# Разрушитель #027

Мерфи и Уоррен

***********************************************


* Название: #027: ПОСЛЕДНИЙ ХРАМ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение: Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Бен Айзек Голдман разделил их, холодных и тонких, затем поместил в клетки из нержавеющей стали, опустил в кипящий жир и наблюдал, как они жарятся.


Затем он наблюдал, как замороженные золотые куски в своих гробах из бледного теста опускают рядом в землю из жидкого жира.


На следующий день Бен Исаак руководил приготовлением на гриле круглых плоских кусков мяса, прошедших проверку Министерства сельского хозяйства США и содержавших не более 27 процентов жира. Когда загорался красный огонек и звучал звонок, он автоматически переворачивал их и посыпал солью их обожженные спины. Когда они шипели и плевались в него с гриля, он опускал на них твердый груз, чтобы они не расплющивались.


Следующий день всегда был любимым для Бен Исаака. Он разложил их в ряд, нарезал кругами, посыпал кунжутом и отправил в духовку.


После того, как они заканчивали, он заворачивал их в разноцветные бумажные саваны и укладывал в пенопластовые гробы.


В течение почти двух лет эта ежедневная, ритмичная восьмичасовая резня приносила Бену Айзеку Голдману определенный очищающий покой.


В течение двух лет он менял символы: он обменял шесть миллионов погибших от свастики на двадцать миллиардов, проданных от золотых арок. И он был доволен.


Но не больше. Он потерял веру в оба символа, в свастику, над которой он работал тридцать лет назад, и в золотые арки, в которых он служил помощником управляющего в Балтиморе, штат Мэриленд, проводя три дня в неделю, контролируя научно разработанное забой беспомощных продуктов питания.


И вот теперь он просто выполнял свои обязанности, надвинув маленькую бумажную шапочку на свои тонкие белые кудри, шаркая в засаленных черных ботинках от секции к секции, следя за тем, чтобы пластиковые немолочные коктейли имели достаточный вес, чтобы полуфабрикаты, отмеренные перед приготовлением, оставались в контейнерах не дольше семи минут и чтобы банки с луком, помидорами, маринадами и специальным соусом никогда не были заполнены меньше чем наполовину.


И он ждал только конца своего рабочего дня, когда сможет снять дешевые белые перчатки, которые он покупал каждый день в аптеке Уолгрина, и выбросить их в мусорное ведро по пути к выходу.


В последнее время он взял за правило постоянно мыть руки.


Воскресным апрельским вечером, весной, которая обещала обжигающе жаркое лето, Бен Айзек Голдман открыл откидывающуюся крышку мусорного бака перед магазином гамбургеров и увидел, как кто-то еще бросил туда пару белых перчаток. Он последовал за ней в своих перчатках, затем поднял глаза и впервые встретил Иду Бернард, узкокостную даму средних лет, родом из Бронкса, работавшую в кафе-мороженом пососедству.


Она тоже носила белые перчатки, потому что ее руки замерзли, когда она по многу часов в день возилась с мягким мороженым, готовила торты ко Дню матери, угощения на день рождения, мороженое, летающие тарелки, парфе и простые пластиковые рожки, и все это под присмотром старика, который снимался в собственной телевизионной рекламе и звучал как кандидат на тотальную ларингэктомию.


Помимо использования перчаток, Бен и Ида внезапно обнаружили, разговаривая над мусорным ведром, что у них много других общих черт. Например, они оба ненавидели гамбургеры. И они оба ненавидели мороженое. И разве цены в наши дни не были ужасными? И разве лето в этом году не обещало быть жарким? И почему они не продолжили этот искрометный разговор за ужином?


Итак, в 8:30 воскресного вечера Бен Айзек Голдман и Ида Бернард отправились на поиски ресторана, в котором не подавали ни гамбургеры, ни мороженое.


"Я люблю вкусный горошек и морковь, а ты?" - спросила Ида, взявшая Бен Исаака за руку. Она была выше его и худее, но у них обоих был одинаковый по длине шаг, поэтому он этого не заметил.


"Салат-латук", - сказал Бен Исаак. "Хороший салат-латук".


"Я думаю, салат-латук тоже подойдет", - сказала Ида, которая ненавидела салат-латук.


"Лучше, чем "все в порядке". В салате-латуке есть что-то замечательное".


"Да?" сказала Ида тоном, который безуспешно пытался скрыть вопросительный знак.


