# Разрушитель 68: Старомодная война

Мерфи и Уоррен

Разрушитель 68: Старомодная война


Уоррен Мерфи и Ричард Сапир


## Глава 1


Он собирался умереть. Он знал, что если бы он остался в Чикаго еще на один день, то поднялся бы на крышу одного из самых высоких зданий и бросился вниз; или, может быть, заглянул бы в дуло пистолета 45-го калибра, который его брат привез домой из Вьетнама, и пробно выстрелил бы себе в лоб. Он думал о поездах, но поезда могли оставить его только искалеченным. В поездах нельзя было быть уверенным. Поезда были непостоянны, как судьба, а Билл Баффало знал много стихотворений о судьбе. Он думал о судьбе как о личности, боге, музе, силе, олицетворяемой в интонациях, столь же странных для английского языка, как и его родной язык ойупа, ныне официально объявленный мертвым языком, представляющим лишь исторический интерес. Он был храбрецом из племени ойупа. Он был рожден для охоты. Бегать. Танцевать по ночам вокруг костров и заглядывать в собственную душу через животных американских равнин.


Единственными животными в его съемной квартире были мыши, возможно, крысы и, конечно, тараканы. И единственное, о чем он хотел танцевать, была смерть, его собственная.


Медленным, обдуманным движением он вставил обойму с патронами 45-го калибра в автоматический пистолет и посмотрел в дуло пистолета. Какое последнее видение, подумал он. Инструмент белого человека.


"Что ты там делаешь?" - окликнула его квартирная хозяйка. Она всегда кричала, когда его дверь была закрыта.


"Я собираюсь вышибить себе мозги", - заорал Билл Буффало.


"Хорошо, но не повреди обои", - ответила она.


"Я не могу этого обещать", - сказал Билл Баффало.


"Почему бы и нет?" - спросила хозяйка, открывая дверь.


"Потому что я буду мертв. Мертвые не убирают за собой", - сказал Билл Баффало.


"О боже..." - сказала хозяйка квартиры, увидев молодого студента, сидящего в одних трусах на краю новенькой кровати, с большим пистолетом, направленным ему в голову, и большим пальцем, готовым нажать на спусковой крючок. Она сразу поняла опасность. Если бы он промахнулся, пуля попала бы прямо в новые обои с розовым рисунком позади него. Это было с распродажи остатков, и она никак не могла их заменить. Проделайте дырку в бумаге, и ей придется либо закрыть ее какой-нибудь картиной, либо, если это не удастся, купить совершенно новую бумагу для стены, а может быть, и для всей комнаты.


"Не стреляй", - закричала она. "Тебе есть ради чего жить".


"Что?" - спросил Билл Буффало.


"Много чего", - сказала она. Ее звали Тракто. Из-за ее массивности люди называли ее Трактор, но никогда в лицо.


"Что?"


"Я", - сказала она. Она попыталась похотливо улыбнуться ему. Когда она впервые сдавала ему квартиру, она боялась изнасилования. Она смотрела, как он идет по коридору, его красивое мускулистое тело, одетое в одни шорты, и она запирала свою дверь, чтобы он не мог войти и овладеть ею силой. Потом она перестала запирать свою дверь, а затем начала оставлять ее приоткрытой и ложиться спать полуобнаженной. И все же ее страхи не оправдались. Теперь она сказала себе, что может спасти красивого молодого индейца своим телом. Если бы это было для спасения жизни, это не было бы грехом.


"Что ты имеешь в виду, ты?" - спросил Билл Баффало.


"Я бы отдала свое тело, чтобы спасти твою жизнь", - сказала Анджела Тракто.


"Мне не нужны органы тела. Мне не нужны органы тела. Я хочу умереть".


"Я имела в виду сексуальную", - сказала Анджела Тракто, опуская глаза.


Она увидела, как его большой палец напрягся на спусковом крючке, а глаза расширились в ожидании пули.


"И есть другие вещи", - воскликнула она.


"Что?"


"Разве ты не хочешь попрощаться со своими друзьями на земле Ойупа?"


"Земли Ойупа нет, только резервация".


"Но у тебя есть друзья".


"У меня есть друзья", - грустно сказал Билл Баффало. "У меня есть друзья-индейцы, и у меня есть белые друзья. И у меня нет друзей. Ты знаешь, что получаешь за три года изучения только классической греческой литературы?"


"Ученая степень?"


"Ты сходишь с ума. Я не знаю, индеец я или белый человек. Черт возьми, я мыслю скорее как древний грек, чем как ойупа или белый американец. Я ничто, и место для ничего - смерть ".


"Должно быть, что-то вызвало это", - сказала Анджела Тракто. Если бы она смогла заставить его повернуться, тогда, возможно, пуля попала бы в окно. У нее был полис арендатора из каталога заказов по почте. Окна были застрахованы. Обои - нет. Также застрахованы были двери, люстры и рвы, которые нужно было перекладывать в случае осады. Обои, полы и повреждения от пожара - нет. Но это было в порядке вещей. Чего можно было ожидать за гроши в месяц? Если бы фригийцы когда-нибудь совершили набег на Южный Чикаго, Анджела Тракто была бы богата.


"Мой брат умер. Он напился и загнал трактор в канаву, и тот перевернулся на нем. Это раздавило его. И я не пошел на похороны".


"Ну, ты ничего не можешь сделать для мертвых. Не хочешь немного развернуться?"


"Меня огорчила не его смерть. Меня огорчило не то, что я не пошел на похороны. Я понял, что я мертв, когда мой отец пропел похоронную песнь по телефону, и знаете, что я сделал?"


"Вы спросили его, был ли звонок оплачен?"


"Я не знал, что слово "Ойупа" переводится с греческого или латыни. Я этого не знал. Я не знал слов для обозначения "матери", или "отца", или "земли", или "до свидания". Я забыл слова. И я ответил своему собственному отцу цитатой из Софокла ".


Билл Баффало сделал очень глубокий вдох, а затем закрыл глаза, потому что в конце концов решил, что не хочет видеть пулю.


"Ты можешь снова научиться быть индейцем. Не нажимай на курок. Ты можешь научиться снова".


"Слишком поздно".


"Как ты научился в первый раз?"


"В первый раз у меня в голове не крутились все эти другие языки. В первый раз мне не снились сны на греческом или латыни. В первый раз все, что я знал, было ойупа".


"Ты можешь сделать это снова. Многие делали это. У меня было много молодых людей, которые поступили в большой университет и чувствовали себя точно так же, как вы, и когда они вернулись в свои родные страны, все было прекрасно. Их проблема была в том, что они были здесь. Как и ты. Просто встань и повернись лицом в другую сторону, и тебе станет лучше. Попробуй. " Билл Баффало посмотрел на большую бочку. Он был уверен, что ничего не почувствует, и это было то, чего он добивался: не чувствовать. С другой стороны, почему бы не встать и не посмотреть, стало ли ему лучше?


Он опустил пистолет. Мисс Тракто, должно быть, была очень довольна этим, потому что широкая улыбка расплылась по ее лицу. Это было странно. Он никогда не думал, что ее волнует что-то, кроме арендной платы или возможности затащить его в свою спальню, дверь которой, казалось, всегда была открыта по ночам.


"Вот, видишь. Разве так не полегчало?"


"Ощущения почти такие же, как раньше", - сказал Билл Баффало.


"Это потому, что ты не дома. Иди домой. Возвращайся в резервацию. Вот увидишь".


"Мне там не место".


"Это то, что ты чувствуешь сейчас. Не то, что ты будешь чувствовать, когда окажешься там. Поверь мне. Я знаю".


Конечно, это была ложь, но удачная ложь, спасающая обои. Чего Анджела Тракто не знала, так это того, что она отправляла обратно в Ойупу, штат Оклахома, человека, о рождении которого будет сожалеть все человечество и который, возможно, приведет к концу света.


Если бы ей сказали, что бедствие, столь же древнее, как первое поднятие руки одного брата на другого, возникнет вновь, она бы ответила, что ее устраивает то, что оно не появилось снова на ее обоях с розами. Но тогда она не знала, чему учился красивый молодой человек с сильными скулами. Она не знала древних текстов и не знала, как греческий сочетается с ойупой однажды ночью у костра, когда этот молодой человек, эта ходячая водородная бомба, вернулся в Оклахому, чтобы воссоединиться со своим народом.


Все, что она знала, это то, что ее розовые обои безопасны. "Я никогда не думал, что ты так много знаешь о человеческом поведении", - сказал Билл Баффало, опуская пистолет. "Я никогда не думал, что ты такой".


На следующее утро он был в Ойупе, штат Оклахома, в жаре и пыли, в лачугах с телевизионными антеннами и бутылками виски и пива, валяющимися в открытой канализации, некоторые из бутылок все еще принадлежали его родственникам. В Ойупе снова стало абсолютно ясно, почему он уехал: никакого будущего. И у него даже почти не осталось прошлого.


"Привет, парень Билл, рад видеть тебя снова, чувак", - сказал Бегущий олень. Бегущий Олень был назван в честь трактора, потому что все знали, что трактор надежнее любого животного. Кроме того, настоящие олени не бегали по землям Ойупа уже несколько десятилетий, но тракторы John Deere, казалось, почти всегда бегали.


"Я вернулся домой", - сказал Билл Баффало.


"Как жизнь в большом городе?" - спросил Бегущий Олень, выставляя свое круглое брюшко поверх слишком тесных джинсов Levi's. На нем была футболка, в которой говорилось о его любви к Инид, штат Оклахома.


"Я хочу уйти от этого. Я хочу уйти от всего, чему я там научился. Я больше не знаю, кто я. Я собираюсь навестить могилу моего брата. Я собираюсь спеть песнь смерти. Ты пойдешь со мной, Бегущий Олень? Ты приведешь других, кто знает язык ойупа? Ты приведешь шамана?"


"Ты уверен, что не хочешь сначала пива?"


"Я не хочу пива. Я не хочу виски. Я не хочу тракторов. Я хочу обычаи Оджупы. Я даже не хочу эту одежду белого человека".


"Эй, если ты не хочешь эти классные джинсы, я возьму их", - сказал Бегущий Олень.


"Ты можешь получить все. Просто спой со мной на могиле моего брата и не забудь шамана, Маленького Лося и моего отца. И никогда больше не называй меня Биллом, а Большим Баффало", - сказал Билл.


В ту ночь он надел одежду, которая казалась правильной и естественной, оставляя его ноги и руки свободными, не связанными, снял рубашку и джинсы и отправился с друзьями своего детства на могилу своего брата, и там в полнолуние Оклахомы он присоединился к своим кровным родственникам в знак уважения к одному из племени, который ушел, чтобы присоединиться к тем, кого больше нет в этом мире.


Ночь была холодной, и его кожу покрыли мурашки, но он не возражал, чувствуя, как к нему возвращаются старые песнопения. Теплые, как молоко его матери, знакомые, как объятие, слова вырвались из глубины его горла, танцевали на языке, щелкали на зубах, как будто он никогда их не забывал. Все чикагские пансионы и все часы занятий в библиотеке ушли в прошлое, когда он почувствовал, что его ноги соприкасаются с землей, а он сам становится единым целым со своим народом. Это сработало. Мисс Тракто, домовладелица, была права. Он был дома и никогда больше не покинет его. Слова лились рекой, о потере, о возвращении, пока, полностью совпадая со словами Оюпы, он не сказал: "Атке в вечном братстве, аве атке валле".


И, улыбаясь, он повернулся к своим соплеменникам, чтобы увидеть их пустые лица и потрясенного шамана, который обычно последним проявлял какие-либо эмоции на своем иссохшем лице семидесятилетнего старика. Его соплеменники посмотрели друг на друга в замешательстве.


"Что случилось?" спросил он.


"На каком языке ты говоришь, Большой Буйвол?"


"Ойупа. Это было прекрасно. Я сказал своему брату: "И так, брат, навсегда, здравствуй и прощай". "


"Это не Ойупа, и никогда ею не была", - сказал Бегущий Олень.


Шаман, в своих перьях и священной раскраске, покачал головой.


"Но слова шли прямо из моей души", - сказал Большой Баффало. "Это самая известная поговорка Ойупа. Привет и до свидания. Это из стихотворения о молодом человеке, который возвращается из-за границы, находит своего брата мертвым и говорит: "Итак, брат, навсегда, здравствуй и прощай". Ave atque valle".


Большой Бизон хлопнул себя по лбу и застонал. Он только что процитировал латинское стихотворение Катулла. "За границей", о которой он говорил, был другой конец давно умершей Римской империи.


Он упал на колени перед знахарем. "Спаси меня. Спаси меня. Убей во мне чужеродных духов. Избавь меня от проклятия белого человека. Мне не нужно его образование. Мне не нужны его языки. Я хочу мечтать на языках моего народа ".


Но шаман покачал головой.


"Этого я не могу сделать", - печально сказал он. "Есть только один способ избавить тебя от проклятия, и это самая древняя и опасная церемония из нашего наследия".


"Я не против умереть. Я уже мертв", - сказал Большой Бизон.


"Я боюсь не твоей смерти", - сказал шаман.


"Эй, дай парню то, что он хочет", - сказал Бегущий Олень. Ему всегда нравился Большой Бизон, и он чувствовал, что шаман слишком приверженец старых обычаев. Кроме того, старых способов осталось не так уж много, учитывая телевидение, выпивку и грузовики-пикапы, которые стали реальной жизнью племени ойупа.


Но знахарь покачал головой. Они находились на священной земле, небольшом холме, на котором покоились останки тех, кто перешел в другой мир Ойупа. Она была освящена рогами буйвола, кострами из сушеных грибов, травами равнин и добрыми духами, которых призывали сюда прежние знахари. Здесь тоже были кресты, потому что некоторые ойупа были христианами. Но это все еще была священная земля, потому что знахари племени подготовили ее первыми. Здесь также были погибшие на войне, те, кто сражался против кавалерии белого человека, и те, кто в более поздних войнах выступал за белых людей против других белых людей. Здесь были морские пехотинцы и солдаты, а также храбрецы.


"Эй, знахарь, почему ты качаешь головой?" - спросил Маленький Лось. Он был строителем в соседнем Эниде, и он был достаточно большим, чтобы зажать старика под мышкой и носить его повсюду, как посылку.


"Проблемы Большого Баффало серьезны. Есть истории о человеке, который потерял душу своего народа. Это не ново. Но все племя должно попросить духов посетить его, если оно хочет спастись ".


"Ладно. Ты всегда делаешь эти штуки с духами и прочим".


"Есть духи, и есть духи. Это духи крови, гнева, гордости и великий дух неправильного суждения".


"Неправильное суждение?" - спросил Маленький Лось. Он рассмеялся. Он никогда не слышал о такой войне, и она не показалась ему слишком пугающей. Кроме того, у них заканчивалось пиво, а кладбище на холме вызывало у него дрожь. Ему не нравились никакие кладбища, особенно ночью. Большой Баффало, который был самым умным ребенком в школе резервации, плакал на коленях, подняв руки вверх, бормоча что-то на странном иностранном языке. Бегущий Олень смотрел на часы, потому что знал, что винный магазин в соседнем Эниде скоро закроется, а остальные хлопали в ладоши, потому что ночь в Оклахоме становилась очень холодной.


Холодной ночью звезды выглядят ярче, подумал Маленький Лось. Он ненавидел звезды. Он ненавидел все, что связано с внешним миром. Он ненавидел громкие звуки. Маленькому Лосю нравились компьютеры, комнаты с кондиционерами и люди, которые никогда не повышали голоса. Бегущий Олень орал на шамана, а Большой Буйвол плакал, и, наконец, Маленький Лось сказал:


"Шаман, помолись. Произнеси заклинания. Давай. Уже поздно. Холодно. Большой Баффало всегда был хорошим парнем. Один из самых хороших. Дай ему передышку. И мне тоже дай передышку. И остальным из нас ".


"Да", - сказал Бегущий Олень.


И другие тоже присоединились, так что шаман, наконец, устало сказал: "Я стар. Мне не придется жить с тем, что произойдет, но вам придется, всем вам".


"Эй, знахарь, ничего никогда не случается. Если наша медицина настолько сильна, что мы делаем на вонючем клочке земли, оставленном нам белым человеком?" Просто сделай это, осчастливь Большого Бизона, и давай уберемся отсюда и возьмем чего-нибудь выпить". Так говорил Маленький Лось, но он говорил за всех них.


Старик опустился на колени, вытянул руки ладонями вверх и начал петь, земные тона в ритме земли, небесные тона в ритмах вселенной, сверкающей над ними на маленьком кладбищенском холме земли Ойупа. Большой Бизон присоединился к песнопению на своем забавном языке. Бегущему Оленю захотелось развести костер, и Маленький Лось, который обычно ненавидел все физическое, сновал вокруг, собирая ветки для костра. Шаман склонил голову к земле и, сунув руку за пояс, достал пригоршню священных грибов.


Он бросил их в огонь, и огонь задымился, и они собрались вокруг маленького костерка, вдохнули священный дым и запели заклинания, шаман и молодые храбрецы на языке ойупа и бедный Большой Буйвол на языке безумцев.


Дым рос и танцевал, и простирал руки, и выл, долгий, низкий вой, более глубокий, чем у койота, и более сильный, чем у медведя. Железо стучало о железо, и крики раненых наполняли ночной воздух, хотя все они знали, что никто вокруг них не пострадал и никто ни во что не бил. Большой Буйвол смеялся, а Маленький Лось кричал, когда они услышали первые слова.


Позже каждый вспоминал, что слова были произнесены на том языке, на котором ему было удобнее всего.


Они будут гадать, какой язык слышал Большой Баффало той ночью, но они никогда не узнают.


"Вы выглядите как кучка обычных парней с некоторыми мозгами и мужеством", - донесся голос от костра. В огне был мужчина. Он смеялся. Даже в его костюме все могли видеть, что он хорошо сложен. Он выглядел как мужчина из мужчин, с чистой улыбкой, сильной челюстью и глазами, которые, казалось, сияли в ночи.


У него был портфель. Он не сгорел. Портфель не сгорел, и огонь внезапно погас, как будто его потушил проливной дождь. Но дождя не было.


"Эй, давай выпьем", - сказал он. "Давай немного повеселимся".


"Винный магазин закрыт", - сказал Маленький Лось. "Я знал, что у нас ничего не получится".


"Закрыто. Таким прекрасным молодым людям, как вы, запрещено пить? Кто закрыл это?" - спросил мужчина. Он ударил себя в грудь, вдыхая приятный ночной воздух.


"Это винный магазин. Им управляет государство. Ликер продается в бутылках. Он закрыт", - сказал Маленький Лось.


"В каком штате?"


"Оклахома. Вы в Оклахоме, мистер. Я не расслышал вашего имени", - сказал Бегущий Олень.


"Называй меня как хочешь, друг. Я здесь ради тебя. Я собираюсь сделать тебя богатым, уважаемым и знаменитым. Я собираюсь заставить тебя почувствовать себя настоящими мужчинами. Я собираюсь сделать так, чтобы, когда они будут петь песни у ваших лагерных костров через тысячу лет с сегодняшнего дня, они с благоговением вспоминали ваши имена. Вот кто я такой ".


"И ты называешь себя?"


"Винный магазин. Ты собираешься позволить Оклахоме указывать тебе, когда тебе можно пить, а когда нет? Рабы живут так. Вы рабы?"


"Она закрыта, мистер", - сказал Маленький Лось. "Мы это пропустили".


"Чьи замки? Кто имеет право запирать вас на земле, которая должна быть вашей? Свободные люди, настоящие мужчины, владеют своей землей. Кто вы?"


"Кто ты?" - спросил Бегущий Олень.


"Человек, который принесет тебе хорошую выпивку, ту, которую ты заслуживаешь, когда захочешь. Не тогда, когда тебе скажет Оклахома".


"Я не знаю", - сказал Бегущий Олень.


"Такой большой человек, как ты? Чего ты боишься?" Они не знали его имени, но знали, что в его словах есть смысл. У этого мускулистого незнакомца, появившегося из огня, на все был ответ. Когда они маршировали с небольшого холма кладбища, никто не заметил, что шамана с ними не было. Его голова все еще была прижата к земле, и он плакал, плакал о том, что не тот дух вырвался на волю. Они также не заметили Большого Баффало в трансе, который ничего не говорил, его глаза были широко раскрыты, он бормотал только на странном языке, которому научился в школе белого человека в Чикаго.


На краю кладбища мужчина обернулся и отрывисто отсалютовал могилам.


"Я люблю мертвых на войне", - сказал он. "Это дает вам понять, что здесь жили мужчины. Настоящие мужчины. Ойупа велики среди народов. Никогда не позволяй никому говорить тебе обратное. Ты слышишь?"


Они все еще не знали его имени, когда въехали в Энид на пикапе. Винный магазин был заперт на засов, а улицы пусты. "Никогда не попадал внутрь", - сказал Маленький Лось.


"Я мог бы рассказать тебе, как туда попасть, но такой умный парень, как ты, Маленький Лось, сам разберется", - сказал незнакомец, мужественно хлопнув Маленького Лося по спине. "Это приключение. Давай дерзнем".


Корпоративный серый костюм этого человека, казалось, никогда не мялся, а его галстук был таким же аккуратным, как и тогда, когда он вышел из дыма костра на кладбище Оюпа. "Смельчаки" почувствовали волнение от этого человека, большее, чем все, что они когда-либо испытывали в спорте, большее, чем на крупнейшем футбольном матче.


"Что тебе терять?" спросил он. "Ты хочешь, чтобы я руководил? Я буду руководить". Он выпрыгнул из грузовика, но не раньше, чем Бегущий Дир, который теперь казался быстрее, чем когда-либо, подрезал его и направился к входной двери. Маленький Лось решил, что сзади будет проще, и с помощью автомобильного домкрата открыл решетку в задней части магазина. Сработала сигнализация, но Бегущий Олень и незнакомец были слишком быстры. Они были в магазине и вышли оттуда с ящиком виски на каждого, прежде чем смогла прибыть полиция, и пикап умчался из Энид, когда все распевали старые военные песни оюпа. К утру у всех, кроме незнакомца, было похмелье, и они могли видеть машины шерифа, разъезжающие по резервации в поисках их.


"Как они узнали, что это были мы?" - спросил Маленький Лось.


"Я сказал им", - радостно сказал незнакомец. При дневном свете он выглядел еще более здоровым, с яркими глазами, бодрым нравом и умением действовать. Бегущему Оленю хотелось придушить этого человека. Но Большой Баффало, который нашел их и который все еще говорил на этом смешном языке, перешел на английский, чтобы сказать им, чтобы они не беспокоились, что это ни к чему хорошему не приведет.


"Я скажу тебе, к чему это приведет, Билл. Мне будет хорошо, когда я сяду в тюрьму", - сказал Бегущий Олень.


"И я тоже", - сказал Маленький Лось. И остальные тоже. Но незнакомец только ухмыльнулся в ответ на угрозы.


"Пристрели меня. Давай. Пристрели меня", - сказал он. "Если здесь есть кто-то, кто любит Ойупа больше, чем я, пусть он сейчас вышибет мне мозги. Давай".


"Ты называешь нападение на нас офиса шерифа актом любви?" - спросил Маленький Лось.


"Я не мог бы сделать тебе большего подарка. Потому что после сегодняшнего дня ты больше никогда не будешь прятаться от шерифа. Вы никогда не испугаетесь, когда увидите, как его синий пузырь мчится за вами по шоссе, или услышите его сирену. Вы созданы для того, чтобы ходить по этой земле Ойупа как ее хозяева, а не как испуганные маленькие мальчики. Вы мужчины или мальчики? Что касается меня, дайте мне свободу или дайте мне смерть ".


Незнакомец открыл свой кейс, и внутри оказалось пять совершенно новых мини-пулеметов, меньше знаменитого израильского "Узи", едва ли больше пистолетов.


"Вопрос в том, ребята, хотите ли вы жить вечно? Или вы собираетесь однажды постоять за свою мужественность? Собираетесь ли вы почтить память погибших на своем кладбище, или вы собираетесь продолжать жить как наполовину индейцы, наполовину белые, все ничтожества? Что касается меня, смерть пугает меня не так сильно, как рабство, почти так же сильно, как видеть, как мои женщины смотрят на меня сверху вниз, почти так же сильно, как проживать каждый пыльный, унылый день, как какой-нибудь маленький суслик, которому приходится прятаться при звуке шагов. Я не могу обещать вам победу сегодня, добрые воины Ойупы, но я могу обещать вам честь. И это все, что у любого из нас есть в конце ".


У музыкантов не дрожали руки, когда они тянулись к автоматам. И то, что произошло в тот день, было известно по всей резервации, да и в других резервациях, и по всей стране. Горстка бойцов Ойупа уничтожила целый отряд шерифа, а когда были посланы полицейские штата, они расправились и с ними. Они подняли знамя Ойупа, и Бегущий Олень сказал, что это лучше для всех них:


"Может быть, мы не победим в этот день, и, может быть, мы не доживем до этого дня, но мир, черт возьми, наверняка узнает, что мы были здесь".


У солдат штата тоже было автоматическое оружие и даже бронированный автомобиль. Они превосходили численностью маленький отряд и все были обучены до совершенства. Но теперь в Ойупа был дух. Маленький Лось не возражал против дискомфорта, и Бегущий Олень больше не ходил вразвалку, а двигался быстро.


Они сражались все утро и до полудня и смеялись над просьбами сдаться, издевались над предупреждениями о том, что их дело безнадежно, а к ночи к ним присоединились другие молодые люди.


В блестящей ночной атаке, разработанной Маленьким Лосем и возглавляемой Бегущим Оленем, теперь более многочисленный отряд обошел с фланга солдат штата и вынудил их сдаться, забрав все их оружие.


"Мы оставим тебя в живых, чтобы ты мог рассказывать другим, что встретил настоящего Ойупу", - сказал Бегущий Олень. Он больше не носил синие джинсы или рубашку, в которых выражалась любовь к Энид, штат Оклахома, а форму из настоящей оленьей кожи. За поясом у него был заткнут нож.


"Когда мы вернемся, мы заполним небо таким количеством вертолетов, что закроем чертово солнце", - сказал полицейский штата, разозленный тем, что они должны уступить банде преступников.


"Тогда мы будем сражаться в тени", - сказал Бегущий Олень.


Его слова и дела ойупа распространились на другие резервации. К тому времени, когда усиленные солдаты штата вернулись, их встретила небольшая армия, состоящая из разочарованных, забитых храбрецов, и на этот раз армия превосходила солдат численностью.


И Маленький Лось, предупрежденный о вертолетах, подготовил защиту от медленно движущихся целей со множеством пушек. В тот день солдаты штата храбро сражались, но ойупа были храбрее и проницательнее.


Многие погибли, но, как сказал незнакомец, "Дерево свободы полито кровью патриотов".


Они хоронили своих погибших, даже когда на маленькое кладбище на холме пришли предупреждения о том, что Национальная гвардия Оклахомы вот-вот подойдет.


Одним из погибших был Большой Баффало, или Билл Баффало, как его называли некоторое время. Его похоронили со всеми почестями, хотя и не было похоже, что он погиб в бою. На его правом виске были пороховые ожоги, а в правой руке был найден пистолет. Один из храбрецов вспомнил его последние слова.


Большой Билл Буффало продолжал повторять: "Ту когно, ту когно".


Никто не знал, что это значит, пока позже, когда все закончилось, один из учителей Буффало из Чикаго не приехал, чтобы отдать последние почести одному из своих лучших учеников за всю историю.


"С кем он разговаривал?" - спросил учитель.


"Ни с кем не разговаривал. Он смотрел на нашего друга, который вышел из костра, и просто продолжал повторять эти забавные слова. Он произнес их, а затем приставил пистолет к его голове. И бах. Нажал на курок", - сказал свидетель.


"Его слова на латыни. И они означают "Я знаю тебя. Тебя я знаю".


"Ну, стреляй", - сказал один из других храбрецов, прислушиваясь. "Это хорошо. Потому что здесь его больше никто не знает".


Благодаря лидерству незнакомца и их собственным хорошим боевым навыкам и мужеству, ойупа в тот день одержали первую победу индейцев над федеральными войсками со времен битвы при Литл-Биг-Хорн. Но к этому времени другие племена были готовы присоединиться, потому что на этот раз слово было в воздухе:


"На этот раз мы можем победить".


В Вашингтоне новости были мрачными. Целая дивизия Национальной гвардии, одна из лучших в стране, оснащенная самым современным снаряжением, потерпела сокрушительное поражение в Оклахоме. И не только это, но и то, что численность индейского отряда росла с каждым днем по мере продвижения на север. Это нужно было остановить.


Проблема заключалась в том, что американцы сражались бы с американцами.


"Если мы победим, мы все равно проиграем", - сказал Президент. "Мы должны найти способ остановить это без войны", - сказал министр внутренних дел.


"Если бы вы могли увеличить наш бюджет", - начал министр обороны.


"Что, черт возьми, вам осталось купить?" - рявкнул президент, удивленный тем, что Министерство обороны все еще хотело тратить больше денег, хотя каждый месяц на это уходил валовой национальный продукт большей части остального мира.


"Мы могли бы сформировать исследовательский закупочный комитет для поиска новой технологии".


"У нас достаточно технологий. Нам нужна тихая победа без сражения", - сказал Президент.


"Невозможно. Таких вещей не существует", - сказал министр внутренних дел.


"Мы могли бы купить такую", - сказал министр обороны.


"От кого?" - спросил Президент. Он был известен общественности как дружелюбный человек, не заботящийся о деталях. Но каждый член кабинета знал, что он твердо и четко разбирается в фактах, и хотя он никогда не злился перед телевизионными камерами, он, безусловно, мог проявить гнев на этих заседаниях.


В кабинете воцарилось молчание.


"Благодарю вас, джентльмены. Это все, что я хотел знать", - сказал он, отпуская их. Затем он пошел в спальню в Белом доме и в нужное время достал красный телефон из ящика бюро. Ему не нужно было набирать номер. Как только он снимал трубку, раздавался звонок. На этот раз он не услышал обнадеживающий голос, говорящий, что обо всем позаботятся, что нет стены, которая представляла бы препятствие, или элиты убийц, которая представляла бы угрозу. На этот раз, обратившись к самому мощному и самому секретному органу принуждения Америки, он ошибся номером.


## Глава 2


Его звали Римо, и не было никаких причин, по которым он не мог бы справиться с простым телефонным соединением так же хорошо, как любой другой парень. Это был просто вопрос подключения одного разъема к другому. То, что для этого нужно было пройти мимо сторожевых собак и преодолеть один из самых современных периметров обороны в мире, не имело значения. Это все еще была простая связь.


"Ты вставляешь красную розетку в красную розетку. Мы покрасили ее в красный цвет, чтобы ты не забыл", - сказал ему Гарольд В. Смит.


На линии прямого доступа из Белого дома возникла проблема, и Смит опасался, что президент не сможет дозвониться, не подвергнувшись риску с помощью какого-нибудь нового электронного устройства, поступившего в продажу широкой публике. Там было так много электроники для частного подслушивания, что для организации стало проблемой сохранить в тайне свои секретные телефонные звонки. Сама должность президента могла быть разрушена, если бы когда-нибудь обнаружилось, что организация, столь противоречащая законам страны, использовалась для защиты тех самых законов. Произошла бы катастрофа, если бы о ее существовании узнали другие, кроме небольшой группы, которая ее составляла.


Поэтому требовался более безопасный доступ к телефону.


Как объяснил Гарольд В. Смит, глава организации с лимонным лицом, Римо должен был представить звуковые волны как две гигантские подушки, заключающие в себе мир. Подслушивание Америки и России. Место, где они встретились, создало абсолютно идеальную интерференционную картину. Если бы организация могла создать свою передающую базу в этом районе простым подключением одного шнура к станции мониторинга там, тогда президент мог бы пользоваться своим красным телефоном, не опасаясь, что его кто-нибудь подслушает.


Проблема заключалась в том, что станция наблюдения находилась на Кубе, прямо в ее наиболее сильно укрепленном районе, недалеко от американской базы в Гуантанамо. Там кубинские силы специального назначения практиковались в прорыве американской обороны, а затем в отступлении. Проникнуть на станцию мониторинга, чтобы отремонтировать телефонные линии в зоне перекрытия, было бы все равно что плыть сквозь поток приближающихся людей, самых подготовленных людей на Кубе.


"Позвольте мне прояснить ситуацию", - сказал Римо. "Красный штекер в красную розетку".


Смит кивнул. Они находились на маленьком патрульном катере недалеко от побережья Флориды. Они встретятся, если все пройдет хорошо, в Пуэрто-Рико после выполнения задания. Несмотря на то, что было душно, Смит все еще был в своем сером костюме-тройке.


"И синий провод к синему разъему. Мы знаем, что российский разъем синего цвета. Они всегда покрывают свои разъемы в такого рода установках синим цветом. Это специальный металл, не подверженный коррозии. В Карибском бассейне все подвержено коррозии. Русские разместили свою станцию над старой американской станцией мониторинга. Не беспокойтесь об электронике. Она будет работать. Просто зайдите на станцию с оборудованием. А потом уходи так, чтобы они не узнали, что ты когда-либо был там. В этом проблема. Мы подключаемся к этому делу. Они должны думать, что все работает нормально. Ты можешь это сделать?"


"Красное на красное", - сказал Римо.


"Входить и выходить незамеченным, через волну их спецназа?"


"И синее в синем", - сказал Римо. Он посмотрел на синий провод. Ничего особенного, не длиннее девяти дюймов, с прикрепленным крошечным электродом. А красный штекер казался совсем как обычная розетка. Он держал их обоих в одной руке.


"Через волну их спецназа, без того, чтобы они знали, что вы когда-либо были там", - повторил Смит.


"Красное на красное. Синее на синее. Должно быть легко", - сказал Римо.


"Если они узнают, что ты там был, все дело провалено", - сказал Смит.


"Я поставлю красного первым", - сказал Римо.


И он помнил об этом, ожидая сумерек, чтобы проскользнуть в небольшой овражек прямо под пулеметным гнездом морской пехоты на внешнем краю военно-морской базы Гуантанамо. Он мог бы сказать морским пехотинцам, что друг собирается прорваться через их позиции, но их помощь, вероятно, послужила бы только для предупреждения другой стороны.


Еще не совсем стемнело, когда его мягкие шаги стали мягче, он не давил на землю, а подружился с ней, чувствуя ритмы влажного карибского воздуха, тишину земли, влагу на своей коже и насыщенный запах зеленых джунглей вокруг себя.


Он не был человеком, пробирающимся мимо морских пехотинцев, он был частью среды, в которой они работали. Он был воздухом, который они ощущали, землей, по которой они ходили, звуками джунглей, частью всего этого. И, будучи частью, они его не видели. Одному сержанту показалось, что он видел, как прошла тень, но тени, особенно в сумерках, были повсюду. Что они действительно услышали, так это шорох за спиной другого батальона кубинского спецназа, начинающего наступление.


Они подходили близко, как бы атакуя, так близко, что могли разглядеть лица даже при слабом освещении, а затем в последнюю минуту отступали.


Этим вечером джунгли гудели, когда полторы тысячи кубинцев двигались так тихо, как только могли, к американскому периметру. Они двигались вперед и они отступали, и сквозь них проходил человек, который сливался с джунглями более полно, чем любое из обитающих там животных. И они закончили свое упражнение, так и не узнав, что человек просто прошел мимо них.


Римо нашел станцию наблюдения, как ему и было сказано, там, где ему было сказано, и он легко определил местонахождение охранников по их передвижениям. Он был спокоен внутри себя, той тишиной, которая не прислушивается к звукам, но позволяет телу не напрягаться, тем самым делая больше, чем просто не издавая звуков, становясь тишиной, которая делает все остальные звуки, какими бы тихими они ни были, четкими. По шуму он знал, где находятся охранники, как быстро они ходят, или, если они сидели, по их дыханию, насколько они бодры. И он просто двигался там, где их не было.


И он нашел нужную комнату, и он нашел красную розетку. И все прошло бы идеально, если бы рядом с красной розеткой не был красный провод. И Смит не сказал ему о красном проводе.


"Без паники", - сказал он себе. Он воткнул красную розетку в красную вилку. Его худощавое тело и резкие черты лица, казалось, сливались с темнотой даже машин установки. Выделялись только его толстые запястья, выглядывающие из-под темной облегающей рубашки, надетой поверх темно-серых брюк. Он носил мокасины, потому что ему никогда не нравилась тесная обувь на ногах. Они нарушили чувствительность его подошв.


Красная вилка выглядела нормально. Он услышал, как один из охранников прошел по ближайшему коридору. Он приближался к комнате. Синий провод. Римо поискал синий провод в аппарате, который описал Смит. Он нашел это. Синий провод к синему проводу. Он присоединил синий провод.


Выполнено. Он сделал это. Но почему все вспыхнуло? И почему он слышал, как какая-то женщина в Омахе разговаривала с президентом Соединенных Штатов? По крайней мере, это звучало как Президент.


"Смит? Это ты?"


"Извините, это Мэрион Килстон. Я из Бюро соседей Омахи. Сегодня я предлагаю новый набор для знакомства с соседями".


"Не Смит?"


"У нас нет Смита, хотя вы могли бы подумать, что у нас будет, это такое распространенное имя, вам не кажется? Кто это? Вы говорите совсем как президент".


Линия оборвалась. Римо вытащил красную вилку и увидел, что латунные штыри искривлены. Очевидно, они не входили в розетку. Он посмотрел еще раз. Это была не розетка. Она была красной, но это была не розетка. На ней была русская надпись. Она была похожа на розетку. Она была вроде круглой. Но это была не розетка.


Проблема заключалась в том, что, когда вы использовали человеческое тело в соответствии с его космической правильностью, вы высвобождали потрясающие силы разума во вселенной. Скорость и мощь снова стали чем-то другим. Они стали знанием. В этом и заключалась суть всех тренировок, чтобы тело и разум знали. К сожалению, когда у кого-то возникали трудности с электрическими приборами, или, если уж на то пошло, с любыми приборами от тостеров до прессов для чеснока, при таком питании оставались вилки, похожие на медные ириски. Если бы убийство русского, который повесил эту надпись на монитор, который очень походил на розетку, помогло бы, подумал Римо, все было бы в порядке. Двух русских или десяти было бы в порядке. К сожалению, поблизости не было русских, и причинение вреда изначально не принесло бы большой пользы. И тут Римо заметил две темные вертикальные прорези в маленьком красноватом кусочке пластика в верхней части машины. Розетка!


Римо взял двумя пальцами измельченную латунную массу на конце гнезда и медленно, медленнее, чем могло воспринять большинство людей, позволил своим пальцам прикоснуться к латуни, ощутить мягкий желтоватый металл, очень медленно перемещая его части, нагнетая в нем жар, растирая, а затем быстрее, так что едва было видно, как его пальцы растирают желтый металл в липкую массу, которую он расплющивает, формует и переделывает в латунные зубцы по мере того, как она затвердевает.


"Вот", - пробормотал Римо и с размаху вставил его прямо в настоящую розетку, и искр не было. Он был внутри. Он сделал это. Сам.


Жесткая кожа, потертая о бетонный пол. Рука охранника была на спусковом крючке позади Римо, и хотя Римо хотел остаться и полюбоваться своей работой - он был уверен, что соединение было правильным, и так гордился, что все сделал правильно, - если он позволит охраннику выстрелить, одна из пуль может попасть в механизм, сделав его соединение бесполезным. Кроме того, он должен был убедиться, что никто не узнает, что он там был.


Он не отпрыгнул назад, но позволил своему телу упасть назад, так что это не выглядело так, как будто он прыгает с ног, а на самом деле врезался в защитника. Движение было обманчивым. Охранник увидел мужчину, стоящего к нему спиной, навел пистолет, прежде чем приказать незваному гостю поднять руки.


И затем злоумышленник набросился на него с пистолетом охранника, занесенным над его головой, и что-то явно медленное, но достаточно быстрое, чтобы причинить невероятную боль, сильно ударило охранника в живот и перерезало позвоночник, и мир погрузился во тьму.


Римо выкатил охранника и его пистолет из комнаты к следующему посту охраны, где, держа охранника за запястья, затеял драку с другим охранником, прикрываясь телом убитого. Пощечина, удар. Старый способ ведения боя. Римо переместил руки мертвого охранника перед живым, сбивая этого охранника с толку, заставляя его сражаться, а затем он нажал на спусковой крючок один раз и бросил тело в сопротивляющегося охранника, сбив его с ног и позволив ему с боем освободиться от трупа. Они сообщали, что мертвый впал в неистовство, а живой отбился от него и убил. Выстрел, конечно, привлек бы внимание других, и возникло бы замешательство, и никто никогда не подумал бы, что в комнату наблюдения с идеальной, красивой вилкой, вставленной точно в розетку, когда-либо входил американец.


Когда люди что-то расследовали, им нужен был ответ. Это не обязательно должен был быть правильный ответ. В крупных организациях, таких как армии, это должен был быть только приемлемый ответ. Никто не собирался верить, что кто-то на народно-освободительной станции мониторинга начал драку, используя труп, а затем сбежал незамеченным. Было гораздо проще поверить, что один охранник был вынужден подчинить другого и в процессе убил его. То, что у проигравшего был смещен межпозвоночный диск, было бы замалчиваемо.


Это вызвало бы вопросы. А армии никогда даже не отвечали на вопросы, не говоря уже о том, чтобы задавать их.


Таким образом, Римо вспомнил из своих уроков мудрость об армиях, уходя в ночь со станции наблюдения, как будто его никогда здесь не было. Армии, как это было записано в истории Синанджу, никогда не менялись. Отличались только названия и флаги.


Прошло много времени с тех пор, как он читал историю синанджу, думал Римо, возвращаясь через американские позиции и появляясь на вертолетной площадке, где, по словам Смита, для него будет организован транспорт. Прошло много времени с тех пор, как его смерть была инсценирована, чтобы организация могла иметь руку-убийцу без отпечатков пальцев ни в одном досье, человека, которого не хватятся, сироту, мертвеца для организации, которая, как предполагалось, не существовала, одного человека, служащего ее рукой-убийцей. И поскольку там был только один человек, его пришлось обучать особым образом, способом, превосходящим все, что когда-либо знал белый человек.


Во время этого обучения он стал кем-то другим. Он стал Синанджу, солнечным источником всех знаний о человеческой силе, домом Мастеров синанджу. По своему духу он был такой же маленькой рыбацкой деревушкой в Западно-Корейском заливе, как и Римо Уильямс, бывший полицейский, американец.


Он думал об этом, когда специальный вертолет, замаскированный на ночь, приземлился на вертолетной площадке базы. Было слышно, как пилот говорит командиру взлетно-посадочной площадки, что он должен кого-то забрать, а командир возражает, что ему не говорили ни о каком таком человеке.


