспокоить.


Может быть, позвонить Смиту? Как? У него было достаточно проблем, пытаясь дозвониться ему из Нью-Йорка.


Предоставь это решать китайцам. Но это раздражало его, прямо до глубины души, это раздражало его. Сукин сын застрелил свою жену, и его не волновало, что миллионы могут погибнуть в другой войне. Он хотел этого. Это было плохо. Но хуже всего было то, что он осмелился это сделать. Он думал, что имеет на это право, и это беспокоило Римо до глубины души.


Он оглядел широкую чистую улицу с неряшливо одетыми людьми, спешащими по своим текущим делам. Он посмотрел на чистое китайское небо, не омраченное загрязнением воздуха, потому что люди еще недостаточно продвинулись, чтобы загрязнять воздух, и подумал, что, если бы Лю добился своего, им никогда не был бы дарован дар грязного воздуха.


Чиун, конечно, был прав. Но то, что он был прав, не делало все правильным. Это было неправильно.


"Ты прав", - сказал Римо.


"Но в душе ты этого не чувствуешь, не так ли?"


Римо не ответил. Он посмотрел на часы. Почти пришло время возвращаться на грандиозную экскурсию по Дворцу культуры трудящихся.


Помощник генерала Лю, полковник, подчеркнул, какая это честь. Сам премьер будет там, чтобы встретиться со спасателями народного генерала, сказал полковник.


Совет Чиуна по этому поводу был таким: "следи за своим кошельком".


Запретный город был поистине расточителем. Римо, Чиун и двое их охранников прошли мимо каменного льва, охраняющего Врата Небесного Мира, которые в течение 500 лет были главным входом в город, где когда-то жили императоры и их дворы.


Они прошли через обширную площадь из булыжника к зданию с крышей в виде желтой пагоды, в котором теперь разместился главный музей, но которое раньше было тронным залом. В части площади слева от них Римо увидел молодых и пожилых мужчин, упражняющихся в высокодисциплинированных приемах Тайцзи Цюань, китайской версии каратэ.


Здание было красивым. Даже Чиун, на этот раз, не хотел сказать ничего клеветнического. Но ее содержимое напомнило Римо об одном из тех нью-йоркских аукционных домов, которые, кажется, занимаются исключительно большими и уродливыми фарфоровыми фигурками. Он не слушал бессвязных объяснений о династиях, или тронах, или вазах, или неуклюжих на вид предметах, все из которых свидетельствовали о том, что Китай открыл то-то или что-то еще давным-давно, когда Римо еще красил себя в синий цвет.


К тому времени, как они добрались до центрального хранилища, где их ждали генерал Лайф и премьер, Римо был устно выкрашен в синий цвет и надел столько мундиров, что хватило бы намылить кельтскую армию.


Стоя в центральном хранилище под потолком высотой в пятьдесят футов, Премьер выглядел как фарфоровая витрина. Он был более хрупким, чем его картины. На нем был простой серый костюм эпохи Мао, застегнутый на все пуговицы до шеи, но, хотя костюм был простым, пошив был безупречным.


Он улыбнулся и протянул Римо руку: "Я много слышал о вас. Для меня большая честь познакомиться с вами".


Римо отказался от протянутой руки. "Пожать руку, - сказал он, - значит показать, что у меня нет оружия. Следовательно, пожать руку было бы ложью". Черт с ним. Пусть они с Лю играют в свои чертовы военные игры с президентским штабом; им заплатили за то, чтобы они разбирались с этими коварными ублюдками.


"Возможно, когда-нибудь никому не придется носить оружие", - сказал премьер.


"В таком случае больше не будет необходимости пожимать руки, чтобы показать, что у вас нет оружия", - сказал Римо.


Премьер рассмеялся. Генерал Лю улыбнулся. В своей форме он выглядел моложе, но, с другой стороны, именно для этого и нужна форма. Сделать отвратительный бизнес по убийству обезличенным и институциональным, чем-то отдельным от людей, боли и всех других неприятностей повседневной жизни.