"Да", - убежденно сказал Бен Айзек Голдман. "И что самое замечательное в салате-латуке, так это то, что это не гамбургер". Он рассмеялся.


"Или мороженое", - сказала Ида и засмеялась вместе с ним, и их шаги ускорились по мере того, как они усерднее искали ресторан, где подавали хорошие овощи. И салат-латук.


Итак, это, наконец, земля обетованная, подумал Бен Айзек Голдман. В чем смысл жизни. Работа, жилье, женщина под руку. Смысл жизни. Не месть. Не разрушение. Здесь его никто не проверял, никаких встреч, никаких прослушиваемых телефонов, ни пыли, ни солдат, ни песка, ни пустыни, ни войны.


Он проговорил весь ужин в маленьком ресторанчике, где подавали сморщенный горошек, белую морковь, которая размокла, и листья салата, хрустящие, как промокательная бумага.


К тому времени, как им принесли кофе, каким бы слабым и горьким он ни был, Бен держал руки Иды в своих на столе.


"Америка действительно золотая страна", - сказал он.


Ида Бернард кивнула, глядя на широкое, веселое лицо Бена, лицо, которое она видела каждый день, когда ходила на работу в "гамбургер палас", и с которым она наконец договорилась встретиться у пункта утилизации перчаток на парковке.


Она поняла, что до сих пор никогда не видела, чтобы Голдман улыбался. До сих пор она никогда не видела огонька в его темно-карих глазах или румянца на его бледных щеках.


"Они думают, что я скучный старик", - сказал Голдман, махнув рукой, чтобы свести воедино всех курчавых жокеев-гамбургеров в стране, которые возмущались помощниками менеджеров, которые говорили им не ковырять в носу возле еды. Размахивающая рука Голдмана наткнулась на газету, ненадежно засунутую в карман мужского плаща, висевшего на вешалке. Она упала на пол, и Голдман, смущенно оглядываясь, наклонился, чтобы поднять ее. Наклоняясь, он продолжал говорить.


"Ааа, что они знают?" - сказал он. "Дети. Они не..." Его голос затих, когда его взгляд остановился на уголке газеты.


"Да?" - спросила Ида Бернард. "Чего у них нет?"


"Видел то, что видел я", - сказал Голдман. Его лицо стало пепельно-белым. Он сжимал бумагу в руке, как будто это была эстафетная палочка, а он был бегуном мирового класса в эстафете.


"Мне пора идти", - сказал он. "Спасибо за приятный вечер".


Затем, все еще сжимая газету, он, спотыкаясь, поднялся со своего места и ушел, не оглядываясь.


Официант устало спросил Иду, будет ли это все. Казалось, он не был удивлен внезапным уходом Голдмана. Кулинарное искусство ресторана часто оказывало такое влияние на пищеварение пожилых людей, достаточно взрослых, чтобы помнить, когда все было лучше.


Ида кивнула и оплатила счет, но, когда она встала, чтобы уйти, она заметила шляпу Голдмана на вешалке. Снаружи его нельзя было увидеть на улице, но на внутренней стороне его шляпы его имя и адрес были дважды напечатаны несмываемыми чернилами.


Его адрес был всего в нескольких кварталах от того места, где она стояла, поэтому она пошла пешком.


Она прошла мимо разрушенных деловых кварталов, их двери были заперты на цепи, а окна отгорожены от людского шторма Балтимора. Она прошла мимо открытых дверей и заколоченных витрин дюжины баров. Клуб "Фламинго" и гостиница "Плезе Уок Инн". Она миновала квартал приземистых домов на четыре семьи, каждый с одинаковым дизайном, с одинаковыми телевизионными антеннами и с теми же толстыми старыми мамочками, которые сидели на крыльцах в своих креслах-качалках, обмахивая лица сажей.


Голдман жил в многоквартирном доме, который, на взгляд Иды, представлял собой неприступную кирпичную площадь, выщербленную и изношенную, как каменный замок, подвергавшийся нападению гуннов последние двести лет. Улица, на которой он жил, пережила кровавые расовые беспорядки десятилетней давности, но вместо этого умерла от естественных причин.


Ида почувствовала еще один укол жалости к маленькому человечку. Материнские инстинкты, которые дремали после смерти ее мужа, ее дорогого Натана, поднялись подобно ветру в пустыне. Она сметет прошлое Голдмана и даст им обоим то, ради чего стоит жить. Затем она готовила для него, убирала за ним, напоминала ему надевать резиновые сапоги в дождливые дни, каждый день покупала ему новые белые перчатки и никогда не подавала гамбургеры или мороженое.