"Мы на окраине Кубы, приятель. Никто не входит сюда и не выходит отсюда без документов", - сказал командир.


"Мне сказали, что он будет здесь".


"Кем?"


"Не могу сказать".


"Да, хорошо, ты берешь эти письма ЦРУ, или АНБ, или какие там еще письма, которыми ты хочешь замаскировать своих шпионов, и запихиваешь их куда-нибудь. Это место охраняется морскими пехотинцами США. Никто не проходит ".


"Прошу прощения", - сказал Римо, выходя из-за спины командира вертолетной площадки и забираясь в вертолет.


"Ты голубой ангел-зебра?"


"Может быть. Что-то в этом роде", - сказал Римо. "Я не знаю".


"Ты тот самый. Они сказали, что ты не будешь знать свой код".


"Кто это "они"?" - закричал командир вертолетной площадки.


"Они никогда не говорят", - прокричал в ответ пилот вертолета, взлетая в ночь. Вверху огни истребителей, прикрывающих флот и базу, слабо соперничали со звездами.


Римо откинулся на спинку сиденья, скрестил руки и ноги и погрузился в то тихое место, которое теперь было его сном. Он чувствовал запах горящего топлива и даже новых заклепок в вертолете, но он сосредоточился на звездах, клочках чистого воздуха и своей собственной кровеносной системе. И они были хороши, все хороши.


Когда вертолет приземлился, над Карибским морем занимался кроваво-красный рассвет, обнажая маленькие оштукатуренные виллы пуэрто-риканского курорта Флора-дель-Мар. Римо мог разглядеть поля для гольфа, теннисные корты и плавательные бассейны. Он повел пилота к маленькой вилле, расположенной на берегу канала. Рыболовные суда с высокими капитанскими гнездами покачивались вдоль канала, как большие белые жирные чайки, севшие на мель.


Римо выскочил из вертолета до того, как он полностью приземлился. Он направился к звуку, похожему на тихий писк раненой птицы, на такой высокой ноте, что несколько местных собак, больше похожих на крупных грызунов, чем на клыков, бродили вокруг в тихом безумии в поисках источника звука.


Римо знал, откуда она исходит. Он даже знал слова. Зов был приветствием солнцу, и когда он вошел на виллу, звуки стали громче, а затем прекратились.


"Ты принес рис?" - раздался писклявый голос.


"Я забыл, папочка", - сказал Римо. "Я решал эту проблему с электроникой".


"Лучше тебе изучить синанджу, чем провода и лампочки. Оставь это для белых и японцев".


"Я белый. Кроме того, корейцы сейчас тоже увлекаются электроникой".


В гостиной худощавый мужчина с прядями седых волос, свисающих на уши, печально покачал головой. Он сидел лицом к солнцу в великолепном золотом кимоно рассвета, с драгоценными желтыми нитями, создающими узоры великолепного утра над корейскими холмами вокруг Синанджу.


"Делать что-то хорошо делает человека особенным. Делать что-то лучше всех остальных - значит быть единым синанджу. Но быть синанджу означает находиться в постоянном состоянии становления, ибо то, что не движется к чему-то, движется от этого ". Так говорил Чиун, действующий мастер синанджу, Римо, который когда-то был его учеником, но теперь тоже стал Мастером.


"Я не собираюсь снова читать историю синанджу", - сказал Римо.


"А почему нет, могу я спросить?"


"Потому что я совершил последний переход. Теперь я Мастер. Я люблю тебя, Маленький папа. Ты величайший учитель в мире, но я не собираюсь читать эту чушь о том, как Синанджу спасали мир от эпохи к эпохе только потому, что мы были наемными убийцами ".


"Не убийцы. Ассасины. Плохой вирус - это убийца. Автомобильная авария - это убийца. Солдат, стреляющий из пистолета, - это убийца. Но убийца монаха - это сила, выступающая за мир и справедливость ".


"Как мы можем бороться за справедливость, Маленький отец?"


"Нам платят, и мы поддерживаем деревню Синанджу, полную подлых неблагодарных, конечно, но это наши люди".


"Как это справедливо? Мы идем к тому, кто предложит более высокую цену".


"Было бы справедливее предложить меньшую цену?" - спросил Чиун с восхитительным хихиканьем.


"Это то, что я сказал. Наемные убийцы".


"Это, - сказал Чиун, - грязная ложь. Если бы вы прочитали историю Синанджу, вы бы это увидели. Но нет. Ты узнаешь, как обстоят дела, но ты не узнаешь причины вещей ".


"Вы думаете, Иван Грозный в России вершил правосудие? Он убивал людей за то, что они носили неподходящую одежду".


"Клеветники на его имя на вашем Западе разрушили его прекрасную репутацию. Он был самым справедливым царем".


"Да? Как?"


"Он платил вовремя, и платил хорошим золотом. Никто в Синанджу никогда не голодал из-за того, что Иван справедливый не заплатил своему убийце из Синанджу".


"Во всяком случае, никто никогда не голодал. Вы никогда не использовали дань. Они просто скапливались в том большом забавно выглядящем здании на холме. Это был просто предлог накопить еще больше богатства".


"Сокровище Синанджу, копишь?" Чиун издал страдальческий крик, обращенный к самым небесам над этим небом нового мира. Мастер Синанджу, белый человек, которого он обучал, назвал священное сокровище Синанджу, заработанное за четыре тысячелетия, сокровищем. "Кроме того, - сказал Чиун, - все это было украдено".


"Не поднимай эту тему снова. Америка более чем утроила свою золотую дань, просто чтобы загладить свою вину перед тобой".


"Это никогда не загладит вину ни передо мной, ни перед Домом Синанджу. Пока ты спасал мир, мир, который никогда ничего для тебя не делал, ты позволил мне одному искать сокровище".


"Да, хорошо, где был бы Синанджу, если бы погиб мир?" сказал Римо.


"Миру всегда приходит конец из-за того или иного обстоятельства, так ты говоришь. Но это всегда продолжается", - сказал Чиун.


"И синанджу тоже", - огрызнулся Римо.


"Потому что мы все делаем правильно. Мы чтим сокровище. Пропали монеты и драгоценности Александра - белого человека, но определенно великого - статуэтки из такого тонкого фарфора, такой изысканной работы, что императоры династии Мин дарили их только своим сыновьям и, конечно, нам, Синанджу, их дому ассасинов; драгоценные камни великого фараона стоимостью в целые страны; дань уважения всех веков. Закончилась ".


"А как насчет американского золота, которым оплачиваются мои услуги моей стране?" спросил Римо.


"Да. Золото. Это все, что может предложить Америка. Еще. Лучше не бывает. Это все, что она знает. Все больше и больше, но никогда не то, что делает цивилизацию замечательной ".


"Это привело меня в синанджу, Маленький отец".


"Я отдал тебя синанджу", - сказал Чиун.


В этом пункте Чиун был во многом прав. Они оба отдали Римо синанджу, но признавать правду в споре было все равно что сражаться, затаив дыхание. Человек терял всю власть. Итак, Римо проигнорировал замечание и вышел за рисом, а когда вернулся, то обнаружил, что Гарольд В. Смит ждет его с Чиуном.


"Я мог бы поклясться, что получил это прямо на Кубе", - сказал Римо.


"С этим проблем нет", - сказал Смит. Он сидел на диване в маленькой гостиной, пока Римо готовил рис на открытой кухне у входа в квартиру. Двери были закрыты, но Римо знал, что у Смита достаточно современной электроники, чтобы сообщить им, если кто-то подслушивает. Как однажды сказал Римо, Смит, вероятно, мог сказать, если кто-то думал подслушать. Чиун оставался в позе лотоса, его длинные ногти изящно покоились на коленях, спина прямая, тело в единстве с самим собой, так что в гостиной с кондиционером он выглядел более уместным, чем любая мебель.


"Корейцы очень хорошо разбираются в электронике", - сказал Чиун. "Я обучал его".


Римо проигнорировал замечание.


"У нас в Оклахоме складывается странная ситуация. Ну, на самом деле, по всей Америке", - сказал Смит. "Банда индейцев ойупа вышла на тропу войны".


"Я полагаю, они в меньшинстве", - сказал Римо. "У вас действительно есть армия".


"Армия", - усмехнулся Чиун. "Армия - это совокупность человеческих недостатков и плохой дисциплины, умноженных на тысячи".


"В этой ситуации армия была бы бесполезна", - сказал Смит.


"Ага", - сказал Чиун. "Если бы только твоя мудрость могла передаться Римо".


"Президент не хочет видеть, как американцы убивают американцев", - сказал Смит.


"Тогда ему следует держаться подальше от наших городов", - сказал Римо. Чиун заметил по-корейски, насколько это верно, но предостерег Римо от откровенных разговоров со Смитом, которого Чиун настоял называть "Император Смит", поскольку тот отдавал дань уважения Синанджу.


Изречение из восьмидесятого свитка пятого Мастерства Великого Ги, взятое в комментарии у Младшего Ги, было:


"Честность по отношению к императору со стороны его убийцы подобна тому, чтобы держать меч за лезвие, а не за рукоять. Это может только навредить убийце".


Римо ответил по-корейски, что он знает этот отрывок и что честный разговор со Смитом облегчает работу, а не усложняет ее.


Чиун ответил, что то, что может показаться простым, в долгосрочной перспективе всегда оказывается сложнее.


Смит сидел в прохладной гостиной курортной виллы со своим портфелем на коленях, слушая, как Римо и Чиун болтают по-корейски, как будто его там не было. Голоса усилились, и Смит понял, что он слышит спор.


Он попытался прервать, но Чиун и Римо сказали ему подождать минутку. Когда Римо и Чиун наконец с отвращением отвернулись друг от друга, Смит сказал:


"У нас проблема. Эта маленькая банда индейцев сначала разгромила офис шерифа, затем полицию штата, а теперь Национальную гвардию Оклахомы".


"Национальная гвардия Оклахомы - это что-то вроде армии, папочка", - объяснил Римо.


"Чего можно ожидать от армии, кроме как проиграть битву?" - сказал Чиун. "В конце концов, чертовы колеса никогда не проигрывают сражений".


"Они бы так и сделали, если бы их производили в Корее", - сказал Римо.


"Не спорь в присутствии императора", - сказал Чиун, переходя на корейский.


"Я не спорю", - сказал Римо по-английски.


"Я думаю, что да, Римо", - сказал Смит.


"Когда мне понадобится твое мнение, я спрошу его, Смитти. Это личное".


"Как ты можешь так разговаривать с дураком императора?" - спросил Чиун по-корейски. "Ты еще больший дурак. Ты ведешь себя как белый. Все, что приходит тебе в голову, срывается с твоих губ".


"Это называется честностью, Папочка", - сказал Римо по-английски.


"Ужасно запутанно слышать только одну сторону спора", - сказал Смит.


"Мы в замешательстве, о милостивый император, из-за того, что мы приносим какие-либо неприятности тебе, кто сам по себе безмятежен".


"Что ж, спасибо. Я, конечно, не хотел бы вмешиваться во что-то личное между вами двумя. Но у нас проблема. Индийская группа превратилась в армию. Она продвинулась вплоть до Дакот и теперь стоит лагерем у Литл-Биг-Хорн, места великой победы индейцев над Джорджем Армстронгом Кастером ".


"Резня", - сказал Римо.


"Армии всегда устраивают резню. Ты думаешь, они способны на убийство?" - спросил Чиун, оправдываясь. "Чтобы совершать убийства, нужен наемный убийца".


"Совершенно верно", - сказал Смит. "Поэтому мы хотели бы, чтобы эта армия была обездвижена устранением ее лидера, который, очевидно, является руководящей силой, стоящей за этим. Это как армия из ниоткуда, мощная, хорошо обученная армия с боевым духом, который редко встретишь в наши дни ".


"Ты правильно решил, о император Смит. Ибо королевству с хорошим убийцей нужна небольшая армия, а королевству с великими убийцами армия может вообще не понадобиться".


В этот момент Чиун предположил, что, возможно, новая дань уважения синанджу должна основываться на процентной доле американского оборонного бюджета. Он слышал, что это составляло более одного триллиона в год, и это было возмутительно, если учесть, что за, скажем, четыреста миллиардов долларов в год, всего лишь четыреста миллиардов, Смит мог говорить о серьезном и масштабном обновлении служб наемных убийц - не то чтобы Смит и Америка не получали абсолютного лучшего, как сейчас.


"Он не собирается выкладывать четыреста миллиардов долларов, Папочка; кроме того, что бы ты с ними сделал?"


"Замените пустую казну, которая так позорит мое Мастерство. Ни один другой Мастер Синанджу не потерял столько, сколько медной монеты, в то время как я, из-за моего небрежного отношения к своему ученику, из-за того, что я взял на себя смелость привести белого в Дом Синанджу, теперь остался как нищий с пустой казной ".


"Эй, прекрати эти "белые" штучки. Я знаю, как было потеряно сокровище. Северокорейское разведывательное управление пыталось обманом заставить вас убить за это и украло сокровище, чтобы скормить его вам обратно, как будто они напали на след вора. Я знаю, что произошло. Ее украли корейцы, а не белые ".


"Один заблудший дурак. Одно гнилое яблоко не делает бочку".


"Он покончил с собой, чтобы вы никогда не нашли это. Разговор о гнилом", - сказал Римо. Теперь они оба говорили по-корейски, и Смит поднял руки и попросил их извинить его. Последние слова, которые он услышал, были на английском: Чиун обещал развалить индийскую армию таким образом, чтобы прославить Смита, а Римо обещал, что лидеры уберутся с дороги в кратчайшие сроки.


Именно за этим и пришел Смит.


* * *


Мили и мили грузовиков и орудий ждали возле Литтл-Биг-Хорн начала атаки. Только на этот раз индейцев окружила американская армия, а не наоборот, и генерал Уильям Текумсе Буэл ждал приказов из Вашингтона.


Какая ирония, подумал он, что в этой новой битве при Литл-Биг-Хорне не будет лошадей. Его отец был старым кавалеристом - хотя даже во времена его отца кавалерия означала танки, а не лошадей, - и его дед и прадеды были такими же. На самом деле, первый Буэл, выступавший за США в синей форме, был убит в Литл-Биг-Хорне. И хотя генерал Бьюэл публично заявлял, что не желает вреда невинным, в глубине души он не мог не думать: "Теперь мы сравняем счет".


Он разместил свою тяжелую артиллерию за своими полугусеничными машинами, которые находились позади его танков. Танки должны были идти впереди. Пехота должна была отступать. И если Ойупа хотели сражаться, что ж, тогда он ничего не мог с этим поделать. Они будут сражаться. И они умрут. Как раз накануне вечером он оставил открытыми две дороги, чтобы молодые индейцы, предвкушающие славу окончательной победы над белыми армиями, могли присоединиться к ойупа.


Он слышал их барабаны и песнопения всю ночь. До него доходили слухи, что с ними появилась новая великая сила, что, наконец, с ними великие духи и они могут сокрушить белого человека раз и навсегда.


"Позор, что члены нашего общества могут чувствовать себя настолько отчужденными, чтобы выражать подобные чувства", - публично заявил генерал Бьюэл. Про себя он планировал втоптать ублюдков в грязь Дакоты гусеницами своих "Паттонов". Он сожалел только о том, что, вероятно, не сможет позволить артиллерии долго калечить их. Он нападет на рассвете, подойдет пятью колоннами, и там, где они встретятся, будет последний живой индеец. Генерал Бьюэл прикончит его лично. Может быть, выстрел в живот и смотреть, как он корчится, вероятно, так же, как корчился его собственный предок.


Затем он представлял людей к награждению медалями и произносил замечательную речь о том, какой ужасной была война, возможно, добавляя чувство, что из этой ужасной битвы все человечество могло бы научиться хорошо жить вместе.


В ту ночь он не спал. Как раз перед тем, как все колонны начали движение, ему позвонил президент напрямую.


"Билл, - сказал Президент, - у меня для тебя хорошие новости".


"Что?" - осторожно спросил генерал Бьюэл.


"Я думаю, мы можем остановить это без кровопролития".


"Хорошо", - сказал генерал Бьюэл срывающимся голосом. "Как мы собираемся это сделать?"


"Просто не открывайте огонь и ждите результатов. У меня все под контролем".


"Могу я узнать, как, сэр?" - спросил генерал Бьюэл.


"Нет", - сказал Президент.


"Как вы говорите, сэр", - сказал генерал Бьюэл. "Но эти индейцы кажутся довольно враждебными. Мне бы не хотелось занимать оборону в этом случае, господин президент, сэр".


"Я гарантирую, что обо всем позаботятся", - сказал Президент.


"А если это не так?"


"Ах, но так всегда бывает", - сказал Президент.


"Возможно, я смогу оказать некоторую помощь".


"Им не нужна помощь. Обо всем позаботились".


"Очень хорошо", - сказал генерал Бьюэл и, смеясь, повесил трубку. Он знал, что последний экипаж, пытавшийся проникнуть на тесный индейский бивуак, оказался привязанным к дереву с перерезанным горлом. Он дал бы президенту время до полудня, а затем открыл бы огонь. Сражение в полдень, подумал он.


Это было бы похоже на ад в этих холмах Дакоты. Солнце было бы прямо над головой, и сражающиеся всегда потребляли больше воды, так или иначе. Он отгонял бы их от берега реки. Он загонял их в маленькую долину без воды, а затем позволял им страдать под солнцем, как, должно быть, страдал его прадед на этих самых холмах много лет назад.


## Глава 3


Это был долгий путь от Оклахомы до Дакоты, но, как сказал незнакомец:


"К мужеству всегда долгий путь".


В нем всегда было столько смысла, как раз когда кто-то был готов все отменить. В конце концов, как могла небольшая группа индейцев победить правительство Соединенных Штатов сегодня, когда шансы были еще хуже, чем сто лет назад? Но он указал, что шансы никогда не были хорошими в начале победы, только в конце.


Студент-инженер из колледжа в Айове указал, что это абсолютная бессмыслица. Он был индейцем равнин, который чувствовал себя подавленным учебой и просто присоединился к делу, чтобы сбежать. Он был готов сражаться бок о бок со своими братьями, но он не собирался верить в чушь.


"Оглянитесь вокруг. Вот где настоящая армия США. У них танки на много миль вглубь, а за ними пехота, а за ними артиллерия. Мы не заманиваем их в ловушку, как сто лет назад. Они заманивают нас в ловушку".


"Мы побеждали их раньше", - сказал один храбрец.


"Кастер был в меньшинстве. Тогда у нас были цифры. Теперь они их получили ".


И некоторые молодые люди, которые думали, что будут только победы и слава, внезапно передумали.


"Я думал, они всегда превосходили нас численностью, но мы победили их, потому что были храбрее, чище, ближе к земле. Но в конце концов их численность одержала верх".


"Мы превосходили их численностью в битве при Литл-Биг-Хорне. Кастер был тем, кто проявил безрассудную храбрость. Вот почему он погиб, а мы нет".


Откровение угрожало посеять панику в новой индийской армии, но, как всегда, незнакомец, казалось, смог все изменить.


Он отметил, что израильтяне почти всегда были в меньшинстве, но они регулярно побеждали. Студент-инженер отметил, что они были лучше подготовлены. Насколько хорошо прошла подготовку эта новая армия?


"Ее учили ее отцы. В ней есть правота своего дела. Другие, возможно, захотят провести время, играя с оружием, но индийская нация и так потратила слишком много времени впустую. Вы бы не жили сегодня в резервациях, если бы не ждали слишком долго. Что вы теряете? Пикапы белого человека? Виски белого человека, которое сводит вас с ума? Тебе нечего терять, кроме своего позора ".


Незнакомец в костюме был великолепен, даже лучше, чем тогда, в Оклахоме, вынуждены были признать Маленький Лось и Бегущий Олень. Он мог завладеть кем угодно и заставить его захотеть броситься прямо под дулом пистолета.


К этому времени они решили, что незнакомец, должно быть, индейский дух, вернувшийся, чтобы помочь им в их борьбе. В конце концов, он действительно появился в священном огне, и священный огонь погас, когда он появился. Он действительно пришел с пением шамана. Похоже, он действительно обладал какими-то совершенно особыми способностями. Он никогда не уставал и знал, кто такой каждый.


Вопрос был в том, какой индейский дух? И ответом было спросить знахаря, смогут ли они его найти. Но каким-то образом незнакомец узнал об их тревогах и отвел их в сторону как раз перед большим сражением с федеральными войсками, даже когда солнце поднималось над равнинами Дакоты, даже когда танки на холмах заставляли дрожать землю, а полугусеничные гусеницы создавали пыльные бури, которые выглядели как конец света.


"Послушайте", - сказал он, его лицо почти сияло от радости. "О чем вы, ребята, беспокоитесь? Вас волнует, кто я? Помогло бы вам узнать, кто я? У меня есть свои потребности и любовь, как и у всех вас. Я во многом похож на всех вас. Может быть, с вами, ребята, я нашел место, которого у меня давно не было. Что бы это ни было, знайте это превыше всего: я с вами в вашей войне ".


"У тебя есть имя?" - спросил Маленький Лось. В руке у него был планшет. Он собирался пропустить первые волны танков в центр, а затем прорваться по американскому шоссе и попытаться зайти федеральным колоннам в тыл. Незнакомец думал, что это блестящий план. Маленький Лось обнаружил, как и предсказывал незнакомец, что он, в конце концов, военный гений. Если бы на войнах не погибало так много людей, он хотел бы сражаться с одним в неделю.


"Какое название ты бы хотел?"


"У тебя их больше одного?" - спросил Бегущий Олень.


"Конечно, но в последнее время у меня ее не было. Я думаю, что у вас, замечательных парней, должно быть свое имя для меня. Ваше особое имя".


"Мы спросили твое имя. Сейчас не время для игр", - отрезал Маленький Лось. За последние несколько недель он стал бесцеремонным, эффективным лидером, и ему больше не нравилось тратить время впустую. Терять время было все равно что терять саму жизнь, особенно когда вот-вот должна была начаться крупная битва.


"Арисон", - сказал незнакомец. "Зовите меня мистер Арисон. И я старый друг Ойупа".


"Что ж, ты определенно нужен нам сейчас", - сказал Маленький Лось, возвращаясь на свой командный пункт, к своим новым командирам взводов, ко всем храбрецам, которые надеялись на него теперь, когда их судьбоносный час был близок. Ему это нравилось.


Чиун был хуже, чем когда-либо. Это было нечто большее, чем просто жалобы. Римо никогда раньше не видел, чтобы он нападал на мебель и механизмы. Собирая вещи, он сломал стирально-сушильную машину, которая шла в комплекте с виллой во Флора-дель-Мар. Он сказал, что он не прачка. Он разнес в клочья кондиционер. Он отправил телевизор в полет пять раз, пока, наконец, не закончил тем, что выбросил осколки в дымящийся канал за пределами их оштукатуренного жилища.


Потребовалось пятнадцать тележек для гольфа, чтобы перевезти чемоданы Чиуна в лимузин в аэропорту. Регистрационная служба курорта потеряла их аккаунт и подумала, что они могут заставить Чиуна ждать.


Он просто ушел. Они совершили ошибку, послав за ним менеджера. Чиун оставил менеджера.


"Ты не можешь удержать кого-то. Это называется рабством", - сказал Римо. "Я понесу чемоданы".


"Я дал тебе синанджу не для того, чтобы ты стал рабом", - сказал Чиун.


"Ты должен вернуть управляющего. Он не твой. Это воровство".


"Они послали его. Он мой".


"Что случилось?"


"Ты читал историю Синанджу? Ты изучал звезды? Разве ты не знаешь, что не так?"


"Нет", - сказал Римо.


"Тогда почитайте нашу историю. По крайней мере, вы не позволили их украсть".


И тогда, в Южной Дакоте, в аэропорту, Чиун, казалось, зашел слишком далеко, даже для Чиуна. Он отказался выезжать со стоянки, не позволил ни одной машине проехать мимо него и огляделся, готовый сразиться с миром. "Вот. Даже здесь, в этой отсталой части Америки, они оскверняют ваши парковки этими знаками. У вас дряхлая культура. И вам будет только хуже ".


Длинный ноготь Приятеля указал на изображение инвалидной коляски на парковке. Знак показывал, что место зарезервировано для инвалидов.


"Что в этом плохого?" - спросил Римо. Даже когда они приземлялись, Римо видел, как армейские силы скапливаются на многие мили вдоль дорог, ведущих к Литл-Биг-Хорну. Это была война, которую он намеревался остановить. И если он хотел добиться успеха, у него не было много времени, чтобы тратить его на автостоянки.


"Это лучшие места. Они ближе всего ко всему. И они зарезервированы не для тех людей. Их следовало бы отдать вашим лучшим людям, вашим спортсменам-призерам, возможно, даже вашим убийцам, если бы ваша культура продвинулась достаточно далеко, чтобы начать их производить ".


"Инвалиды - не самые худшие наши люди. Это люди, которым отказали в определенных физических способностях, и как порядочная страна, в отличие от некоторых порочных восточных стран, мы заботимся о них лучше. Если им трудно идти, мы даем им кратчайший маршрут. Мне это нравится. Это одна из самых разумных вещей, которые мы когда-либо делали ".


"Разрушение", - сказал Гиун. Он не двигался.


"Что случилось?"


"Ты этого не видишь?"


"Нет. Давай."


"Вся ваша страна обречена".


"Ты всегда говорил, что ее все равно не стоит спасать. Поехали".


"И это тебя не беспокоит?" - спросил Чиун, слабо улыбаясь и качая головой.


"Нет. Я так сказал. Пойдем".


"Тогда я объясню", - сказал Чиун. "Многие из этих людей, которые находятся в инвалидных колясках, были ранены, потому что, возможно, в момент кризиса их разум заблудился. Может быть, они думали о чем-то другом, пока ехали на своих машинах, и у них не было времени избежать аварии. Вы вознаграждаете недостаток мастерства. И тем самым вы способствуете отсутствию концентрации у вашего населения ".


"Чиун", - сказал Римо, - "многие люди пострадали в авариях, которые произошли не по их вине, и многие люди родились с проблемами, так что пойдем".


"Не существует такой вещи, как несчастный случай. Есть события, которые вы не смогли контролировать".


"Чиун, ты можешь сказать мне, что не так?"


"Почитайте свою историю".


"Я почитаю историю. Поехали".


"Ты обещаешь сейчас, потому что хочешь приступить к другому глупому маленькому заданию".


"Что случилось?"


"Армии. Я ненавижу армии".


"Тебе понравилось задание во Флора-дель-Мар".


"Я был бы рад чему угодно, что помогло бы нам выбраться из этой дыры", - сказал Чиун.


"Это был приятный курорт. Поехали".


- Армия, - сказал Чиун, - крадет хлеб изо рта убийцы. Армия...


"Я знаю, папочка. Я читал историю синанджу, - сказал Римо и, чтобы заставить его двигаться, повторил, что армии терроризируют население, способствуют дилетантизму, нестабильности и потере богатства принимающей страной и, что еще хуже, внушают монарху мысль, что, возможно, в наемном убийце нет необходимости. Монарх часто ошибочно думал, что если бы он мог иметь сто тысяч убийц за гроши каждому, зачем бы ему понадобился один убийца, который стоил бы целое состояние? В истории синанджу было много примеров, когда Мастеру приходилось показывать монарху, что его армия бесполезна, прежде чем его могли нанять.


И пока они ехали на арендованной машине к национальному парку Литл-Биг-Хорн, Чиун повторял примеры, указывая, какая именно дань была отдана, и в конце каждого рассказа он упоминал, что эта дань тоже была утеряна, когда Римо был занят другими делами, а Чиун шел по горячим следам вора.


"Мы никогда не найдем это сокровище, так что перестань придираться к тому, с чем ты ничего не можешь поделать, и давай приступим к выполнению этого задания".


"Я могу кое-что с этим сделать", - сказал Чиун.


"Хорошо. Дай мне знать, чтобы я мог помочь".


"Ты никогда не сможешь помочь".


"Тогда что это ты делаешь?"


"Я напоминаю тебе", - сказал Чиун, кивая с кислым удовлетворением.


Весь национальный парк был оцеплен военной полицией. Никто не мог войти без пропуска. Гражданские лица не могли оставаться на дороге.


"Все гражданские лица должны эвакуироваться в ближайший район, обозначенный как безопасный, сэр", - сказал член парламента, его белый шлем блестел на солнце, кобура была начищена до блеска, ботинки безукоризненны.


"Спасибо", - сказал Римо, скользнув мимо него. На нем были его обычные темная футболка и серые брюки. Чиун был в своем сером дорожном кимоно и отказался надеть черное кимоно с красной отделкой, указывающее на то, что мастер синанджу выполнял работу. Он не думал, что армии когда-либо следует считать работой.


Член парламента снова выступил с угрозой.


"Гражданские лица не допускаются в обозначенную зону боевых действий", - сказал он.


Римо двумя пальцами ухватился за медную пряжку его ремня и потащил полицейского вслед за ними к ближайшему джипу. Другой полицейский подбежал на помощь, выхватив пистолет. Чиун вцепился в него ногтями и, надавив на нервы на шее члена парламента, убедил его, что везти их обоих в зону боевых действий - в их же интересах.


Так они прошли мили и мили пушек, танков и полугусеничных машин, при этом Чиун постоянно жаловался.


"Когда я думаю о миллиардах, которые ваша страна тратит на свои армии, о том, что каждый танк стоит много миллионов, каждый артиллерийский снаряд стоит по пять тысяч долларов за штуку, я прихожу в ужас от того, что всего лишь четыреста миллиардов долларов отдадут дань уважения Синанджу".


"Что бы это дало? Сидеть там?"


"Сокровища - это живые существа. Они охватывают все эпохи".


"Они сидят там", - сказал Римо, и Чиун отказался отвечать на такое низкое оскорбление. Конечно, он мог бы сказать, что планировал перевести их в здание побольше, чтобы показать величие синанджу остальному миру. Но Римо знал, что почти каждый Мастер за последние двадцать пять столетий планировал сделать это и так ничего и не добился, поэтому Чиун не мог оспаривать обвинение Римо. Вместо этого он предпочел сидеть в оскорбленном молчании.


Когда они приблизились к периметру армейского лагеря, они услышали стоны. Утренняя атака была отменена. Некоторые из этих молодых добровольцев жаловались, что у них, возможно, никогда не будет шанса пустить в ход свое оружие в бою.


"Армии", - усмехнулся Чиун. "Солдаты".


"Когда-то я был морским пехотинцем", - сказал Римо.


"И вот почему мне потребовалось гораздо больше времени, чтобы избавить тебя от стольких абсолютно вредных привычек. Раньше ты думал, что терпеть боль - это добродетель, а не глупость игнорировать мудрость своего тела, говорящего с тобой ".


Несколько солдат с М-16 в руках, в дневной пыли на форме цвета хаки, с подбитыми глазами, чтобы лучше видеть в ярком солнечном свете, предупредили этих двоих, чтобы они не шли дальше.


"Там, наверху, враги", - сказал один веснушчатый парень со штыком, заткнутым за пояс.


"Я с одним из них", - сказал Римо.


"Он индеец?" - спросил молодой солдат.


Римо видел, что Чиун думает о том, чтобы объяснить молодому человеку разницу между небесно совершенными людьми и другими, такими как африканцы, индейцы и белые. Чиун иногда мог проявлять физическую силу на своих уроках.


"У нас нет времени, Папочка", - сказал он.


Так что вместо этого Чиун просто стерпел очередную несправедливость со стороны неблагодарного общества, которому он служил, и последовал за Римо вдоль маленькой долины. Впереди они чувствовали реку. Земля каким-то образом реагировала на свою воду. Некоторые люди, использующие жезлы для предсказания, тоже могли, грубо говоря, чувствовать воду. Но Римо и Чиун просто знали, что вода там была, и они также знали, что там был большой лагерь людей.


Молодой человек с темными волосами и высокими скулами и охотничьим ружьем с большим стволом заерзал в окопе, а затем решил подняться из него, как будто пытаясь застать врасплох Римо и Хитина.


"Белый человек, твое время пришло", - сказал он, и Римо просто перешагнул через него, сталкивая обратно в яму. Никаких разговоров не требовалось.


Они оба знали, что ищут, и они оба знали, как найти штаб командования. Это всегда было одно и то же. Штабы командования могли находиться в разных местах на разных полях сражений, но они всегда находились в одинаковых отношениях с подразделениями, которыми они управляли. Всегда были подчиненные, бегающие туда-сюда, от низших по званию к тем, кто не совсем так низок, и от не совсем рядовых к тем, кто выше.


Нужно было только найти кого-то, отдающего приказ, и спросить его, кто отдавал ему приказы. Тогда было легко проследить цепочку бегущих посыльных к главному человеку.


Вот и все.


Все армии были одинаковыми.


В этом заключалась мудрость уроков синанджу. Разница между сторонами была только в воображении этих сторон.


Когда Римо впервые узнал об этом, он разозлился. Он сражался во Вьетнаме в первые дни службы в морской пехоте и сказал, что он определенно не похож на вьетконговца.


"Если мы все похожи, почему одна сторона побеждает, а другая проигрывает?"


"Потому что некоторые обучены лучше, а некоторые хуже. Но все они обучены. И они обучены одинаково. Не думать. Не чувствовать. Не быть. Только для того, чтобы действовать каким-нибудь грубым способом, который сделает их более эффективными. Армия, Римо, - это толпа, у которой отняли разум ".


"У толпы нет разума".


"Это, безусловно, так, - ответил Хитин, - Вот почему она бегает в истерике, слепо атакуя все, что перед ней. Чего у толпы нет, так это контроля. Но у нее есть разум ".


"Так зачем я этому учусь? Когда мне это вообще понадобится? Я тренируюсь сражаться с преступниками, а не с солдатами".


"И я учу вас синанджу. Пусть ваши глупые суды решают, кто преступник, а кто нет. Я учу вас реальности. Вы будете изучать армии, потому что именно так учат в синанджу. Она учит сначала мысли, потом тело ".


Итак, Римо узнал об армиях, династиях и о том, как обращаться к фараону, хотя фараона не было уже более трех тысяч лет и было мало вероятности, что он когда-нибудь появится снова. Он изучал синанджу, и кое-что из этого он усвоил лучше, чем все остальное.


Что он быстро забыл, и ему стало скучно, так это легенды о Мастерах, которые, как понял бы любой американец старше тринадцати, были рекламным материалом для старейшего дома ассасинов в мире.


И Чиун не уставал повторять ему, что если он не выучит синанджу целиком, то он не знает синанджу. И это означало почтение к утраченным сокровищам, а также к истории. Но это предостережение было бесполезно после того, как Римо прошел последний проход и сам стал мастером сманджу.


Для Чиуна это означало, что он больше не мог угрожать Римо, говоря ему, что если он чего-нибудь не предпримет, то никогда не станет Мастером.


Потому что теперь он был. И вот в тот жаркий летний день Римо и Чиун, два мастера синанджу, шли по прериям к Литл-Биг-Хорну, готовые остановить там вторую битву между армией США и американскими индейцами.


И никто не заметил, что двое мужчин, прогуливающихся под солнцем, не вспотели и не поднимали пыль под ногами. И никто не заметил, что на них, казалось, удивительно не подействовали предупреждения смельчаков с оружием.


Они не замечали этих вещей, пока не стало слишком поздно замечать, а потом они не заметили ничего. Взвод пулеметчиков из восточного племени навсегда остался на земле, которая когда-то принадлежала сиу. Канониры из резерваций Миннесоты лежали, накрыв стволы пушек, которыми они научились пользоваться только этим утром.


Организация, созданная военным гением Литтл Элка, продвигала Римо и Чиуна вперед, пока они не обнаружили длинный грузовик с бортовой платформой, из которого торчало множество антенн, и нескольких мужчин, сидевших на корточках над картами неподалеку. Только один был без формы. Он был одет в костюм с галстуком и нес портфель, и время от времени люди в новой форме Ойупа из оленьей кожи обращались к нему с вопросом. И он отвечал на него.


Они называли его мистер Арисон.


"Это наш человек", - сказал Римо. Командную группу охраняло всего несколько охранников. Но даже если бы их было много, это не имело бы значения.


Было бы не слишком сложно вмешаться, убрать лидера, возможно, некоторое время держать подчиненных в каком-нибудь безопасном месте, например, в запертом грузовике или одной из машин с экипажем, готовящихся к этой войне, и позволить армии распасться на бесцельную толпу.


Тогда с остатками могли бы справиться социальные работники и шерифы.


Римо неторопливо подошел к группе, насвистывая мелодию из любимого фильма Уолта Диснея, слова к которому он запомнил лишь случайно, но это была веселая мелочь перед выходом на работу.


Он заметил, что Чиуна с ним нет, и предположил, что это из-за отвращения Чиуна к сражающимся солдатам. Но затем он услышал голос Чиуна, который звал его вдогонку, говоря то, чего Римо никогда раньше не слышал.


"Это не сработает. Возвращайся. Давай вернемся в Синанджу. Время ждать близко. Пусть мир сойдет с ума".


"О чем ты говоришь?" рассмеялся Римо.


"Ты не сможешь делать то, что хочешь", - сказал Чиун. Римо даже не обернулся.


"Увидимся, когда я закончу".


- Ты не будешь, - сказал Чиун.


Римо присвистнул "... мы идем на работу", когда первые охранники вскинули руки, предупреждая его остановиться, и опустили автоматы в знак того, что с ним случится, если он этого не сделает.


Он развернул их назад, взмахнув ладонями вверх, втоптал их в пыль и пошел дальше. Он принял штыковую атаку и продолжал двигаться. Двое последних охранников, охранявших штаб-квартиру, сделали несколько выстрелов, и Римо отобрал у них пистолеты, подхватил оружие, когда они падали, и не сбавлял шага, пока не вошел в командный совет новой индийской армии, возглавляемый людьми, теперь известными как бесстрашный Ойупа.


Он бросил оружие на карту. Это дало возможность коленопреклоненным мужчинам чем-то заняться. Затем он направился к мужчине с толстой шеей в костюме-тройке. Римо заметил, что на лбу мужчины не было пота, хотя он был на солнце.


Это ли имел в виду Чиун, говоря, что его работа бесполезна, что он заметил в этом человеке нечто, свидетельствующее о том, что он знал синанджу?


Но почему Римо этого не заметил?


Римо не делал выпад простым ударом. Он приближался так, как будто предлагал собственное тело в качестве мишени, но на самом деле он хотел заставить мужчину совершить выпад, чтобы Римо увидел, как он двигается.


Но мужчина не двигался. Он даже не выдохнул как следует. Его глаза, казалось, горели, и он смеялся.


Маленькому Лосю, Бегущему Оленю и остальным командирам новой индийской армии показалось, что какой-то чудак напугал их, бросив оружие на их карты, а затем подошел к мистеру Арисону и откинулся назад.


Они подняли глаза, чтобы посмотреть, как он прорвался через их оборону. Где были их охранники? Быстрый взгляд на разбросанные тела на пыльных лугах подсказал им.


Бегущий Олень, теперь всегда готовый к действию, всегда готовый броситься в атаку, взял свой собственный пистолет и выстрелил незнакомцу в голову. Очевидно, оружие дало осечку, потому что, хотя был шум и дым, пуля ни во что не попала. Он снова починил. И снова промахнулся.


Незнакомец двигался так, как будто отрезки времени исчезли. Теперь он отклонился назад и оказался между Бегущим Оленем и мистером Арисоном. И прежде чем он успел подумать, Бегущий Олень выпустил еще два патрона. И они скучали по незнакомцу, и они скучали по мистеру Арисону.


Только Римо и мистер Арисон знали, что они не промахнулись. Римо заманивал на выстрел, чтобы посмотреть, какой эффект произведет пуля на человека, который не вспотеет и не приблизится, чтобы нанести молниеносный удар. Табельное оружие было большим, медлительным оружием. Было нажатие на спусковой крючок, прицел ствола, взрыв, Римо, падающий под линией пули, а затем наблюдающий, как она пролетает мимо. Обе пули угодили в пригорок в трех четвертях мили от нас, разбив камень. Обе они прошли через третью пуговицу жилета мистера Арисона.


Мистер Арисон даже не потрудился увернуться.


На нем не было брони. И он не пострадал от ракет. Римо обмахивал землю веером, сначала легкими движениями плоской ладони по сухой пыли, затем быстрее, ощущая воздух твердым, как деревянные лопасти, сжимая его со свистящим звуком, пока коричневая ярость пыли не превратилась в сухую бурю.


Трава была выбита из земли. А мистер Арисон по-прежнему не двигался.


Бегущий олень бросился на незнакомца с руками. Бегущий Олень продолжал наступать, но Римо удержал руки. "Мне кажется, я знаю, кто вы, - сказал мистер Арисон, - но вы белый. Я никогда не видел подобных приемов у белого человека ".


"Кто ты такой?"


"Я полагаю, что я ваш враг", - сказал мистер Арисон. На всякий случай, что это может сработать, попробовав несколько вещей, которые не сработали, Римо ткнул негнущимся пальцем в правый глаз мистера Арисона.


И на этот раз пыль вернулась к нему в виде дыма, похожего на костер со странными, сладковатыми запахами.


И мистер Арисон исчез.


Итак, это сработало. Что сработало, Римо не был уверен. Но что-то сработало. Мистер Арисон, лидер этой армии, исчез. И теперь Римо мог обратиться к остальным членам команды.


"Ну, ребята, кто за то, чтобы умереть сегодня?"


Маленький Лось потянулся за одним из пистолетов, которые Римо бросил на карту. Римо сломал его между пальцами, как веточку.


Трое других лидеров потянулись за оружием, но Маленький Лось, всегда на шаг впереди всех остальных, приказал им остановиться.


"Все кончено", - сказал он. "Мистер Арисон ушел".


И затем из ниоткуда, из пыли и затяжного сладко пахнущего дыма, донесся голос мистера Арисона. И это был смех.


"Только мертвые видели меня в последний раз", - сказал он. В тот день Бегущий Олень умер от полученных ран. Генерал Уильям Текумсе Буэл потерял свой шанс участвовать во второй битве при Литл-Биг-Хорне, и Римо Уильямс уведомил Гарольда В. Смита, главу CURE, что по прошествии более чем двух десятилетий он покидает организацию.


"Почему? Куда ты идешь? Что ты собираешься делать? Что-то случилось?"


"Да. Что-то случилось", - сказал Римо. "Что-то плохое".


"Что?"


"Я наконец обнаружил, что я бесполезен. Сначала я должен кое-что сделать".


"Что?"


"Я не уверен. Но сегодня я встретил кое-что, о чем мне следовало знать. Я беспомощен. Впервые с момента обучения я абсолютно беспомощен".


"Но вы подавили восстание".


"У меня здесь есть тайна, малыш Смитти, и пока я ее не разгадаю, от меня не будет никакой пользы ни тебе, ни себе, ни кому-либо еще".


"Тайна - это то, о чем ты говоришь".