"С разрешения премьер-министра, - сказал генерал Лю, - я хотел бы показать нашим гостям очень интересный экспонат. Я надеюсь, вы двое джентльменов не возражаете, что у нас присутствуют солдаты, но премьер должен быть защищен любой ценой ".


Римо заметил на узкой ступеньке в нескольких футах от себя восьмерых солдат, все они казались довольно старыми для формы рядовых, которую носили. Их пистолеты были направлены на Римо и Чиуна. Что ж, милая, подумал Римо, таков бизнес.


Генерал Лю кивнул с чопорной вежливостью и подошел к стеклянной витрине, в которой хранился инкрустированный камнем меч. Его кожаные ботинки стучали по мраморному полу, а кобура хлопала по боку, когда он шел. В самой комнате было холодно и плохо освещено, загораживая солнечный свет и его радость.


"Джентльмены", - сказал генерал Лю. "Меч Синанджу".


Римо посмотрел на Чиуна. На его лице не было никакого выражения, только вечное спокойствие, которое скрывало колодцы глубже, чем рассуждения Римо.


Должно быть, это был какой-то церемониальный меч, подумал Римо, потому что даже ватуси не смог бы владеть мечом длиной в семь футов, который расширялся до ширины лица, прежде чем резко заканчивался острием. Рукоять была инкрустирована красными и зелеными камнями. На вид она была громоздкой, как мокрый диван. Если бы руки человека были привязаны к этому оружию, его можно было бы забить насмерть, подумал Римо.


"Джентльмены, вы знаете легенду о Синанджу?" Спросил генерал Лю. Римо чувствовал на себе взгляд премьер-министра.


Римо пожал плечами. "Это бедная деревня, я это знаю. Жизнь там тяжелая. И вы, люди, никогда не относились к ним слишком справедливо". Римо знал, что Чиуну это понравилось бы.


"Правда", - сказал Чиун.


"Но ты знаешь легенду? О мастере синанджу?"


"Я знаю, - сказал Чиун, - что ему не заплатили".


"Этот меч, - сказал генерал Лю, - меч мастера синанджу. Было время, когда Китай, слабый при монархической системе, нанимал наемников".


"И не заплатил им", - сказал Чиун.


"Был один мастер синанджу, который оставил этот меч после того, как убил рабов, а затем любимую наложницу императора Чу Ти".


Уголком рта Римо прошептал Чиуну: "Ты не рассказал мне о укромном уголке".


"Ему назначили наложницу, но ему не заплатили", - сказал Чиун вслух.


Генерал Лю продолжал. "Император, осознав, насколько иностранные наемники губительны для китайского народа, изгнал мастера синанджу".


"Не заплатив ему", - сказал Чиун.


"С тех пор мы гордимся тем, что никогда не обращались за услугами к Мастеру Синанджу или его ночным тиграм. Но империалисты наймут любую мразь. Даже создать разрушителя для тогдашних злых замыслов".


Римо увидел, как улыбка исчезла с лица премьер-министра, когда он вопросительно посмотрел на генерала Лю.


"В обществе, где газеты функционируют как рука правительства, сарафанное радио становится достоверной правдой", - сказал генерал Лю. "Многие люди верят, что Мастер Синанджу находится здесь, привезенный американскими империалистами. Многие верят, что он привел с собой Шиву, Разрушителя. Многие люди верят, что американские империалисты стремятся не к миру, а к войне. Вот почему они послали Мастера Синанджу и его творение убить нашего любимого премьера".


Римо заметил, что Чиун посмотрел на Премьера. Чиун слегка покачал головой. Премьер оставался невозмутимым.


"Но мы убьем бумажных тигров Синанджу, которые убили нашего премьера", - сказал генерал Лю, поднимая руку. Стрелки на балконах нацелили свое оружие. Римо поискал глазами витрину, под которую можно было бы нырнуть.


Чиун сказал, глядя на первую строчку: "Последнему мастеру синанджу, стоявшему в этом дворце императоров, не заплатили. Я соберу для него деньги. Пятнадцать американских долларов".