Ида нашла едва различимое "Голдман", выведенное чернилами под кнопкой внутри входной двери, и нажала на нее. После тридцати секунд молчания она нажала на кнопку снова. Мог ли он пойти куда-нибудь еще? Она представила, как он бродит по городу, подвергаясь нападениям бродячих групп алкашей и наркоманов.


Затрещал интерком. Тихий голос сказал: "Уходи".


Ида наклонилась поближе к переговорному устройству и крикнула: "Бен, это Ида. У меня твоя шляпа".


Тишина.


"Ben? На самом деле. Бояться нечего. Это я. Ида."


Тишина.


"Пожалуйста, Бен. Я просто хочу отдать тебе твою шляпу".


Несколько секунд спустя раздался пронзительный гул, который чуть не оторвал Иду от ее чулок. Дверь распахнулась, и Ида быстро вошла внутрь.


В коридоре пахло мочой, рвотой и возрастом, который одержал нокаутирующую победу над толстым слоем лизола. Лестница была бетонной с металлическими перилами. Голая сорокаваттная лампочка освещала каждую лестничную площадку.


Когда она поднималась на каждый лестничный пролет, звуки Пенсильвания-авеню обрушивались на нее: гудение белых семилетних "кадиллаков", визги чернокожих детей и проституток.


Она нашла квартиру А-412 в углу. Ида мгновение постояла на холодном полу под расшатанным потолком из серой акустической плитки, затем постучала.


К ее удивлению, дверь немедленно открылась, и Голдман, который, казалось, постарел за час, быстро махнул рукой и сказал: "Быстрее, входите, быстрее".


Внутри звуки улицы были приглушены огромным весом штукатурки. Единственным источником света была лампочка в ванной, но этого было достаточно, чтобы Ида увидела обстановку, в которой жил Бен Исаак.


Когда она оглядела грязно-бежевые стены, потертый зеленый ковер и один сломанный коричневый стул, она подумала, что этого места было достаточно, чтобы вызвать кошмары у любого. Ее мысленный ремонт прекратился, когда перед ней предстал Бен Исаак.


Его глаза были затравленными, а руки дрожали. Его рубашка была расстегнута, а ремень расстегнут.


"У тебя моя шляпа?" - спросил он, хватая ее. "Хорошо. Теперь ты должен идти. Поторопись!"


Он попытался вывести ее, не прикасаясь к ней, как будто контакт означал бы мгновенное заражение, но Ида ловко увернулась и потянулась к выключателю.


"Пожалуйста, Бен. Я не причиню тебе вреда", - сказала она, щелкая выключателем. Голдман моргнул от резкого света в сто пятьдесят ватт.


"Ты не должен меня бояться. Я бы этого не хотела", - сказала Ида.


Она направилась в ванную, чтобы выключить свет. Она увидела, что стена и сиденье унитаза покрыты влагой. На кафельной стене остались маслянистые отпечатки пальцев, а вешалки для полотенец были пусты, так что они служили импровизированной подставкой для рук.


Ида с усилием проигнорировала это и выключила свет в ванной. Ее забота была окрашена жалостью, когда она повернулась к Голдман, которая выглядела готовой заплакать.


Она посмотрела ему в глаза и раскрыла объятия.


"Тебе не должно быть стыдно, Бен. Я понимаю. Твое прошлое не может причинить тебе боль". Она улыбнулась, хотя не совсем понимала и понятия не имела, каким было его прошлое.


Широкое лицо Голдмана было совершенно белым, и он нетвердо стоял. Он посмотрел в открытые, дружелюбные, наполненные мечтой глаза Иды, затем в слезах рухнул на кровать.


Ида подошла к старику и села рядом с ним. Она коснулась его плеча и спросила: "В чем дело, Бен?"


Голдман продолжал плакать и махнул рукой на дверь. Ида посмотрела, но увидела только смятую газету. "Ты хочешь, чтобы я ушла?" - спросила она.


Бен Исаак внезапно встал и зашевелился. Он повесил шляпу, взял газету, отдал ее Иде, затем подошел к кухонной раковине и начал мыть руки. Это была газета, которую он взял в ресторане.