"Было бы бесполезно объяснять это, Смитти".


"Почему бы и нет?" - спросил Смит.


"Потому что ты не из Синанджу и никогда не читал свитки".


"Куда ты идешь?"


"За синанджу".


"Почему?"


"Потому что Чиун там".


"Он уволился?"


"Я так думаю. И я тоже. Пока, Смитти".


Реплика прозвучала в охраняемом офисе Гарольда У. Смита, в гигантском сооружении для прикрытия, известном как санаторий Фолкрофт в проливе Лонг-Айленд.


Уходить? подумал Смит. Так вот о чем было сообщение Чиуна. То, как Чиун объяснил это, звучало так, будто он собирался оказать Смиту еще большую услугу, но просто потратил некоторое время на то, чтобы улучшить себя.


Но, услышав от Римо, Смит теперь понял, что цветистые восхваления мудрости и гения Смита, обещание вернуться с более сильным и качественным сервисом на самом деле были способом Чиуна попрощаться.


Сейчас пугало не какое-то индейское восстание, а великий вопрос о том, как оно могло начаться так легко, и почему обычные защитные меры общества казались такими жалкими и бесполезными.


Доклад армии Соединенных Штатов был тревожным. Ойупа были всего лишь простой группой людей, которые в мгновение ока превратились в одну из величайших маленьких армий человечества, с боевым духом, редко встречающимся на земле.


Они на месте разработали тактику, которая могла соперничать с Ганнибалом или Наполеоном. Они продемонстрировали боевой дух, которому позавидовали бы лучшие войска.


Но армейские аналитики не могли понять, почему эта, казалось бы, нормальная группа мужчин смогла стать такой хорошей, так быстро. Вывод этого доклада заключался в том, что, если бы подобная ситуация возникла где-либо в мире, ни армия США, ни какая-либо другая армия не смогла бы с этим справиться. Доклад также был направлен президенту Соединенных Штатов, который сказал своему министру обороны не беспокоиться, потому что у него есть кое-что особенное, что может позаботиться об этом, как это было в Литл-Биг-Хорне.


Он не знал, что у него не только не было таких заслуг, но и мир очень скоро снова увидит ту же тактику. Только мертвые видели мистера Арисона в последний раз.


## Глава 4


У генерала Мохаммеда Муомаса, первого пожизненного лидера народно-демократической партии, изобретателя народно-демократической исламской революционной социальной справедливости, с помощью которой нация Идра стремилась не только жить совершенной социальной и религиозной жизнью, но и нести сострадание, любовь и справедливость остальному миру, была проблема.


У генерала Муомаса всегда были проблемы. Его крошечная североафриканская страна, плавающая в море нефти, потратила более сорока двух миллиардов долларов на борьбу с империализмом, сионизмом, капиталистическим угнетением, атеизмом и общей бесчеловечностью человека к человеку, и все, что он мог показать за это, - это тринадцать тысяч случайных убийств, полдюжины угонов самолетов, четыре отравления, пятьдесят семь похищений, тысяча двести пыток и неослабевающая поддержка нескольких американских обозревателей, особенно когда Америка пыталась что-то с этим сделать.


Генерал Муомас годами действовал свободно, финансируя любую революционную группу, готовую бросить ручную гранату в больницу, а затем заявить о победе социальной справедливости. Всегда находились товарищи-граждане, не желающие принять тотальную свободу, тотальную радость, тотальный рост и раскрепощенность Исламской демократической народно-социалистической революционной нации Идра. Это было понятно. Сатана, сионизм, империализм, капитализм и угнетение могли затронуть сердца невинных и глупых, и Генералу приходилось сталкиваться со злом. Но, получив шанс, и с помощью кнутов, цепей, электрошока и старомодного священного меча, отсекающего куски от своей личности, многие люди отказались от своих дурных путей.


По-настоящему упрямых, конечно, приходилось убивать. Таким образом, никто не произнес ни слова о несчастье в стране генерала Мохаммеда Муомаса:


Все изменилось, когда американские бомбардировщики пролетели низко над Средиземным морем, сбили новейшие советские самолеты генерала, сбили его новейшие советские ракеты и почти разрушили его дом.


Впервые жители Идры узнали, что им, возможно, придется заплатить за свое лидерство в революционном мире. Кто-то там стрелял в ответ, и стрелял в них.


Несколько полковников обсуждали возможность свержения генерала. В конце концов, цены на нефть падали, и, как и многие страны третьего мира, они больше не производили ничего полезного для кого-либо еще на планете. В Идре не было промышленности. Когда-то здесь был сталелитейный завод. Они привезли его из Чехословакии. Из стали можно было строить дома и больницы, танки и пушки. Но когда чехи ушли, она просто заржавела, как и все оружие, которое идранцы покупали извне.


Таким образом, в то время как в Лондоне и Европе проходили демонстрации по поводу американских бомбардировок, и в то время как несколько американских обозревателей ежедневно кричали, что бомбардировки Идры не принесли никакой пользы - по их словам, они не могли остановить терроризм, - генерал был почти свергнут.


Группа полковников ворвалась в его убежище в пустыне. Все они приехали на своих седанах Mercedes-Benz. В Исламских революционных социалистических силах обороны Идры было пятнадцать тысяч полковников, примерно треть всех военнослужащих. Остальные были в основном генералами. Но если кто-то был генералом, ему не нужно было покидать свой построенный во Франции дом с кондиционером. Поэтому полковники выполняли всю грязную работу, например, выезжали в пустыню, чтобы обсудить основную проблему Идры - что они получили за свои нефтяные деньги, кроме американских бомб?


Генерал Муомас, красивый мужчина с вьющимися волосами и темными проницательными глазами, не стал бы революционным лидером, не сумев справиться с толпой. Он пригласил все пятнадцать тысяч полковников на традиционный бедуинский пир из баранины, чтобы из его рук к их ртам попадала только пища.


Генерал Муомас знал, что может устроить это традиционное угощение. Корабль из Новой Зеландии пришвартовался всего три недели назад, и это означало обилие баранины. Учитывая, что корейские грузчики только что прибыли для разгрузки, армия французских поваров только что нанялась в морскую пехоту Идры, а итальянские механики всегда были под рукой для обслуживания грузовиков, это традиционное застолье стало возможным.


В прошлые годы женщины Идры могли переварить армию парижских поваров, используя только скудные блюда пустыни Идра. Но их навыки были утрачены во время модернизации, когда им было поручено изучать компьютеры, физику и все то, что мужчины Идра считали неподвластным им, и их распределили в другое место, к другому полу. Поскольку в Идре был только один другой пол, приготовление пищи, как и вся грязная работа на протяжении тысячелетий, легло на женщин, некоторые из которых действительно стали опытными в этих предметах и быстро уехали в Лондон, где они могли найти работу, отличную от позирования перед камерами новостей, чтобы показать, насколько современной была Идра.


Теперь, когда аромат баранины, запекаемой в тысяче импортных печей, наполнил холодный ночной воздух пустыни, генерал Муомас обратился к своим собратьям с отчетом о том, куда ушли все миллиарды.


"Я знаю, что обещал вам лучшую противовоздушную оборону, которую можно купить за деньги, и смотрите теперь, авиация американского флота прорвала эту оборону. Но я спрашиваю вас, кто бы мог подумать, что русские покинут свои посты в час нашей нужды?"


"Я бы так и сделал", - сказал один полковник.


"Тогда бы вы управляли ракетами?" - спросил генерал.


В пустыне стояла тишина. Было слышно только бормотание французских поваров, готовивших традиционные сладкие десерты.


Десерты никогда не были такими вкусными, как готовили их жены и матери, но французы были так же близки к идранской кухне, как марокканцы или сирийцы.


Поднялся другой полковник, и у этого в руках был пистолет-пулемет. Он не побледнел при виде охранников, которые превосходили его численностью и, очевидно, держали его на прицеле.


"Я мусульманин", - сказал он. "Я повинуюсь. Я повинуюсь учению Корана. Я верю, что есть только один Бог, и Мухаммед - его пророк. Я не верю в убийство невинных. Я верю в борьбу со злом и не считаю бомбу в машине, которая убьет любого прохожего, героическим поступком добродетели. Я думал, что сбросить человека в инвалидном кресле с корабля было трусостью и позором. Если это поможет палестинскому делу, к черту палестинское дело ".


В ту ночь со стороны пятнадцати тысяч послышалось ворчание, похожее на извержение вулкана. Пальцы на спусковых крючках пистолетов, нацеленных ему в голову, слегка сжались. Если бы генерал икнул, полковник был бы мертв. Генерал Муомас поднял руку, призывая своих офицеров к молчанию.


"Что плохого в убийстве еврея-калеки, который все равно был сионистом, потому что направлялся в Израиль? Убивать сионистов - не преступление".


"Бесчестно убивать беззащитных", - сказал полковник.


И тут генерал рассмеялся. Он приказал своим помощникам принести ему американские газеты и, взяв одну из Вашингтона и одну из Бостона, прочитал слова обозревателей, которые каждый раз, когда беременную женщину сажали на борт самолета с бомбой, чтобы она сбросила себя и пассажиров с неба, каждый раз, когда калеку сбрасывали с лайнера вместе с его инвалидной коляской, каждый раз, когда кто-то приводил в действие бомбу в ночном клубе, больнице или детском саду в честь палестинского дела, эти обозреватели обвиняли Израиль.


"Терроризму придет конец только тогда, когда будет устранена первопричина терроризма, а первопричиной является отсутствие палестинской родины".


Той ночью в лагере в пустыне раздались аплодисменты, но одинокий полковник продолжал высказываться.


"Невинных убивали и похищали невинных задолго до того, как заговорили о палестинском государстве. Кто здесь думает, что действительно благородно убивать женщин, детей и стариков для достижения своих целей? Я за уничтожение Израиля. Но не ради каких-либо палестинцев - ради нас. Они унизили нас в бою. Я говорю, что мы должны унизить их таким же образом. Не убивать стариков в инвалидных колясках и женщин, беременных нашими детьми ".


"Но в великих университетах многие учат, что мы правы, что Запад находится в упадке и должен быть свергнут революцией", - сказал генерал. "Мы выигрываем войну пропаганды".


"Какая именно? Что другие думают о нас?"


"Скоро Америка повернется против Израиля, и без американского оружия Израиль будет слаб, и тогда мы уничтожим сионистское образование".


"Они пережили все наши армии при своем рождении. Тогда они были слабы".


"И мы такими были. Но когда мы уничтожим Израиль, мы войдем в Иерусалим во славе".


"Кто здесь в это верит?" - выкрикнул молодой полковник. "Кто здесь действительно верит, что мы собираемся это сделать? Кто здесь верит, что мы даже будем вести еще одну войну против Израиля? Меня не волнует Израиль. Пусть она горит в аду. Меня не волнуют палестинцы, как, я знаю, и вас, мои братья, это тоже не волнует. Что меня действительно волнует, так это мы. Когда-то мы были гордым и великим народом. Наши армии сражались с честью. Мы одерживали великие победы. Мы могли проявлять милосердие, потому что были сильными. Мы были убежищем для людей, потому что были терпимы к тем, кто следовал Книге. Во что мы превратились сейчас, в убийц стариков? Мы думаем, что это нормально, потому что некоторые американцы, которые ненавидят свою собственную страну и своих союзников, считают приемлемой любую мерзость.


"Мы были великими до того, как европейцы прибыли в Америку. Мы были великими, пока европейцы жили в каменных зданиях и убивали друг друга в маленьких феодальных королевствах. Арабский мир был поистине домом великой учености, воинской отваги и чести, который был маяком просвещения, а не факелом во всех частях света, где проповедуют ислам. Мы - благородный народ. Почему мы позволяем себе быть известными позором?"


"Сионисты контролируют средства массовой информации. Они рассказывают о нас ложь".


"Меня волнует не сионистская ложь, а правда. И правда в том, что мы покупаем наше оружие и покупаем людей, которые им управляют, а когда приходит беда, иностранцы оставляют нас под бомбами врагов. Вот о чем я говорю ".


"Ты можешь сделать лучше?"


"Я, безусловно, могу. Первое, что мы должны сделать, это научиться вести войну. Если мы сами не сможем использовать оружие, мы не позволим китайцам, северокорейцам или русским использовать его для нас. Мы будем сражаться только тем, что сможем использовать сами. Мы откажемся от наших дорогих автомобилей, наших дорогих счетов в европейских отелях, и мы вернемся в пустыню и станем армией. И тогда мы будем сражаться с нашими врагами - с честью. Мы окажем помощь слабым, милосердие невинным и честь нашему оружию ".


"А что, если мы проиграем?" - спросил генерал.


"Неужели смерть настолько горька, что вы боитесь ее больше, чем потерять свои души? Является ли поражение в честной битве более постыдным, чем оплодотворение женщины и использование ее в качестве живой бомбы вместе с вашим нерожденным ребенком, и, что еще хуже, если все это спланировано кем-то из ваших генералов? Неужели слова загнивающего Запада настолько привлекательны для ваших ушей, что они могут лишить вас вашего наследия терпимости и мужества только потому, что вы нападаете на их врагов? Где арабы, которые победили франкских рыцарей? Кто заставил индуистские армии подчиниться? Кто превратил Египет из христианской страны в исламскую? Где те, кто цивилизовал Испанию? Где, где, где?"


Генерал, видя, что этот полковник достучался до сердец своих людей там, где не могли позволить себе ни новая машина, ни изысканная импортная еда, понял, что проигрывает. А проиграть спор в Идре означало лишиться жизни.


Он знал почти каждого полковника в стране, и он не мог полностью узнать этого.


Мужчина был бородатым, с толстоватой шеей. Он держался очень гордо. Генерал сам последовал бы за ним после этой речи, вот почему он знал, что полковник должен умереть.


"Ты говоришь хорошо. Ты говоришь смело. Я повышаю тебя до генерала и делаю лидером любой силы, которую ты пожелаешь использовать для нападения на Израиль. Ты можешь вонзить нож сионистской змее прямо в брюхо. Ваше оружие будет ждать вас на берегу, или в Хайфе, или Тель-Авиве, или в любом другом сионистском городе, который вам угодно назвать. Удачи. Удачной охоты, берите любых добровольцев, каких пожелаете. Любой из вас, кто желает пойти с нашим новым генералом, не стесняйтесь. Будут бонусы ".


И с этими словами генерал ушел в свою палатку. Он собрал своего самого доверенного советника на совещание и там прошептал ему:


"У него, конечно, не будет последователей. Никто не собирается бросать свой Mercedes умирать. Они не отказались бы от своих Mercedes ради Toyotas, не говоря уже об израильских пулях. Когда ему не удастся набрать последователей для миссии, скажи ему, что присоединишься к нему. Скажи ему, что у тебя есть прекрасный дом в столице, который ты хочешь подарить ему за его храбрость. Он не будет доверять тебе, но, в конце концов, он не может отказаться от твоего дома. Когда он придет на ужин, отрави его ".


"Неужели он ничего не заподозрит?"


"Будет ли он что-то подозревать. Но прелесть нашего плана в том, что дом слишком ценен, чтобы отказываться на него смотреть. Он будет думать, что сможет одурачить нас, убедив, что верит в нашу историю, а затем попытается убить нас вскоре после этого, когда решит, что мы думаем, что он одурачен. Ты понимаешь, о брат?"


"Никто не умнее тебя, о брат и лидер".


"Я не лидер, потому что у меня на лбу растет трава". Генерал Муомас улыбнулся.


Но внезапно снаружи раздались радостные крики. В воздух выстрелили из пушек. Послышались боевые кличи. Колонны людей маршировали через кустарник и песок пустыни Идра. И, к огромному облегчению генерала, они шли не к нему. Они шли к морю. Они оставили свои мерседесы, свои обеды из баранины, которые подавались в королевском доултонском фарфоре, свои почти арабские десерты. Раздался крик, который эхом разнесся по суровой ночи: "Давайте умрем у ворот Иерусалима".


Генерал часто заканчивал речи подобным образом. Он покончит с ними, а затем отправится домой, в свой кондиционированный дворец, и ликующие толпы разойдутся по домам, и все они проживут еще один день, чтобы услышать те же слова.


Но никто не собирался домой. Никто даже не потрудился сесть за руль своего Мерседеса.


"Они устанут через полмили и вернутся к своим машинам. Тогда я скажу им, что они настоящие революционные герои, и любые дураки, которые продолжают маршировать с этим полковником, извините, генералом, направляются не в Иерусалим, а на смерть. Настоящая дорога в Иерусалим лежит через мое руководство ".


Но никто не вернулся ни в тот вечер, ни на следующий. Генерал слышал, что полковники организовались во взводы и батальоны. Они тренировались без удобств. Они маршировали по жаре пустыни, и если они не знали, как починить транспортное средство, они им не пользовались. В конце концов произошли две вещи. Некоторые транспортные средства были брошены, но другие были приведены в рабочее состояние. Идранские солдаты даже поднаторели в танковой войне. Они не утруждали себя революционными речами, но изучали свое оружие, нашли своих новых лидеров и приготовились жить или умереть в бою.


Их новый лидер из рядов полковников не назвал своего имени. Но один из полковников, немного более проницательный, чем остальные, несколько раз настаивал на том, чтобы он назвал свое имя. В конце концов, если он собирался повести их против Израиля, они должны были хотя бы знать, как его называть.


"Арисон", - сказал он. "Ты можешь называть меня Арисон".


"Это не арабское название", - сказал полковник.


"Это, безусловно, так", - сказал Арисон.


"В прошлые века ты был моим другом, который опозорил бы все остальное человечество своей славой".


И проницательный полковник передал эту информацию немецкому репортеру в столице, а тот передал информацию своему начальству, и, наконец, известие дошло до центра планирования за пределами Тель-Авива.


Арабы собирали крепкую маленькую армию, подобной которой не видели на Ближнем Востоке с восьмого века, когда арабские армии выскочили из пустыни, чтобы в мгновение ока завоевать огромную империю.


"Сколько человек в этой армии?" - спросила израильская разведка.


"Пятнадцать тысяч".


"Это ничего не значит".


"Вы должны увидеть этих парней", - сказали им. "Они хороши".


"Насколько хорошим может быть Идран?" - спросило израильское командование.


"Тебе лучше не узнавать".


Они отвергли сообщение. Единственный раз, когда армия Идрана в гневе применила свое оружие, был направлен против нескольких беззащитных африканских племен. И когда они услышали, где идранцы собираются атаковать, они были в абсолютной истерике. План, как они выяснили, состоял в том, чтобы начать наступление прямо на главную базу, защищающую Негев, доказать, что израильтян можно разбить, даже несмотря на то, что у них больше сил, а затем взять пленных и отступить с боями до самой границы с Египтом.


Никто из них в комнате планирования израильских сил обороны за пределами Тель-Авива не думал, что в течение короткого времени они будут отчаянно вызывать резервы со всего Иерусалима, чтобы помочь своим бронетанковым подразделениям, оказавшимся в ловушке в Негеве.


Синанджу, родина Дома Синанджу, славного Дома Синанджу, пахла так же, как и в прошлый раз, когда Римо посещал ее. Отходы из свинарников хлынули на главную улицу, а канализационная система, которую Хозяева привезли в деревню, лежала неиспользованной из-за отсутствия кого-либо, кто мог бы ее установить.


Система была сделана из лучшего каррарского мрамора, с трубами, вытесанными вручную и гладко отполированными. К сожалению, эту конкретную канализационную систему пришлось устанавливать римским инженерам. В 300 году до н.э. путешествовать было не так безопасно, как сейчас, и в Синанджу были проложены канализационные трубы, но инженеры этого не сделали. Так что трубы повсюду лежали неиспользованными, а город вонял.


Римо прокомментировал это, когда они вдвоем выехали на главную дорогу из Пхеньяна.


"Удивительно, что воры не забрали и трубки", - сказал Чиун. "Но тебе-то какое дело? Ты идешь со мной даже не из любви к синанджу, а чтобы узнать, как убить того, кого ты не можешь убить."


"Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что люблю свинарник?" - спросил Римо.


"Нью-Джерси - это не свинарник?" - спросил Чиун.


"Это не пахнет синанджу".


"Из нее тоже не получаются мастера синанджу", - сказал Чиун.


У входа в деревню старейшины выстроились в очередь, чтобы поприветствовать возвращающегося Мастера. На этот раз они были счастливее, потому что теперь могли заверить его, что ни одно сокровище не пропало. Конечно, она не пропала, потому что она уже исчезла, когда Чиун вернулся в прошлый раз и обнаружил, что глава северокорейской разведки украл ее, чтобы заставить Дом Смарт Джу работать на Ким Ир Сена.


Когда это не удалось и вождь покончил с собой, что было мудро, он, к сожалению, унес с собой тайну местонахождения сокровища. Поскольку он даже не сообщил своему славному лидеру Ким Ир Сену о местонахождении сокровища, оно было потеряно навсегда.


То, что Северная Корея не могла возместить ущерб Дому Синанджу, было очевидно. Оставался единственный вопрос, должен ли Ким Ир Сен быть наказан за проступки своего подчиненного, и ответ был утвердительным. Но какое наказание могло бы быть подходящим, Чиун не мог решить сразу, и в знак уважения Ким Ир Сен решил построить три новых супермагистрали в деревню и включить целую главу, прославляющую Дом Синанджу, в каждый учебник в каждой школе Северной Кореи.


Таким образом, на фоне марксистско-ленинской идеологии появилось бы семейно-историческое древо мастеров синанджу, с восхвалением, с одной стороны, рабочих комитетов, а с другой - фараонов и королей, которые платили вовремя.


То, что эта путаница не вызвала протеста, не было чем-то необычным. Единственное, что большинство студентов знали о марксистско-ленинской диалектике, это то, что им лучше ее сдать.


Итак, сотни тысяч студентов теперь заучивали наизусть, что Эхнатон в своей праведности подарил мастеру Ги сорок золотых нубийских статуй, а лидийский царь Крез заплатил золотом в четыреста плудунов, а персидский царь Дарий предложил драгоценности весом в сто оболов - наряду с принципом непобедимости масс над угнетением.


Это убедило Чиуна в том, что Ким Ир Сен делает все, что в его силах. Особенно когда Римо и Чиуна встречали в Народном аэропорту Пхеньяна три тысячи студентов, размахивающих флагом Мастеров синанджу и распевающих:


"Хвала твоему славному дому ассасинов, пусть твоя правда и красота вечно царят в мире, прославленном твоим присутствием".


Римо нетерпеливо ждал вместе с Чиуном.


"Они даже не знают, о чем поют", - прошептал он.


"Никогда не пренебрегайте данью уважения. Вашим американским студентам следует научиться таким манерам".


"Я надеюсь, что они никогда не выучат эти стихи", - сказал Римо, поэтому естественно, что к тому времени, как они добрались до деревни, Чиун собрал этот главный вклад в поездку и счастливо хранил его там, где он лелеял всю несправедливость, которой Римо подвергал его, чтобы они могли принести плоды, которые затем можно было разбрызгать по их повседневной жизни.


"Возможно, ты думаешь, что деревенские старейшины Синанджу тоже дураки, которые ждут, пока им заплатят дань".


"Нет", - сказал Римо. "Почему бы им не платить дань? Мы кормили их четыре тысячи лет".


"Мы из них", - сказал Чиун.


"Я не такой", - сказал Римо.


"Твой сын будет".


"У меня нет сына", - сказал Римо.


"Потому что ты играешь со всеми этими западными шлюхами. Женись на хорошей корейской девушке, и у тебя родится наследник, и мы его обучим. Он тоже женится на кореянке, и мало-помалу никто не узнает, что в Мастерстве было белое пятно ".


"Если это так, - сказал Римо, - может быть, у вас уже есть белый предок. Вы когда-нибудь думали об этом?"


"Только в моих кошмарах", - сказал Чиун, выходя из машины и принимая глубокие поклоны многих стариков.


Римо оглянулся им за спину. Насколько хватало глаз, четыре полосы абсолютно неиспользуемого шоссе вились по корейским холмам в сторону Пхеньяна. Он знал, что из деревни ведут два других шоссе, столь же неиспользуемых. Иногда, как он слышал, як мог пролететь над одной из крупных магистралей и оставить после себя осадок, после чего северокорейский вертолет вылетал из Пхеньяна со щеткой и совком и убирал его, так что шоссе Синанджу номер один, Два и три всегда оставались безупречными. Это было наименьшее, что они могли сделать вместо сокровищ Синанджу.


"Приветствую вас", - обратился Чиун к старейшинам. "Я вернулся со своим сыном Римо. Я не хочу держать на него зла за то, что он не помогал искать сокровище, когда оно впервые было обнаружено пропавшим. В конце концов, есть много виноватых похуже тех, кто не пожертвовал своими жизнями, чтобы вернуть ее ".


Мужчины вдоль первого шоссе Синанджу низко покивали.


"Вы, возможно, удивитесь, почему я ничего не имею против Римо", - сказал Чиун.


"Нет, они не удивляются. Я уверен, что их это не удивляет, Папочка", - сказал Римо.


Мужчины обеспокоенно подняли головы. Два Мастера были несогласны. Любой из них мог обрушить на них такое наказание, что они пожалели бы, что дожили до этого.


Чиун успокоил их движением руки. "Он не это имел в виду. Мы все знаем, что вы хотите знать, почему я не буду держать это против Римо. Во-первых, потому что он вернулся домой учиться. Теперь он прочтет свитки истории синанджу, и почему?"


"Я знаю почему, Папочка".


"Тссс. Они не знают почему. Он будет читать свитки истории Синанджу, потому что он столкнулся с чем-то, что не может победить, и почему он не может победить это?"


Никто не ответил.


"Он не может победить в этом, потому что не знает, что это такое", - сказал Чиун.


"Я бы сделал, если бы ты мне сказал", - сказал Римо.


"Это не принесет тебе ничего хорошего. Ты не сможешь справиться с этим человеком, пока не отыщешь сокровище Синанджу", - сказал Чиун.


"Теперь я знаю, что ты ведешь игру, Папочка", - сказал Римо, который решил больше не ждать, чтобы услышать это. Он знал, что Чиун знает, с чем они столкнулись, так же как знал, что Чиун не скажет ему сразу. Но рано или поздно ему придется, хотя бы для того, чтобы позлорадствовать.


Однако Римо не был готов к тому, что услышал, уходя, не был готов к цене, которую сейчас предлагали от его имени.


"Но, полный сожалений и раскаяния, мой сын Римо знает, что он должен возместить ущерб за это сокровище всем нам, и он решил подарить деревне Синанджу сына".


Головы подняты. Раздались аплодисменты.


"От одной из деревенских красавиц Синанджу", - сказал Чиун.


"Такой вещи не существует", - сказал Римо.


"Нет ребенка - нет помощи с твоим врагом", - сказал Чиун.


"Он и твой враг тоже, Папочка".


"Так оно и есть, но ты тот, кто больше всего хочет покончить с ним сейчас. Кроме того, ты не можешь всю жизнь оставаться бездетным, и если у тебя родится сын от какой-нибудь белой женщины, она может сбежать, как это делают все распущенные белые женщины, и не заботиться о ребенке. Если у вас родится ребенок от девушки синанджу, вы знаете, что он будет воспитан в почете и прославлении, потому что его отец - мастер синанджу ".


"Я не хочу ребенка".


"Ты не узнаешь, пока не попробуешь".


"Просто дай мне взглянуть на свитки", - сказал Римо. "Я знаю, если ты узнал этого парня, ответ должен быть в свитках. Вот почему я собираюсь прочитать их снова. Но брак - нет ".


"Одна ночь. Одно мгновение. Одна отправка твоего семени навстречу яйцеклетке. Я не прошу обязательств на всю жизнь. Пусть это даст мать ".


"Просто покажи мне свитки".


"Никаких браков на одну ночь, никаких свитков".


"Но раньше ты умолял меня прочитать свитки".


"Это было тогда, когда ты не хотел их читать". Римо вздохнул. Он огляделся. Чем скорее он получит свитки, тем скорее узнает, что узнал Чиун в Литл-Биг-Хорне.


И что такого плохого было бы в одной ночи? Ему не пришлось бы растить ребенка. И у Синанджу был бы наследник Мастерства.


Хотел бы он, чтобы его ребенок знал синанджу? Забавно, подумал он, глядя вниз на деревянные лачуги и грязевые дорожки, обслуживаемые тремя главными пустыми магистралями, он не мог представить себе сына без того, чтобы тот не выучил синанджу, не стал синанджу, чего бы это ни стоило ему и мальчику. Таков был порядок вещей.


Он просто не планировал делать матерью обязательно женщину из этой деревни. Он все еще был достаточно американцем, чтобы ожидать влюбиться до того, как женится на ком-то и сделает ребенка.


"Хорошо", - сказал он. Ну и что? он подумал. Почему бы и нет? Насколько плохой может быть одна ночь?


"Тогда я снова открою тебе все свитки. Ты прочитаешь о разнице между восхвалениями фараону Верхнего и Нижнего Нила. Ты увидишь, как не поддаться искушению куртизанки эпохи Мин. Ты узнаешь все, чему я пытался научить тебя раньше. И ты тоже женишься на хорошей девушке. Я выберу ее ".


"Я не говорил, что ты выберешь", - сказал Римо. "Я выберу".


"Как пожелаешь. Выбери самую красивую. Выбери самую умную. Делай, что хочешь. Я не хочу распоряжаться твоей жизнью", - сказал Чиун, сияя.


Но когда Римо наконец встретил молодых женщин, он узнал, что все самые красивые из них воспользовались тремя главными магистралями, чтобы покинуть Синанджу, и те, кто остался, были теми, кто не бросил бы своих матерей, теми, кто знал, что даже в Пхеньяне, где мужчин больше, чем где-либо еще в мире, они все еще не могли никого найти, и Пу Кайян.


Пу весил 250 фунтов и знал два слова по-английски. Это были не "да" и "нет", это не было "привет, Джо" или даже "до свидания, Джо". Это было "добрачное соглашение".


Все остальные слова в ее словаре были корейскими, особенно диалект синанджу, на котором говорил Римо. Но переговоры за нее вела мать Пу.


Пу считала себя не толстушкой, а скорее полностью расцветшей. Пу не вышла замуж, потому что до сих пор никто в Синанджу не был достаточно хорош для нее, как она чувствовала. И она не видела никакого потенциала в Пхеньяне. Она была дочерью пекаря, и прежде чем кто-либо еще в Синанджу получил свой хлеб или пирожные, Пу выбрала первое. Следует понимать, что это соглашение должно было сохраниться, если она выйдет замуж за белого мастера Синанджу.


Что еще важнее и конкретнее, ее никогда не заставляли покидать Синанджу или находиться дальше чем в часе ходьбы от своей матери.


"Ты останешься здесь, даже если я уйду?" - спросил Римо.


"Да", - сказала она.


"Ты выйдешь за меня замуж?" - спросил Римо.


"Мы еще не вступили во владение домом", - сказал Пу.


"Это будет в Синанджу?"


"Так должно быть".


"Это твое", - сказал Римо.


"Теперь к пункту восемнадцатому", - сказал Пу. "Кастрюли, сковородки, столовая посуда".


"Твоя", - сказал Римо.


## Глава 5


Это был блестящий план. Даже израильтяне не могли не восхититься им после того, как он был осуществлен. Под покровом ночи тысячи дау, старых арабских рыбацких лодок, отправились из лдра через Средиземное море к израильскому побережью.


Если бы армия Идрана использовала новые советские эсминцы или французские канонерские лодки или защищала корабли пролетами своих истребителей, управляемых русскими, израильтяне засекли бы их, и, конечно, Шестой флот США, который доминировал в Средиземном море, увидел бы их на самой совершенной в мире радиолокационной системе.


Но дау были деревянными. И на них плавали иракцы, которые знали свое дело по Евфрату. Иракцы не любили идранцев или сирийцев и фактически ненавидели иранцев, которые были вовсе не арабами, а персами. У них была старая вражда. Но они тоже встретили мистера Арисона, и, как они сказали своим пассажирам из Идрана, в нем было что-то такое, что делало войну стоящей того.


"Мы чувствуем себя хорошо. Мы гордимся собой", - сказали они.


"Мы тоже", - сказали их пассажиры, когда огромная флотилия маленьких деревянных лодочек медленно вышла в Средиземное море. Незнакомец, казалось, даже мог управлять погодой, потому что днем, когда самолеты обычно видят что-то почти в милю в поперечнике, был туман. И однажды ночью они наткнулись на великий Шестой флот, темными очертаниями выделявшийся на фоне неба, растянувшийся на многие мили в своем величии и устрашающей мощи, огни огромных авианосцев мигали, когда лучшие пилоты-истребители в мире покидали палубы, чтобы бросить вызов миру.


Они слышали, как волны бьются о деревянные носы, и многие из них молча молились своему богу пустыни, чтобы великий Шестой флот США ушел в ночь, чтобы господствовать на каком-нибудь другом участке моря.


Но, к ужасу многих, мистер Арисон приказал деревянному флоту повернуться лицом к металлическим монстрам с Запада. Они даже не пытались убежать. Они атаковали.


"Что вы делаете, генерал?" - спросил полковник, которого Арисон назначил своим начальником штаба. Он был из горного племени в глубине страны, ныне называемой Идра. Он ненавидел саму мысль о море, но благодаря своей храбрости с улыбкой на лице прибил свое тело к лодке, чтобы показать своим людям, что такое надлежащее руководство. Теперь он был ошеломлен глупостью маленьких деревянных лодок, атакующих величайший флот, который когда-либо видел мир.


Он потянул мистера Арисона за рукав. Это было похоже на камень, обтянутый тканью.


"Что ты делаешь?" он спросил снова.


"Мы никогда больше не увидим такого приза".


"Приз?" - спросил полковник Хамид Хайди, который недолго учился в российских военных училищах и узнал, что они считают Шестой флот одной из трех величайших угроз в мире, а два других держатся в секрете от нерусских.


"Только подумайте о славе нападения на Шестой флот США. Лучшие моряки в мире под командованием лучших офицеров, с лучшими пилотами и новейшим оружием. Это действительно вызов".


"Но разве цель войны не в том, чтобы побеждать? Разве вы не должны атаковать там, где они слабее всего?"


"Какой в этом смысл? Кого бы ты тогда победил? Если ты хочешь такой победы, иди сражаться с клиникой для неизлечимо больных".


"Я никогда не читал о тактике, при которой вы отправляетесь на поиски самого крупного сражения в мире", - сказал Хамид Хайди. У него было суровое лицо воина пустыни и холодные глаза цвета ночи.


"Не волнуйся. Ты полюбишь меня за это", - сказал мистер Арисон. Он улыбнулся и завел тихую песню о великих битвах, великих арабских битвах, о том, как они разгромили крестоносцев при Хаттинских Рогах, а теперь о том, как они разгромят великий Шестой флот США, который простирался до самого горизонта и мог передавать сигналы ночной луны и разрушать любой город по своему выбору. Это был высокомерный и еще более величественный живой электронный и металлический дракон, который правил этим морем, где родилась западная культура.


"Знайте это, - сказал мистер Арисон, - и передавайте это другим. Слово "адмирал" - арабское слово. Когда-то вы тоже были великими морскими воинами. Вы снова будете известны как таковые".


"Мы умрем в этом безземельном месте", - сказал Хайди.


"Тогда умри с честью, потому что ты наверняка умрешь в любом случае", - сказал Арисон и направил маленькие кусочки огромной деревянной решетки, качающиеся на угольно-черном море, как маленькие водяные жуки, к металлическим монстрам вдалеке.


Электронные отделения на кораблях США могли обнаружить муху на кончике крыла ракеты, летящей со скоростью 10 Махов. Они могли отличить ядерную боеголовку, находящуюся за полмира от обычной взрывчатки. Они могли бы сделать это с помощью ракет, самолетов и даже артиллерийских снарядов за внутренними горными хребтами.


Они могли слушать телефонные разговоры и коротковолновые радиостанции от Рима до Триполи, от Каира до Тель-Авива.


Они знали, когда винтовой самолет взлетел из Афин и когда воздушный шар приземлился на вершине холма на Кипре.


Они могли засечь подводные лодки, курсирующие у морского дна, и отличить ската манта от акулы на глубине трех миль. Они могли определить торпеду на расстоянии двадцати миль, как только она начинала свой ударный заход.


Но они не могли собирать древесину на поверхности океана.


Деревянные парусные лодки исчезли из активных боевых действий почти столетие назад.


Идранский флот из тысячи крошечных лодочек ворвался в состав великого Шестого флота той ночью, и когда маленькие лодочки были близко, страх стал величайшим. Казалось, что цивилизация высотой во много этажей нависла над ними, вращаясь вместе с пропеллерами, которые издавали громкое булькающее шипение вокруг хрупких деревянных лодок.


"Что нам теперь делать?" - шепотом спросил Хейди. Ему казалось, что их могут засосать огромные пропеллеры авианосцев, и они будут замечены не больше, чем зубочистка, опускающаяся в раковину.


"Мы атакуем во славу ваших племен, вашей нации и вашей веры", - выкрикнул мистер Арисон, и Хейди взмолился о помощи своему богу пустыни.


Но мистер Арисон был готов. С корабля на корабль передавался приказ.


"Разверни зеленые свертки".


Хейди вспомнил, что свертки были слишком тяжелыми, чтобы быть едой, и слишком прочными, чтобы быть боеприпасами. Он не знал, почему мистер Арисон приказал положить несколько свертков на борт каждого дау в центре, под боеприпасами.


Теперь, когда одну из них развернули, он увидел, как к ней притянули соседний пистолет и прикрепили там. Это были магниты. Магниты с веревками. Это были магнитные лестницы, и теперь Хейди, всегда сообразительный, понял, для чего они будут использоваться. Армия лдрана собиралась взять на абордаж несколько американских кораблей.


А почему бы и нет? На самом деле лодки были в безопасности здесь, под кораблями, потому что они находились в единственном месте, куда не могли дотянуться большие пушки, ракеты и самолеты. Мистер Арисон показал им, как победить лучший и самый современный флот всех времен. Люди Идры поднимались по трапам с ножами в зубах, со славой в сердцах, и когда они достигли палубы американского корабля "Джеймс К. Полк", они издали боевой клич и атаковали.


Капитан полка, просматривая отчеты о воздушной активности над Крымом, услышал крик и подумал, что это какая-то вечеринка. Капитан, командующий контингентом морской пехоты, вызвал своих людей, которые оказали хорошее сопротивление, но были в меньшинстве. Воздушные пилоты никогда не были так хорошо обучены рукопашному бою, исходя из предположения, что если им придется сражаться с кем-то руками, они уже станут бесполезны для пилотирования. Моряки сражались швабрами. Но это было бесполезно.


На борту американского корабля "Полк" с его ядерным оружием и самолетами поднялось зеленое знамя ислама, и впервые после битвы при Лепанто столетия назад в Средиземном море появилось надежное арабское военно-морское присутствие.


Не было и резни пленных. Солдатами идры овладело новое чувство боя. Они чтили тех, кто хорошо сражался против них.


"Теперь скажи мне правду, друг", - обратился мистер Арисон к Хамиду Хайдву. "Тебе когда-нибудь было так по-настоящему весело в твоей жизни?"


"Это больше, чем забава", - сказал Хейди. "Это сама жизнь".


"Я знал, что ты увидишь это именно так. Итак, как ты относишься к сражению с израильтянами в Негеве?"


"Просто убедитесь, что нам не придется сражаться с какими-то потерявшими форму резервистами. Мне нужна их постоянная армия", - сказал Хейди.


Он даже не спросил, как мистер Арисон планировал разместить их на позиции против одной из самых защищенных стран на квадратный фут в мире.


В Вашингтоне это слово звучало зловеще. Авианосец с ядерным оружием попал в руки одной из самых безумных стран в мире, которая посвятила свои военные усилия бомбардировкам кошерных ресторанов в Париже, похищению американских священников и попытке купить атомную бомбу, чтобы сделать ее исламской. Теперь у нее был носитель, полный ядерного оружия, она проникла в Шестой флот США и могла бы, если бы знала, как управлять самолетами и пользоваться оборудованием, вероятно, направить боеголовку прямо в Вашингтон, округ Колумбия, или в любую другую точку мира, которую захочет.


И генерал Мохаммед Мутнас хотел много мест. Он хотел практически любое место с хорошим водопроводом и отсутствием заражения мухами цеце; он хотел то, что было более известно как второй и первый миры.


Вопрос состоял в том, и это был непростой вопрос, должны ли Соединенные Штаты потопить свой собственный атомный авианосец? Решение принималось только президентом.


"Я пока не собираюсь убивать американских мальчиков. У меня есть другие способы справиться с этим", - сказал он.


В санатории Фолкрофт Гарольду В. Смиту позвонили с просьбой о помощи.


"Если вы когда-либо и были нужны нам раньше, то вы нужны нам сейчас. Поднимите своих людей на корабль и верните его обратно", - раздался голос президента.


"Ну, я пока не могу их совершить".


"Почему бы и нет?"


"Они оба вернулись в свой корейский город".


"Что ж, призови их прекратить это. Скажи им, что это важнее всего, что они когда-либо делали".


"Я попытаюсь. Но я думаю, что они уволились".


"Уйти? Они не могут уйти. Не сейчас. Нет. Они не могут уйти". Обычно модулированный и спокойный голос президента начал повышаться.


"Кто собирается остановить их, господин президент?"


"Что ж, умоляй. Делай что угодно. Предложи им что угодно. Отдай им Калифорнию, если придется. Мы все равно ее потеряем из-за этого маньяка Мохаммеда Муомаса".


"Я попытаюсь, сэр", - сказал Гарольд В. Смит, когда цивилизованный мир приготовился к нападению.


Свадьбу По Каванга и белого Мастера Синанджу не могло потревожить срочное сообщение, даже из Америки, где Мастера синанджу теперь служили.


Это было священное время для Мастера - жениться, - сказал пекарь на ломаном, запинающемся английском. В этот день он отвечал на специальный звонок Чиуна, потому что Чиун, как всем было известно, считал белого своим сыном, и поэтому он был отцом жениха.


По обычаю, четыре мешка ячменя были вынесены в центр дома пекаря, открыты и растоптаны всеми гостями. Жарились свиньи, и их свежий хрустящий аромат щекотал ноздри всех присутствующих, даже заслуженных Мастеров Синанджу, которые, как всем было известно, не ели свинину, а только самые слабые порции риса. Из этой деревни пришли великие Мастера синанджу, и теперь, когда прекрасная Пу Кайянг присоединилась к белому Мастеру, каждый мог быть уверен, что род продолжится. И если бы линия продолжалась, то деревня была бы обеспечена средствами к существованию, даже не прибегая к очень тяжелому труду.


Мастера обеспечивали пропитанием всех на протяжении тысячелетий, и теперь они могли быть уверены в еще тысячах. Белая кровь могла быть выведена в течение одного-двух поколений. Но даже это не имело значения.