Премьер кивнул. Генерал Лю, все еще держа одну руку в воздухе, другой вынул пистолет из кобуры.


Затем Чиун рассмеялся громким, визгливым смехом.


"Рисоводы и строители стен, слушайте вас сейчас. Мастер Синанджу научит вас смерти". Слова эхом разносились по комнате с высоким потолком, глухо отражаясь от стен и углов и возвращаясь обратно, пока не стало казаться, что голос доносится отовсюду.


Внезапно Чам превратился в размытую линию, его белые одежды развевались вокруг него, когда он двинулся к премьеру, а затем ушел, пересекая линию огня генерала Лю. А затем стеклянная витрина разлетелась вдребезги, и меч, казалось, взлетел в воздух вместе с Чиуном.


Меч свистел и расплывался вместе с Чиуном, чей голос маниакально возвышался в древних, пронзительных песнопениях. Римо уже собирался взбежать на ступеньку, чтобы догнать одного из стрелков и действовать оттуда, когда заметил, что пистолеты больше не направлены ни на него, ни на Премьера, ни на Чиуна.


Двое мужчин вцепились в свое оружие, у одного на штанах расплылось темное пятно, становившееся все шире. Другой просто дрожал, его лицо побелело. Другого рвало. Четверо убежали. Только один все еще целился из винтовки, но приклад был плотно прижат к плечу, у которого не было шеи, только круглая, темная кровоточащая рана на месте головы. Римо заметил, как голова, все еще прищурившая один глаз, покатилась к основанию шкафа, где остановилась и перестала щуриться. И меч, с которого теперь капала кровь, вращался в руках Чиуна все быстрее и быстрее.


Лицо премьер-министра было бесстрастным, когда он стоял, сложив руки перед собой. Генерал Лю произвел два выстрела, которые врезались в мраморный пол, а затем отскочили от стен с глухими ударами, разнесшимися по всему музею. Затем он перестал нажимать на курок, потому что там, где был его палец на спусковом крючке, остался только красный обрубок. А затем сама рука и пистолет исчезли, в то время как меч продолжал со свистом рассекать воздух, а Чиун, казалось, танцевал под ним.


И тут Чиун с воплем лишился гигантского меча. Он стоял неподвижно, опустив руки по швам, и Римо услышал, как меч со свистом устремился к потолку над ним. Римо поднял глаза. Меч, казалось, висел в истории, всего в нескольких шагах от потолка, а затем он опустился, гигантское лезвие медленно поворачивалось, пока в последнем грациозном повороте не вонзилось в поднятое лицо Лю.


Со свистом лезвие рассекло лицо и прошло прямо сквозь тело, остановившись всего в футе от рукояти. Чистый кончик лезвия задел мрамор, а затем сверху начала собираться кровь. Это выглядело так, как будто генерал Лю слишком полно проглотил семифутовый меч Син-андзю.


В устрашающей тишине он пошатнулся, затем упал назад, насаженный на меч, создавая вокруг себя маленькие озера крови на серых мраморных полах. Рукоять, казалось, росла из его лица.


"Пятнадцать американских долларов", - сказал Мастер синанджу премьеру новейшего фарфора. "И никаких чеков".


Премьер кивнул. Значит, он не был частью заговора. Он был одним из миротворцев. Иногда мир был крещен кровью.


"Иногда, по словам Мао, - сказал премьер, - необходимо поднять пистолет, чтобы опустить его".


"Я поверю в это, когда увижу", - сказал Римо.


"О нас?" - спросил премьер.


"О ком угодно", - сказал Римо.


Они проводили премьера к машине на улице, и Чиун взволнованно прошептал Римо:


"Было ли мое запястье прямым?"


Римо, который едва видел Чиуна, не говоря уже о его запястье, ответил: "Чертовски неаккуратно, папочка. Ты бесконечно смущал меня, особенно перед премьер-министром Китая".


И Римо почувствовал себя хорошо.


***