Корея пережила правление монголов, китайцев и японцев. Лишь изредка они правили сами. За исключением Синанджу. Никто не осмеливался править Синанджу из-за Мастеров. И поэтому, когда коммунизм, еще одна иностранная идея, утвердился, они знали, что это пройдет, но то, что не пройдет, будет синанджу.


Все приветствовали Пу Кайян, когда ее несли по улицам деревни, а затем обратно в ее дом. Все, кто не мог попасть внутрь, стояли снаружи.


Внутри Римо белый был одет в западный костюм, спешно сшитый портным, вместе с галстуком - дурацким белым украшением. Чиун был одет в традиционную черную шляпу с дымоходом и белое кимоно.


Он получил традиционные заверения от родителей, что их драгоценная Какашка девственница.


"Конечно, она девственница", - прошептал Римо. "Кто мог сделать это с ней по собственной воле?"


"Ты говоришь о женщине, которая станет твоей женой, матерью твоего ребенка", - сказал Чиун.


"Не напоминай мне", - сказал Римо.


Вошла Пу, и пол заскрипел. Мать улыбнулась Римо. Отец улыбнулся Римо. Чиун улыбнулся в ответ.


Был приглашен священник из более крупной соседней деревни. Он связал им запястья белой тканью. Пу поклялась в послушании, хорошем настроении и любом приданом, которое она принесет. Римо просто сказал:


"Я верю".


Поскольку Римо был уроженцем Запада, все они говорили, что он должен выполнить западный обычай поцеловать невесту. Пу подняла свое лунообразное лицо и закрыла глаза. Римо чмокнул ее в щеку.


"Это не западный поцелуй", - сказала она.


"Откуда тебе знать? Ты никогда не покидал Синанджу", - сказал Римо.


"Я покажу тебе западный поцелуй", - сказала Пу, дотягиваясь до шеи Римо и приближая свое лицо к его лицу. Она прижалась губами к его губам и засунула язык ему в рот, страстно ища его.


Ощущение было такое, будто какой-то гигантский мускулистый моллюск пытался перекусить десны Римо. Он выскользнул и из уважения к новобрачным воздержался от плевка.


"Где ты этому научился?" - спросил Римо.


"Я много читаю", - сказал Пу.


"Тогда потренируйся сегодня вечером. У меня работа. Свадьба закончилась?"


"Есть и другие вещи, которые ты должен делать, Римо", - сказала Пу. "Другие свадебные вещи, на которые я имею право".


"В брачном соглашении у тебя есть все", - сказал Римо.


"Я говорю о вещах, которые понятны", - сказала она. "О вещах, о которых не обязательно упоминать".


"Все должно быть упомянуто", - сказал Римо. "Вот почему существуют контракты. Двести рулонов шелка будут доставлены через пару дней".


"Она права, Римо. Ты перед ней в определенных обязанностях", - сказал Чиун.


"Ты вмешиваешься в мой брак", - сказал Римо.


"Ты думал, я не стану?" - спросил Чиун. Он был озадачен этим. Римо знал его уже более двадцати лет. Что за глупость он мог сказать. Он не только собирался помешать браку, но и собирался убедиться, что сын будет правильно воспитан. И Римо должен этого ожидать.


"Тогда, если ты хочешь вмешаться, ты можешь выполнить брачные обязательства".


"Я выполнил свою работу для Синанджу. Теперь твоя очередь, Римо", - сказал он, и, повернувшись к гостям, Чиун попросил проявить терпимость.


"Он знал только белых женщин, обычно общаясь с худшими отбросами женского рода. Они добрались до его мозга. Я уверен, что по мере того, как он будет узнавать и уважать нашего драгоценного Пу, он будет реагировать естественным и правильным образом ".


"Предполагается, что он что-то делает в брачную ночь", - сказала Пу.


"В контракте так не сказано".


"Каждое свадебное соглашение подразумевает это", - сказал Пу.


"Теперь ты знаешь, дорогая, - сказал Чиун Пу, - с чем мне приходилось жить эти двадцать с лишним лет". Среди гостей послышался ропот. Частью недовольства были половицы, скрипевшие под ногами Пу. У нее была привычка топать, когда она злилась. "Не то чтобы я жаловался", - сказал Чиун.


"Мастер никогда не жалуется", - сказал пекарь, отец Пу. Все согласились, что Чиун не жаловался.


"Кто-то сказал бы, что у меня есть причины жаловаться, но я предпочел этого не делать. В конце концов, что хорошего в жалобах?" он обратился ко всем собравшимся.


Они все согласились, кроме Римо.


"Ты любишь жаловаться, Папочка. Твой день без жалоб был бы адом", - сказал Римо. Все соглашались, что Римо был неблагодарным сыном, особенно Пу.


"Верите вы мне или нет, ему нравится жаловаться, и он это знает", - сказал Римо. "И когда-нибудь я стану единственным мастером синанджу, и позвольте мне рассказать вам все прямо сейчас: Я записываю имена ".


Чиун ахнул, уязвленный до глубины души. Какая неблагодарность! Какая злоба! Но что действительно поразило Чиуна так сильно, так это то, что где-то и каким-то образом Римо узнал о том, что должно сработать в деревне Синанджу. Угрозы всегда срабатывали, и ведение счета было лучшим способом заставить их это сделать. Ворчание прекратилось. Пу заплакала, а Римо вышел из пекарни на грязные улицы и поднялся на холм к великому Дому Синанджу.


Внутри было пусто. Римо помнил ее полной сокровищ, сложенных друг на друге, чаш с жемчугом, прекрасными статуями и золотом в монетах, отчеканенных суверенными странами, которых больше даже не существовало. Он был поражен, когда впервые увидел ее, какими свежими выглядели монеты. Какими совершенными были статуи. Это было историческое сокровище, нетронутое и неиспользованное. Так что синанджу, как он чувствовал, на самом деле не потеряли ничего из того, что им было нужно, скорее кое-что, что стало острым напоминанием о том, как долго существовал этот дом ассасинов.


Он бы, если бы мог, вернул сокровище, но знал, что не сможет, и его настоящим подарком Чиуну и Мастерам, частью которых он был, было безупречное служение. Это было наследием синанджу. Это было настоящим сокровищем. То, что он знал, и то, что знало его тело.


Свитки были разложены для Римо. Он был почти уверен, что мистер Арисон должен быть в каком-нибудь шведском свитке, поскольку имя определенно было шведским или датским.


Но скандинавских свитков, времен службы королей викингов мастерами синанджу, нигде не было видно. Вместо этого там были свитки Рима и Греции с 2000 г. до н.э. по 200 г. н.э.. Римо снова просмотрел их в поисках Арисона. Там были записанные дани, записанные услуги, записанные цены, комментарий о новой своеобразной религии, пришедшей из Иудеи, о которой нынешний Хозяин того времени сказал, что у нее нет будущего, потому что она привлекает рабов.


Он посоветовал одному из последователей новой секты изменить несколько вещей, чтобы сделать ее популярной. Сделайте так, чтобы она понравилась богатым, а не бедным. Никто никогда ничего не добьется, если не скажет: "Блаженны бедные".


Чиун отметил именно этот длинный комментарий, анализ религий гопд и плохих. Религия раввина Иисуса никогда не добьется успеха, потому что:


Во-первых, она не понравилась богатым и могущественным.


Во-вторых, последователям не обещали власти и земных благ.


В-третьих, в ней не было места хорошему убийце. В конце концов, что можно было сделать с сектой, которая, как предполагалось, любила своих врагов?


К счастью, как показали более поздние свитки, время излечило это, и христиане могли быть такими же хорошими работодателями для убийцы, как и все остальные. Но поначалу, особенно во время своего подъема во втором веке, христианство напугало синанджу.


И потом, конечно, были древние культы Диониса и Исиды, митраизм, который также наводил страх на синанджу, и абсолютно ни единого слова о мистере Арисоне или какого-либо описания человека, который мог пропустить сквозь себя снаряды. Никто не мог этого сделать. И все же Римо видел это в Литл-Биг-Хорне.


Римо знал, что Чиун приближается по тропинке к великому Дому Синанджу.


Он мог различить легкое движение тела, тишину шагов, единство существа, которое теперь вошло в большой пустой дом, когда-то служивший хранилищем дани веков.


"Сокровища синанджу", - сказал Чиун.


"Я знаю", - сказал Римо. "Они ушли".


"Только когда мы вернем их, мы сможем разобраться с мистером Арисоном. До тех пор пусть мир поостережется".


"С каких это пор ты заботишься о мире, Маленький отец?"


"Меня волнует мир, в котором мы, возможно, не сможем найти работу".


"Для убийцы всегда найдется работа".


"Не всегда", - сказал Чиун и больше ничего не сказал, кроме того, что Гарольд В. Смит позвал Римо и Чиуна, и Чиун сказал ему, что больше не покидает Синанджу.


"Думаю, я так и сделаю", - сказал Римо.


"Ты кое-чем обязана Пу, драгоценная Пу. Пу Каванг Уильямс. Это забавная фамилия. Она спрашивает, должна ли она оставить ее ".


"Скажи ей, что она не обязана ничего хранить".


Телефонная линия была проложена в доме пекаря к свадьбе, и Римо вошел в дом под враждебными взглядами семьи. Он улыбнулся родителям. Они холодно отвернулись. Он улыбнулся Пу. Она расплакалась. Телефон был снят с крючка.


"Привет, Смитти, это Римо. Если ты говоришь, что это срочно, тогда мне просто придется уйти".


"Слава богу. Что заставило тебя передумать, Римо?"


"Не передумаю. Долг превыше всего".


"Меня не волнует, что заставило тебя передумать. У нас проблема. Полк ВМС США, со всем экипажем на борту и полным ядерного оружия, захвачен сумасшедшим номер один в мире, генералом Мохаммедом Муомасом. Мы не знаем, как он это сделал, но теперь в его распоряжении ядерное оружие. Пентагон отступил в свои глубокие убежища под Скалистыми горами, а остальная часть Шестого флота окружила авианосцы, и атомные подводные лодки ждут, чтобы нанести удар. Но мы не хотим терять этих людей. Ты можешь попасть туда и спасти их?"


"Это не то место, куда ты хочешь попасть. Я собираюсь попасть прямо в голову".


"Муми-мама?"


"Именно".


"Что, если он не боится умереть?"


"Я что-нибудь найду, Смитти".


"Почему ты сейчас так встревожен, Римо?"


"Не волнуюсь. На самом деле, я ненавижу покидать дом, и если бы на карту не было поставлено так много невинных жизней, я бы никогда не вышел ".


"Знаешь, похоже, ты женат, Римо".


Римо повесил трубку и с большей серьезностью сказал Пу, что только его служения любимой стране может быть достаточно, чтобы заставить его покинуть Синанджу в его благословенную брачную ночь. Еще не договорив, он осознал, как Чиун научился так хорошо способствовать распространению лжи. Он был женат сорок лет.


По-корейски Пу сказала, что все в порядке. Она собиралась пойти с ним.


"Я не могу взять тебя с собой, это опасно", - сказал Римо.


"Кто может быть в опасности, когда его защищает мастер синанджу?" - спросил Пу с улыбкой.


Ее родители кивнули.


"И если нам удастся побыть наедине", - улыбнулась Пу, - "что ж, тогда, кто знает, что мы будем делать в наш медовый месяц". Улыбка превратилась в ухмылку, а ухмылка - в смех, и ее родители собрали ее чемоданы, и когда прибыл американский вертолет, чтобы отвезти его на американский корабль, который должен был доставить его к американскому самолету, ее багаж насчитывал пятнадцать больших ящиков.


"Что это?" - спросил Римо, указывая на ящик размером с небольшой автомобиль.


"Это, дорогой Римо, наша свадебная кровать. Ты бы не хотел, чтобы мы уезжали в наш медовый месяц без нашей свадебной кровати".


К тому времени, когда Римо прибыл в Идру, он был готов убивать, прежде чем задавать вопросы. Он был готов убивать, потому что было утро или, возможно, потому, что было жарко. Ему было все равно, что именно.


Он оставил Пу в дружественном Иерусалиме, чтобы забрать ее, когда выберется из Идры. Это она приняла как необходимость, при условии, что он сразу вернется.


Пу, простая маленькая девочка из корейской рыбацкой деревни, поселилась в номере люкс в отеле David, который Генри Киссинджер использовал, когда занимался челночной дипломатией. Анвар Садат тоже пользовался им. То же самое сделал президент Никсон. Пу сказала, что все было бы в порядке при условии, что у нее, возможно, будет другая квартира для ее личных вещей. Римо оставил Пу Государственному департаменту Соединенных Штатов, которого Смит завербовал для него. Он сказал поверенному в делах дать ей все, что она пожелает. Он спросил, оказывали ли американские дипломаты когда-либо особые услуги достойным американцам. "Иногда", - сказали ему.


Римо упомянул обязанности в первую брачную ночь. Поверенный в делах отказался.


Римо прилетел в Египет, затем сел на самолет до Марокко и вылетел марокканским рейсом в столицу соседнего Идра.


Идра трижды подписывала договор об объединении нации с Марокко. В промежутках она вела войну против этого государства как предателя арабского дела. Генерал Мохаммед Муомас причислил Аден через Сирию к организациям, лояльным арабскому делу, включая в тот или иной момент каждую фракцию Организации освобождения Палестины.


В настоящее время Марокко считалось панарабским союзом с Идрой, и поэтому самолетам разрешалось приземляться. Римо сказали, что с его американским паспортом у него будут проблемы в Идре.


"Нет, я не буду", - сказал Римо.


Когда таможенник в международном аэропорту Идры попросил показать паспорт Римо, Римо убил его.


Вот что женитьба сделала с его характером. Он выбил катящуюся голову клерка из дверей аэропорта во время его внезапного очень громкого приветствия передовой нации, борющейся против сионизма, империализма и исламского образа жизни. Больше никто не просил показать его паспорт.


На самом деле, большая часть армии ушла из Идры, и генерал был один с несколькими охранниками вокруг своего дворца, угрюмо выслушивая новости о захвате полка ВМС США.


Арабский мир был в восторге от новостей. Это была поистине великая победа мужества и мастерства над грозным врагом. Солдаты проявили отвагу и блеск, которые завоевали уважение даже их врагов. Они больше не были любимцами левых ученых и нацистов.


Их уважали даже их враги.


Реакция была ошеломляющей. Люди не выбегали на улицу, как разъяренные толпы, и даже не стреляли из оружия от радости. Скорее новое уважение охватило арабский мир, уверенность, которой они не знали со времен Саладина.


Римо отогнал охранника от ворот и пожалел, что драки не было. Он ворвался в огромную надушенную комнату с мраморным полом, называемую "Бункер революционного командования самоубийц".


Генерал в белом костюме с таким количеством медалей, что их хватило бы на участие в пятнадцати крупных войнах и оползне, мрачно слушал, как дикторы прославляют его имя как одного из величайших арабских лидеров всех времен.


Римо схватил его за прядь вьющихся черных волос и встряхнул. Несколько медалей упали, звякнув о мрамор.


"Ты тоже один из его людей?" - спросил генерал. "Наконец-то ты пришел убить меня".


"Я пришел вернуть свой авианосец".


"У меня ее нет", - сказал генерал. Римо коротко повернул его шею указательным и большим пальцами, ущипнув нерв.


Генерал вскрикнул.


"Я их больше не контролирую. Я их больше не контролирую".


"Что ж, попробуй, милая. Я уверен, ты сможешь наладить связь с полком ВМС США".


"Я уже сделал это, но они меня не слушают".


"Попробуй еще раз", - сказал Римо. Пока слуги бегали в соседние комнаты, чтобы принести коммуникационное оборудование - командный бункер смертников был оборудован только выпивкой и едой, - Римо отполировал кусочек мрамора с лицом генерала.


Он бы убил его, но ему нужно было, чтобы он заговорил. Римо ненавидел даже стены. Если бы он не был осторожен, опасная эмоция ярости лишила бы его концентрации, а без этого он мог бы так же легко убить себя, как и кого-то другого, некоторыми своими приемами.


Именно разум создал Синанджу Синанджу. Наконец оборудование было доставлено, и генерал, плача, дозвонился до полка ВВС США и полковника, в котором он узнал Хамида Хайди.


"Верный брат, мы приказываем тебе поговорить с любимым гостем".


"Мы заняты", - раздался в ответ голос.


"Что ты делаешь?"


"Мы активируем ядерные боеголовки. Мы в пределах досягаемости Иерусалима и можем пробить их воздушное прикрытие".


Генерал прикрыл трубку рукой. "Должен ли я попросить их остановиться?"


"Подожди", - сказал Римо. "Мы должны подумать об этом".


## Глава 6


"Нет. Я лучше остановлю эту", - сказал Римо через мгновение. Он подумал о Иерусалиме, поднимающемся в ядерном облаке. Это было священное место для всех трех монотеистических религий и дом для одной из них. И, кроме того, драгоценная Ю была под его защитой; в деревне было объявлено, что ей нечего бояться, потому что она уезжает с Мастером. Чиун никогда не простил бы ему, если бы с ней что-то случилось.


Собирался ли он спасти этот священный город, столицу дорогого американского союзника, только потому, что Чиун был настроен против него? Неужели он настолько утратил свои моральные устои? Неужели работа монахинь в ньюаркском сиротском приюте была настолько заменена синанджу, что он вряд ли стал бы задумываться о том факте, что Иерусалим был местом зарождения христианства?


Неужели это зашло так далеко? Давным-давно, подумал Римо. "Скажи ему, что посылаешь эмиссара на помощь".


"Вы, конечно, поможете?"


"Очевидно, им не нужна помощь", - сказал Римо.


"Что может сделать один человек?"


"Я здесь, не так ли?" - спросил Римо, кивая в ответ на раненых у входа в роскошный командный центр самоубийц.


"Можем ли мы прийти к соглашению?" - спросил генерал.


"Нет".


"Что бы вы предприняли, чтобы убедиться, что нога этих высших офицеров больше никогда не ступит на берег?"


Римо улыбнулся. Он знал, что происходит, но притворялся невинным американцем.


- Ты хочешь их смерти? - спросил Римо, изображая удивление.


"Я столкнулся с проблемой, которую вы, возможно, не понимаете. Конечно, я главный борец против империализма, сионизма, угнетения и капитализма, так же как я против атеизма. Я сражаюсь за исламский образ жизни", - сказал генерал, задумчиво отпивая виски с содовой, которое было таким же запрещенным напитком для мусульманина, как свинина для еврея. "Но чтобы вести борьбу, не нужно, чтобы кто-то другой одерживал больше побед. Я не могу позволить себе более сильного борца с этим злом, чем я. Ты понимаешь?"


"Ей-богу, нет".


"Давайте предположим, что они победят сионистское образование на священной родине палестинцев".


"Ты возрадуешься".


"Конечно. Великая и чудесная победа. К сожалению, она будет не моей. Она будет их. Сначала Иерусалим будет их, а потом, кто знает? Дамаск? Эр-Рияд? Каир? На чем они остановятся?"


"О чем ты говоришь?"


"Я чувствую себя в безопасности, выступая от имени борющихся масс против сионизма, независимых арабских и исламских наций, работающих во имя Аллаха над восстановлением нашего законного суверенитета над Иерусалимом и всей Палестиной, предложить вам любую цену, чтобы убедиться, что солдаты полка USS, героические арабские борцы за справедливость, никогда не ступят на землю".


"Убить их?"


"Любой ценой, и я гарантирую, что вы получите поддержку каждого арабского правительства. Вы знаете, мы не бедны".


"Есть кое-что, чего я хочу, генерал", - сказал Римо, и по памяти, из монотонных рассказов об истории Синанджу, он перечислил все награды, которые мог вспомнить, все, что было украдено, пока он отсутствовал, выполняя работу по ИСЦЕЛЕНИЮ.


"Даже за начальную цену это астрономически", - реалистично сказал генерал.


"Нет. Все, что я хочу, это любой из них, и чтобы ты сказал мне, где ты его взял. Я достану остальное".


Генерал обещал вечную любовь и надеялся, что американец и его собственные солдаты-отступники будут сражаться насмерть. Тогда ему не пришлось бы искать такой необычный список ценностей.


Американец, безусловно, не был дураком. Он надеялся на сокровище.


Как только американец вылетел самолетом из Идрана в полк USS, который теперь называется "Джихад", или "священная война", генерал снова связался с кораблем и позвонил Хамиду Хайди.


Генерал собирался разыграть другую карту. Он не был лидером борьбы, потому что проспал весь день.


"Любимый полковник, - сказал он, - я ищу нового командующего всеми моими армиями".


"Нет", - раздался в ответ голос полковника.


"Что?"


"Никаких сделок. Я солдат, а не какой-нибудь торговец повышениями в звании. Я сражался в честной битве. Если я стану генералом, я заработаю это на поле чести ".


"Конечно, я говорю о чести, о чести быть фельдмаршалом".


"Вы, очевидно, хотите, чтобы я кого-то подставил, и я не собираюсь этого делать. Я встречусь лицом к лицу с любым врагом, который у меня есть, и буду жить или умру благодаря тому, что я могу сделать с моей храбростью и боевыми навыками. Больше никаких интриг. Больше никаких убийств младенцев. Больше не парковать машину с бомбой у супермаркета и не заявлять о какой-то великой арабской победе. Я собираюсь жить и умереть как мужчина, как солдат, как арабский солдат. Вы знаете, что это такое, генерал?"


"Я остаюсь просветленным, брат. Твое мужество и честь позорят меня. Позволь мне выразить свою поддержку твоей новой позиции твоему заместителю по командованию".


Когда генерал получил очередного полковника, он прошептал в трубку:


"Полковник Хайдви ] й сошел с ума. Он говорит о том, что вас всех убьют. Я уполномочиваю вас немедленно перехватить у него командование, и с этого момента я повышаю вас в звании до генерала. Это нерушимый порядок ".


"Я не вонзаю нож своему брату в спину", - сказал другой полковник. "Если я получу повышение, то это будет за убийство врагов, а не арабов".


"Так верно. Так верно", - сказал генерал и спросил, есть ли кто-нибудь еще у телефона. Двенадцати людям он предложил верховное командование силами Идрана, и двенадцать человек отказались от него, говоря о чести, не как о нормальном слове в разговоре, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, а доведя это до какой-то нелепой крайности. Они собирались жить этим.


В качестве последнего средства он обратился к полковнику, который вызвал все эти неприятности в самом начале. И полковник, а ныне генерал, Арисон был очень рад узнать, что худощавый американец с высокими скулами и темными глазами теперь летит к нему на самолете Idran, который собирался попытаться приземлиться на его палубе.


"Он хотел убить тебя, и как, подумал я, я мог защитить нашу величайшую победу, кроме как предупредить тебя о его надвигающемся прибытии? Я показываю тебе, что спасаю тебя, отправляя его на беззащитном самолете. И чтобы показать свою добросовестность, я позаботился о том, чтобы ею управлял не русский, а идранский герой-командир-пилот-ас. Они могут даже не долететь до вашей палубы ".


"А взамен?"


"Отложите свое нападение на Иерусалим и встретьтесь с другими арабскими лидерами. Я назначу вас командующим всеми нашими победоносными силами. Возможно, вы станете правителем арабского мира".


На другом конце провода был только смех.


"Но ты не понимаешь. У меня есть то, что я хочу. Мне не нужен весь мир. Я хочу свою войну, мою старомодную добрую войну".


"Борьба, конечно. Она облагораживает душу. Но у войны должна быть цель, брат генерал Арисон".


"Это цель, брат борец", - засмеялся генерал Арисон и повесил трубку.


Римо почти сразу понял, почему военно-воздушные силы Идрана, располагающие самыми современными самолетами, какие только можно купить за деньги, были проигнорированы генералом в пользу угона гражданских авиалайнеров, расстрела из пулеметов кошерных ресторанов и бомбардировок дискотек, где танцевали американские военнослужащие.


Он был на высоте двух тысяч футов и все еще поднимался на самом совершенном российском истребителе, когда пилот на переднем сиденье двухместного самолета спросил его, как у него дела. Он спросил по-русски. Римо помнил только обрывки архаичного русского, необходимые для понимания многолетней службы синанджу царям.


"Я думаю, ты все сделал правильно", - ответил он на этом языке.


"Вы хотите взять управление на себя сейчас?" - спросил пилот. Он был героем, награжденным медалями за то, что сбил бесчисленное количество вражеских самолетов - согласно рекламе, пятьдесят израильских, двадцать американских и десять британских, если быть точным. На самом деле, под прикрытием дипломатической защиты он застрелил британского полицейского из идранского посольства, а когда его выдворили из этой страны, ему приписали то, что он сбил британские летчики в честном бою.


"Нет, все в порядке", - сказал Римо. "У тебя все хорошо".


Голубое небо над плотным куполом заставляло его чувствовать себя частью облаков. То, что говорили о продвинутом истребителе, было правдой. Это было оружие, пристегнутое к телу. Ему не нравилось оружие, потому что оно не принадлежало его телу. Но он мог видеть, как оно усиливало бы грубые, не ритмичные движения обычного человека, придавая ему силы. Прорезать поворот на скорости 3 маха, как при съезде с трамплина. Удар, поворот, и ты исчез в облаках.


"Вам понравился мой взлет?" - спросил пилот.


"Это было прекрасно", - сказал Римо.


"Тебе не кажется, что мне следовало больше двигаться вперед?"


"Я не знаю", - сказал Римо.


"Я чувствовал слишком сильное сопротивление. Вот почему я спросил".


"Я не знаю", - сказал Римо.


"Вы не почувствовали недостатка газа?"


"Какой дроссель?"


"Разве вы не мой советник по России?"


"Нет. Я твой пассажир".


"Иииах", - закричал пилот. "Кто посадит самолет?"


"Вы не можете приземлиться?"


"Я могу. Я знаю, что могу. Я делал это в тренажере, но я никогда не делал этого без русского за пультом управления позади меня ".


"Если ты можешь, то ты сможешь", - сказал Римо.


"Не на авианосце".


"Ты можешь".


"Это специальная подготовка".


"Я покажу тебе как", - сказал Римо.


"Как ты можешь показать мне, как, если ты не знаешь, как?"


"Я не говорил, что не знаю как, я просто не знаю, как управлять самолетом".


"В этом нет абсолютно никакого смысла!" - закричал пилот.


"Не волнуйся", - сказал Римо. "Это сработает. Просто пройдись по авианосцу".


Прежде чем они достигли авианосца, им пришлось пролететь над всем Шестым флотом, который выслал самолеты, чтобы осмотреть их. Американские пилоты пролетели невероятно близко.


"Не думай о них. Не позволяй им беспокоить тебя".


"Как я могу не думать о них?"


"Я научу тебя одному трюку. Я также научу тебя, как сажать самолет".


"Но ты же сказал, что никогда не летал ни на одном".


"Никогда", - сказал Римо.


"Ты сумасшедший".


"Я жив, и я намерен остаться в живых. Теперь первое, что вам нужно сделать, это обратить внимание на небо".


"Она заполнена американскими самолетами, управляемыми пилотами, которые не только умеют летать сами, но и считаются лучшими в мире, в отличие от израильских пилотов. Мы прокляты искусными врагами".


"Ты не делаешь того, что я сказал. Посмотри на небо. Посмотри на небо. Почувствуй облака, почувствуй влагу, будь влагой, будь облаками, будь небом".


"Да, я почти могу это сделать".


"Дыши. Думай о своем дыхании. Думай о вдохе и выдохе".


"Я верю. Это хорошо. О, это хорошо".


"Конечно. Теперь не думай о самолетах".


"Я только что сделал".


"Конечно", - сказал Римо.


"Я не понимаю".


"Я призываю тебя не думать о желтом слоне. Ты будешь думать о желтом слоне. Но когда я говорю тебе думать о своем дыхании, ты автоматически не думаешь о других планах".


"Да, это так".


"Твое дыхание жизненно важно", - сказал Римо. "Следи за своим дыханием", - и он увидел, как плечи мужчины слегка опустились, указывая на то, что мышцы расслабились, и теперь навыки мужчины могли начать брать верх. Римо вывел его в небо, к облакам, и когда они увидели под собой качающуюся палубу авианосца, он тщательно избегал разговоров о посадке и сделал палубу другом, а не объектом ужаса.


Один из самых сложных подвигов во всей авиации - это посадка на качающуюся палубу авианосца, но пилот упал раньше, чем осознал это. Именно раньше, чем он осознал это. Если бы он знал, что сажает самолет вместо того, чтобы присоединиться к привязанному к нему другу, чьи движения он понимал и чувствовал, он бы либо разбился, либо в панике остановился.


Их самолет был немедленно окружен вооруженными идранскими солдатами, но они не прятались за своим оружием, как стражники во дворце. В этих людях было что-то другое. Они стремились схватиться с любым, кто осмеливался создавать проблемы.


Это было то, что Римо заметил в Ойупа в Литл-Биг-Хорне. Это было делом рук Арисона. Он был уверен в этом.


И прелесть авианосца заключалась в том, что на нем не было пыльных бурь. Это была искусственная вещь из стальных уголков и ловушек. На этот раз Арисону и его странному телу не удалось бы скрыться в пыли.


"Арисон. Арисон. Я ищу Арисона", - сказал Римо.


"А, генерал", - сказал один из солдат.


"Где он?"


"Там, где он хочет быть. Мы никогда не знаем, где он", - сказал солдат.


Поскольку он приземлился на самолете Идран, Римо был принят в качестве одного из русских советников Идран. Никто не верил, что пилот приземлился сам, будучи братом Идрана. Они сказали ему, что нашли новый способ сражаться, используя свое мужество, а не машины.


Римо обыскал ангары под палубами. Он нашел американского капитана пленным в его собственной каюте. Он обнаружил, что морские пехотинцы разоружены, но с ними хорошо обращались. Он обнаружил американских летчиков и военнослужащих под охраной, но Арисона нигде не было.


Наконец он взял лдранского солдата, который водил его по округе, и сказал:


"У меня для тебя плохие новости. Я американец".


"Тогда умри, враг", - сказал идранец и поднял свое короткоствольное автоматическое оружие, хорошо и точно выстрелив прямо в живот Римо. И он тоже довольно быстро справился с этим для солдата.


Но он все еще был солдатом. Римо впечатал его в переборку.


"Мы захватываем этот корабль", - сказал он наблюдавшим морским пехотинцам.


"Эти парни крутые", - сказал морской пехотинец.


"Ты тоже", - сказал Римо.


"Чертовски верно", - сказал морской пехотинец.


Римо освободил матросов таким же образом, а затем и пилотов. Битва началась в главных ангарах и перекинулась на диспетчерскую вышку. Проходы были усеяны телами. Выстрелы рикошетили от металлических стен, разбрасывая искры и смерть на каждом уровне. Обе стороны сражались с полудня до полуночи, когда последний идранец, выпустив свой последний патрон, бросился в морского пехотинца с ручной гранатой. Ручная граната победила.


Из системы громкоговорителей донесся голос:


"Мне это нравится. Я люблю всех вас, замечательные парни. Вы мужчины моего типа. Выпьем за вас, доблестные воины".


Это был Арисон. Передвигаться по палубе было все равно что кататься по маслу, такой густой была кровь. Большинство живых едва могли стоять. Римо хлюпал по окровавленной лестнице. Это была резня. Именно это имел в виду Чиун, когда говорил о жестокости войны. Никто из мужчин по-настоящему не контролировал себя, скорее они боролись с собственным ужасом и заставляли себя действовать как солдаты. Это было похоже на мясную лавку.


Арисон смеялся. Римо нашел его в капитанской рубке управления.


"Итак, это война", - сказал он с улыбкой, широкой, как на параде.


"И это прощай", - сказал Римо.


Он не стал ждать, пока Арисон вступит в бой, он не исследовал, он прижал Арисона к стальной стене кабины позади себя и нанес два точных удара прямо в живот, второй, чтобы поймать молниеносное движение, которое сделал Арисон, чтобы скрыться в пыли у Литл-Биг-Хорн.


Нанесены оба удара.


Они встретились с железом. Но не со сталью капитанской рубки. Римо обнаружил, что его руки пронзают шлем с красным плюмажем наверху и нагрудной защитой из полированной стали.


В Иерусалиме археолог идентифицировал их для него как шлем и кирасу, распространенные в Средиземноморье за столетия до Рождества Христова. Что озадачило археолога, так это то, зачем кому-то делать их новыми сегодня.


"Это совершенно новые. Посмотри на следы кузницы. Смотри, немного воска от метода "потерянный воск" все еще присутствует в некоторых более тонких завитках".


"Я это видел".


"Я бы сказал, что это подделки. Но в них используется метод изготовления, который был утерян на протяжении веков. Как вы их делали?"


"Я этого не делал", - сказал Римо.


"Где ты их взял?"


"Мне их подарил друг".


"Что могло проделать в них эти отверстия?" - спросил археолог, рассматривая вмятины в полированной стали.


"Это было сделано вручную", - сказал Римо.


Вернувшись в отель "Дэвид", Прешес Пу выучила еще два слова по-английски.


"Кондоминиум, Блумингдейл", - сказала Пу. Она только что познакомилась с несколькими милыми женщинами из Нью-Йорка, которые пожалели ее за то, что у нее нет западной одежды. Они купили несколько тряпок в Иерусалиме. Там был небольшой счет для Римо. Восемнадцать тысяч долларов.


"Как можно потратить восемнадцать тысяч долларов на одежду в стране, основным товаром которой является пистолет-пулемет?" - спросил Римо.


"У меня ничего не было", - сказала Пу. "У меня даже не было моего мужа в благословенную брачную ночь".


"Тратить", - сказал Римо.


"Деньги не могут заменить любовь", - сказал Пу.


"С каких это пор?" - спросил Римо.


"Поскольку у меня нет кондоминиума и платежного счета в Bloomingdale's", - сказал Пу.


Внизу, на столе, лежало сообщение для Римо. Оно пришло из Ирландии.


Послание было:


"Я жду тебя, парень".


Римо уговорил американское посольство воспользоваться специальной линией, чтобы добраться до Синанджу через подводные лодки в Западнокорейском заливе. Это, конечно, с помощью Смита.


"Папочка", - сказал Римо. "Ты оставил для меня сообщение в отеле "Кинг Дэвид"?"


"Царь Давид был ужасным правителем. Евреи хорошо избавились от него. Вели войны. Когда он мог использовать наемного убийцу в деле Батршеба, он вместо этого выбрал войну. Ее муж погиб в бою. И что случилось? Попала в Библию. Вот что происходит, когда ты используешь войну вместо убийцы ".


"Я так понимаю, ты не оставил сообщения".


"Каждый момент, когда ты не ищешь потерянное сокровище, ты теряешь свое время. Почему я должен тратить его на тебя?"


"Это все, что я хотел знать. Спасибо", - сказал Римо.


"Пу уже зачала?"


"Нет, если только она не сделала это с хасидом".


"Ты не выполняешь свою часть сделки", - сказал Чиун.


"Я не сказал, когда я завершу брак. Я просто сказал, что сделаю".


В Белфасте, когда мимо проезжали британские броневики, не давая католикам и протестантам покончить с собой, и когда некоторые из самых тяжелых участников ждали в тюрьме, пока британцы уйдут, чтобы они могли продолжить кровопролитную религиозную борьбу, которая кипела веками, мужчина в просторной серой куртке и поношенной кепке грузчика неторопливо зашел в паб, угостил всех выпивкой и сказал:


"Выпьем за Хейзел Терстон, да здравствует всеми любимый премьер-министр Англии. За ваше здоровье, мальчики".


Стаканы разлетелись по барной стойке. Некоторые мужчины выругались. Другие вытащили револьверы. Но незнакомец просто улыбнулся. Он залпом осушил свой портерный и издал громкую отрыжку, которая могла бы потушить тысячу военных пожаров на тысяче мрачных пустошей.


"Парни", - сказал он. "Вы бы проклинали нашего любимого премьер-министра за то, что здесь все эти годы ненавидели как протестанты, так и католики? Это то, что я слышу?"


В пабе "Свиная арфа" прогремел выстрел. Пуля не попала в цель.


Незнакомец поднял руку.


"За что ты стреляешь в меня, если ты так сильно ненавидишь ее? Почему ты не стреляешь в нее?"


"Ты сошел с ума, чувак. Я говорю, что эта сучка защищена лучше, чем чертовы драгоценности короны".


"Так что же ты делаешь? Стреляешь наугад в какого-то бобби в солдатской форме?"


"Мы делаем то, что хотим, джоко", - сказал один из крупных мужчин в баре.


"Нет. Ты не понимаешь", - сказал незнакомец. "Прошу прощения, парень. Ты не понимаешь. Ни капельки. Ни волоска. Ни одному волоску на этой бледной британской физиономии ты не причинишь вреда".


"Ты хочешь выйти на улицу и сказать это?" - спросили незнакомца.


"За что? Я говорю это здесь".


"Тогда, может быть, джоко, ты просто закончишь с большой дырой в голове прямо здесь".


"Почему бы и нет, парень? Конечно, удержит тебя от причинения вреда Ее Превосходительству премьер-министру Хейзел Терстон. Вы можете добавить еще одно число к числу погибших в Северной Ирландии, а затем отправиться в тюрьму Мейз и применить новейшую ирландскую тактику. Заморите себя голодом до смерти. Разве это не то, что отважный ирландец должен делать со своим телом, обдирая собственную плоть до костей, так что все, что остается, - это изможденность, оглядывающаяся на эту английскую сучку, которой было бы наплевать, даже если бы все мальчишки в Белфасте испустили дух таким же образом ".


"Кто ты, незнакомец?"


"Я тот, кто помнит великие ирландские войны, когда вы сражались с топором, мечом и щитом, как благородные люди, которыми вы всегда были. Я говорю о благословенной битве на реке Бойн, где англичане и ирландцы сражались как мужчины. Чем вы занимаетесь сегодня? Ты вторгаешься в гостиную соседа и расстреливаешь его ужин вместе с его гостями и семьей. Что с тобой не так, парень? Ты ирландец или швед?"


"Почему ты говоришь о шведах?"


"Вы не сможете добиться от них войны сегодня, если будете стоять на голове".


"Мы не хотим войны с ними. У нас и так достаточно войн в Белфасте".


"Нет. В том-то и беда, парень. Ты не понимаешь", - сказал незнакомец. "Если бы у вас была война, настоящая война, старомодная война, вы бы вышли маршем под самую грандиозную музыку, которую когда-либо слышали, и встретились с врагом лицом к лицу в один день, а не в триста шестьдесят пять, включая Рождество и праздник Непорочного зачатия. Вы бы с этим разобрались. Покончили. Победитель получает все и благословения проигравшему. Но что у вас есть сейчас?"


"У нас безработица", - сказал один.


"У нас улицы забиты стеклом", - сказал другой.


"Мы получили весь мусор войны и ни одного из ее плодов. Мы снова остались за бортом", - сказал третий.


"Верно", - сказал незнакомец. "Что вам нужно сделать сейчас, так это вывести Британию из Северной Ирландии, чтобы обе стороны могли спокойно убивать друг друга".


"Этого никогда не случится", - сказал один.


"Мы пытались четыреста лет".


"Ты делал это неправильно", - сказал незнакомец. "Ты стрелял здесь и стрелял там, когда тебе нужно было заполучить только одну леди".


"Мисс Хейзел Терстон", - крикнул один из мужчин в конце бара.


"Совершенно верно", - сказал незнакомец.


"Ты не можешь приблизиться к ней".


"Кто бы захотел?" - сказал другой.


"Я не только знаю, как вы можете добраться до нее, но и где вы могли бы ее спрятать, пока чертовы британцы не уберут свои чертовы задницы с настоящей ирландской земли".


"Ты много болтаешь, незнакомец. Давай посмотрим, как ты это сделаешь".


"Что ж, пойдем со мной, и я сделаю это", - сказал незнакомец.


"Один последний глоток".


"Вы выпили в последний раз. Теперь вы получите британского премьер-министра", - сказал незнакомец. "Позвольте мне представиться. Меня зовут Арисон".


"Вряд ли это Макгилликади или О'Дауд".


"Это прекрасное старое название", - сказал незнакомец. "Ты научишься любить меня. Большинство мужчин любят, но в наши дни они в этом не признаются".


Премьер-министра Англии защищали не только Скотленд-Ярд и несколько подразделений британской разведки, но и группа экспертов по терроризму, которые окружили эту великую леди щитом, который никогда не был сломлен. Это они в последнюю минуту перевели ее из гостиничного номера на первом этаже в столовую как раз перед тем, как взорвалась ее спальня. Что у них было, и чего не знали террористы, так это простой маленький код, который в трех случаях из пяти мог определить цель террористов.


Это исходило от тех же великих умов, которые взломали немецкие коды в первые дни Второй мировой войны.


Она возникла благодаря простой и блестящей британской логике, которая породила столько веских причин в мире. Хотя террористические акты могли показаться случайными, большинство из них были жестоко логичны и спланированы из центрального источника: офиса КГБ в Москве.


Несмотря на все различные обиды на разных континентах, в разных цивилизациях, если просто отвлечься от местных жалоб и посмотреть на общую картину, каждая международная террористическая организация была направлена против интересов Запада. Ни одна из них не была направлена против стран коммунистического блока, где недовольства зачастую были сильнее.


Это была война, направленная против населения Запада.


Учитывая, что одно ведомство в КГБ руководило этой всемирной сетью или, по крайней мере, обучало ее лидеров, тогда определенные методы должны были быть стандартными. Должен был существовать оперативный отпечаток пальца. То, что казалось бы случайными действиями, таковыми не было.


Зная, что должна быть какая-то закономерность, люди из британской специальной разведки составили общую картину каждого инцидента и нанесли ее на график, и почти как на производственный график, они увидели проявление закономерности, особенно для ИРА, поскольку она была захвачена якобы радикальными марксистами, не связанными с Россией.


Хотя они не могли защитить каждую цель, не раскрывая своих знаний, эта специальная группа, безусловно, могла защитить королевскую семью и премьер-министра.


Таким образом, когда спальню премьер-министра Хейзел Терстон собирались взорвать, они могли вывезти ее оттуда.


Таким образом, в этот день, когда премьер-министр проводила короткий отпуск недалеко от Бата и его предположительно целебных вод, они свернули с главной дороги, на которой находилась ее группа.


"Еще одно нападение?" - спросил премьер-министр Терстон. Она была бледной, с гордым, почти аристократическим лицом, несмотря на то, что родилась в семье торговцев среднего класса в графствах.


Ее специальный помощник посмотрел на часы.


"Я бы оценил в пределах двух минут на обычном маршруте", - сказал он.


"Ты так хорошо разбираешься в ней?" спросила она.


"Иногда", - сказал он с классическим британским спокойствием. Две минуты и пятнадцать секунд спустя, когда маленький охраняемый караван премьер-министра ехал по узкой проселочной дороге между золотыми полями под редким и благословенным британским солнцем, вдали на главном шоссе послышался приглушенный грохот.


"Я полагаю, это они", - сказала она.


"Должно быть", - сказал ее помощник по разведке.


"Я очень надеюсь, что никто не пострадал", - сказала она и вернулась к своим бумагам. Это была страна овец, и по проселочным дорогам, как это было веками, британские пастухи перегоняли свои стада и замедляли движение. Овцы имели приоритет перед "роллс-ройсами" - даже правительственными "роллс-ройсами".


Пастух в твидовой кепке, выгоревшей на солнце и под дождем, увидел, кто задерживается, и с посохом в руке подошел к большой черной машине, чтобы извиниться.


Хейзел Терстон улыбнулась. Это была соль Англии. Хорошие фермеры. Выполняли свою работу. Сохраняли мир и, когда требовалось, всегда пополняли ряды британской армии. Она знала таких мужчин по лавке своего отца. Ни один из них не был неподходящим для того, что он был должен.


Она знала свой народ, и они знали ее. Премьер-министр опустила стекло. Когда пастух наклонился, то же самое сделали и его сотрудники. В верхней части посоха было отверстие, довольно любопытное, если посмотреть на него, потому что у этого посоха были нарезы. Пастух прояснил головоломку, объяснив, что если британская сучка не сделает в точности то, что он сказал, то из ствола этого посоха вылетит более чем крошечная пуля и разнесет ее чертовы британские мозги по всем ее ребятам из разведки и официальному "роллс-ройсу".


## Глава 7


"Вам это никогда не сойдет с рук", - сказал премьер-министр. "Вы просто не сможете спрятать британского премьер-министра на английской земле. Там негде спрятаться. Теперь, если ты сдашься сию же минуту, я буду снисходителен ".


Хейзел Терстон оглядела просторную комнату. Она была сорок на сорок футов, с чистыми каменными стенами со всех сторон. Когда-то в ней были окна, но они были заделаны чем-то темным. На самом деле, единственным источником света была единственная лампочка, работающая от генератора. Было сыро, но в это время года сырой была вся страна. В целом она знала, где они находятся, недалеко от Бата. Она засекла время. Они ехали не более пятнадцати минут. И люди на старом каменном римском акведуке неподалеку помахали ей рукой как раз перед тем, как пастух приставил пистолет к ее лицу и завязал ей глаза.


Не было абсолютно никакой возможности спрятать ее в пределах пятнадцати минут езды от британского города. Это было невозможно.


Она и ее помощник по разведке уже знали, что все движение в этом районе было остановлено и обыскано. Любого, кто не был уверен, что принадлежит этому району, доставляли для допроса.


Люди из разведки обыскали бы каждую комнату, чулан, переулок, мусорное ведро, погреб, чердак, колокольню и церковную скамью в радиусе пятидесяти миль.


"Вероятно, до прибытия наших парней остались считанные минуты", - сказал премьер-министр. "Поэтому я даю вам последний шанс быть снисходительными к самим себе".


"Отвали, мы получаем то, что нам причитается, и на этот раз ты должен сдаться", - сказал мужчина, который был замаскирован под пастуха.


В этой большой комнате было еще четверо. Парень из разведки был связан и помещен в угол.


"Молодой человек, вы преисполнены вашего успеха. Но это будет недолгим. Вы абсолютно никоим образом не сможете спрятать британского премьер-министра так близко к месту ее похищения на британской земле. Это невозможно сделать ".


"Нам не нужна твоя болтовня. Мы уже достаточно наслушались этого в Белфасте, скажу я тебе".


"Тогда позвольте мне выразить себя в манере, которую вы, возможно, сочтете более понятной. Если вы сдадитесь сейчас, вас ждет короткий тюремный срок, и вы сможете вернуться к написанию своих диссертаций о том, как мир должен быть перевернут с ног на голову, чтобы мы были внизу, а вы наверху и управляли всем. если вы этого не сделаете, сэр, мы будем подвешивать вас за интимные места до тех пор, пока вы не пожалеете, что вас при рождении не переехала бронированная машина ".


"Заткнись, или я вышибу тебе мозги".


"Ну тогда стреляй, ты, безработный пьяница со свиным лицом".


"Если вы не заткнетесь, мы сделаем с вами то, что сделали с лордом Маунтбэттеном", - сказал террорист, имея в виду то, как они убили героя британской войны, подложив бомбу на его лодку.


"Вы хотите сказать, что сделаете со мной то, что делаете с невинными прохожими, британскими постоянными солдатами, пытающимися сохранить мир, и лордом Маунтбеттеном?"


"Ставь на кон свою задницу, брит".


"В какой прекрасной компании можно умереть", - сказал британский премьер-министр.


Внезапно раздался смех, громкий раскат смеха, который, казалось, эхом отдавался среди камней. Премьер-министр оглянулась назад. Там был вход, чистый каменный дверной проем. Но за ней, казалось, был грунтовый туннель. И все же это был не подвал. В этом большом каменном помещении не было ничего похожего на подвал. Там было много окон. В подвалах окон не было. То, что окна были чем-то заблокированы, не имело значения. Никто не построил подвал с большими окнами.


"Говоришь как мужчина", - сказал мужчина с бородой, толстой шеей и горящими глазами. На нем был твидовый костюм, в руке он держал портфель, и его лицо, казалось, светилось радостью.


"А вы кто такой?" - спросил премьер-министр.


"Кто-то, кто восхищался вашей войной за Фолклендские острова. Рад снова видеть вас, ребята, за этим занятием. Для вас прошло много времени, а?"


"Кто ты? Чего ты хочешь?"


"Мы хотим, чтобы вы убрались из Северной Ирландии. Пусть каждый будет свободен делать то, что он хочет".


"Знаешь, они хотят убить друг друга".


"Можно назвать это и так".


"Как ты это называешь?"


"Я называю это национальным волеизъявлением".


"Их воля - убивать друг друга".


"Тогда какое тебе дело?"


"Мы обязаны позаботиться о том, чтобы это было урегулировано мирным путем. У нас там есть граждане. У нас там столетняя традиция. Мы не намерены оставлять традицию массовых убийств на этой бедной разоренной земле".


"Назойливый", - сказал мужчина с бородой. "Вы позволили себе Фолклендские острова. Почему вы отказываете в такой же радости своим гражданам Северной Ирландии?"


"Я не знаю, кто вы, но позвольте напомнить вам, что на нас напала Аргентина".


"На кого-то всегда кто-то нападает, и у этого кого-то всегда есть какая-то неотъемлемая и законная обида. Пусть протестанты и католики там, по-своему, убивают себя, как христиане".


"Ты еврей или мусульманин?"


"Иногда может быть и то, и другое, хотя они были бы первыми, кто отказал бы мне. Я действительно не получаю должного уважения, которого заслуживаю, так, как я того заслуживаю".


"Возможно, мы сможем это изменить. Могу я сначала попросить вас развязать моего помощника по разведке. Его запястья кажутся связанными слишком туго".


Мужчина с мускулистой шеей помахал пастуху. Премьер-министр увидела, как ее помощник по разведке проследила за быстрой реакцией пастуха.


Премьер-министр Хейзел Терстон видела, как он потирал запястья, а затем неторопливо подошел к одной из стен с окном и стал ждать там с невинным видом. Но премьер-министр знала лучше. Ее помощник никогда ничего не делал невинно или случайно. У всего была цель.


Что бы он ни делал у того окна, это должно было быть защищено, поэтому она отвлекла своих похитителей, сказав, что может пойти на компромисс.


"Ты разочаровываешь меня, Хейзел", - сказал мужчина. "Я думал, ты сделана из более прочного материала, чем это".


"Мир реальности требует разумных людей для ведения переговоров", - сказала она. "Что мы можем для вас сделать?"


"Уходите из Северной Ирландии. Просто выведите свои войска и позвольте народу решать".


"Боюсь, я не могу этого сделать. Но что я сделаю, так это сформирую другую комиссию ..."


"Мы вытащим вас. Видите ли, вы единственный человек, обладающий властью в вашем правительстве, и без вас как сильного лидера они заключат сделку. Это всегда случается, когда страна теряет сильного лидера. Это абсолютно предсказуемо. Любая нация с таким сильным лидером, как вы, слаба без этого лидера. Сильные люди делают слабыми окружающих. Это правда, и вы должны это знать ".


"Откуда у тебя эта теория?" спросила она. Она увидела, что ее мужчина теперь завел руку за спину, когда стоял прямо перед окном. Он что-то делал этой рукой.


"Это такой же вечный факт, как гравитация".


Премьер-министр увидела, как ее мужчина кивнул. Она знала, что они не могут разговаривать, потому что эта странная комната может прослушиваться. Она также знала, что этот незнакомец, возможно, прав. Без нее в кабинете министров ее страна просто могла бы заключить сделку по выводу всех войск из Северной Ирландии.


Единственное спасительное событие произошло, когда она осталась наедине со своим помощником по разведке. Он раскрыл ладонь, не говоря ни слова, и затем они оба улыбнулись друг другу. Темное крошащееся вещество заполнило его ладонь. Из открытого окна он снял землю. Кто-то только что засыпал землей эту каменную комнату. Это должно было появиться в сельской местности. Это было бы одно из первых мест, куда заглянул бы Скотленд-Ярд. Каменный дом, который внезапно исчез под кучей земли, невозможно было не заметить, и меньше всего в сообществах вокруг Бата.


Они ждали спасения, которого ожидали с минуты на минуту. И дождались.


Проблема была проста. Найдите одного премьер-министра и ее помощника по разведке, захваченных в то утро недалеко от Бата, Англия. Решение было таким же простым. Все дороги были оцеплены. Был обыскан каждый дом в каждой деревне. К чаю каждый сеновал, гараж и переулок, консервная банка, мусорный контейнер, канава были нанесены на большую сетчатую карту, и к ужину не было и намека на шепот о том, что было сделано с премьер-министром.


"Она должна быть здесь", - сказал инспектор, который нашел время, чтобы насладиться освежающими источниками и банями, которые римляне построили здесь почти две тысячи лет назад, когда они занимали остров так далеко на север, как стена Адриана.


Город Бат был назван в честь этих бань. До римлян кельты, пикты и саксы - основное население региона - не считали купание полезным для здоровья, и у них был аромат, подтверждающий это. Римляне, такие же чистоплотные люди, как японцы, ввели мытье в тогдашнюю варварскую сельскую местность. И, в частности, в Бате вода, как говорили, была целебной. Теперь Скотланд-Ярду требовалось лекарство.


"Как, черт возьми, как можно потерять премьер-министра среди однородного, дружелюбного населения? Мы обыскали каждый подвал, пансион и ангар, и, черт возьми, она исчезла", - сказал инспектор. "Я уверен, что они собираются убить ее".


"Почему это?" - спросил министр обороны. "Требования смехотворны. Они говорят, что если мы не уйдем из Северной Ирландии прямо сейчас, она умрет".


"Возможно, это не так уж и смешно", - сказал министр обороны, позволяя воде просочиться сквозь его поры. "Там произошло самое странное развитие событий. Добавьте к этому похищение, и мы, возможно, заключим сделку ".


"Сдаться похитителям?"


"Вы знаете, что сейчас происходит в Белфасте, инспектор?"


"Это, конечно, не может означать, что нам придется отступать".


"В сочетании с тем фактом, что вряд ли кто-то остался, чтобы сказать "нет" с силой нашего железного премьер-министра, да. Белфаст превратился не в городское партизанское поле битвы, а в зону боевых действий. Кто-то сформировал временное крыло временного крыла ИРА и фактически вовлекает британские силы в открытый бой и побеждает ".


"ИРА? Не может быть. Они не могут собрать пятьдесят человек вместе, не подравшись между собой", - сказал инспектор.


"Отколовшаяся группа отколовшейся группы. И я подозреваю, что они также стоят за этим похищением Терстона. Они превосходят нас в Белфасте и перехитряют в Бате", - сказал министр обороны.


"Неужели мы проиграем?"


"Возможно, мы уже проиграли, если не сможем найти нашего премьер-министра".


"Они не могли спрятать ее где-то здесь. Мы искали везде", - сказал инспектор.


"Ну, очевидно, есть какое-то место, куда вы не заглядывали. Есть только один другой выбор. Обратитесь за помощью к американцам".


"Я бы предпочел проиграть", - сказал инспектор.


"Я бы тоже хотел, но мы не можем".


"Почему бы и нет?"


"Государственная политика. Это мой ультиматум. Если мы не получим нашего премьер-министра к полуночи, вы получите американскую помощь к утру ".


Пу и Римо вернулись в Синанджу из свадебного путешествия. Пу чаще всего привозила платья из Иерусалима, западного города с хорошим правителем.


Она рассказала своим друзьям об гостиничных номерах и одежде.


Она рассказала своим друзьям о новых и экзотических блюдах. Пшеничный хлеб с белоснежной серединкой и темной корочкой.


Сладкие напитки, такие как кока-кола.


Был даже хлеб с дыркой в нем, который был очень твердым, и его не следовало есть, когда он вынимался из духовки, а выпекать снова после того, как его раскололи. Это было деликатесное блюдо, намазанное на белое молочно-жирное вещество, называемое сливочным сыром, а затем покрытое рыбой, которую подержали над горящим поленом. Все ее друзья скорчили рожицы, когда Пу рассказала им, что ела это блюдо под названием рогалики с лососем.


Также подавались сырые травы, называемые салатами.


На постельных принадлежностях была ткань, называемая простынями, и если нажать на звонок, можно было заказать все, что угодно, в любое время дня.


Там были кольца и ожерелья. Там были обеденные залы, где ели все со всего земного шара.


Дороги были не такими хорошими, как те, что проложены по дороге в Синанджу из Пхеньяна, но машин было больше.


"Одной машиной было бы больше машин", - сказал друг.


И когда они спросили ее о первой брачной ночи, она только понимающе улыбнулась и ничего не сказала, позволив их воображению разыграться над наслаждениями, которые подарил ей белый Мастер Синанджу. Но своей матери она сказала правду. Она должна была. Ребенка не будет.


"Он не прикасался ко мне", - воскликнула Пу. "Он не целовал меня, не прикасался ко мне или что-то в этом роде".


"Ничего?" - спросила мать.


"Я сказал "или что угодно", - воскликнул Пу.


"Ты соблазнил его трюками, которым я тебя научил?"


"Я сделал все, но удлинил ее в стальных тисках".


"Попробуй стальные тиски", - сказала ее мать.


"Он Мастер синанджу. Ты не можешь приблизиться к нему, если он этого не хочет. И, мама, он этого не хочет. Он не хочет меня".


"Он должен хотеть тебя. Он твой муж. Я поговорю с твоим отцом".


И вот жена пекаря сказала пекарю то, что дочь сказала матери, и пекарь, под раздражающий голос жены, объясняющий ему, что именно он должен говорить и делать, в страхе поднялся к большому деревянному дому на холме, где тысячелетиями жили Мастера синанджу.


"И не позволяй ему увиливать", - крикнула жена пекаря.


Увернуться? подумал пекарь. Мастер Чиун мог расколоть череп человека, как сухой лист, с двенадцати лет. Он собирается убить меня. По крайней мере, есть одна хорошая вещь в том, чтобы быть убитым мастером синанджу. Он может сделать это быстрее и менее болезненно, чем что-либо другое.


Пекарь смял в руках собственную шляпу и, поклонившись, поднялся по старым деревянным ступеням ко входу в Дом Синанджу. Эмиссары на протяжении всей истории поднимались по этим ступеням. Редко кто из жителей деревни приходил сюда, кроме как попросить помощи в решении проблемы, которую можно было решить деньгами или быстрым и беспощадным правосудием.


У двери пекарь снял обувь, как это было принято перед входом в дом. Он поцеловал порог и, крепко прижавшись лицом к полу, крикнул:


"О великий мастер Синанджу, я, отец Пу, Байя Кайянг, смиренно умоляю ваше устрашающее великолепие снизойти до беседы со мной".


"Входи, Байя Кайанг, отец Пу, жена моего сына Римо", - раздался голос Чиуна, мастера синанджу. "И восстаньте, ибо вы будете дедушкой вопроса о браке".


Тогда, на улицах деревни, все было ясно. Жена пекаря велела ему в недвусмысленных выражениях сообщить Чиуну, что Римо не проявил себя как муж. Они согласились на брак с белым, потому что были уверены, что любой, кто был Мастером, даже если он был белым, мог хорошо работать. Короче говоря, семью пекаря обманули. И Чиуну следует четко сказать об этом. Либо сын Чиуна должен выполнить все брачные обеты, либо Пу вернется в дом пекаря, а пекарь сохранит свадебный кошелек Хозяина.


На грязных улицах Синанджу это звучало гораздо разумнее, чем в огромном доме со множеством комнат. Как можно было сказать Чиуну, что белый, которого он любил больше сына, белый, о котором никто не посмел бы сказать Чиуну в лицо даже намека на зло, не был мужчиной?


Это была смерть, если говорившему везло.


Но Байя Кайанг знал, что он тоже не сможет вернуться к себе домой, где Пу плачет, а его жена пристает к нему. Итак, это была либо смерть, либо смерть при жизни, и Байя Кайянг, после того как Чиун угостил его рисовым вином и поговорил с Чиуном о погоде и о том, как прошел день, самым нежным образом затронул эту тему.


"Для нас большая честь быть родителями Пу, которая вышла замуж за Мастера".


"Честь принадлежит нам", - сказал Чиун. Ему не особенно нравились Кайанги. Они были жадной семьей и несколько ленивой. Но, по крайней мере, они были из Синанджу, а если учесть всех белых, с которыми водился Римо, Пу был благословением.


"Как и вы, мы с нетерпением ждем внука", - сказал Кайанг. Он осмелился предложить свой кубок, чтобы добавить вина. Чиун налил ему. Он был любезен, наливая всем гостям столько вина, сколько мог им навязать, но считал пьяницами всех, кто соглашался выпить. Сам он, как и Римо, пить не умел. Их нервная система разрушилась бы под воздействием алкоголя, такова была тонкость, на которую они настроили свои тела.


"Никто не ждет внука с таким нетерпением, как я", - сказал Чиун.


Чего хотел этот болван Кайанг? У них уже было достаточно золота, чтобы купить свиней на целую жизнь пиршеств. Ему даже не пришлось бы больше печь, если бы Чиун не потребовал лучших деревенских рисовых лепешек.


"Есть вещи, которые должны произойти, чтобы Пу забеременела".


"Ах, эти штуки", - сказал Чиун. "Она могла бы проделывать их, лежа на спине".


"Она может. Не то, чтобы я знал, что она может. Не то, чтобы у нее было. У нее нет".


"Конечно, она этого не сделала. Не могу выразить тебе, Байя, как я рад, что Римо перестал якшаться с белыми шлюхами, особенно с русской. Американцы сами по себе плохие, но русские еще хуже ".


"Я слышал, белые сходят с ума по корейским мужчинам. Они вытворяют странные вещи со своими телами".


Движение было бы странным, подумал Чиун, вспомнив свою собственную жену. И все же, чего можно хотеть от женщины, кроме как рожать детей и готовить еду, а Гектору - как можно меньше? Римо, с другой стороны, был погружен в обычаи белых. Эта женщина, в которую он, возможно, даже влюбился, эта русская, работала в их правительстве и командовала людьми, как солдат. Он думал, что Римо, возможно, даже женился на Анне Чутесов, пока Пу Кайянг не изменил ситуацию. Так что, если бейкер ходил вокруг да около, тем не менее, его нужно было уважать за то, что он помог спасти Римо от себе подобных.


"Из-за твоей прекрасной дочери, Байи, Римо никогда не придется терпеть эти жестокие нападения белых женщин".


"Я слышал, что они носят специальную одежду и делают особые вещи с помощью мазей и тому подобного", - сказал Бава.


"Давайте поговорим не о пороках белых женщин, а о достоинствах вашей дочери".


"О Великий Чиун", - причитал Бава Каванг. "Сегодня она остается такой же нетронутой, как в тот день, когда они с Римо уехали в свой медовый месяц".


"Что ты копишь?"


"Я говорю, великий Чиун, никто из нас не будет дедушкой".


"Что не так с какашками?"


"Ничего. Римо не проявил себя как муж", - сказал Байя, закрыв глаза в ожидании удара. Он медленно открыл их. Возможно, Чинн не хотел убивать его с закрытыми глазами. Но все, что он увидел, когда открыл глаза, был Мастер Синанджу, его пряди волос покачивались вместе с головой, он кивал в знак согласия Байе Кайангу, отцу Пу, деревенскому пекарю, который теперь знал, что у него есть отличный шанс увидеть утро.


"Римо", - позвал Чиун.


"Чего ты хочешь?" - донесся голос из большого дома, отдавшийся громким эхом, потому что больше не было великого сокровища, способного поглотить и приглушить звук.


"Я хочу, чтобы ты вышел сюда", - позвал Чиун.


"Я занят".


"У него все еще есть американские способы неуважения", - признался Чиун. "Но мы сохраним это в семье". И тогда Чиун завопил громче:


"Это займет всего мгновение". И Кайангу он прошептал:


"Можно подумать, что он сломается, если даст нам минутку. Я не знаю, что делать с мальчиком. Никогда не знал. Отдал ему лучшие годы своей жизни, а теперь это. Что ж, мы все уладим, как корейцы. Мы в два счета превратим маленького в Какашку ".


"Хорошо", - сказал Римо, входя в комнату и читая свиток. Кайян узнал корейский, но на нем были и другие письмена, странные, похожие на западные. Но ничего подобного он никогда раньше не видел, и он видел случайную американскую газету, которую сам Мастер отправлял обратно в Синанджу для архивов дома ассасинов.


"Маленький отец, - сказал Римо, - я перечитал этот свиток десять раз, и я ничего не вижу о мистере Арисоне. Есть греки, сражающиеся с персами, и греки, сражающиеся друг с другом, есть религиозные обряды, олимпийские игры, стихи, описание пьяного пира в честь бога Вакха и оплата статуй золотом. Что я должен был видеть?"


"Ты бы не увидел собственного носа перед своим лицом, даже большого белого", - сказал Чиун.


"Хорошо. У меня большой белый нос. Теперь расскажи мне, что происходит".


"Вопрос в том, чего не произошло", - сказал Чиун. Римо увидел отца Пу. Он кивнул в знак приветствия.


"Отец Пу говорит, что она нетронута", - сказал Чиун. Байя Кайянг глубокомысленно кивнула.


Римо пожал плечами.


"Отец Пу говорит, что у него никогда не будет сына". Римо пожал плечами.


"Отец Пу был достаточно любезен, чтобы скрыть этот ужасный факт от деревни. Дело в том, Римо, что ты всех нас подвел".


Римо пошуршал свитком.


"Что я ищу?" спросил он.


"Я ищу внука".


"И я ищу мистера Арисона. В следующий раз, когда я увижу его, я хочу быть в состоянии победить его. Или это ваш способ просто обманом заставить меня прочитать свитки?"


"Все, что ты хочешь, уже есть. Найди сокровище Синанджу, и мы сможем справиться с мистером Арисоном".


"Теперь я знаю, что ты разыгрываешь меня. Ты годами пытался вернуть это сокровище".


"Без этого вы никогда не сможете справиться с мистером Арисоном".


"Я не хочу иметь с ним дело. Я хочу победить его".


"Только мертвые видели его в последний раз", - сказал Чиун.


"И что это значит?" - спросил Римо.


"Почему ты не обращался с Пу должным образом?" - спросил Чиун.


"Я доберусь до этого. Я доберусь до этого. Я гожусь для этого. А как насчет этой ерунды с греками и слугой тирана Фив?"


"Прочти это", - сказал Чиун.


"Я читал это. Я прочитал это. Посвящение продолжается на протяжении многих страниц".


"И что?"


"И я не понимаю".


"Посмотри вокруг на пустые комнаты. Если бы они не были пустыми, ты бы понял".


"Если бы они не были пусты, все это место сейчас пылилось бы от кучи хлама".


"Это тот хлам, который нам сейчас нужен".


"Мне это совсем не нужно", - сказал Римо.


"Тебе что-то нужно", - сказал Чиун. "Этот драгоценный цветок ждет нетронутым, теряя румянец своей юности, в то время как ты отказываешься от своего долга по отношению к дому и опозоришь нас перед моим хорошим другом Байей, хорошим и порядочным человеком, который ничего нам не сделал, но отдал нам свое сокровище - дочь".


"Я сделаю это. Я сделаю то, что должен, но я не обязан делать это сразу. Было бы лучше, если бы я не путался в этих свитках и получил несколько ясных ответов ".


"Ты получил четкие ответы. Ты просто был слишком туп, чтобы их разглядеть", - сказал Чиун. "В любом случае, мы ничего не сможем сделать с мистером Арисоном без сокровищ. Так что наслаждайтесь прелестями, которые может предложить Пу ".


"Я не сдаюсь", - сказал Римо и вернулся в комнату, которую Чиун выделил для него. Это была не жилая комната, а одна из сокровищниц. Свитки были аккуратно разложены на бледном квадратном куске пола. Что-то сидело на ней веками, и древесина покрылась вмятинами, хотя это было редкое и ценное африканское красное дерево, одна из самых твердых пород, известных человеку.


Размещение свитков в этом углублении в полу, очевидно, было своего рода сообщением. Но как место могло быть сообщением? Римо провел рукой по углублению в дереве. Он чувствовал, как раздавленные клетки очень медленно расширяются после сжатия, и он почувствовал что-то еще на подушечках пальцев. Пыль. Здесь, в углублении размером четыре на четыре фута, была пыль.


Он захватил частички масла с кончиков пальцев и поднес пыль к свету. Она была бледно-белой. Мелкий белый порошок. Нет. не порошок. Мрамор. Что-то сделанное из мрамора было там, где для него были разложены свитки Синанджу.


Он снова перечитал отчет. Это была довольно типичная служба синанджу. Великий и прославленный философ объединился с героем, чтобы потребовать положить конец коррупции и угнетению в Фивах. Народ поддержал их, потому что тиран, как и все в основном слабые люди, боялся позволить кому-либо высказаться. Народ хотел быть более демократичным, как Афины. Они даже послали эмиссара в Афины, чтобы изучить их систему демократии.


Никто в Фивах не был на стороне тирана. Он не мог хорошо говорить, хорошо думать или хорошо управлять, и в придачу он был трусом в бою, что оскорбляло греческие представления о героизме. Однако у него была одна особенность. Знание мастеров синанджу и готовность хорошо заплатить.


Естественно, он победил, и однажды утром философ и герой были найдены мертвыми в овраге за городом. Говорили, что они дрались на дуэли, и герой подлым образом осквернил тело философа, прежде чем попытаться вернуться в Фивы, когда он упал и разбил голову о камень. Возмущенные люди высыпали на улицу, отказавшись от своей лояльности к двоим, которые были ничем не лучше убийц. Естественно, именно служба синанджу придала смерти такой вид.


Римо перечитал историю еще раз. За ней следовал обычный список воздаваемых почестей, и форма его была такой же, как и у остальных историй Дома Синанджу. Что было странным в этой истории, так это то, что она не была внедрением новой техники. Святотатственное убийство впервые произошло много веков назад, на Востоке. Это была просто адаптация. Но не было даже намека на мистера Арисона или кого-либо, кто действовал бы подобно ему.


Старый сервиз, который даже не был новым в 500 году до н.э., и вмятина от чего-то мраморного на полу пустой сокровищницы в Синанджу.


Ну и что?


Итак, где-то там был кто-то, с кем Римо не мог справиться, и это не говорило ему, как. "Мастер Римо. Мастер Римо. Это для тебя", - послышался голос. Это был маленький мальчик, который прибежал из деревни. "В доме пекаря зазвонил телефон, тебя просят. Любезный Чиун дал мне золотую монету, чтобы я прибежал сюда и пригласил тебя в дом."


"Он и сейчас там?" - спросил Римо.


"Да, он покинул великий Дом Синанджу и вместе с пекарем отправился навестить твою любимую жену Пу. Они все там с матерью. Они тоже ждут тебя", - сказал мальчик.


"В любом случае, я могу ответить на телефонный звонок отсюда".


"Мастер Чиун приказал перенести ее в дом пекаря, чтобы тебя не беспокоили в твою брачную ночь. Никто не посмел бы изменить приказ Великого Чиуна".


"Хорошо", - сказал Римо. "Я согласен".


Звонок был ретранслятором от Смита. Он был почти уверен, что Арисон снова на работе в Северной Ирландии. Нашел ли Римо что-нибудь, что могло бы его остановить?


"Нет", - сказал Римо, глядя на залитое слезами круглое лицо Пу, кинжалы в глазах ее матери, отвращение ее отца и Чиуна, полностью вставшего на сторону этой семьи.


"Теперь ты можешь говорить?"


"Нет", - сказал Римо.


"Я думаю, что человек, который называет себя Арисоном, стоит за похищением премьер-министра Англии".


"Арисон? Где в Англии?"


"Очевидно, в Бате", - сказал Чиун.


"Спроси его, откуда он знает, что это в Бате", - сказал Смит.


"Если вы возьмете свиток лет лошади, свиньи и дракона, примерно ваших лет на 112 год н.э., вы не только узнаете, почему Арисон находится в Бате, но и узнаете, где находится Бат".


"Он похитил тамошнего премьер-министра, Папочка".


"И они не могут ее найти, это верно?"


"Да. Это то, что они говорят. Они не знают, как они могли потерять ее", - сказал Римо, повторяя то, что говорил ему Смит.


"Они не могут найти ее, потому что не знают, где искать", - сказал Чиун. "Возьми свитки с собой. Ты найдешь ее. Но вы не сможете остановить мистера Арисона, так что даже не беспокойтесь. Вот где тебе следует побеспокоиться об этом бедном, прекрасном, прелестном создании, которое хочет только, чтобы ты выполнил то, в чем поклялся здесь, на своей церемонии ".


"Я сразу же вернусь в Англию, Смитти", - сказал Рема. Как он выяснил, Пу только что выучил другое слово. Это был "Хэрродс".


## Глава 8


Римо припарковал Пу в отеле "Британия" в люксе с видом на один из многочисленных маленьких парков Лондона.


Перед тем, как он ушел, она спросила:


"Ты лишишь меня девственности сегодня вечером?"


"Если у тебя есть петуния, я заберу ее у тебя. Но если ты имеешь в виду совокупление, то нет. Не сегодня".


"Почему бы не сегодня вечером? Я снова одна в свой медовый месяц".


"Сегодня неподходящая ночь".


"Подходящей ночи никогда не будет", - сказал Пу. Каким-то образом она обнаружила, с помощью только телефонной книги на языке, которого не понимала, что швеи могут подняться в чей-то гостиничный номер и сшить для тебя платья, пока ты ждешь.


Она также могла таким образом заказывать украшения. И, конечно, еду. Она собиралась попробовать это замечательное английское лакомство - сосиски с пюре.


Если бы Пу снова пришлось остаться одной в эту ночь медового месяца, она не знала, что бы сказала своей матери.


"Пять тысяч фунтов", - сказал Римо.


"Я должен сказать своей матери пять тысяч фунтов?"


"Нет, ты получаешь пять тысяч фунтов за то, что ничего не рассказываешь своей матери о том, что происходит и чего не происходит в нашем браке".


"Первая ночь - это была бы неплохая сумма. Нет ничего необычного в том, что пары не достигают совершенства в первую ночь. Такое случается. Но у нас сейчас много-много ночей. Теперь мы начинаем позор ". Лунообразное лицо Пу дрогнуло. Из одного глаза скатилась слеза. Она закрыла лицо руками от стыда.


"Сколько?"


Руки опустились. "Мы должны говорить по меньшей мере о десяти тысячах фунтов. И какую дань вы получаете за эту услугу?"


"Я не получаю дань. Все это достается Синанджу".


"Все это достается Чиуну".


"Она достанется Дому Синанджу. Я Мастер синанджу. Полагаю, она достанется нам с Чиуном".


"Я замужем за мастером синанджу, который даже не знает, получает ли он дань или нет. Это то, за кого я вышла замуж?"


"Развод возможен. Ты можешь воспользоваться этим в качестве решения, Пу", - сказал Римо, подходя к двери.


"Развод невозможен на церемонии синанджу. Ни один мастер синанджу никогда не разводился. Так не делается. Это, - сказал Пу, делая паузу перед этим нерушимым высшим словом синанджу, - традиция".


"Должно быть, был один Мастер, который развелся. Я уверен, что был", - сказал Римо, чувствуя, как внешние грани паники касаются его нервной системы.


"Ты должен знать", - проворковала Пу. "Тебе пришлось прочитать все свитки, чтобы стать Мастером. Если ты сможешь найти развод в истории Синанджу, дай мне знать. А пока подумай, как ты хочешь разделить дань с Чиуном. У меня сложилось впечатление, что ты выполняешь большую часть работы в нынешней службе Америке ".


"Откуда ты это знаешь?"


"Каждый в Синанджу знает, что происходит в Доме Синанджу. Это главная тема для обсуждения. Я прав? Ты выполняешь большую часть работы?"


"Мы так и не выяснили, кто что сделал, Пу. Это работает. Нет ничего лучше того, что работает. Пока".


"Но для кого это работает?" - спросил Пу, когда Римо закрыл за собой дверь. Ему пришлось напомнить себе, что этой девушке всего двадцать лет. Какой бы она была в двадцать один? Какой бы она была в сорок, если бы он когда-нибудь захотел прожить так долго?


Никаких разводов, подумал он. Поскольку я Мастер синанджу, я женат на этой женщине навсегда. И все же он был уверен, что где-то через четыре тысячи лет должен был состояться развод. Вероятно, это было скрыто. Вот как эти вещи работали.


Но сейчас он изучал свитки больше, чем когда-либо прежде, и каждый раз, когда Мастер синанджу женился, это было должным образом зафиксировано. И каждый раз, когда умирала жена синанджу, это должным образом регистрировалось, как и уход Мастера. Ни один Мастер никогда не регистрировал расставание. Каждая жена умирала замужем за мастером синанджу, от Великого Вана до Младшего Ги. Умерла даже жена Чиуна.


Пу принадлежала Римо навсегда. И наоборот.


Римо прибыл в Бат, на юго-западе Англии, и столкнулся с большим количеством английских людей в штатском, чем присутствовало на королевской свадьбе. Это было странное зрелище - видеть машины, стоящие на блокпостах на протяжении многих миль. Люди с рациями заняли практически каждое здание.


Римо был замечен как человек, которому там не место, как только он въехал в округ Эйвон, где находится город Бат.


Он принес с собой только бамбуковую сумку, в которой лежал пергамент синанджу.


К нему подошел бобби и вежливо спросил, что он делает в этих краях и что у него в сумке.


"Что-нибудь почитать", - сказал Римо. Бобби изучил паспорт Римо.


"Вы говорите, что посещаете минеральные ванны. Могу я спросить, почему сейчас?"


"Сохраняет мне молодость".


"Тебе около двадцати восьми, не так ли?"


"Ты бы поверил, что отстал по меньшей мере на двадцать лет?"


"Неужели?"


"Да. Мне восемь", - сказал Римо.


Бобби это не позабавило. Люди в штатском, отчаянно ищущие что-то, что угодно, приблизились к Римо. Римо вышел из своего такси на контрольно-пропускном пункте, и водитель теперь показывал, что никогда раньше не видел Римо, не знал этого человека, а Римо был просто еще одним пассажиром, который еще не заплатил.


"Это не повод для смеха, мистер Уильямс. Наш премьер-министр был похищен в этом районе, и мы сожалеем, что необходимо принять определенные меры предосторожности. Эти меры предосторожности могут ограничить вашу свободу ".


"Хорошо, просто скажи мне, куда не следует ходить, и я не пойду".


"Боюсь, мистер Уильямс, мы не можем допустить вас в этот район".


"И я боюсь, старина, мне просто придется вмешаться".


"Тогда я сохраню твой паспорт".


"Сформулируйте это, если хотите", - сказал Римо.


"Нам придется остановить вас физически".


"Боюсь, я не могу вам позволить", - сказал Римо и, насвистывая, прошел мимо бобби в высокой синей шляпе. Извинившись, несколько человек в штатском предупредили, что им придется остановить мистера Уильямса. Извиняясь, Римо сказал, что не может позволить им сделать это.


Он достал свиток и попытался сориентироваться. Находясь в центре маленького курортного городка, он знал, куда ему следует отправиться на поиски. Но сначала ему нужно было добраться до самих бань.


Несколько рук потянулись к нему, и он позволил своему телу реагировать на давление воздуха перед руками, чтобы он мог увернуться от рук, думая о чем-то другом. Это был скорее рассеянный жест, чем рассчитанный ход, позволивший телу самому уклоняться, когда он шел по дороге, читая свиток мастера Ва, которого нанял римский император Клавдий, чтобы убедиться, что в легионах, оккупирующих римскую Британию, не разовьется заговор против него.


Римо узнал из свитков, что всегда существовала угроза, что какой-нибудь претор отведет свои легионы от границ и захватит Рим. Это сделал Цезарь. Другие пытались сделать это, и этот период беспорядков в западном мире, заговоров и контрзаговоров, вращающихся вокруг коррумпированного и развращенного центра власти, оказался тем, что позже назовут "одним из золотых веков синанджу".


Ибо, как писал мастер Ва:


"Ни один император не спал, ни один сенатор не говорил без страха умереть ночью от руки убийцы. Синанджу, естественно, было самым востребованным".


Римо почувствовал, как офицер просвистел мимо него, когда его тело изогнулось, уклоняясь от выпада офицера. Офицер пошел вперед по темной проселочной дороге, больно ободрав руки.


Чиун выбрал этот свиток. Он знал, что мистер Арисон будет в Бате. Почему?


Искал ли мистер Арисон Римо? И если да, то почему? Очевидно, что Арисон и Дом Синанджу имели давние отношения. Но как?


И какие таинственные приемы использовал мистер Арисон, чтобы избежать ударов? Еще двое британских полицейских замахнулись в воздухе. Использовал ли мистер Арисон приемы, подобные тем, что использовал Римо, только более продвинутые?


Нет. мистер Арисон уклонялся бы от воздушных потоков, созданных Римо в Литл-Биг-Хорне, если бы это было так. А как насчет шлема и нагрудного щитка, которые, по словам израильского археолога, были совершенно новыми, пробитыми с использованием техники, которой более двух тысяч лет?


Римо даже не видел шлем и нагрудную защиту. Но они были там, когда его удары пришлись по металлу на борту USS Polk.


"Остановите этого человека. Остановите его", - раздался голос сзади.


"Мы пытаемся. Он сделан из воздуха", - ответил один из полицейских.


"Тогда, черт возьми, следуйте за ним", - раздался голос. Римо кивнул. Это было бы нормально. Они могли следовать за ним до тех пор, пока он не решит, что они могут оказаться у них на пути. И вот Римо вошел в старый римский город Бат, читая свой свиток, уверенный теперь, что Арисон каким-то образом насмехался над ним. Арисон пытался сказать ему что-то, приехав в город, где работал синанджу. В конце концов, разве Арисон не позвонил ему, назвав "парнем"?


Ответ был здесь, в части Англии, которая когда-то принадлежала Риму.


Город Бат был приятным, со старыми домами эпохи Тюдоров и современными жилыми домами, а то, что осталось от Рима, было реконструировано в самих банях с минеральной водой. У основания пружин в старом римском трубопроводе образовались бактерии, которые пришлось удалить. В процессе было найдено много монет и артефактов.


Бани располагались в здании, и в этом здании Римо пошел в секцию, где он должен был одеться, и полностью выложил свиток. Претор Максимус Граникус разместил здесь свою штаб-квартиру, потому что у него болели кости. Он хотел быть рядом с источниками как можно дольше, пока он и его легионы не покинут берега Британии и не отправятся в Галлию и Рим.


Граникус, как и большинство честолюбивых людей, любил роскошь, и вдоль военной дороги в двух стадиях к северу он построил себе дворец, в который, как предполагалось, не мог проникнуть никто, кроме друзей.


"В этом обиталище Граникус, - продолжал свиток, - стены рушились внутри стен, так что иллюминаторы были действительно ловушками. Секретные входы под домом на самом деле были лабиринтами, и прелесть этого оборонительного сооружения заключалась в том, что единственный способ проникнуть в него - знать, как он работает.


"Хотя я, как Мастер, хотел бы записать новую защиту, преодоленную мной, Ва, я сожалею, что это вообще не было испытанием, хотя позже я расскажу Божественному Клавдию, насколько это было опасно, описав гигантскую ловушку как худшее препятствие из всех. Это, конечно, соответствовало правилу Великого Вана, согласно которому ни одно убийство никогда не должно выглядеть легким. Клиент не считает вас более замечательным, потому что работа была легкой, скорее он думает, что вы заслуживаете меньшего.


"Оборонительная сеть великого Граникуса на самом деле была лишь слабой имитацией жилища фараона Ка в нижнем пороге, которое было блестящей интерпретацией императорских резиденций ранней династии Су. В нее легко проникла открытая конфронтация у главного, а не у вспомогательных входов, что могло оказаться проблематичным. Граникус был завершен простой смертью во время сна, удушением собственной подушкой. Его легионы были переданы более лояльному слуге Клавдия, и гражданская война была предотвращена. Дань: жемчуг весом в три салудия, числом восемнадцать; золото в сумме сорока двух хибернианских фаронгов; двенадцать мелких рубинов по семь оболов за штуку; и пространная похвала от Клавдия с предложением игр в честь синанджу, предложение отклонено."


Римо свернул свиток. Поскольку в свитках, которые дал ему Чиун, упоминалось только одно место, и поскольку Чиун знал еще до того, как ему сказали, что местом исчезновения премьер-министра должен был быть Бат, Римо пришел к выводу, что местом действия должен был быть старый оборонительный комплекс Граникус Максимус, расположенный в двух стадиях к северу по военной дороге.


Поскольку Граникуса, даже если бы он не покинул мир раньше с помощью Мастера синанджу, не было бы уже почти две тысячи лет, и поскольку всех, кто когда-либо знал его, не было бы так давно, и поскольку любого, кто знал людей, которые знали его, тоже не было бы на протяжении столетий, Римо Уильямс не потрудился спросить дорогу, а просто направился на север.


На британской контрольной базе незнакомец в серых брюках и черной футболке был должным образом зарегистрирован. Было записано, что он вошел в дом, где находились источники, прочитал свиток, а затем спросил ближайшего человека, который оказался человеком в штатском, как и большинство ныне живущих в этом районе, где находится старая военная дорога.


Ответил констебль Блейк.


"Здесь была дорога, по которой складировали оружие для Дня "Д", если вы это имеете в виду, сэр".


Незнакомец, которого звали Римо Уильямс, если верить его паспорту, ответил:


"Нет. Не та. Более старая".


"Она была построена на старой нормандской дороге, сэр", - сказал констебль Блейк.


"Немного старше. Сколько у вас дорог на север?"


"Довольно много".


"Какая самая старая?"


"Я бы точно не знал, сэр".


За объектом, Римо, следили до дорог на север. Он осмотрел каждую из них и обошел вокруг, немного сбитый с толку. Он спросил нескольких прохожих, какой длины стадион, и юная школьница назвала точное расстояние.


Школьница также знала, где проходила старая римская дорога. Она указала на маленькие белые столбики высотой около фута вдоль обочины дороги. Она сказала Римо:


"Это римские верстовые столбы. Они оставили их по всей своей империи. Это знает любой идиот".


"Я американец", - сказал Римо, когда Скотленд-Ярд приготовился избавить девушку от опасности - если это было возможно, учитывая странные способности этого незваного гостя.


"О, простите. Просто следуйте белым столбам. Вы умеете считать?"


"Я умею считать. Я просто не знал, где была старая римская дорога, вот и все".


"Да, конечно. Все в порядке. От тебя действительно нельзя ожидать, что ты будешь знать все эти вещи. Просто следуй белым столбам ".


"Многие люди не знают римских верстовых столбов".


"Да. Многие этого не делают. Если вы заблудились, попросите помощи у бобби", - сказала маленькая девочка девяти лет.


"Я могу найти это", - сказал Римо, который мог сосчитать количество людей, наблюдающих за ним в режиме наблюдения, которые могли даже почувствовать, как установленные на нем мониторы посылают сигналы обратно в их штаб.


"Я уверена, что ты сможешь", - сказала милая маленькая девочка с отдельными зубами, школьными учебниками, веснушками, косичками и всеми другими обычными атрибутами английского школьника. "Только не ходите посреди дороги, сэр. Машины опасны".


Римо прочистил горло. "Машины не опасны. Я опасен".


"Ну, конечно, ты опасен. Ты очень опасный человек", - сказала она, потакая ему так, как дети иногда делают со взрослыми. "Но, пожалуйста, оставайся на обочине дороги".


Римо увидел полицейский фургон, припаркованный на обочине дороги. В нем были камеры, наблюдавшие за ним.


Он неторопливо подошел к одной фаре и открутил ее. Вместе с шинами, человеком за рулем, рулем и, наконец, с громким ревом сорвало крышу. - Опасная, - сказал Римо.


"Разрушительная", - сказала британская школьница.


Детективы Скотланд-Ярда высыпали из фургона без крыши.


"Оставайся там, где ты есть. Я собираюсь назначить тебе твоего премьер-министра. Только не дави на меня".


"Держись рядом с ним", - сказала девушка. "Он, конечно, может быть жестоким, но он действительно кажется милым человеком, ты так не думаешь?"


"Я не из приятных", - сказал Римо. "Я ассасин. Я убиваю людей. Я убиваю много людей".


"Что ж, тогда они, должно быть, мерзкие люди, но, пожалуйста, оставайтесь на обочине дороги и будьте осторожны с теми, кому вы позволяете предлагать вас подвезти".


Римо бросил на наблюдающих полицейских злобный взгляд. Он мог слышать, как один из них сказал в телфон: "Объект идентифицировал себя как опасного убийцу". Римо выпустил "малину" в полицию, и еще одну - в маленькую девочку, и пересчитал на своем пути по старой римской дороге столько белых столбов, сколько сказала девочка.


Он знал, что дорога должна быть под ним.


Так работали дороги - они строили новые дороги поверх старых и просто накладывали дорожки слоями. Или разрушали их, в зависимости от обстоятельств. То же самое они делали с городами. Они просто продолжали возводить новый город поверх старого.


Римо достиг нужного столба и огляделся. Справа от него было хлебное поле. Слева от него было стадо овец. Дорогу окружали каменные стены, а вдалеке виднелся маленький коттедж, из которого валил дымок.


Не было никаких развалин особняка. Ни намека на старое римское здание. Ничего. Британская сельская местность и ничего.


"Он остановился как раз там, где они оставили машину премьер-министра. Он осматривается", - раздался голос, который, как предполагалось, не должен был доноситься так далеко, как мог слышать Римо.


"Сейчас он оборачивается, смотрит сюда, прикладывая палец ко рту. Клянусь Юпитером, этот человек слышит меня за полмили дальше по дороге".


Если Римо не мог успокоиться, ему приходилось обходить его стороной. Где-то вдалеке пел дрозд, пыхтели моторы на холостом ходу, ветер шелестел в зернах, и Римо вдыхал, пробуя сначала запахи земли, влаги, плодородной почвы, застарелых бензиновых паров, а затем, весь, от кожи до костей, он погрузился в тишину, отбирая звуки, шорохи и ароматы и отсекая их один за другим, пока не погрузился в тишину своего тела.


Он чувствовал грубый привкус щебеночной дороги сквозь ботинки. Под этой дорогой был камень, глубокий и тяжелый камень. Земля была прервана им. В полумиле от него был небольшой травянистый пригорок.


Римо вспомнил, как Чиун однажды показывал на старое здание в Иудее. Он сказал, что когда здания находятся в сельской местности, если за ними не ухаживать, они зарастут. И если бы она продолжалась более нескольких столетий, растения и земля образовали бы вокруг нее небольшой холм. Только недавно, в наше время, археологи научились распознавать эти холмы как тели, хорошие места для раскопок старых городов и тому подобное.


Римо перелез через каменную стену и через поле золотистых зерен направился к зеленому холму. Он стоял там и знал, что под ним много камня. Он шел везде, где чувствовал камень, пока не увидел, где земля была вырублена. Обычно траву срезали, но этот срез был сделан чем-то гладким, как скальпель, вырезающий линию длиной с гроб низко на холме. Это было пятно, клочок земли, срезанный и замененный, а теперь начинающий отрастать снова.


Римо порылся в ней руками и отклеил ее. Он слышал, как констебли на дороге сказали, что он что-то нашел. Он увидел рыхлую грязь под ней. Кто-то недавно копал здесь, и за этим было легко следить. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до первой небольшой каменной перегородки во внешней стене старого дома Максимуса Граникуса, рано отправленного в награду рукой синанджу.


Хейзел Терстон устала угрожать, что ее похитителям это никогда не сойдет с рук. Кроме того, она сама больше в это не верила.


Им это сошло бы с рук. Они похитили ее недалеко от Бата, в типично британском графстве Эйвон, и это сошло им с рук. Они не покинули страну, и все же она была в странной стоячей комнате с кучей земли за окнами.


Они были здесь уже три дня, и вода была тепловатой, еда старой, и, как она подозревала, воздух становился спертым.


"Вы думаете, они похоронили нас без воздуха?" - спросил помощник по разведке.


"Должно быть, это большое место, если мы смогли продержаться до сих пор".


"Похоже, мы проиграли, да?" сказал помощник.


"Боюсь, что так".


"Что ты скажешь, если мы одолеем охрану?"


"Конечно. Но зачем? Куда мы собираемся бежать?"


"Мы можем начать копать".


"Мы не знаем, сколько земли они насыпали снаружи".


"Я тебя слышу", - сказал охранник. Он небрежно держал пистолет-пулемет на боку.


"Тогда ты должен знать, что ничего от меня не получишь".


"Я бы ничего не хотел от тебя, Хейзел Терстон", - сказал охранник. "Начнем с того, что ты уродливая старая британская сука".


"В победе или поражении вы, люди, так же отвратительны, как в тот день, когда ваши матери родили вам жеребенка", - сказала британский премьер-министр. Помощник бросил на нее предостерегающий взгляд.


"Чего ты боишься?" спросила она. "Что мы ему не понравимся?"


"Если бы ты мне не нравилась, сука, я бы выколол тебе глаза".


"Я уверен, что это новая форма правления, которую вы хотите установить в Ирландии. Я не знаю, почему люди удивляются, что, когда террористические движения захватывают власть в стране, они просто используют полицию так же, как они используют вас, хамы ".


Грудь отважной женщины вздымалась. Воздух становился очень разреженным. У охранника была маленькая пластиковая трубка, которую он посасывал каждые несколько минут. Он получал свежий кислород.


"Если я собираюсь потерять сознание, - сказала Хейзел Терстон, - у меня есть последнее слово. Пожалуйста, позовите сюда вашего лидера".


"Ты можешь рассказать это мне".


"Я бы не оставил у вас свои использованные салфетки. Позовите своего лидера".


Мистер Арисон прибыл без одной из тех трубок, которые, по-видимому, подавали кислород. Казалось, ему не нужен был воздух. Он был свеж, как солнечный свет.


"Ты хотел меня видеть? У тебя есть последнее слово?"


"Да, это так. Я чувствую, что на грани обморока. И я хочу, чтобы вы знали о моих последних чувствах".


"Я люблю последние чувства", - сказал мистер Арисон. "Я люблю памятники последним чувствам. Я люблю знамена с последними чувствами и штандарты с последними чувствами, а статуя с последними героическими чувствами просто повергает меня в обморок ".


"Боже, храни королеву и Боже, храни Англию", - сказала премьер-министр и почувствовала, как ее окутывает тьма, когда одна из стен обрушилась, и большой каменный блок рухнул в комнату, как будто в него выстрелили из пушки.


Мужчина последовал за ней внутрь. Благословенный воздух наполнил комнату. Стало светло. Террорист с автоматом пустил ее в ход. Он был крупным мужчиной с толстыми предплечьями. Вторгшийся, меньший и худощавый, казалось, просто ударил по предплечьям. Но это прозвучало как гром. Руки в рукавах были похожи на желе, и пистолет-пулемет, не причинив вреда, упал на землю.


Человек проломил голову террориста, как надутый бумажный пакет.


Сотрудник разведки ахнул. "Я никогда не видел таких быстрых и эффективных действий. Никогда. Это не человек. Я не знаю, что это такое".


"Он из старого дома, который я знаю", - сказал Арисон, который не потрудился спрятаться или пригнуться.


"Ты. Я хочу тебя", - сказал Римо.


"Вот он я", - сказал Арисон. "Я, очевидно, хотел тебя. И вот ты здесь. Ты еще не получил сообщение".


"Я жду".


"Держись подальше от моего пути".


"Ты все устроил так, чтобы я был здесь, и ты говоришь, что я стою у тебя на пути".


"Вы, люди, всегда стоите у меня на пути. Я пытаюсь немного развлечься, делаю свое дело, а вы всегда создаете проблемы. Синанджу - самые большие смутьяны всех времен. Посмотри сюда, на этот старый заброшенный дом Граникуса Максимуса, который, кстати, знал, как обращаться со мной, если ты этого не сделаешь. Ты убил его до того, как у него началась гражданская война."


"Кто ты?" - спросила Хейзел Терстон.


"Я из тех, кто не любит, когда в их дела вмешиваются", - сказал мистер Арисон.


"Я ваш спаситель", - сказал Римо премьер-министру. "Или вы имели в виду не меня?"


"Я имел в виду вас обоих. Уйди с моего пути, пожалуйста".


"Секундочку", - сказал Римо. "Я собираюсь попытаться убить этого парня".


"Будьте нашим гостем, но, пожалуйста, сначала выпустите меня", - сказала премьер-министр. Она увидела типов из Скотленд-Ярда у входа в комнату, которую создал худощавый незнакомец. Она велела им подождать.


Худощавый незнакомец поднял с пола каменный блок, который, должно быть, весил тонну. Он сделал это мягким движением, и затем камень оказался на высоте груди, а затем он полетел по воздуху в Арисона. Но незнакомец двигался рядом с ним, как будто ожидая, что Арисон пригнется. Он не пригнулся. Он прошел сквозь камень и стену, выкрикивая:


"Salve gladiati".


Камень разлетелся, как шрапнель, легко ранив премьер-министра в предплечье и оставив небольшую рану на голове ее помощника. Худощавый незнакомец ушел чуть менее таинственно. В то время как Арисон, казалось, проходил сквозь твердый камень, худощавый незнакомец проходил сквозь прочную фалангу Скотленд-Ярда.


Он был потерян полицией по дороге обратно в Бат, но позже премьер-министр узнал в конфиденциальном телефонном разговоре от президента Америки, что незнакомец был американцем и был послан спасти премьер-министра Терстона.


"Кажется, у него потрясающие приемы", - сказал премьер-министр. "Но кто такой этот Арисон и какую террористическую группировку он представляет?"


"Мы пока не знаем".


"Что ж, она, безусловно, может функционировать лучше, чем любой из противников до нее".


"Это то, что нас беспокоит", - сказал Президент. Он не сказал своему союзнику, но Гарольд В. Смит из CURE специально для этого явления оборудовал комнату стратегии. Она отслеживала все методы новой войны и обнаружила, что ранее неэффективные группы внезапно развили не только навыки ведения войны, но и желание к ней, то, что военные академии могли только надеяться привить. Что-то заставляло людей хотеть идти на войну больше, чем когда-либо было зафиксировано в безумной истории планеты.


Римо вернулся в Синанджу с Пу и его головоломкой. Хотя он ничего не мог поделать с Арисоном, у него был план относительно Пу. Он привез ее жить в большой дом на холме, как и подобало жене Мастера синанджу.


Там он попросил Чиуна поговорить с ней.


"Как американец, я хочу, чтобы моя жена была частью нашего бизнеса", - сказал Римо.


"Самая глупая, как и большинство американских вещей".


"У Пу есть несколько хороших идей о том, как управлять Домом Синанджу".


"Правда?" сказал Чиун. Он сложил свои длинные ногти на коленях, и лицо его было спокойным.


"Да, она думает, что мы должны официально оформить наши отношения. Ты знаешь, кто что получает за что. Прямо сейчас это превращается в один большой поцелуй. Я не слежу за этим. Но я бы хотел, чтобы ты поговорил с ней ".


Римо сказал это с невозмутимым выражением лица. И с таким же невозмутимым выражением лица Чиун сказал, что был бы рад. Он позволил Пу освободить для себя место на циновке перед ним. Она подала им чай. Чай Чиуна был чуть больше теплой воды. Ее стакан был крепким и черным. Римо сел между ними с невинным видом.


Пу начал с восхваления мастеров синанджу, а затем начал рассказывать истории об их женах. Римо никогда раньше не слышал этих историй.


Пу, казалось, знал только из рассказов, передаваемых из поколения в поколение, что получила каждая жена и как с ней обращались. Чиун только кивнул. Он не возражал ни с чем из того, что она говорила. Когда она закончила, было за полночь, и промозглый Западнокорейский залив был темен, как засыпанный сланец. "Ты закончил со своими требованиями?" - спросил Чиун. "Да, дорогой тесть".


"Тогда позвольте пожелать вам удачи с Римо, потому что он единственный, кто ведет переговоры, потому что это его доля принадлежит вам, а не мне. И что касается нас с Римо, мы уже обо всем договорились".


"Но какая доля достанется Римо?"


"Какую бы долю я ни сказал, он получит. Такова традиция синанджу".


Римо увидел, как кровь отлила от круглого лица Пу.


"Послушай, милая, - сказал он, - если ты чувствуешь, что тебя втянули в этот брак обманом, ты можешь отказаться сейчас".


"Нет", - причитала она. "Ни один мастер синанджу никогда не разводится".


Чиун улыбнулся, оставляя Римо с Пу, который теперь хотел получить более точный отчет о собственности Римо, чем американский CPA. Как раз перед тем, как он скрылся из виду, Чиун сказал:


"В следующий раз, когда мистер Арисон позвонит, а он позвонит. Я пойду с тобой. И я покажу тебе, как с ним обращаться".


## Глава 9


"Чиун знает его?"


"Думаю, да", - сказал Римо. Он разговаривал со Смитом в доме булочника. У жены булочника было новое платье от "Хэрродс". Готовя вечерний ужин, она проходила мимо Римо, делая жесты. Там был бы палец, безвольно опущенный вниз, и презрительная улыбка. На тарелке лежала лапша, а затем кто-то указывал на Римо. Старик выходил на улицу, сгорбившись, и она кивала старику, улыбаясь Римо, показывая, что от Римо можно ожидать того же поведения.


Римо проигнорировал ее. Во всем мире он никогда не получал столько неуважения, как в самом Синанджу. Особенно от семьи Пу. Он, вероятно, мог бы изменить ее, но для этого пришлось бы заняться любовью с Пу. Он скорее окунул бы свое тело в тушеную куриную печень с сырым луком. Он предпочел бы плавать обнаженным в теплом заливном. Сначала он устанавливал чан с замороженным мармеладом.


Вот что он думал о драгоценной Пу, и чем больше он думал об этом, тем больше ему не хотелось заниматься любовью с этой женщиной, ни разу. Не быстро, как бурундук. Никогда.


Дело было не в том, что Пу была толстой. Лишний вес у милой женщины мог быть привлекательным. Пу была по сути, если можно было докопаться до сути, очень неприятным человеком. Она была как магнит для каждого женского недостатка.


Три минуты в отеле "Кинг Дэвид", и Пу переняла привычки матроны из Грейт-Нек, Лонг-Айленд, тратить деньги.


Она вернулась из Лондона как худший представитель британской королевской семьи, думая, что ко всем вокруг нее следует либо относиться снисходительно, либо игнорировать.


Она хотела стать его деловым партнером.


И она использовала свою мать как личный хлыст. Римо мог сочувствовать пекарю, по-настоящему измученному мужчине. В обществе, где женщины должны были подчиняться, он был подобен рабу.


Дело в том, что по какой-то причине даже самые милые женщины синанджу считали, что мужчина хорош только в том, что он может для нее сделать. Римо никогда не слышал от Чиуна по-настоящему добрых слов о своей жене, кроме того, что ему удавалось жить с ней. Но у Мастеров Синанджу было кое-что еще. У них было синанджу. Это было больше, чем жена или любовница: это были единственные постоянные отношения, которые могли быть у Мастера. Все остальное прошло.


Близость, которую Римо, родившийся в Ньюарке в Америке, испытывал к Чиуну и всем остальным Мастерам на протяжении тысячелетий, превосходила все, что люди делили друг с другом. Это было знание. Это было существо. Даже если они с Чиуном занимали диаметрально противоположные позиции по любому вопросу, в конце концов, они были одинаковы. Больше похожи, чем близнецы. Итак, когда Римо попытался объяснить Смиту, в чем заключалась ситуация, он не смог.


"Он узнал Арисона. С самого начала. В Литл-Биг-Хорне".


"Кто он?"


"Это не то, что он может мне сказать", - сказал Римо.


"Почему бы и нет? Послушайте, я не знаю, понимаете ли вы, с чем мы имеем дело. Но здесь есть человек, движение, вещь, если хотите, которую невозможно остановить ".


"Я остановил его".


"Нет, ты этого не делал, Римо", - сказал Смит. Они подробно обсудили все три инцидента, причем Смит задавал свои обычные просчитанные вопросы. И они повторяли их снова и снова. И с каждым разом Смит волновался все больше.


"То, что мы имеем здесь, Римо, и я тщательно проанализировал это, - это человек, или система, или нечто такое, что невозможно остановить. Имеющиеся на данный момент доказательства указывают на то, что он остановился по собственной воле, а не потому, что вы что-то сделали ".


"Физически я пока не могу остановить его. Ответ может быть в свитках синанджу".


"Я не уверен, какой ответ вы найдете. Знаете ли вы, что на самом деле беспокоит вашего президента и меня?" Римо отвернулся от жены пекаря и посмотрел на улицу. Был полдень, и солнце припекало холодные сланцевые воды Западно-Корейского залива. Чайки ныряли, взмахивая крыльями, садились на камни и рыбацкие лодки, нагло каркая в сторону грязной маленькой деревушки.


"Кажется, за тем, что он делает, нет никаких рациональных мотивов. Это как ракета, летящая в разные стороны. У этого человека нет цели, которую кто-либо может предугадать. Сначала он помогает индейцам на войне, затем превращает идранцев в солдат, атакующих авианосец США. Затем он набирает случайные подразделения Ирландской республиканской армии и превращает их в одно из самых мощных боевых подразделений, когда-либо воевавших в Европе. Затем он уходит, и все, что он построил, разваливается, и он начинает все сначала. Что задумал этот человек или вещь?"


"Похоже, у него старая вражда с Домом Синанджу. По крайней мере, Чинн узнал его".


"Хорошо. Ты знаешь синанджу, Римо. Сколько междоусобиц было в Синанджу?"


"У нас нет. В том-то и дело. Нигде в свитках не сказано, что у нас где-то вражда. Но смотри, не волнуйся".


"Почему бы и нет?"


"Чиун сказал мне, что покажет мне, как с ним обращаться".


"Я надеюсь, что он прав, Римо. Этим утром кто-то похитил папу Римского. Итальянская полиция, которая не может войти в Ватикан, сообщает, что впервые за столетия швейцарская гвардия готова вести войну".


"Хорошо. Похоже на мистера Арисона. Теперь мы позволим Чиуну показать мне, как с этим справиться".


Для Рима Чиун упаковал черное кимоно с серебряной вышивкой, подарок лучшей итальянской семьи Дому Синанджу несколько столетий назад.


В складках лежал цветастый пергамент, на котором было написано:


"За дом, который мы научились ценить, - за ваших хороших и верных друзей Борджиа".


"Мы не надевали это кимоно с тех пор, как работали в Италии", - сказал Чиун в маленьком судне на воздушной подушке, которое доставляло их на ожидающий авианосец, где они должны были сесть на военный рейс до Рима. "Хорошая семья, Борджиа. За исключением того, что они страдали комплексом "сделай сам". Они не могли оставить все как есть в покое. Лукреция Борджиа использовала яд, и поскольку она считала, что польза от покушения заключается только в том, чтобы кого-то убить, вся семья в конечном итоге приобрела плохую репутацию в истории. Сколько раз мы видели, как падала успешная правящая семья из-за того, что они не могли достаточно хорошо себя вести в покое? Поэтому многие думают, что могут сделать это сами, только потому, что мы делаем вид, что это легко ".


"Что вы собираетесь делать с Арисоном?" - спросил Римо.


"Ты увидишь", - сказал Чиун.


"Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы знал".


"Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы ты тоже знал. Но ты не знаешь, не так ли?"


Прежде чем они отправились в Ватикан, Чиун настоял на том, чтобы пройтись по улицам Рима. Кое-что из древней мраморной кладки сохранилось, старый Форум выглядел как частично высохший мраморный скелет на прилегающей современной улице. Они миновали старый дом девственниц-весталок, языческих жриц, по примеру которых была смоделирована современная монастырская жизнь в католической церкви. И потом, конечно, горькие остатки старых храмов старых богов, которых больше не было.


До христианства в том, что называлось цивилизованным миром, были только эти боги. Для каждого атрибута - любви, выпивки, войны, моря - существовал особый бог. От Венеры до Нептуна эти боги управляли повседневной жизнью людей и получали их подношения.


Но с приходом христианства, с обещанием вечной жизни, с богом, который умер за свой народ, невидимым Богом евреев, великие храмы опустели, и последние священники жили одни, без последователей, без подношений, ухаживая за статуями своих культов.


И когда священники ушли, когда казна, накопленная за сотни и сотни лет, наконец опустела, либо христиане основали свои церкви в этих языческих храмах, либо, как теперь видел Римо, здания просто пришли в упадок. Стоя на месте Великого Храма Юпитера, где когда-то тысячи людей собирались на празднества, Римо увидел просто истертую мраморную плиту в грязи Рима с бронзовой надписью, гласящей, что здесь когда-то был огромный храм.


"Это были хорошие культы", - сказал Чиун. "Ты знал, на чем они стояли. Это было чисто. Ты дал богу что-то, он дал тебе что-то взамен. Это не страдания из-за любви, а несчастье как своего рода награда. Мы никогда не думали, что христианство приживется, но, видите, вот мы здесь, и оно приживается ".


"Меня воспитывали монахини в сиротском приюте. В Ватикане я буду чувствовать себя забавно".


"Не надо. Помните, Борджиа когда-то были папами, и мы там работали. Ах, Рим, кто бы мог подумать, что ты продержишься так долго, - сказал Чиун, махнув рукой на город на Тибре, который когда-то правил миром, а теперь представлял собой лишь плохое движение и живописные остатки мрамора. И, конечно, Ватикан, великий Ватикан, где когда-то находилась боевая арена.


За пределами больших колонн итальянская полиция и солдаты оцепили все государство в государстве. Из собора Святого Петра было видно, как небольшие группы людей рубят друг друга. Некоторые носили полосатые панталоны и бархатные шляпы. Это были швейцарские гвардейцы, охранявшие пост. Когда-то они действительно сражались с другими маленькими армиями, но теперь это были всего лишь церемонии.


Пока, как узнал Римо, не наступило утро, когда они сбросили свои папские знамена, прокричали "К черту мир" и вступили в рукопашный бой с группой турок, которых привел странный мужчина с мускулистой шеей, чьи глаза, казалось, светились.


Об этом они узнали от карабинеров, которые предупредили Римо и Чиуна, чтобы они не входили.


"Ужасно, ужасно то, что происходит в этом святом месте", - сказали карабинеры. "Но мы не можем войти".


"Почему бы и нет?" - спросил Римо.


"Ватикан - это другое государство. Кто-то должен пригласить нас войти. Нас не пригласили. И никто ничего там не сделает, пока папа не будет на свободе".


"Он в плену?"


"Мы так думаем", - сказали карабинеры.


По двору Святого Петра покатилась голова, отрубленная турецким ятаганом.


"Ужасно", - сказал Чиун.


Карабинеры закрыли ему глаза. "Ужасно", - согласился он.


"Да, дилетанты все портят. Что ж, этого и следовало ожидать от того, что вырвалось на свободу. Пойдем, Римо. Это не тот способ проникнуть в Ватикан. Вы можете просто сказать мистеру Арисону, что он внутри. Посмотрите на этот энтузиазм перед тяжелым ударом ".


Путь в Ватикан был таким же, каким Август Цезарь выходил на арену. "Через туннели, защищенные от его граждан на случай, если они взбунтуются. Эти туннели позже стали частью римских катакомб.


Катакомба, о которой мечтали Римо и Чиун, находилась под рестораном. Приятель вычислил, где раньше был вход, в соответствии со своими старыми уроками, которым, как он подчеркнул, он посвятил себя в детстве, в отличие от Римо, и запустил ноготь в старую штукатурку. Вибрируя в ритме молекул, он обрушил всю стену под отчаянные крики владельца ресторана, который хранил оливки, чеснок и свежие помидоры там, в подвале. Теперь они все были разрушены.


"Мы на службе у папы римского", - сказал Чиун. "Отправьте свой счет в Ватикан".


Перед ними, поднимаясь из-под обломков, был высокий вход, больше, чем большинство современных дверей. По обе стороны от этого входа были фрески богов и богинь, занимающихся любовью, играющих и танцующих. Римо заметил, что одежды на богах были довольно скромными. Чиун шел впереди, объясняя историю художника, написавшего эти фрески. Во дворце Августа Цезаря неподалеку убивали людей. Все думали, что это была жена Августа, Ливия, опять же с присущей итальянцам тягой к ядам. На самом деле, это был мелкий убийца, нанявший художника в качестве проводника к поварам.


Убийца знал, что художник может купить свою свободу, и был влюблен в другого раба, свободу которого он тоже хотел купить. Поэтому он использовал художника для доступа во дворец. Дом Синанджу появился на службе у Августа, раскрыл заговор, с легкостью устранил конкурентов и привел художника к Августу.


Август, мудрый правитель, понял, что художник был всего лишь рабом, от которого ожидали слабости, и позволил ему жить. Но повара, свободного человека, он распял, потому что от свободного человека ожидали большего, чем от раба.


"Это прекрасная маленькая история", - сказал Чиун.


"Что красивого в распятии?" - спросил Римо. Туннели были покрыты странной глазурью из-под земли. От этого у Римо по коже побежали мурашки.


Римо увидел фреску в старинном стиле с прекрасными цветовыми тонами, но грубыми линиями. Это напомнило ему одну комнату в сокровищницах Синанджу. Он видел эту комнату во время своего первого визита в Синанджу. Там были статуи, драгоценности и золото, и тогда Римо вспомнил, что это была комната с углублением в полу из красного дерева. Он попытался вспомнить, что оставило это углубление. Но не смог. Когда за один день получаешь сокровища, накопленные за четыре тысячи лет, все имеет тенденцию расплываться. Кроме того, он никогда не получал дань, и это его не слишком заботило.


Они прошли три мили под Ватиканом, а затем Чиун свернул в дверной проем с каменными ступенями, круто ведущими наверх. Над ними слышался смех, крики и бряцанье мечей.


"Позор", - сказал Чиун. "Но ты должен ожидать этого сейчас".


Они толкнули дверь из дерева и стали наверху лестницы, открывающуюся в огромную комнату, где со стен свисали гобелены. Богато украшенная мебель была расставлена в нескольких футах от стен, и ничего не стояло в центре комнаты, где инкрустированный розовым и золотым мрамором пол был теперь покрыт кровавой слизью.


Швейцарские гвардейцы описывали своими алебардами широкие смертоносные дуги против группы турок, сражающихся ятаганами. Иногда алебарда с большим лезвием наносила чистый удар, и голова катилась, или рука была аккуратно отсечена. Чаще всего она промахивалась, нанося лишь скользящий удар, проливая больше крови. Ятаган, менее полезный для боя на расстоянии вытянутой руки, чем алебарда с длинным древком, был очень эффективен на близком расстоянии. Он мог выпотрошить стражников прямо через их бархатные блузы.


Посреди этой бойни сидел мистер Арисон с широкой улыбкой на лице и потирал руки.


"Мне это нравится. Мне это нравится", - сказал он. И, увидев Римо и Чиуна, добавил: "Добро пожаловать к эгоистичным ублюдкам Синанджу. Видите, чего бы вы хотели лишить своих ближних? Я ненавижу вас, ублюдков, всегда ненавидел ".


"Ладно, разберись с ним", - сказал Римо.


"Не сейчас. Мы должны спасти папу римского", - сказал Чиун.


"С каких это пор ты католик?"


"У нас есть священные и обязательные обязательства перед кафедрой Святого Петра", - сказал Чиун. "Мы пообещали Борджиа".


"Хорошие люди, Борджиа", - сказал мистер Арисон.


"Иногда", - сказал Чиун. "И никогда, когда они тебе нравились", - и, указав на Арисона, Чиун сказал Римо: "Это убийца. Теперь ты знаешь разницу между убийцей и настоящим ассасином ".


Римо хотел предпринять последнюю попытку ударить Арисона в живот, просто надеясь, что на этот раз удар сработает, но Чиун потянул его за собой.


"Он из какого-то другого дома ассасинов, Папочка?"


"Он? Из другого дома? Он не уважает убийц".


"Не могли бы вы просто сказать мне, кто он, вместо того, чтобы ходить вокруг да около?"


"Нет. Ты не заслуживаешь знать".


"Ну, мне все равно, кто он. Просто покажи мне, как с ним обращаться, когда это закончится".


Его Святейшество удерживала группа смуглых молодых людей в фесках с яркими полумесяцами на них. Они называли себя новыми янычарами Турции.


Их было двадцать человек вокруг папы римского, демонстрирующих свою новую власть. Его Святейшество сидел спокойно, с достоинством, которое еще больше пугало из-за шума и угроз со стороны турок.


"Мы - новые янычары, и мы здесь, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное нашим славным бойцам в прошлых битвах. Мы здесь, чтобы отомстить Мехмету Али Аге, который приложил руку ради нас и нашей славы. Другими словами, понтифик, на этот раз мы не промахнемся".


Эти слова были произнесены лидером группы, когда Римо и Чиун вошли в маленькую комнату для аудиенций, где сейчас восседал папа римский, прикованный к маленькому трону из темного дерева.


"Нам никогда не было особой пользы от старых янычар", - сказал Чиун. "Ваше Святейшество, мы здесь. Слава Борджиа, слава их папству, Дом Синанджу здесь, чтобы выполнить свое обещание ".


Папа римский, который пережил кошмар, увидев, как его собственные, обычно послушные швейцарские гвардейцы, превратились в взбесившихся маньяков, обрадованных перспективой битвы с атакующими турками, теперь увидел, как пожилой азиат в черном кимоно с серебряной вышивкой и худой белый мужчина в черной футболке и серых брюках начали играть с турками.


Это было похоже на официальный танец. Турок размахивал ятаганом и вонзал его в стену, но пожилой азиат почти не двигался. Белые насаживали троих мужчин на их собственные мечи и аккуратно клали их в углу.


Это было похоже не столько на сражение, сколько на то, что две горничные убирали комнату, подбирали тела, укладывали их. Младший, казалось, больше укладывал вещи, жалуясь по-английски, что ему всегда приходилось выполнять эту работу по дому. Старший, казалось, украшал свое кимоно цветами для удовольствия папы.


Наконец, старший разорвал стальную цепь на запястье папы, как будто это была папиросная бумага, и низко поклонился. Младший выглядел шокированным этим.


В большом и изысканном поклоне Чиун, Мастер синанджу, поцеловал кольцо папы римского.


Римо, сирота-католик из Ньюарка, воспитанный монахинями, стоял с открытым ртом.


"Ваше Святейшество, мы здесь", - сказал Чиун. Его пряди волос коснулись пола, когда он достиг надира своего лука, а затем, используя свое кимоно как крылья, великолепно взмахнул им и встал.


"Кто вы?" - спросил Его Святейшество по-английски.


"Исполнитель самого мудрого соглашения, когда-либо заключенного троном Святого Петра".


"Не могли бы вы рассказать мне о договоренности? Это был самый трудный день". Белый все еще стоял с открытым ртом, глядя на кольцо папы римского.


Римо, бывшему католику, который никогда не слышал от Чиуна ни слова по-христиански, этот витиеватый знак совершенного послушания показался ему таким же странным, как говорящая камбала. Он не мог в это поверить. Но он видел это. Это было лучше, чем в церкви Святой Моники в Ньюарке. Монахини не смогли бы ни на йоту улучшить то, как Чиун, Мастер синанджу, приветствовал Его Святейшество. Дело было даже не в том, что Чиун поцеловал кольцо. Он так искренне взялся за дело. Римо мог бы подумать, что Чиун только что принял сан священника.


"Ваше Святейшество, соглашения между Ватиканом и Домом Синанджу были заключены во время великолепного понтификата пап Борджиа".


Папа наклонил свое сильное и доброе лицо.


"Сэр", - сказал он. "Одним из доказательств божественного вдохновения Католической церкви является то, что мы пережили таких пап, как Борджиа. Мы выжили и одержали победу над этим упадком и убийством. Его рука утвердила Нас в борьбе с нашими грехами".


"У нас остались только приятные воспоминания о папах Борджиа".


"Я не понимаю, кто ты".


"Мы - Дом Синанджу, лучшие наемные убийцы мира".


Папа покачал головой. "Я не хочу никаких соглашений с ассасинами", - сказал он и спросил дату составления предполагаемого документа. Как только была названа дата, он послал за помощником, а помощник послал за другим помощником, и этот помощник послал за монахиней, которая нашла пергамент, запечатанный трехъярусной короной Святого Петра.


Понтифик прочитал документ с широко раскрытыми глазами. Борджиа, этот позор католической церкви, навсегда оплатил услуги этих восточных убийц; за установленную плату Дом Синанджу согласился никогда не служить врагу папы римского.


"Нет", - сказал Его Святейшество. "Мы этого не допустим. Вы свободны от своего обещания".


"Ваше Святейшество, мы приняли некоторые самые христианские обычаи в честь вашей святости. Например, брак", - сказал Чиун. "Мы, Мастера, не верим в развод. Брак - это узы, которые нельзя разорвать. Римо, мой сын, воспитанный католиком, кажется, не понимает этого ".


Папа посмотрел на нападавших, теперь прижатых к стене. По правде говоря, эти двое спасли его. Он спросил белого человека, что такого сложного в брачном обете.


"Выполняя ее", - сказал Римо. Он не склонился, чтобы поцеловать кольцо, так же как не стал бы нести цветистую чушь Гарольду В. Смиту.


"У каждого есть определенные обязанности перед своим супругом".


"Я знаю. Но я не хотел жениться на ней с самого начала. Не совсем. Я сделал это только для того, чтобы мой отец, Чиун, помог мне кое в чем разобраться, в чем-то, что имело отношение к этому маньяку Арисону."


"Значит, ты вступил в этот союз не по собственной воле, сын мой?"


"Нет, святой отец", - сказал Римо.


"И обычаи Синанджу в отношении брака те же, что и в Святой Римско-католической церкви?"


"Так и есть, святой отец", - сказал Римо.


"Тогда брак так и не состоялся. Только когда кто-то добровольно вступает в брак, а затем консумирует его, это настоящий брак".


"Я, конечно, не довел эту штуку до конца", - сказал Римо.


"Тогда вашего брака определенно не существует по двум причинам".


Римо подпрыгнул почти до потолка, затем упал на колени и с огромной благодарностью поцеловал кольцо папы римского, хотя он больше не верил. Он бы поцеловал подол одежды этого человека. Он был свободен от Драгоценной Какашки. Брака не существовало.


"Я свободен, Папочка, разве это не чудесно?" - сказал Римо.


Чиун, целуя кольцо папы столь же величественным жестом, пробормотал по-корейски о вероломстве Рима.


Арисон все еще был в большой комнате с гобеленами, ожидая Римо и Чиуна.


"Я слышал, ты спас своего клиента, Чиун", - сказал Арисон.


"Я пришел разобраться с тобой, Арисон", - сказал Чиун, скрестив руки на груди и выставив одну ногу вперед в позе высочайшего высокомерия.


"Конечно, Чиун. В чем дело?" - сказал Арисон, откидываясь на спинку стула и призывая последнего турка сражаться не на жизнь, а на смерть.


"Мы будем держаться подальше от Западной Европы, если вы будете держаться подальше от Азии", - сказал Чиун.


"Я не откажусь от Китая и Японии. Мне очень понравились эти места", - сказал Арисон.


"Япония сейчас ничего не стоит. Она производит игрушки. Чего вы хотите от Японии?"


"Это было только за последние пятьдесят лет. Ты не думаешь, что они полностью изменились за последние пятьдесят лет? Я не могу отдать тебе Японию".


"Сколько здесь хороших рынков?" - спросил Чиун. "Посмотри, от чего я ухожу. Америка. Теперь для тебя это активная страна. Южная Америка. Она входит в свой возраст, и вся Европа, и Ближний Восток. Вы хотите иметь дело или нет?"


"Ты не в том положении, чтобы торговаться. Ты не можешь дать мне то, что я хочу или заслуживаю. У тебя просто больше нет товаров. Ты можешь доставлять мне небольшие неприятности то тут, то там, но твой парень Римо - всего лишь отвлекающий маневр. Я отдам тебе Японию ".


"И Индокитай".


"Нет. Слишком много".


"У вас есть весь Китай. У вас есть Россия. Мы торгуемся или вы диктуете?" - спросил Чиун.


"Договорились", - сказал Арисон. Он протянул руку, которую Чиун отказался пожать.


"Сделано", - сказал Чиун.


Арисон протянул ту же руку Римо.


"Нет", - сказал Римо. "Никаких сделок. А ты, Папочка, ты сказал, что покажешь мне, как обращаться с Арисоном".


"Я только что сделал. Мы только что сделали. Ты не хочешь с этим жить, вот и все".


"Уйти от большей части мира, Папочка, - это не иметь дело с мистером Арисоном".


"Это лучшее, что я могу сделать, пока ты не получишь обратно сокровища Синанджу".


"Она все еще проиграна, не так ли?" рассмеялся Арисон.


"Откуда ты так много знаешь?" - спросил Римо.


"Я просто смотрю, как вы, ребята, валяете дурака, и смеюсь до упаду", - сказал Эрайсон. "Позвольте мне рассказать вам об этом городе. Приятно снова быть дома. Я ненавидел Гиберниюи твою новую страну, Римо."


"Какого черта тебе нужно?" - спросил Римо.


"Делать то, что я делаю. Я получу то, что хочу, если вы, ребята, не дадите мне то, чего я заслуживаю".


"И что это значит?" - спросил Римо.


"Чиун расскажет тебе. Не волнуйся, только мертвые видели меня в последний раз".


"Что ж, вы видели меня не в последний раз", - сказал Римо.


"Хочешь подраться, большой мальчик?" рассмеялся Арисон.


На этот раз Римо попробовал нечто совершенно странное. Если бы все удары синанджу не сработали, то, возможно, сработал бы прямой удар в живот, довольно медленный, ненамного быстрее, чем у профессионального боксера. Римо не сдержался и разнес вдребезги прекрасный деревянный стул, на котором сидел мистер Арисон.


Комната была наполнена мертвецами и тишиной. Но не с мистером Арисоном.


"Я могу поверить, что этот нарушитель спокойствия обладает какими-то странными способностями. Но я не могу поверить, Маленький отец, что эта куча хлама, которую ты называешь сокровищем Синанджу, имеет какое-то отношение к этому. Ты просто хочешь это вернуть".


"Пока мы не вернем сокровища Синанджу, Римо, мы будем беспомощны против мистера Арисона. Мне жаль, что ты мне не веришь. Но ты можешь поверить в это. Пока мы не вернем это сокровище, я буду считать, что ты обязан консумировать свой брак с Пу."


"Но вы слышали Папу Римского. Я не женат. Я никогда не был женат".


"Это для римских католиков, Римо. Ты синанджу".


"Но ты сказал, что следовал католическим законам".


"И с каких это пор, Римо, ты веришь всему, что я говорю императору?" спросил Чиун.


Они покинули Ватикан тем же путем, каким пришли. На улице перед рестораном, где владелец пытался арестовать этих двоих за разрушение его подвала, Чиун сказал:


"Мы пропустили славные века синанджу, Римо. Сотвори для нас сына, чтобы он мог увидеть эпоху убийств, когда коррумпированные и деспотичные люди не ведут свой народ на войну, а нанимают профессионалов, подобных нам, для выполнения надлежащей работы ".


"Я доволен временем, в котором нахожусь", - сказал Римо.


"Ты никогда не бываешь счастлив", - сказал Чиун.


"Ты тоже", - сказал Римо.


"Нет, - сказал Чиун, - я всегда говорю, что я несчастлив, но мне это нравится. Ты всегда говоришь, что ты счастлив, но тебе это никогда не нравится".


"Я не собираюсь возвращаться в Синанджу, Папочка".


"И я не покину Синанджу, пока ты не вернешь сокровище".


"Тогда прощай, Папочка", - сказал Римо.


"До свидания", - сказал Чиун, отказываясь смотреть на него.


"Ты бы на моем месте захотел жениться на Пу?" - спросил Римо. Но Чиун не ответил. Он решил прогуляться по одному из своих любимых городов, когда Римо поймал такси, чтобы отвезти его в аэропорт.


Вернувшись в Америку, Смит сделал редкий жест, позволив Римо вернуться в Фолкрофт, район, которого он должен был избегать, чтобы поддерживать прикрытие санатория. Римо, как и Чиуна, видели в случайных точках по всей стране, но никто пока не связал их с организацией, размещавшейся в проливе Лонг-Айленд. То есть никто, кому было позволено жить.


Смит был еще серьезнее, когда привел Римо в специальную ситуационную комнату с картами на стене и сетками на столе. Они были здесь одни, и Римо видел, что Смит прикидывает схемы поведения мистера Арисона.


"До сих пор мистер Арисон был случайным, как шарик в колесе рулетки. Он мог попасть в главную зону конфликта и отскочить в второстепенную".


Римо кивнул, что это правда.


"Теперь он вернулся к самой серьезной из всех. Я думаю, что у нас будет война с Советской Россией, и вы, возможно, единственный, кто может ее остановить", - сказал Смит.


"Остановить это?" - спросил Римо. "Я не могу даже поднять руку на этого парня". Но даже сейчас у него были особенно хорошие мысли о России, и ее звали Анна.


## Глава 10


Анна Чутесов еще раз увидела панику. Она всегда сопровождалась косичкой фельдмаршала на плечах и традиционной полевой фуражкой высокопоставленного офицера.


Паника пришла с каменными лицами, говорящими с кажущимся спокойствием о возможностях и рисках. Она всегда приходила скрытой за всеобъемлющим мешком для мусора под названием "Национальная безопасность".


В России эти слова были более святыми и занимали центральное место в жизни, чем Иисус в христианстве. И к ним всегда обращались, когда военное руководство оказывалось под давлением, требуя действовать рационально во время кризиса.


"Товарищ Сестра Чутесова, вы не можете привлекать американцев. Вы ставите под угрозу национальную безопасность", - сказал фельдмаршал, переживший Вторую мировую войну и Сталина, у которого на груди было достаточно больших блестящих медалей, чтобы заполнить шахматную доску. Он действительно был героем Советского Союза, известным своим непреклонным спокойствием перед лицом опасности.


Все головы склонились над небольшой поляной в лесу к югу от Москвы. Там было пятнадцать генералов и членов Политбюро. Их самые верные помощники, несколько полковников, несколько майоров, стояли сразу за поляной с АК-47 наготове. Некоторые мужчины топали ногами, защищаясь от холода ранней осени. Кто-то передавал по кругу одинокую чашку горячего чая. Анна игнорировала холод. Она всегда надевала новейшее термобелье с Запада, как только наступал сентябрь, и переходила на более легкую одежду только в середине апреля.


Ее голова была укутана в меховую шапку, а тонкие черты лица с высокими скулами обрамляла полоска серебристого меха. Если уж на то пошло, этот стратегический советник премьер-министра была похожа на куклу Кьюпи. Она говорила тихим шепотом, который заставил более высоких мужчин наклониться, чтобы расслышать ее.


"И вы думаете, национальная безопасность не была нарушена? Что же тогда высшее военное командование делает, собираясь здесь, как испуганные кролики в норе?"


"Но умышленно приглашать американского агента во внутренние помещения нашей командной структуры. Приглашать иностранца сюда для нападения на русских. Это государственная измена". Это от командующего КГБ, фельдмаршала в жесткой зеленой форме.


"Скажите мне, фельдмаршал, что бы вы предложили вместо этого? Факт в том, что вы должны управлять самой лучшей сетью безопасности в мире. Факт в том, товарищ фельдмаршал, что вы беспомощны".


"Если премьер-министр..."


"Премьер-министра здесь нет. Большинства ваших младших офицеров здесь нет. Мы не знаем, какие подразделения КГБ работают на правительство, а какие нет. Мы не знаем, какие подразделения великой Красной Армии с нами или нет. Мы не знаем, какие подразделения военно-воздушных сил и военно-морского флота с нами или нет. Мы знаем одно: основные элементы нашей оборонительной структуры внезапно пришли в неистовство. Мы не можем их контролировать, и правительство в ужасе от того, что мы определенно вступаем в большую войну с Америкой ".


"Что ж, в этом наша проблема", - сказал командующий КГБ. Его звали Невский. У него было лицо, как у бигля. Оно выглядело добрым. Но этот человек таким не был. Он сделал движение руками, показывая, что дело закрыто.


"Это наша проблема", - сказала Анна. "И никто из нас здесь ничего не может с этим поделать. Мы встречаемся здесь, в этих лесах, а не в Кремле именно потому, что никто из нас не знает, какие из его собственных подразделений похитят его так, как был похищен наш премьер. Мы здесь, потому что не можем решить проблему ".


"Но это наши подразделения", - сказал фельдмаршал армии. "Они русские. Они, как и многие из нас, разочарованы этой долгой сумеречной войной, организованной КГБ как способом победить Запад. Они устали получать новые танки и видеть, как они ржавеют по мере того, как устаревают, прежде чем их можно будет использовать в бою. Солдаты храброй Красной Армии лучше, чем сторожевые псы на нашей границе. Они воины ".


"Я вижу, вы тоже были заражены этой таинственно внезапной болезнью, которая распространилась по всем силам обороны".


"Честь и мужество - это не болезнь", - сказал фельдмаршал армии. Его звали Россоков. Когда он говорил, его пантеон медалей звенел.


"Когда армия решает объявить войну самой Америке и для этого похищает премьер-министра, я бы сказала, что это своего рода травма в системе обороны", - сказала Анна. "Руки и ноги отрубились без головы. И голова стоит где-то здесь, в этом лесу, в ужасе от того, что ей вернут ее тело".


"Армия может победить. Вы не знаете, проиграет ли она", - сказал фельдмаршал Россоков.


Фельдмаршал КГБ Невский согласно кивнул. Несколько членов Политбюро также кивнули. Даже если это было русское восстание, им все еще руководили русские коммунисты.


Именно тогда Анна Чутесов вышла в центр небольшого круга на расчищенном участке леса. Она вдохнула холодный осенний воздух России и сказала громче, чем раньше, громко, но не совсем криком:


"Выиграть что?"


Затем она повернулась и посмотрела каждому из них в глаза.


Наконец, фельдмаршал Россоков прямо сказал: "Война".


"И что эта война нам дает?" спросила она.


"Победа", - сказал Россоков.


"Какова выгода от этой победы, которая, между прочим, вполне может привести к уничтожению миллионов людей и созданию планеты, гораздо менее пригодной для жизни, чем раньше?"


"Выигрыш в том, что мы уничтожили центр капитализма. Мы победили нашего главного врага. Мы одержали победу над самой сильной нацией в мире".


"Ты все еще не ответила на вопрос", - сказала Анна. Россоцову захотелось влепить этой женщине пощечину по ее хорошенькому личику. Женщины никогда не могли понимать войну так, как мужчины, даже блестящая Анна Чутесова.


"Победить капитализм - это не значит что-то выиграть".


"Это, безусловно, так. Это триумф коммунизма. Это конец борьбы. Больше никакой войны".


"Извините меня, но это бросает вызов реальности. До недавнего времени мы были ближе к войне с Китаем, коммунистической страной, чем с Америкой. Таким образом, триумф международного коммунизма в том виде, в каком мы его знаем, не будет означать прекращения войны так же, как приход христианства среди народов означал прекращение войны ".


"Значит, триумф коммунизма - ничто?" - спросил фельдмаршал Россоков.


Анна могла видеть сочувствие к этому аргументу на лицах вокруг нее, подкрепленное патриотическим и социалистическим рвением, с которым они жили всю свою жизнь.


Мужчины, подумала она. Какие идиоты. Она хотела сказать "Вероятно, ничего", но это потребовало бы от этих людей искушенности, чтобы понять, что каждая социальная система, как правило, функционирует по своим собственным человеческим правилам, а не по тем, которые установлены сверху, как коммунизм.


Вместо этого она снова подчеркнула, что поражение капитализма не будет означать прекращения борьбы, что врагов всегда будет больше и что они столкнутся с этими врагами на планете, гораздо менее пригодной для жизни, чем это было раньше.


"Учитывая, что нет никакой перспективы выиграть что-либо стоящее, и учитывая, что мы ничего не можем сделать с этим психическим заболеванием, поразившим обширные слои российских сил обороны, я должен рекомендовать нам обратиться за помощью".


Никто не произнес ни слова в знак согласия. Они были молчаливы, слишком напуганы, чтобы двигаться. Но, будучи мужчинами, они выработали внешнее спокойствие тех, кто контролирует ситуацию. Причина, по которой им это так долго сходило с рук, заключалась в том, что большинство женщин хотели верить, что мужчины действительно могут защитить их своей превосходной устойчивостью. Большинство мужчин на самом деле были устойчивы, как маргаритки во время бури, и при первых признаках опасности они переставали думать и начинали изрекать банальности о национальной безопасности и победе в войнах.


"В Америке есть один человек с особыми и потрясающими способностями, с которым я имел особое удовольствие работать. Он принадлежит к их высшей секретной организации, используемой только для самых жизненно важных ситуаций, и я верю, что мы можем снова воспользоваться его услугами именно потому, что в интересах Америки также не воевать с нами ".


"Этот человек, которого вы хотите видеть, - сказал фельдмаршал КГБ Невский, - случайно, не был бы он несколько красив, с темными волосами, темными глазами и высокими скулами, и звали бы его Римо?"


"Он бы так и сделал", - сказала Анна.


"И был бы этот Римо тем же самым, с которым вас видели несколько раз, один раз во время проникновения в Россию и дважды в Америке, когда вы были там на задании?"


"Он бы так и сделал".


"И этот иностранец-американец соблазнил вас, товарищ Чутесов?"


"Нет, - сказала Анна, - я соблазнила его". Она не хотела запутываться в мужских романтических мифах, поэтому прояснила вопросы, которые, как она знала, должны были возникнуть. "Нет, я не влюблена в него, и да, секс был замечательным, и нет, я не настолько отчаянно хочу совокупиться с этим мужчиной, чтобы уничтожить планету в ядерной катастрофе".


И тогда фельдмаршал КГБ Невский сказал с абсолютно типичной мужской глупостью: "Откуда мы это знаем?" Она увидела, как несколько голов кивнули.


Ей пришлось бы солгать. Если бы среди них был один мужчина, способный принять откровенную реалистичную правду, его было бы много.


"Если я хочу секса, кто может быть лучше русского мужчины?" сказала она.


Это была подходящая ложь, чтобы теперь эти мужчины-лидеры, всем за шестьдесят и семьдесят, могли позволить Анне продолжать спасать их от возможного ядерного уничтожения.


"Делай то, что должна делать, товарищ Анна", - сказал Невский.


"Спасибо", - сказала она. Она даже смогла сохранить серьезное выражение лица.


Она уже связалась с начальником Римо, мистером Гарольдом В. Смитом, который для мужчины был чрезвычайно рационален. Он объяснил, что этот феномен людей, жаждущих войны, не был чем-то новым для России и происходил случайным образом по всему миру.


"Я должен сказать вам, мисс Чутесов, Римо пока не повезло остановить силу, стоящую за этим. Этого человека зовут Арисон. Вам это ни о чем не говорит?"


"Нет", - сказала Анна. "Но имена ничего не значат".


"Иногда", - сказал Смит. "Но я не знаю, насколько полезным может быть Римо".


"Действительно грустно слышать, что Римо встретил этого человека и потерпел неудачу. Однако Римо может делать то, чего не может никто из наших людей, и он преуспел в том, чего не удалось сделать ни одному другому человеку".


"Что это?"


"Из всего, что вы мне рассказали, Римо - единственный человек, которого очарование мистера Арисона не соблазнило отправиться на войну".


"Это верно", - сказал Смит.


"С моими расчетливыми способностями и экстраординарными способностями Римо, я думаю, что это лучший шанс вернуть наши российские армии".


"Возможно, ты прав. Но ты можешь и ошибаться".


"У нас нет ничего другого, если только Азиат, его приемный отец, не пожелает помочь".


"Нет. Он этого не делает. Он заключил сделку с Арисоном". Это заинтересовало Анну, и поскольку Римо присутствовал при переговорах, Анна решила подождать, пока Римо не прибудет. Он уже вылетел из США, когда началась встреча в лесу, и Анна дождалась, пока его американский самолет не приземлился недалеко от Москвы, чтобы появиться и поприветствовать его. Она никогда не знала, какие войска кому теперь верны.


Римо в своей легкой и плавной манере почти пританцовывал, спускаясь по трапу. Она увидела, как он улыбнулся, когда заметил ее. КГБ, несомненно, каким-то образом наблюдал за ней. Таков был их обычай. Но сейчас ей было все равно. Когда Римо был здесь, они не имели значения.


"Привет, дорогой", - сказала она.


"Привет, дорогая", - сказал он, и она оказалась в его объятиях для долгого теплого поцелуя, прежде чем даже заметила движение его рук.


"Не здесь, на летном поле", - прошептала она.


"Асфальт лучше, чем кровать", - прошептал он.


"Где ты это услышал?"


"Я только что это выдумал".


"Мне это нравится, но нас, вероятно, фотографирует КГБ".


"Хорошо, я преподам им уроки".


"Прекрати это", - сказала она, отводя его руку от одной из многих точек, которые он мог использовать, чтобы доставить ее телу извивающееся удовольствие. "Я хочу тебя, а не просто пальцы, играющие на клавиатуре моей нервной системы".


"Я могу с этим жить", - сказал Римо.


"Я могла бы жить ради этого", - сказала Анна.


"Приятно вернуться к тебе", - сказал Римо. Он не рассказал ей о Пу.


"Возможно, вся страна отвернулась от нас. Это кошмар. Мы не знаем, какие подразделения были заражены, а какие нет. Что еще хуже, дезертировавшие подразделения захватили Премьер-министра, чтобы они могли объявить войну Америке. Они хотят объявления войны. Они хотят дать Америке время вывести на поле боя свою лучшую армию. Они даже хотят, чтобы для нее было выделено место ".


"Поехали в отель", - предложил Римо. Он чувствовал очарование Анны и хотел его. Ее холодную сверкающую улыбку. Ее восхитительные голубые глаза. Ее тело, которое принадлежало ему во многих восхитительных моментах, и, конечно, этот великий ум.


"Ты пришел сюда, чтобы спасти свою страну и мою от разрушительной войны, или ты пришел сюда, чтобы заняться любовью?"


"Я пришел сюда трахаться", - небрежно сказал Римо.


"Да, хорошо, давайте сделаем это после того, как закончим дела".


"Вы, женщины, все такие деловые", - сказал Римо.


Факты были похожи на инциденты в Ватикане, Бате, полку ВМС США и Литл-Биг-Хорне.


Некий мистер Арисон превратил обычных людей в воинов, единственным желанием которых было ввязаться в битву. Как и в его предыдущих появлениях, казалось, что у войны не было никакой цели, кроме самой войны.


"Мы должны вернуть контроль над нашими армиями в руки коммунистической партии", - сказала Анна, когда охрана в аэропорту вручила ей пропуск. Ее лимузин "Зил" ждал ее, когда они возвращались в Москву.


"Подождите минутку. Я не отдаю армию в руки коммунистической партии", - сказал Римо, бывший морской пехотинец.


"Ну, и куда бы ты это поместил, Римо?" спросила Анна. Римо был милым, Римо был исключительным, но Римо, Анна должна была признать, мыслил как мужчина.


"Может быть, какая-нибудь демократическая форма правления".


"Ты хочешь изобрести ее сегодня днем, дорогая? Или ты привезла ее с собой из Америки?"


"Пусть люди голосуют за то правительство, которое они хотят".


"У них есть. Это коммунистическая".


"Эти выборы сфальсифицированы".


"Нет, дорогая, дело в том, что против них не работает никакая другая партия. Коммунисты - единственные люди, за которых они могут голосовать или против. Это единственная структура в этой стране. Есть коммунистическая партия или война ".


"У меня просто кости трещат, когда я отдаю армию коммунистам. Коммунисты - самые большие смутьяны в мире. На самом деле, и мне все равно, нравится тебе это слышать или нет, Анна, они - главные смутьяны в мире ".


"Ты думаешь о странах, у которых нет власти, дорогая. В России мы такие же, как любая другая коррумпированная политическая машина. Последнего революционера застрелил Сталин. Политбюро - самая безопасная группа для управления любой армией. Они не хотят терять то, что у них есть ".


"Мне все еще это не нравится", - сказал Римо.


Анна скрестила ноги и дружески похлопала Римо по запястью, стараясь не позволить его божественным рукам снова завести ее.


В специальной квартире Анны, одной из лучших в Москве, примерно равной кондоминиуму высшего среднего класса в Америке, Римо рассказал Анне все, что знал о мистере Арисоне.


Почему, хотела она знать, мистер Арисон испытывал какую-то форму антагонизма к синанджу?


"Я не знаю, но Чиун, кажется, знает. Он заключил сделку с Арисоном".


Анна кивнула Римо, чтобы тот продолжал. Она налила себе бренди в хрустальный бокал "Уотерфорд" и села на свой импортный французский диван на расстоянии подушки от него. Ночные огни Москвы мерцали в ее окне. Когда-то у нее был камин, но он был так плохо сконструирован, как и большинство зданий в России, что каждый раз, когда она пыталась им воспользоваться, она поджигала здание.


И только в России бетон мог загореться. Она знала свою страну, возможно, лучше, чем любой из пожилых мужчин и женщин, занимающих высокие посты. Но никто не любил ее больше. Она любила это больше, чем этого замечательного мужчину Римо, поэтому в этот теплый вечер заставила себя держаться от него подальше и заняться делом.


Римо не знал точно, в чем заключалась вражда между Синанджу и Арисоном. Но это было давно.


"Как долго? Десять лет? Двадцать лет? Семьдесят лет? Я коммунист, Римо, и я мыслю длительными периодами времени", - сказала Анна.


"Три, четыре тысячи лет, я не знаю". Анна уронила бокал с бренди. Он упал на ковер с глубоким ворсом. Поскольку ковер был изготовлен в России, хрусталь треснул.


"Я не понимаю. Как может вражда продолжаться тысячи лет?"


"Дом Синанджу существует с тех пор, как появилась какая-либо современная страна, за исключением, может быть, Египта, и я действительно верю, что мы опередили их на несколько столетий, но я не знаю. Чиун знает его или знает о нем, или что-то в этом роде. Он с самого начала говорил мне, что я не смогу с ним справиться."


"Ты сделал, но это что-то другое".


"Однако я не уничтожил его".


"Нет. Ты этого не делал. Но ты и не вступал ни в какую армию".


Римо пожал плечами. Как он мог вступить в армию, зная то, что знал, будучи синанджу? Вступить в армию он мог не больше, чем остановить работу синанджу внутри себя. Когда-то он был морским пехотинцем. Он понимал морских пехотинцев. Он никогда больше не смог бы стать морским пехотинцем. Анна, казалось, заинтересовалась этим. Он рассказал ей о дани Синанджу, свитках и углублении, сделанном большой мраморной штукой в полу из красного дерева в сокровищнице Синанджу.


Он рассказал ей о своем чувстве связи с фресками в старых туннелях под Римом, ведущими в ту единственную комнату сокровищницы. Он рассказал ей о поездке по Риму с Чиуном и остановке у старых храмов.


Анна отклонила это замечание.


"Новые боги или старые боги - это просто пустая трата времени. Что это за отношения между Синанджу и мистером Арисоном?"


"Я не знаю", - сказал Римо. "И Чиун мне не скажет. Он безумен из-за потери сокровища и говорит, что знание того, кто такой мистер Арисон, не принесет никакой пользы, пока мы не вернем сокровище."


"Я немного знаю о твоем приемном отце. Он настоящий манипулятор, и все это может не иметь никакого отношения к сокровищу. Он просто хочет его вернуть. Будучи знаменосцем величайшего в мире анахронизма, я уверен, что атрибуты прошлого имеют для него огромное значение ".


"Если это анахронизм, почему мы можем делать то, чего не может никто другой? Если это анахронизм, почему бы мне не сбежать, как какому-нибудь идиоту, на войну?" Если мы анахронизм..."


"Прости, Римо, если я тебя обидел".


"Ты не оскорбил меня. Ты просто говорил как какой-то коммунистический придурок. Знаешь, то, что это не было изобретено вчера, не делает это недействительным. Она более достоверна, потому что выдержала испытание временем ".


"Вы сами указали, что у вас возникли подозрения по поводу того, что сокровище играет какую-то роль".


"Ну да. Это что-то другое", - сказал Римо.


"Есть кое-что еще, - мудро заметила Анна, - я говорю о твоей семье, и ты можешь думать о Чиуне самое худшее, но да поможет Бог любому другому, кто думает так же".


"Давайте займемся делом. Где эти специальные войска?"


"Мы не уверены. Кажется, они повсюду".


"Чиун обычно имеет представление о том, где он может появиться. Если ты сможешь связаться со Смитти, я смогу связаться с Синанджу. У нас есть специальная защищенная линия", - сказал Римо. Он не сказал Анне о наложении американской системы на российскую на Кубе. Римо не совсем понимал электронную теорию, только то, что он преодолел ее небольшую часть и гордился этим.


В конце концов, для того, кто сражается с тостером с шансами на успех всего пятьдесят на пятьдесят, правильно вставить вилку в нужную розетку - это достижение.


"Все наши провода прослушиваются КГБ, так что имейте это в виду".


"Почему ты меня предупреждаешь?"


"Потому что, несмотря на твою концепцию морской пехоты Советской России, КГБ, армия и моя специальная служба безопасности, обслуживающая премьер-министра, не являются единым целым, чтобы поджарить твои драгоценные маленькие булочки, дорогая", - сказала Анна.


- У вас острый язычок, леди, - сказал Римо.


"Ты тоже, когда захочешь", - сказала Анна. Римо снял телефонную трубку с крючка. Это был старомодный пластиковый телефон, от которого все еще исходил фабричный аромат. Дозвонившись до Смита, он отполировал телефон, чтобы придать ему вид, как будто он был изготовлен в современной стране.


Смиту позвонили и перевели в Синанджу, объяснив, что для очистки сигналов требуется много электронной чистки.


Поскольку линия была в доме пекаря, к телефону подошла мать Пу.


"Позвольте мне поговорить с Чиуном, пожалуйста".


"Пу прямо здесь", - сказала мать.


"Я хочу поговорить с Чиуном. Это бизнес".


"Твоя законная жена каждое мгновение ждет здесь звука голоса своего мужа. Ее глаза наполнены слезами. Остальное в ней было заполнено ничем".


"Да, хорошо, дай мне поговорить с Чиуном", - сказал Римо. Он горел. Он улыбнулся Анне. Анна улыбнулась в ответ.


"Я дам тебе какашек".


"Пу, дай мне поговорить с Чиуном", - сказал Римо.


"С тобой в комнате еще одна женщина", - догадалась Пу.


"Это рабочий телефон, и я хочу поговорить с Чиуном".


"Ты еще даже не завершил наш брак, а уже изменяешь", - причитала она.


Анна не понимала восточного языка, который Римо использовал в последней части своего призыва в Синанджу. Но были некоторые вещи, которые она понимала.


Когда Римо наконец получил передышку в ожидании Чиуна, она спросила:


"Римо, у тебя есть девушка в Синанджу?"


"Нет", - честно ответил Римо.


"Тогда кто была та женщина, с которой ты разговаривал?"


"Что заставляет вас думать, что это была женщина?"


"Римо, я знаю, как мужчины разговаривают с женщинами. Кто она?"


"Не моя девушка. Ничего общего с романтикой".


"Кто она, Ретно?"


"Моя жена", - сказал Римо. Он вернулся к телефону. Чиун был там.


"Арисон в России. Он может начать Третью мировую войну. Где я могу его найти?"


"Третья мировая война - это его дело. Не наше. Пока он оставляет нам Юго-Восточную Азию, мне все равно".


"Это моя забота. Где он?"


"Пока ты не получишь сокровище, зачем беспокоиться?"


"Где он?"


"Так не разговаривают с твоим отцом".


"Маленький папа, пожалуйста, скажи мне, где он. Я в России и не хочу слоняться по этому месту в поисках его".


"Ну, если бы он был в современной стране под названием Россия, это должно включать Сибирь. Между Владивостоком и Кубском есть татарский лагерь. Я бы сказал, что он, вероятно, был бы там. Ему, вероятно, там были бы рады, несмотря на весь ущерб, который могут нанести эти маленькие вандалы ".


"Спасибо, Папочка", - сказал Римо.


"У Пу есть для тебя словечко".


"Я поговорю с ней", - сказал Римо, все еще по-корейски, - "только потому, что я у тебя в долгу".


"Должен мне услугу, Римо? Ты должен мне всем. Ты просто решил отплатить за эту маленькую вещь. Вот она. Держи, дорогой, не плачь. Римо не хотел опозорить тебя и своего собственного отца своей неудачей как мужчины. Говори свободно, Пу."


"Римо, я скучаю по тебе. Возвращайся скорее домой".


"Спасибо", - сказал Римо и, повернувшись к Анне, спросил ее о татарском лагере между Владивостоком и Кубском.


Она развернула карту на своем журнальном столике из импортного стекла и нарисовала круг, охватывающий тысячи миль.


"Это то, что мы называем землями племен. Удивительно, что Чиун знает о них. От царей до нас, каждое российское правительство позволяло этим людям жить в одиночестве так, как они хотели, в полной автономии. Мы не беспокоим их, и они не беспокоят нас.


Каждый год, какое бы правительство ни находилось у власти, оно поставляет огромное количество зерна и фуража для своих лошадей. Даже если мы умираем с голоду, мы доставляем им зерно ".


"Почему?" - спросил Римо.


"Потому что мы хотим, чтобы нас оставили в покое".


"Но если они используют лошадей, почему вы их боитесь?"


"Потому что они, Римо, потомки орды Чингисхана".


Римо поднял лицо. Синанджу знал Чингисхана. Еще один военачальник. Еще один военный мясник, пропитанный кровью, разграбивший город, уничтоживший культуру, продолжающий кровавый фестиваль.


"Ты испытываешь некоторое отвращение к Чингисхану?" - спросила Анна.


"Не так уж много. Это была проблема кого-то другого, и об этой проблеме позаботились".


Когда они организовали полет на запретные территории племен, Анна сказала:


"Возможно, вы этого не знаете, но Чингисхан никогда не был побежден в битве. Орда растянулась на запад, захватила весь мусульманский Восток и вторглась в Европу, прежде чем просто повернула назад".


"Да", - сказал Римо, когда они поднялись на борт трехместного истребителя "Русский Фокс", направлявшегося на великие восточные просторы России. "Я знаю. Он захватил Багдад вопреки предупреждениям Синанджу, и мы позаботились о нем ".


"Чингисхан умер от сердечного приступа", - сказала Анна.


"Я покажу вам, что я имею в виду, когда мы доберемся туда". Пилот побоялся посадить свой самолет на замерзшие пустоши. Он знал районы проживания племен в России и знал, что ни один пилот не возвращался живым. Однажды один из них сбежал, и некоторые деликатные и интимные части его анатомии были оставлены вместе с униформой на станции сбора дани.


Римо заставил пилота думать иначе, взявшись за нервы на шее пилота и показав ему, что есть вещи похуже смерти.


Пилот совершил очень неровную посадку. Когда Анна и Римо выбрались наружу, спрыгнув в замерзшую тундру, он сразу же взлетел, чуть не разбившись, потому что хотел выбраться так быстро. Почти сразу же вдалеке со всех сторон появились сотни всадников в меховых шапках на маленьких пони.


Анна схватила Римо за руку.


"Я покажу вам сердечную болезнь Чингисхана", - сказал он.


По мере приближения всадников они, казалось, подгоняли себя все сильнее, как будто тот, кто первым доберется до незваных гостей, сможет заявить на них права.


Первый всадник во время езды протягивал руки, дотягиваясь до головы Римо. Была монгольская игра, в которой они сражались за голову жертвы в качестве спортивного развлечения. Позже этот вид спорта был перенесен в Индию, где британцы изучили его и назвали поло.


Римо поймал всадника, легко выдернув маленького смертоносного воина из седла, как кольцо на карусели.


Он просунул правую руку в грудь мужчины и прошел через грудину, чувствуя, как его сердце сжимается, его рука обхватила верхнюю часть грудной клетки, блокируя внешние движения сердца. Глаза мужчины широко распахнулись. Его рот открылся в отчаянии, он издал стон, а затем откинулся назад, его лицо исказилось, губы посинели.


"Сердечный приступ", - сказал Римо Анне, отбрасывая первого. Ему пришлось справиться со следующими двумя одновременно, потому что они появились таким образом.


На одном он нацарапал отметины на лице и раздавил селезенку.


"Оспа", - сказал он.


С другой стороны, он манипулировал кровеносными сосудами на шее, пока воин не потерял сознание. "Инсульт", - сказал он.


Он поймал следующего и ловким движением вокруг грудной клетки, способом, которого Анна не могла понять, заставил суставы внезапно распухнуть.


"Мой ревматоидный артрит", - любезно сказал Римо. "Хороший, но не отличный. У Чиуна все просто идеально. Мы можем лечить множество других заболеваний, но нам нужно время для потери веса ".


И время было тем, чего у них не было. Непобедимая орда вот-вот должна была надвинуться на них со всех сторон, и Анна не могла представить, как Римо сможет вывести их из этой ситуации.


## Глава 11


Хуак великий воин, сын Бара, внук Хуак Бара, правнук Кара, все они вели свою родословную от Сар Ва, который сам нес знамя Великого хана с семью хвостами яка, самого Чингиса, не утратил ни одного из своих навыков верховой езды. Он ни на йоту не утратил меткости в обращении с коротким луком.


Он также не мог не понимать оружия, которое его прапрадедушка был первым, кто захватил у белых.


Первое кремневое ружье Хуак отобрал у русского дворянина, чья голова была упакована в мешок с дюжиной жуков-скорпионов. Он отобрал Энфилд у британских войск, которые пытались помочь одной из русских армий во время восстания. У него были короткоствольные пистолеты-пулеметы, отобранные у русских солдат, которые заблудились по пути к границе с Кореей.


Но его любимым оружием был короткий, острый как бритва меч, который мог отрезать уши человеку прежде, чем тот успевал услышать слова вызова, лечь лицом вниз и покориться.


Этим мечом коренастый Хуак, воин ростом пять футов два дюйма, размахивал перед собой, намыливая лошадь, чтобы добраться до двух белых, прежде чем не останется ничего, на что можно было бы напасть.


Из-за того, что Хуак потратил время, чтобы скомандовать всем атаковать белых, из-за того, что он выкрикнул древний боевой клич "Пусть кровь почтит ваши мечи", из-за того, что он был, по его собственному мнению, слишком джентльменом, теперь ничего не осталось бы.


Они бы уже были выпотрошены. Ушей бы не было. Кто-нибудь, несомненно, выколол бы глаза кинжалом, а что касается половых органов этих двоих, то они были бы первыми, кому досталось. Возможно, там даже не осталось бы костей.


Вот что получил бы Хуак за то, что был джентльменом, и когда он мчался на своем маленьком пони, тоже потомке лошадей орды, единственной армии в мире, никогда не проигрывавшей битв, Хуак Великий думал: нет больше мистера Славного парня.


Но когда он был менее чем в броске копья от того места, где должны были находиться остатки, он увидел, что белый мужчина цел, женщина цела, и по меньшей мере восемнадцать его братьев мирно покоятся в покое, девятнадцать и двадцать человек быстро последовали его примеру, и поскольку великолепные навыки верховой езды не ослабли с тех пор, как орда покинула пустыню Гоби, чтобы пожирать все и вся на своем пути, Хуак резко остановил своего скакуна, чуть не сломав ему шею.


"Скира", - закричал он, и это означало "дух". Хуак не боялся смерти. Он верил, что человек, с честью погибший в бою, выживет, чтобы сражаться снова. Только те, кто бежал от битвы, умирали, как загнанные животные. Но дух, пришедший от ветров, который мог поглотить его душу и погрузить в сон, от которого его дух никогда не пробудится, - который мучил бы его вечно, навсегда оставил бы его без коня, без меча и украл бы его имя, так что Хуак даже не знал бы, кто он такой, а был бы подобен песчинке, ничто, неотличимое от любого другого, несуществующее.


Некоторые не успели услышать его предупреждение о злом духе ветра и заснули на руках у духа. Он привел с собой свою бледную женщину, вероятно, также для того, чтобы попировать душами тех, кто будет превращен в пыль, в песок, в ничто.


Из тех, кто ушел до того, как другие лошади смогли обуздать, их было двадцать два, не столько погибших, сколько потерянных навсегда.


Молодой воин, услышав команду Хуака, но думая, что их так много, что белый человек вряд ли сможет увернуться от сотни стрел, натянул свой лук быстрым коротким натягиванием тетивы, прославившимся у ворот Багдада и на окраинах Европы.


Нож Хуака оборвал его резким ударом в яремную вену. Мальчик мгновенно упал, как старый бурдюк с вином, красное содержимое которого разлилось по тундре.


Отец мальчика, ехавший рядом с сыном, увидел, что сделал Хуак, и сказал:


"Спасибо тебе, брат Хуак". И больше ничего не было сказано. Отец понял, что если бы сын умер от рук духа, его душа ушла бы навсегда. Теперь они могли забрать тело с собой и похоронить его, зная, что оно все еще было частью их самих, возможно, вернувшись даже в следующем рождении, конечно, мальчиком.


Духи мужчин никогда не возвращались в женском обличье. Такова была вера орды, неизменная на протяжении веков ее непрерывного триумфа.


Тысяча лошадей остановилась, фыркая и переступая ногами, вокруг двух белых. Облачка теплого воздуха из их ноздрей вырывались в холодный сибирский воздух. "О дух Скира, зачем ты пришел, что мы можем дать тебе, чтобы умилостивить тебя, почтить тебя, чтобы ты оставил наши души в покое и искал других?"


"Верните своих лошадей, они воняют. Вся орда воняет, как говноферма", - сказал белый человек на более древнем языке, которым пользовался во времена самого Чингисхана.


"На скольких языках ты говоришь?" Прошептала Анна. Она уже видела, как Римо убивал раньше, и все это выглядело так гладко, словно кто-то складывал ящики за почасовую оплату.


"Я не знаю", - ответил Римо по-английски. "Ты читаешь свитки, ты знаешь десятки языков. Синанджу нуждался в них для работы".


"Я полагаю, дорогая, это монгольское", - сказала Анна.


"Нет. Орда говорила на диалекте, характерном для племени Чингисхана".


"Сколько слов ты знаешь?"


"Если ты знаешь, как сказать им, чтобы они отогнали своих вонючих лошадей назад, у тебя есть пятьдесят процентов всего, что тебе когда-либо нужно было сказать монголу", - сказал Римо и на языке, которому Чиун научил его во время тренировки под Дейтоном, штат Огайо, когда Римо все еще осваивал основы дыхания, сказал:


"Лошади, двигайтесь назад. Назад. И вы там. Убирайте помет. Не мусорьте в тундре. Куча грязных собак. Назад ".


Воин спешился и быстро собрал комок слизи в шкуру.


"Тебе не обязательно было использовать свои руки. Возможно, мы будем ужинать с тобой. Если подумать, если у тебя есть только мясо яка, мы обойдемся без него. Я кое-кого ищу".


"Кого, Скира, ты ищешь?"


"Он называет себя мистером Арисоном, и я думаю, что он должен быть где-то здесь".


"Арисон?"


"Толстая шея. Борода. Горящие глаза. Трудно проткнуть копьем. Вероятно, невозможно ".


"А, ты имеешь в виду нашего друга Какака".


- Белый? - спросил Римо.


"Какого еще цвета уродливая мертвая плоть?" - спросил Хуак.


"Ты хочешь остаться на коне или предпочел бы слиться с тундрой?" - спросил Римо.


"Я не хотел опозорить твой цвет, Скира. Пойдем с нами и заберем с собой твой славный дух невесты. Наш лагерь недалеко".


"Скачи вперед и выводи лошадей. Я не хочу быть с подветренной стороны от вас, ребята".


"Как скажешь, Скира", - сказал Хуак Римо.


"Кто такой Скира?" - спросила Анна.


"Один из их духов. Может быть, то, как они произносят синанджу".


"Думаю, я понимаю. Религия, духи и боги - это способ, которым люди объясняют себе то, чего они не понимают. Поэтому, когда Чингисхан погиб от рук синанджу, они объяснили это злым духом. И это должен был быть великий злой дух, потому что Чингисхан был великим. Все логично. Все в мире логично, за исключением того, что мы не всегда сразу понимаем логику. Тебе так не кажется?"


"Мы идем позади восьмисот лошадей, а ты думаешь о рациональных объяснениях мифов?" - спросил Римо.


"О чем я должен думать?"


"Куда ты наступаешь", - сказал Римо.


Анна внезапно почувствовала теплую влажность вокруг голенища ботинка. Она поняла, что временами Римо мог быть великолепен.


Но в тундре было нечто гораздо более зловещее. Когда они приблизились к лагерю, вокруг них появились огромные зияющие трещины, параллельные дорожки, прогрызающие белую от мороза землю, взбивая под ней замерзшую черноту. Что-то здесь прошло совсем недавно, и на нем использовались гусеницы. Танки.


Но монголы орды не использовали танки, по крайней мере, насколько известно Анне. С таким современным снаряжением, как это, эти всадники - непобедимые на замерзших просторах Сибири - теоретически могли бы захватить Европу, чего они не смогли сделать с Чингисханом.


С другой стороны, семья, которая остановила его, снова вернулась. Он мог остановить их до того, как они вспыхнули.


Если только, подумала Анна, гусеницы были сделаны вовсе не монгольскими танками. Может быть, это что-то похуже.


И как только они увидели лагерь, Анна поняла, что случилось худшее. Среди монголов свободно разгуливали русские солдаты и офицеры. Их были тысячи. Она видела, как они обнимали монголов за плечи, и наоборот.


Это означало, что запрет на белых не был всеобщим. Русские солдаты каким-то образом заслужили дружбу монголов, и, учитывая монгольский менталитет и военный склад ума, она была довольно уверена, как это произошло.


"Римо, спроси лидера, почему они сейчас дружелюбны с русскими".


Она услышала, как Римо крикнул в спины сотням всадников, и один из них развернулся и поскакал обратно. Она слышала, как Римо задавал вопросы на этом странном языке, и видела множество движений рук со стороны монгола.


Римо переводил так, как говорил монгол.


"Была великая битва, не численностью, а духом. Белые показали, что они не боятся смерти. Они боялись только бесчестья. Они показали любовь к битве и любовь к войне".


Анна кивнула. Теперь все складывалось воедино. Римо продолжил:


"Они сражались не так, как обычно сражаются белые, чтобы что-то украсть, защитить или просто спасти свои жалкие жизни. Они сражались за честь сражаться. Это первые белые, которые поняли, что такое война ".


"Он упомянул это имя для Арисона. Какак".


"Нет", - сказал Римо. "Это их название войны. Мистер Арисон, я полагаю, вполне логично, означает "война".


"Похоже, это единственное, что он имеет в виду", - сказала Анна. Итак, части русской армии присоединились к монгольской орде. И она была совершенно уверена, как они закончат эту войну с Америкой. И они вполне могут выиграть ее, даже без применения ядерного оружия.


Они могли бы пересечь Берингов пролив при поддержке кораблей с военно-морской базы Владивостока, которые отправились на север. Это было бы нелегко, но поскольку Америка всегда подозревала нападение на Европу, а не на свои собственные границы, то их можно было застать врасплох. Какими силами располагала Америка, чтобы противостоять русским? Ничего, кроме того, что было на Аляске, и путь через Канаду будет почти таким же долгим, как путь России к ее границам. Они могли бы сражаться по всей Канаде, и с духом этих солдат они могли бы с таким же успехом победить.


О чем она думала? Была ли она сумасшедшей? Была ли она настолько русской до мозга костей, что думала, что они что-то выиграют, завоевав Америку?


Как они могли оккупировать страну с населением в двести сорок миллионов человек, перебрасывая свои войска не только через сибирский транзит, но и через Канаду? Им также пришлось бы завоевать Канаду. И если это вообще возможно, если переброска войск должна быть такой же простой, как перемещение из Минска в Пинск, с какой стати они должны думать, что оккупация Америки принесет им какую-то пользу? Освободиться от конкурента с ядерным оружием? Несомненно, будет еще одна, и если Россия осуществит свою вековую мечту о завоевании мира, любой, кто знает, как люди традиционно управляют делами, должен понимать, что миру придется разделиться на два лагеря и с таким же успехом может начаться война между Россией Восточной и Россией Западной.


Нет, это нужно было остановить здесь. Это нужно было остановить сейчас. И она была благодарна, что мужчина рядом с ней, этот великолепный, красивый, замечательный анахронизм, был единственным мужчиной, который сделал это.


Что касается мистера Арисона, она была уверена, что существовало логическое объяснение этому созданию, которое не пришло в голову ни Римо, ни его довольно умному начальнику Гарольду В. Смиту.


Римо понимал мир размеров человеческого тела. Смит разбирался в основном в великом мире технологий, но никто еще не привнес в мистера Арисона здравый смысл.


Именно она смогла понять, что по какой-то причине Римо и его суррогатный отец Чиун были невосприимчивы к уговорам Арисона. Именно она поняла, что единственная причина, по которой Римо чувствовал, что потерпел неудачу, заключалась в том, что он не наслаждался полной победой, к которой привыкли синанджу.


И это должна была быть Анна Чутесов, которая выяснит, в чем заключались настоящие слабости мистера Арисона. Она никогда не терпела неудачу ни с одним другим мужчиной. Не было причин начинать терпеть неудачу сейчас.


И все же Анна не была готова к тому, что увидела.


Верхом на маленьком пони ехал мужчина, настолько очевидно могущественный, что сила превратилась в красоту, подобной которой она никогда не видела. От его присутствия у нее почти перехватило дыхание. Его борода казалась идеальным аксессуаром к его сильной челюсти и мускулистой шее. В его глазах светилась бесконечность. И он носил простую каску русского солдата, делая ее более великолепной своим присутствием под ней, чем любой шлем на любом солдате, которого она когда-либо видела. Теперь она понимала, почему мужчины могли чувствовать славный призыв к битве в его присутствии, а она с ним даже не разговаривала.


"А вот и испорченное развлечение, ребята. Вот и он идет, неспешно следуя за прекрасной кавалерией. Давайте, испортите все это для всех".


Это от мистера Арисона, голос которого разносится над тысячью палаток и заполняет небольшую долину в этой пустоши.


"Смотри, лошади уже убираются просто потому, что они ему не нужны. Рад видеть тебя здесь, Римо. Ты не получишь меня, но, тем не менее, ты приходишь сюда с пустыми руками, несмотря на сделку, заключенную твоим отцом ".


"Я вижу, вы не возражаете против запаха лошадей", - крикнул Римо. Весь лагерь остановился, чтобы посмотреть на двух мужчин, стоящих лицом друг к другу и поддразнивающих друг друга.


"Вы когда-нибудь чувствовали запах поля боя два дня спустя? От разлагающихся тел вы бы потеряли сознание".


"Так почему ты пытаешься развязать войну?" Крикнул Римо. Он убедился, что Анна находится в стороне, и уверенно направился к Арисону.


"Кто сказал, что мне не нравится запах? Мне это нравится. Я сказал, что ты упадешь в обморок. Я бы покрутился в ней и позаботился о том, чтобы люди воздвигли там статуи, чтобы они не помнили, как это было ужасно, и думали, что они действительно чего-то достигли ".


Командир танка, услышав, как мистер Арисон выкрикивает оскорбления в адрес одинокого незнакомца, подумал, что мог бы оказать услугу этому человеку, который наградил его даром героизма, задавив тощего белого человека, которому, казалось, не нужна была тяжелая зимняя одежда. Он повернул свою массивную измельчающую машину к мужчине и поехал. Он слышал, как мистер Арисон кричал, что это ни к чему хорошему не приведет, что так никогда и не было, но человек, теперь исполненный истинного боевого духа, был готов умереть, пытаясь.


Он бросил своего бегемота на худую фигуру, и мужчина не потрудился увернуться, а, как тореадор, шагнул в сторону, голыми руками отсек гусеницу, затем отсек другую гусеницу, когда танк беспомощно развернулся.


Командир танка, взбешенный потерей своей бронированной колесницы, выбежал со своим пистолетом и ножом и быстро узнал, каковы они на вкус, пока худощавый незнакомец запихивал их себе в глотку и продолжал идти.


"Смотри, это никому не принесет пользы", - крикнул Арисон. "Это ассасин. Там нет солдата. Ассасин синанджу. Там нет славы. Смерть в ночи. Услугу получает тот, кто больше заплатит. В этом человеке нет мужества. Он даже не борется со страхом. Использует его. В нем нет мужества, убийца."


"Это правда, Римо? В этом разница?" спросила Анна.


"У меня есть страх. Я просто использую его. Он прав".


"Послушайте, давайте поговорим с мистером Арисоном".


"Я не хочу разговаривать. Я хочу прижать его".


"Ты пробовал разговаривать?"


"Ты не можешь разговаривать с человеком, который любит запах разлагающихся тел".


"Но ты этого не сделал, не так ли?"


"Я убью его, а потом поговорю с ним", - сказал Римо, подумав, что, поскольку его удары по корпусу оказались неэффективными, он мог бы попробовать метнуть одного-двух солдат в голову Арисону и посмотреть, к чему это приведет.


"Очень умно, Римо. Ты хорош в разговоре с мертвыми?"


"Я имею в виду, что когда он умрет, он больше не будет проблемой".


"Ты еще не преуспел. Просто дай мне поговорить с ним".


"Не затягивай это слишком долго", - сказал Римо.


"Почему бы тебе не сразиться с кем-нибудь, пока ты ждешь?" сказала Анна.


"Ты издеваешься?"


"Отчасти, но я хочу понять его реакцию на тебя. Они очень интересны".


Рядом с Арисоном Анна почувствовала внутренний смех над всем, что происходило, как будто ему было все равно, но на самом деле ему было все равно. Несколько солдат бросили вызов Римо. Арисон крикнул, что это ни к чему хорошему не приведет, что солдаты погибнут в битве с Синанджу, что к вечеру их командиры будут мертвы, и они больше не будут армией.


Синанджу делали это бесчисленное количество раз на протяжении всей истории.


"Ты был там?" - спросила Анна.


"Если ты хочешь раздеться и станцевать во славу мою, прекрасно. Но задавай мне вопросы?"


"Почему бы и нет?" - спросила Анна.


"Ты только что сделал это снова".


"Ты заключил сделку с суррогатным отцом Римо. Возможно, я смогу помочь тебе заключить сделку с Римо".


"Как вы справляетесь с кем-то, кто является синанджу и не уважает то, с чем он имеет дело?"


Римо разрубил русского коммандос тыльной стороной руки так медленно, что казалось, будто сама рука была вытащена из его тела. Солдаты разошлись в разные стороны, головы в одну сторону, ноги в другую. Анна отвернулась от бойни.


"В Синанджу нет честной борьбы", - выкрикнул Арисон. "Кучка убийц".


"Значит, у Римо есть какая-то власть над тобой", - сказала Анна.


"Не из-за меня. Из-за того, что я хочу делать. Он мешает. Эти парни из синанджу делали это веками".


"А вы были здесь столетиями", - сказала Анна. Сильные ноги Арисона, казалось, ласкали толстый живот маленькой лошадки. Она задавалась вопросом, понравилось ли это лошади. Она задавалась вопросом, понравится ли ей это. Что такого было в этом мужчине, что так возбуждало в ней сексуальное желание? Римо делал с ней то же самое, но по уважительной причине. Она знала, какие чудеса он мог сотворить. Все, что она знала об Арисоне, это то, что он мог превратить обычных солдат в доблестных воинов.


Монголы избегали боя с Римо. Только русские продолжали нападать на него. Ей не нравилось видеть такого рода убийства. Для солдат это была своего рода слава. Но она знала, что Римо, возможно, даже не думает о том, что происходит, за исключением того, что концентрируется на форме удара, чтобы сохранить хорошую практику.


"Чего вы хотите, мистер Арисон?"


"Чего хочет Римо?" - спросил Арисон.


"Сокровище Синанджу", - сказала Анна. Слова вырвались почти сразу, но она знала, что была права. Все остальное было патовой ситуацией.


"Ах, это. Жадное вознаграждение за убийство".


"Ты заключил сделку с Чиуном. Может быть, я смогу заключить сделку с Римо. Я знаю, что он хочет сокровища".


Анна услышала, как что-то покатилось неподалеку. Она надеялась, что это не голова.


Она повернулась к Римо.


"Ты прекратишь это, Римо?" она закричала.


"Я ничего не начинал. Они идут на меня", - крикнул в ответ Римо.


"Ну, просто прекрати это", - сказала она и отвернулась, чтобы не видеть, что будет с тремя дюжими танкистами, которые теперь схватили большие стальные гаечные ключи и собирались избить худощавого незнакомца с толстыми запястьями.


"Не я это начинал", - сказал Римо. "Они шли на меня".


Теперь он был рядом с ней, глядя на Арисона снизу вверх. "Ты хочешь сокровища Синанджу?" - спросил Арисон.


"Я верю".


"Что ты дашь мне за это? Ты заключишь ту же сделку, что и Чиун?"


"Нет", - сказал Римо. "Но я собираюсь получить Премьеру и покончить с этой ордой навсегда. Мы должны были сделать это на окраинах Европы, когда мы позаботились о вашем мальчике Чингисхане. Должны были сделать все правильно ".


"Оставь мою орду в покое. Я чувствовал себя здесь как дома больше, чем в любой другой армии".


"Я не хочу, чтобы моя страна была в состоянии войны с Россией".


"Хорошо. Хорошо. Я уйду. Войны не будет. Сделает ли это тебя счастливым?"


"Да".


"Хорошо, если это твоя ужасная цена. На этот раз ты можешь получить это. Но я предупреждаю тебя, ты не сможешь останавливать меня вечно, особенно теперь, когда я знаю, что ты хочешь сокровища Синанджу".


"Ты знаешь, где это?" - спросил Римо.


"Конечно, хочу".


"Как?" - спросил Римо.


"Ах", - сказал Арисон, и это прозвучало так, словно все ветры над всеми пустынями и всеми полями сражений, которые когда-либо были. И он больше не сидел на монгольском пони перед ними. Пони заржал, а затем умчался прочь, но молодой монгольский всадник быстро осадил его в этом запретном лагере в сибирской пустоши.


Вокруг них воцарилась тишина. Чего-то важного больше не было, и ни Римо, ни Анна не знали, что это было. Что-то, казалось, ушло из русских солдат. С монголами больше не было ни бодрости, ни радости, ни товарищества. Они казались кучкой людей в военной форме, застрявших в холодном негостеприимном месте, из которого они хотели бы сбежать.


Только монголы, казалось, остались прежними, поскольку священник крикнул, что мистер Арисон навсегда остался в их сердцах.


"Анна, Анна", - донесся голос из палатки из яка. Красивый лысый мужчина, одетый в плохо сидящую форму русского солдата, махал Анне и Римо.


Римо узнал лицо по газетам. Это был российский премьер. "Анна, что ты здесь делаешь?"


"Что ты здесь делаешь?" она ответила.


"Мы собираемся начать величайшую кампанию в истории России. Прочтите это", - сказал он. Это был кусок пергамента с эмблемой коммунистической партии на нем.


Анна знала, что это такое. Таких вещей не видели столетиями, по крайней мере, с момента появления скрытной атаки.


Это было объявление войны Америке, и на нем стояла подпись премьер-министра. Арисон добрался как до главы коммунистической партии, так и до солдат. Вот человек, которому следовало бы знать лучше. Он потерял всю свою семью в Великой отечественной войне, в которой Россия победила безумную нацистскую Германию.


Анна разорвала ее.


"Что ты делаешь?"


"Все кончено".


"Этого не может быть. Я собирался завоевать Америку", - сказал премьер.


"Прошу прощения", - сказал Римо. Он встал между Анной и Премьером и, используя ограниченную силу и максимально выставив ладонь, сильно ударил Премьера, как гигантским полотенцем по воде. Глаза премьера на мгновение наполнились слезами, затем на его лице появилась глупая улыбка. Он шмыгнул носом, сдерживая внезапное кровотечение из носа.


"Неизменная дружба между славным свободолюбивым американским народом и их союзниками, славным российским народом, наслаждающимся плодами и роскошью социализма", - сказал премьер.


Русские солдаты, вернувшись к нормальной жизни, теперь снова начали бояться монголов, и монголы, почувствовав это, начали приближаться. Но Римо крикнул, что они под его защитой, и поэтому он, Анна и премьер-министр вместе с перешедшими на сторону армейскими подразделениями в тот день вышли из специальных племенных лагерей, отведенных для печально известной орды Чингисхана.


Гарольд В. Смит получил сообщение от своего российского связного, Анны Клиентесовой, о том, что опасность неминуемой войны теперь миновала. Но в соответствии с характером этой новой силы, она должна была появиться снова. Это он должен был подчеркнуть.


"Да, но мы узнаем о нем больше, мистер Смит. Мы узнаем, что у Римо есть то, чего он хочет".


"И что это такое?"


"Римо и синанджу столетиями стояли у него на пути".


"Но он, кем бы он ни был, кем бы он ни был, все еще рядом".


"Ах, но, мистер Смит, вы упускаете самый важный момент. Как и синанджу".


В квартире Анны они занимались любовью на меховом коврике, в темноте квартиры, с тихими московскими огнями, сияющими на близком расстоянии, их тела становились единым целым, пока Анна с безумной радостью не вскрикнула от завершения своего экстаза.


"Ты замечательный, Римо",


"Честно. Мои мысли где-то далеко", - сказал Римо.


"Ты не должен был мне этого говорить".


"Я не хочу тебя оскорблять, но занятия любовью - часть моих навыков. Иногда они хороши, а иногда справедливы, как и другие удары. Это не значит, что мне все равно".


"Для тебя это была работа, Римо?"


"С тобой это никогда не работает, Анна".


"Я надеюсь на это", - сказала она. "Но ты знаешь, я никогда не узнаю".


"Ты знаешь", - сказал он, нежно целуя ее. Но она была права. Иногда он тоже не знал. Когда ты был синанджу, когда ты стал Мастером, синанджу не было чем-то, что ты использовал или не использовал; это было то, кем ты был.


Когда он увидел мистера Арисона, у него не было выбора относительно того, будет ли он очарован или нет. Он испытал отвращение, точно так же, как ему был бы противен неприятный запах. Это был не выбор. Его враждебность к этой силе была для него такой же важной, как его дыхание. И Римо не знал почему.


Над ними, на столе, раздался слабый звон второсортного русского телефона. Римо потянулся назад, чтобы взять трубку, ничего не потревожив.


"Это было хорошо сделано", - засмеялась Анна.


Это был Чиун, которому сказали, что мистер Арисон собирается вернуть Римо сокровища Синанджу, если Римо встретится с ним в особом месте, дорогом его сердцу.


"Хорошо. Я доберусь туда через некоторое время".


"Что может быть важнее сокровищ Синанджу?"


"Маленький отец, я добуду сокровище, но ненадолго".


"Я знаю, что ты делаешь, и твоя белая жажда белого тела победила здравый смысл и подготовку, на которые я потратил лучшие годы своей жизни, давая тебе".


"Я говорю менее чем о нескольких минутах", - сказал Римо.


"Ты говоришь о неконтролируемой, грязной похоти к этой белой русской потаскушке, вместо верности своей драгоценной жене, Пу".


"Я добуду сокровище, Папочка", - сказал Римо, вешая трубку.


Место, выбранное Арисоном, представляло собой комплекс из многих миль подземных бетонных бункеров, перед которыми тянулись мили и мили гниющих бетонных ловушек для танков. Она тянулась вдоль границы Франции и Германии, масштабное мероприятие, равное по своему времени пирамидам.


Однако это была, возможно, величайшая неудача всех времен.


Это была Линия Мажино, слишком дорогая сейчас для Франции, чтобы даже демонтировать ее, но в свое время она представляла собой величайшую оборонительную сеть, когда-либо созданную. Она смотрела Германии в лицо. Франция уверенно проводила внешнюю политику за своими укреплениями. Когда Германия напала на Польшу, Франция поддержала своего бедного союзника. Она также стояла за своей Линией Мажино.


Германия обошла ее стороной.


Никто во Франции об этом не подумал. Франция пала.


Шла Вторая мировая война, Линия Мажино была мертва навсегда.


Внутри нее, похожей на гроб, мистер Арисон теперь ждал, радостно насвистывая. Он светился в темноте. Он держал в руках большую вазу, украшенную розовыми фламинго. Каждый фламинго держал золотой жезл с бриллиантом наверху, архаичный, но отчетливый знак младшей династии, который узнал Римо.


Он видел ее стоящей на бархате среди примерно тридцати других ваз, все очень похожие. Он никогда не видел этого нигде, кроме как в этом одном месте, потому что эта младшая династия была полностью поглощена страной, которая впоследствии стала Китаем.


Место, где он видел эту вазу раньше, было в сокровищнице Синанджу. Арисон протянул Римо вазу.


"Остальное ты тоже можешь забрать. Просто передай мне условия сделки Чиуна", - сказал Арисон.


Римо мог видеть свои очертания в темноте, даже если от него не исходило слабое свечение. Анне, однако, было трудно ходить в темноте, потому что ей нужен был сильный свет, чтобы видеть. Римо держал драгоценную вазу в одной руке, а другой поддерживал Анну.


Арисон ждал, посмеиваясь и насвистывая. Что-то сотрясало бетонный подземный бункер. Казалось, что над головой было движение. Много движения. Один грузовик за другим проезжали над их головами.


"Твой выбор, Римо. Просто убирайся, и я скажу тебе, где несколько лет назад было спрятано сокровище. Верни ее Чиуну, вы оба наслаждаетесь плодами тысячелетий смуты, убийства императоров, остановки завоевателей, чем пожелаете. Твоя. Почувствуй это."


Римо чувствовал в руке старую глазурь. Чиун ценил этот период, возможно, больше, чем любой другой. Арисон знал об этом? У основания было немного грязи. На базе никогда не было грязи.


Звуки грузовика становились все тяжелее. Арисон становился все счастливее.


"Что там происходит наверху?"


"Если ты заберешь сокровище, это не будет иметь значения. Приятное ощущение, не так ли, сынок?"


"Вы имеете в виду, что я должен убраться из Европы?"


"Особенно сейчас".


"Что там происходит наверху?"


"Золотая старина", - вздохнул Арисон. "Одна из моих любимых".


"Война?"


"Не танец", - пел мистер Арисон. "Подумай об этом. Здесь ты вернешься в Синанджу как Мастер, вернувший сокровище. Ты станешь кем-то. Подумай о Чиуне. Подумай о его благодарности. Подумай о том, что у тебя есть преимущество ".


Римо думал о том, чтобы, помимо всего прочего, расторгнуть брак с Пу. Он был слишком опытен, чтобы знать, что возвращение сокровища положит конец жалобам Чиуна. Чиун был счастлив только тогда, когда жаловался. Слова "Хорошо, сделка" почти сорвались с его губ, когда он сказал:


"Думаю, мне лучше посмотреть, что происходит наверху".


"Не трудитесь смотреть. Группа доблестных французских офицеров решила восстановить честь Франции, столько раз униженную подлым гунном. Подлые гунны тоже будут там. Вы не представляете, как это было тяжело для меня. Вот уже почти пятьдесят лет мы обходимся без франко-германской войны. Поколение без франко-германской войны похоже на ночь без звезд ".


"Римо, - сказала Анна, - ты не можешь допустить, чтобы произошла еще одна из этих катастроф. Ты не можешь позволить миллионам погибнуть только за твое сокровище. Римо?"


"Подожди", - сказал Римо, чей брак с Пу все еще был действителен в Синанджу, если нигде больше на земле. "Я думаю".


## Глава 12


Это был нелегкий выбор, и нехватка времени не сделала его легче. С одной стороны, это была гарантированная гибель тысяч цивилизованных европейцев, которые после многих лет регулярного убийства друг друга на войне наконец научились жить вместе. На той стороне была смерть, разрушение крупных городов, возможно, даже на этот раз конец одной из наций, каждая из которых, когда они не воевали, так много сделала на благо человечества и будет продолжать это делать.


С другой стороны были сокровища Синанджу. На самом деле, когда Римо задумался об этом, выбора действительно было немного. Войны были всегда. Если не с французами и немцами, то уж точно с арабами и иранцами, арабами и израильтянами, арабами и африканцами, арабами и арабками. И это была всего лишь одна этническая группа. Уходя от семитов, вы не смогли бы покинуть азиатский субконтинент без еще добрых двадцати войн.


Так что же он останавливал на самом деле?


"Римо, почему ты так долго медлишь?" - спросила Анна. "Ты собираешься позволить французам и немцам снова убивать друг друга?"


"Эх", - сказал Римо.


"Это твой ответ на войну? Вежливое "э"? И это все?"


Римо пожал плечами.


"Поверь мне, Римо. Думаю, я понял, каким должен быть мистер Арисон. Я не думаю, что он непобедим. Не заключай с ним сделку. Я помогу вам с сокровищами. На вас никогда не работала объединенная мощь России и Америки. Я думаю, мистер Арисон совершил ошибку, вернув часть сокровищ. Римо, останови эту войну".


Арисон, который позволил Анне высказаться полностью, наконец прервал ее. Его голос резонировал по всему бункеру, как гимн, как трубы, как все музыкальные инструменты, которые когда-либо использовали мужчины, чтобы поднять свои сердца на битву. Анна не могла не знать об этом. Она чувствовала, что Римо был таким. На бетонных стенах старой Линии Мажино скопилась влага, и это было похоже на дыхание в канализации. На войне мужчины сражались в бункерах вроде этого и похуже. Вся военная музыка не могла этого изменить. Она сжала руку Римо, когда Арисон заговорил.


"Римо, ты когда-нибудь действительно видел старомодную войну? Я имею в виду хорошую. Это не то, где города бомбят, а плохо одетые мужчины ползают по грязи, и в половине случаев никто даже не знает, где находится враг. Я не говорю об этой дрянной новинке. Я говорю о доброй старомодной войне, со знаменами, трубами и людьми в великолепной форме, марширующими, чтобы творить историю и славу ".


"И кромсать друг друга, как мясники, а потом просить своих поэтов прикрыть это", - сказал Римо. "Я читал о таких вещах".


"Однажды наемный убийца Синанджу, всегда наемный убийца синанджу. Как насчет сделки? Тебе наплевать на эти армии. Ты всегда рассматривал воинов как своего рода дешевую конкуренцию за свои услуги".


"Вы же не хотите сказать нам, что существуете тысячи лет", - сказала Анна.


"Я не с тобой разговариваю, девчушка", - сказал Арисон. "Что на счет этого, парень из Синанджу? Соглашайся на сделку. Ты получаешь сокровище. Все, о чем вы, люди, когда-либо заботились, это о том, чтобы вам платили. Не чувствуйте, что вы должны выпендриваться перед девушкой ".


"Римо!" - воскликнула Анна.


"Меня все еще воспитывали монахини. Я все еще был воспитан американцем", - сказал Римо. "Сделки нет".


Это была не столько атака, сколько жуткий свет и голоса из ниоткуда, которые устремились к Римо. Но Римо держал вазу. Он держал вазу, защищаясь от странного ощущения плоти, которая не была плотью, энергии, которая была скорее мыслью, чем энергией, от рук, которые не были руками, пытающихся забрать вазу, которая когда-то была подарена в честь мастеров Синанджу.


А потом Арисона не стало, и Римо нужно было остановить войну.


Это было нетрудно. Казалось, что все развалилось, когда Арисон все равно ушел, и на этот раз, когда Арисона не стало, и Франция, и Германия связались с теми, кого они называли своими сумасшедшими командирами, которых вместо того, чтобы считать спасителями наций, публично называли "сумасшедшими бедствиями, которым никогда не следовало давать командование войсками".


Но Римо остался с одной вазой на солнечном французском поле, где лежал уродливый бетон, слишком большой, чтобы его можно было убрать.


"Я не думаю, что Чиун позволит мне расторгнуть брак с Пу из-за какой-то вонючей вазы, Анна", - сказал Римо. "И я его не виню. В моих руках было сокровище для единственной сделки, для еще одной паршивой войны, в которой эти йо-йо, вероятно, все равно хотели бы участвовать, и я позволил этому случиться. Возможно, я подвел Чиуна. Возможно, я подвел всех Мастеров в линии."


"Покажи мне вазу", - попросила Анна.


Римо начал счищать грязь, прежде чем передать ей, но Анна в ужасе сказала ему оставить грязь.


"Это наш шанс. Это то, на что я рассчитываю. Арисон покинул землю. Я удивлен, что он это сделал".


"Грязь - это то, что ты счищаешь", - сказал Римо. "Чиун не обрадуется, что ему вернут только одну вазу, не говоря уже о грязной".


"Грязь - это то, в чем зарыты вещи. Грязь - это то, что характерно для каждого места, грязь - это то, что величайшая технологическая нация на земле может прочитать по крупинке и точно сказать вам, откуда она взялась".


"Мы должны вернуться в Россию?"


"Ты шутишь? Я говорю о современной науке. В распоряжении твоего Гарольда Смита лучшие технологические материалы, известные человеку. Он - твой лучший шанс".


Никто из них не разговаривал напрямую с ученым из масс-спектрометрической лаборатории, потому что это дало бы ему представление о том, на кого он может работать. Вместо этого через скрытые камеры они наблюдали, как другой ученый, который думал, что работает на правительственный грант для археологических экспедиций, разговаривал с оператором прибора. Они могли бы получить отчет, но они даже не хотели ждать так долго.


Анна была поражена, как все это могло быть достигнуто в такой тайной открытости. Они наблюдали за происходящим на заднем сиденье лимузина, оснащенного микроскопическим управлением, которое дало этому блестящему человеку доступ к большей технологической мощи, чем, возможно, любому другому человеческому существу, кроме его президента.


Анна оценила, как удачно Америка выбрала Гарольда В. Смита, молчаливого главу организации Римо с лимонным лицом. Гарольд В. Смит был не из тех, кто верил в Красную угрозу. Он воспринимал ее страну как врага. Он понимал, что должен проявлять осторожность и пресекать ее посягательства на свою собственную страну, но он не рассматривал Россию как мирового демона. Он был не из тех, кто начинает войну, но этот человек был уверен, что закончит ее.


Римо наскучили спектрометрические исследования, и он все время тянулся рукой к ее колену. Анне нравилась рука на ее колене, но она не хотела испытывать оргазм, обсуждая образцы земли с кем-то еще на заднем сиденье американского лимузина.


Они ехали по Мерритт-Паркуэй недалеко от Нью-Йорка. Водитель был отгорожен прочным звуконепроницаемым стеклянным щитом. Они могли слышать его, но он не мог слышать их, пока они не отдадут ему приказ через микрофон. Для мира это выглядело как обычный роскошный автомобиль, жители которого смотрят телевизор.


Впечатляющее считывание частиц в лаборатории было сделано не через какую-то линзу, а скорее путем бомбардировки земли электронами и считывания выбросов на распечатке.


Они слышали, как технолог прочитал структуру земли, найденную на вазе.


Археолог-географ ввел показания в портативный компьютер, который носил с собой. Оба мужчины были одеты так, как будто собирались выйти на улицу и некоторое время побросать фрисби. Они выглядели такими обычными, совершая такое необычное дело, подумала Анна.


Она снова хлопнула по удивительно умелой руке Римо. "Пожалуйста", - сказала она.


Гарольд В. Смит покраснел.


"Ничего", - сказал Римо. "Я ничего не делал. Если бы я что-то сделал, ты бы почувствовал это..."


"Римо!" - взвизгнула Анна.


"Римо, пожалуйста", - сказал Смит, пытаясь отвести взгляд.


"Ничего", - сказал Римо, невинно поднимая руки.


А затем выводы.


Компьютер назвал три места, откуда могла появиться земля, но Римо сразу понял, что в двух ошибся. Одно находилось вдоль побережья Чили, а другое - в рыбацкой деревушке в Африке.


"Я всегда удивлялся, как им удалось перевезти столько сокровищ и найти только свидетелей, которые видели, как они покидали деревню, в то время как никто нигде не видел, как они прибыли. Я всегда удивлялся, как Чиун мог просмотреть северокорейскую разведку, не найдя людей, которые ее утащили. Я всегда удивлялся, - сказал Римо.


Анна и Смит сказали, что третье место было не только блестящим местом, но и логичным.


Это было столь же блестяще, сколь и просто. Смит и Анна обсуждали Арисона, пока все трое ехали на небольшой военный аэродром за пределами Нью-Йорка. У них было сокровище. Теперь нужно покончить с властью мистера Арисона.


Приветственный звон тарелок донесся до Римо и Анны, когда они прибыли на пересечение улиц Синанджу Один с улицами Синанджу Два и Три, район, который выглядел как большая пустая автостоянка. Она остановилась на грязевой тропинке, собственно синанджу.


Чиун тоже ждал, неодобрительно прищурившись: "Ты привел ее сюда. В свою собственную деревню. Белую. Ту белую. Белый, с которым ты общалась, - сказал Чиун, глядя на Анну.


"Вы никогда не догадаетесь, где сокровище".


"Конечно, я никогда не угадаю. Если бы я мог догадаться, я бы нашел это".


"Как ты думаешь, Папочка, ты стоишь на красивом холмике?" - спросил Римо.


"Отсюда открывается вид на шоссе. Позади меня, по тропинке в деревню, я вижу все, что там происходит. Это идеальное место ".


"А в ночь, когда сокровище было украдено, разве оперативники северокорейской разведки не пронесли сокровище по этому пути?"


"Это единственный способ выбраться из Синанджу. Почему бы и нет? Не пытайся избежать того факта, что ты привел это, - сказал Чиун, указывая на Анну, - туда, где ты живешь, где живет твоя драгоценная жена.


"Я знаю об этом браке. Он ненастоящий", - сказала Анна с холодной улыбкой.


"А Римо говорил, что ты умная", - засмеялся Чиун. "Это говорят всем вам, девочкам".


"Я верю, что Римо не стал бы лгать".


"Верь во что хочешь, - сказал Чиун, - но ты никогда не узнаешь".


"Возвращаясь к сокровищу, Папочка, тебе не показалось странным, что ты не смог найти ни одного из многих мужчин, которые его утащили?" - спросил Римо.


"Если бы их можно было найти, я бы нашел их. Очевидно, что в качестве меры предосторожности их убили, чтобы они не проболтались".


"Ах, и когда они были убиты? Где они были убиты?"


"Мне не нравятся эти игры".


"Ты играл в игры с мистером Арисоном. Ты мне не сказал".


"Мне позволено. Я твой отец", - сказал Кореш.


"Разве не удивительно, как этот холм, на котором ты находишься, кажется, растет?" Сказала Анна.


"Конечно, она разрастается. Это мусорная свалка Синанджу".


"А на дне, где свалка соприкасается с некогда свежей землей, вы найдете отравленные тела людей, которые унесли ваши сокровища".


"Хорошо. Пусть они гниют", - сказал Чиун.


"Сэр, если они мертвы, то кто унес сокровище дальше, и почему я думаю, что они были отравлены?"


"Потому что ты помешанная на сексе белая женщина, и у тебя никогда не было в голове ни одной логической мысли", - сказал Чиун.


"Я уверен, что их отравили, потому что это был самый тихий способ избавиться от них после того, как они выполнили свою работу, а затем один человек с лопатой мог засыпать их мусором и отвезти обратно в Пхеньян, где он мог согласиться приезжать в вашу деревню так часто, как вы захотите, чтобы помочь вам искать сокровище. Твое сокровище все это время находилось в единственном надежном месте, где его можно было спрятать. Прямо здесь, в Синанджу."


Анна подумала, что Чиун был так взволнован находкой, что не вспомнил поблагодарить ее, но Римо объяснил, что Чиуну было трудно выражать благодарность. Это, конечно, не означало, что кто-то мог забыть поблагодарить Чиуна. Когда дело доходило до благодарности, он был очень осторожен, взвешивая и отмеряя.


Вся деревня копалась в маленькой куче мусора, кто лопатами, кто голыми руками. Работая, они пели о славе своего Дома Синанджу.


Но они всегда пели во время работы, когда рядом были мастера синанджу. Чиун не забыл и не позволил им забыть, что, когда он ушел, собирая дань для всей деревни, они и пальцем не пошевелили, когда сокровище было украдено.


Они закрывали лица, когда спускались к разлагающимся телам, но под телами была свежая, легко вскопанная земля, и только тончайший слой земли покрывал первый сундук с ценностями. Всю ночь они убирали, носили и таскали, в то время как Чиун командовал одной группой здесь, а другой там, чтобы сложить сокровища перед дверью Дома Синанджу. Он и Римо положат их туда, где им самое место. Для Римо и Чиуна это был бы труд любви.


"Могу я войти?" - спросила Анна. Она помогла найти сокровище. Она сохранила его для Римо и Чиуна. На самом деле ей было приятно сопереживать старому раздражительному расисту.


"Нет", - сказал Чиун.


"Я действительно верю, что сыграла важную роль в возвращении вам исторического сокровища, которое так много значило для ваших линий ассасинов", - сказала Анна.


"У тебя была какая-то сделка с Римо. Вероятно, из-за секса", - сказал Чиун.


"Нет. Я остановил войну", - сказал Римо, убедившись, что золото майя не смешано с более легким и блестящим тайским золотом.


Чиун гордился тем, что Римо помнит разницу между ними.


"Что ж, теперь мы можем разобраться с Арисоном".


"Я слышала о твоих сделках, Чиун. Что ты собираешься дать ему сейчас?" - спросила Анна.


"Щепотка чего-нибудь такого", - сказал Чиун. Он заметил бочонки с фаянсовыми бусами времен Третьей династии верхнего царства Нила. "Налево, вместе с алебастровыми кошками, спасибо вам", - сказал он работникам синанджу.


"Ты не понимаешь, мастер синанджу, Арисон - это не какая-то бессмысленная мистическая штука, которую ты мог бы понять. Мы со Смитом, чрезвычайно умным и проницательным человеком, сошлись во мнениях".


"Двойная капуста", - сказал Чиун, увидев огромную дамасскую ткань, названную в честь города ее происхождения Дамаск. "Ах, прекрасные Аббасиды", - сказал Чиун, вспомнив о предательстве этой династии. И потом, конечно, были сокровища из Багдада, вершины цивилизации, которую разрушил воин Чингисхан, а затем, конечно, погиб за эту мерзость.


"Старый Багдад", - сказал Чиун, беря рулон шелка многовековой давности, но все еще совершенного из-за плотности его переплетения и особого совершенства шелкопрядов, которых тайно кормили замечательные халифы в этом замечательном городе.


И, конечно же, дары от греческих тиранов, которые сейчас спускались с холма по тропинке к Дому Синанджу. Руки Чиуна трепетали от радости. Мастера Синанджу всегда испытывали особую привязанность к греческим тиранам. Хотя греки никогда не платили чрезмерно, они всегда точно понимали, какая работа им нужна. Они были не из тех, кто видит воображаемые заговоры за каждой мраморной стеной. Они знали, кого нужно убрать, и подобрали для этого лучших, сэкономив себе много денег в долгосрочной перспективе.


"Мистер Арисон, - сказала Анна, - на случай, если вам интересно, - это электронная сила, которая питается за счет самих своих жертв. Жертвы - это человеческие существа, которые реагируют на негативные военные импульсы. Причина, по которой на вас с Римо нельзя повлиять, заключается в том, что вы настолько прекрасно натренированы, что все ваши основные реакции задействованы. Другие мужчины борются со своим страхом; ваш страх придает вам силы. Вы ни с чем не сражаетесь, потому что вы едины со всеми элементами самих себя. Вы понимаете?"


"Ты переспал с женщиной, которая собирается объяснить тебе синанджу?" - спросил Чиун.


Римо сделал жест о необъяснимости женщин и остановил железные статуи Мали, прежде чем они продвинулись слишком далеко вперед.


"Это немного из прошлого", - сказал Римо.


"Ты идешь?" - спросила Анна.


"Нет, это не так", - сказал Чиун.


"Пусть он ответит", - сказала Анна.


"Сначала я должен здесь кое-что убрать".


"Разве вы не хотите увидеть, как мистер Арисон рухнет от электронного противодействия?"


"Конечно, но сначала я должен привести в порядок комнаты", - сказал Римо. Чиун улыбнулся. Временами Римо мог быть хорошим мальчиком. И Римо принадлежал ему.


"Он знает, что твои маленькие уловки не смогут остановить такого человека, как Арисон", - сказал Чиун.


"Но он не кто-то. Это то, что мы со Смитом выяснили, исходя из всех доказательств".


Чиун рассмеялся. "Ты никогда не остановишь его. Я заключу с тобой сделку. Если ты по-своему остановишь Арисона, возможно, ты получишь Римо. Если нет, никогда больше сюда не ступай ногой".


"Вы не будете вмешиваться в наши дела, потому что я белая?" - спросила Анна.


"Я обещаю", - сказал Чиун.


"Эй, ты не можешь никому меня обещать", - сказал Римо.


"Я могу обещать не вмешиваться", - сказал Чиун.


"Сделано", - сказала Анна.


"Сделано", - сказал Чиун.


"Я позвоню тебе, Римо".


"Попрощайся с ней, Римо".


Но Римо проигнорировал их обоих. Анна не видела этого, когда поднималась по грязной тропинке к теперь уже более низкому холму у входа, но Римо видел, и он знал, куда это ведет. Он видел похожие картины в туннелях под Римом. Он наблюдал, как трое мужчин с трудом несли ее на плечах, но он выбежал, чтобы помочь им. Слегка держа мраморное основание в пальцах, он один прошел по дорожке обратно к дому и, вытерев ноги от грязи, отнес его в дом и в комнату, где его квадратное мраморное основание точно вписалось в углубление в темном красном дереве.


Это был мраморный бюст. И у лица была борода и толстая шея, и, очевидно, за четыреста лет до рождения Христа мистер Арисон позировал для него.


Римо и Чиуну потребовалось три дня, чтобы вернуть сокровище на место. За это время до Пу дошли слухи, что Римо в уплату за возвращение сокровища Синанджу был освобожден от своих брачных обетов.


Она подошла к дому. Она рыдала на пороге. Она рыдала громче, когда поблизости были другие жители деревни. Она рвала на себе волосы. Она выкрикивала оскорбления и проклятия. Она сказала, что в Синанджу не осталось бы ни одной души, которая не знала бы, как Римо утратил свою мужественность по отношению к ней.


Это была не такая уж большая угроза, потому что все знали, что в брачную ночь так или иначе. Пу всегда был болтуном.


Пу распростерла свое огромное тело на ступеньках крыльца Дома Синанджу, известного в Синанджу как Дом Мастеров, и объявила всем и каждому, что она брошенная женщина.


"Когда это прекратится, Папочка?" - спросил Римо.


"На пятый день", - сказал Чиун.


"Почему пятый день?" - спросил Римо.


"К пятому дню она устанет и будет готова", - сказал Чиун, не объясняя, к чему готова.


На пятый день Чиун спустился туда, где лежала измученная Пу, и прошептал ей что-то на ухо. Она позволила ему помочь ей подняться и проводить ее обратно до дома в деревне.


"Договорились", - сказал Чиун по возвращении в дом.


"Что ты ей сказал?" - спросил Римо.


"Сорок две тысячи долларов наличными", - сказал Чиун. "Как ты думаешь, что я ей сказал? Что все будет в порядке? Что нашему браку пришел конец?" Что ей было лучше без тебя?"


"Это большие деньги", - сказал Римо.


"Она заслужила это", - сказал Чиун. "Это было поистине благородное представление, которое она устроила на наших ступенях".


"Насколько вы уверены, что мы не получим известий от Анны Чутесов?" - спросил Римо.


"Точно ли статуя подходила к комнате и не было ли сходство идеальным?"


"Да", - сказал Римо.


"Будь уверен, она никогда больше не придет сюда", - сказал Чиун.


"Это не то, чего я хотел, Папочка".


"Когда-то ты тоже хотел есть красное мясо", - сказал Чиун.


"Но Анна другая. Она особенная".


"Ты только чувствуешь, что она особенная".


"Это единственное чувство, которое меня волнует, Чиун", - сказал Римо.


"Верно", - сказал Чиун. "Тебя не волнует, что я думаю. Тебя не волнует, что хорошо для Дома Синанджу, но что чувствует великий Римо Уильямс?" Чувства, которые здесь имеют значение, принадлежат мне, - сказал Чиун. И, проходя по комнатам дома, он продолжал повторять слово "мое", хотя каждый раз, когда он произносил это слово, оно становилось мягче и радостнее, когда он рассматривал возвращенное сокровище Синанджу.


Звонок Анны поступил на седьмой день, но радости не было. Римо собирался вернуться в Америку и остановить Гарольда В. Смита. Он сошел с ума.


"Он кричит "Сорок четыре-сорок или сражайся", и он начинает войну с Канадой".


- Смитти? - недоверчиво переспросил Римо.


"Прямо из Фолкрофта".


"Как ты узнал о Фолкрофте?"


"Я говорил тебе, что он сошел с ума. Он больше не заботится о мерах предосторожности. Он получил себе знамя и кричит, что хочет признания и что он заслуживает медали за то, что он сделал, и ему все равно, кто о нем знает. Чем больше, тем лучше. Тебе лучше вернуться сюда и спасти свою организацию, Римо."


"Арисон?" - спросил Римо.


"Кто, черт возьми, еще?" - огрызнулась Анна.


"Я подхожу", - сказал Римо, который даже сейчас видел, как огромный бюст мистера Арисона несли на носилках к пирсу под руководством Чиуна. Сам Чиун последовал за ним с алебастровым сосудом. "Что это?" - спросил Римо.


"Немного чего-нибудь", - сказал Чиун.


В Фолкрофте царил беспорядок, но, к счастью, поскольку это был санаторий для душевнобольных, мало кто удосужился даже заметить развевающиеся на его стенах знамена. Поскольку это было недалеко от пролива Лонг-Айленд, многие люди думали о них как о сигналах лодки.


Некоторые врачи задавались вопросом, почему обычно сдержанный и почти недоступный мистер Смит теперь здоровается со всеми и пытается вовлечь их в борьбу против Канады. Они бы отправили его в психиатрическую больницу, если бы он уже не был в одной из них и не руководил ею, и, если по правде говоря, то то, что сделало кого-то пациентом психиатрической больницы, а не администратором, было чисто делом случая.


По словам Смита, Канада показывала Америке нос со времен американской революции, и настоящей честной и священной границей между двумя странами была широта сорок четыре на сорок, но трусливые и, вероятно, предательские люди, управляющие страной, все канадские простаки, как он их называл, смирились с этой трагической несправедливостью.


Все, что для этого было нужно, - это несколько храбрых и честных людей, которых нельзя было подкупить или запугать канадским лобби.


Римо мягко загнал его в угол и повел обратно в свой кабинет, когда Смит очень настойчиво спросил Римо, был ли он одним из тех, кто готов забыть, что во время войны во Вьетнаме Канада принимала у себя американских уклонистов от призыва.


"Им все сходит с рук, и они все контролируют, а когда ты указываешь на эти очевидные факты, тебя называют фанатиком. Ты понимаешь?"


"Я верю, Смитти", - сказал Римо.


"Вот почему только очищающая война может избавить нас от этого рака среди нас".


"Хорошо. Мы присоединимся к твоей войне, Смитти".


Седые волосы Смита были растрепаны, а глаза широко раскрыты от видения, которое видел он один. Он нашел Анну в своем кабинете. Римо инстинктивно взглянул на ящики компьютерных консолей. В конце концов, она не была частью организации.


Прибыл Чиун с бюстом мистера Арисона. Подставка для мраморного бюста размером в тонну была похожа на кимоно. Когда он поставил ее на пол, комната слегка задрожала.


Чиун достал из-под своего серого кимоно алебастровую баночку и открыл ее. Он запустил руку в баночку, достал щепотку коричневатого порошка и поджег его. Его пурпурные испарения щекотали ноздри и наполняли комнату приятным запахом, несмотря на то, что в его сердцевине горел ярко-оранжевый цвет. Благовония. Он зажег благовония перед бюстом мистера Арисона.


"О Овен, Бог войны, которого римляне называли Марсом, а другие племена - другими именами, пожалуйста, позволь человечеству вести его собственные глупые войны вместо того, чтобы устраивать их".


Со свистом, подобным шторму, облака благовоний втянулись в каменные ноздри, оставив после себя лишь гробовую тишину в кабинете Гарольда В. Смита.


"Что ты здесь делаешь?" спросил он Анну. "А ты, Римо? И Чиун?"


"Мы принесли надлежащую жертву богу войны, которого индейцы освободили в резервации Ойупа. Он вернулся к своему статусу наблюдателя", - сказал Римо.


Смит поправил галстук и убедился, что все ящики стола закрыты. Мисс Чутесов, в конце концов, была российским высокопоставленным оперативником.


"Я в это не верю", - сказал Смит.


"Эта статуя, должно быть, имеет какое-то историческое значение, которое активировало электронные волны, о которых вы говорили, когда вы испытывали ту машину, которую ваши ученые создали, чтобы уравновесить любую волну, падающую на нее", - сказала Анна.


"У Синанджу действительно есть доступ к электронным силам", - сказал Смит. "На свой примитивный лад".


"Исторические силы", - сказала Анна, получившая образование в коммунистических школах.


"Менталитет белых", - сказал Чиун об Анне и Смите, когда заставил Римо вывезти собственность Синанджу из Фолкрофта. В конце концов, он лично вывез ее. Но жаловался ли он?