Ида взглянула на заголовок, который гласил: "СЕКС-ШАЛОСТИ В МИНИСТЕРСТВЕ ФИНАНСОВ", затем снова повернулась к Голдману.


"Что это, Бен?" она повторила.


Голдман выключил воду и указал на предмет в правом нижнем углу. Затем он вернулся к мытью рук.


Ида читала, когда мыльная капля воды начала пропитывать новостной выпуск:


ИЗУРОДОВАННОЕ ТЕЛО НАЙДЕНО В НЕГЕВЕ, Тель-Авив, Израиль (AP) - Изуродованный труп был найден сегодня рано утром на месте раскопок группой молодых археологов. Первоначально останки были описаны как имеющие форму свастики, нацистского символа власти в Германии более трех десятилетий назад.


С тех пор израильские официальные лица опровергли это сообщение и идентифицировали останки как принадлежащие Эфраиму Борису Хегезу, промышленнику из Иерусалима.


Отвечая на вопрос об убийстве, представитель правительства Точала Делит заявил, что останки, вероятно, были оставлены после арабской террористической атаки. Делит сказал, что он сомневается в том, что раскопки в поисках доказательств существования двух оригинальных израильских храмов, датируемых еще 586 годом до н.э., будут каким-либо образом прерваны этим ужасным открытием.


Израильские власти никак не прокомментировали мотив или убийцу, и имена подозреваемых не были названы.


Ида Бернард оторвалась от чтения и подняла глаза. Бен Айзек Голдман снова и снова вытирал руки использованной салфеткой для рук.


"Бен..." - начала она.


"Я знаю, кто убил того человека, - сказал Голдман, - и я знаю почему. Они убили его, потому что он сбежал. Ида, я родом из Израиля. Я тоже сбежал".


Голдман бросил бумажное полотенце на пол и сел рядом с Идой на кровать, обхватив голову руками.


"Ты это делаешь?" - спросила она. "Тогда ты должен немедленно позвонить в полицию!"


"Я не могу", - сказал Голдман. "Они найдут меня и тоже убьют. То, что они планируют сделать, настолько ужасно, что даже я не смог бы с этим смириться. Не после всех этих лет ..."


"Тогда позвони в газеты", - настаивала Ида. "Никто не сможет отследить тебя по ним. Смотри".


Ида подняла газету со своих колен.


"Это "Вашингтон пост". Позвони им и скажи, что у тебя есть важная история. Они тебя выслушают".


Голдман яростно схватил ее за руки, вызвав у Иды электрический трепет.


"Ты так думаешь? Есть шанс? Они могут положить конец этому кошмару?"


"Конечно", - ласково сказала Ида. "Я знаю, что ты можешь это сделать, Бен. Я доверяю тебе". Ида Голдман. Неплохое имя. В нем было приятное звучание.


Бен Исаак смотрел с благоговением. У него были свои мечты. Но могло ли это быть? Могла ли у этой красивой женщины быть ответ? Голдман нащупал телефон, который лежал в ногах кровати, и набрал справочную.


"Алло? Информация? У вас есть номер газеты "Вашингтон пост"?"


Ида просияла.


"О? Что?" Голдман прикрыл трубку рукой. "Административные офисы или подписка?" он спросил.


"Административный", - ответила Ида.


"Административный", - сказал Голдман. "Да? Да, два, два, три ... шесть, ноль, ноль, ноль. Спасибо." Голдман повесил трубку, взглянул в сторону Иды, затем набрал еще раз.


"Два, два, три..." Его палец двигался, "шесть, ноль, ноль".


"Спроси Редфорда или Хоффма… Я имею в виду Вудворда и Бернштейна", - сказала Ида.


"О, да", - сказал Голдман, - "Алло? Могу я поговорить с… Редвудом или Хоффштейном, пожалуйста?"


Ида невольно улыбнулась.


"О?" сказал Голдман. "Что? Да, конечно. Спасибо." Он повернулся к Иде. "Они переключают меня на репортера", - сказал он и стал ждать, обливаясь потом. "Ида, ты действительно думаешь, что они могут мне помочь?"


Ида кивнула. Голдман черпал в ней силу.


"Ида, я должен сказать тебе правду сейчас. Я, я наблюдал за тобой раньше. Я думал про себя, какая красивая женщина. Могла ли я понравиться такой женщине, как эта? Я едва смел надеяться, Ида. Но я ничего не мог сделать, потому что ждал, когда мое прошлое найдет меня. Много лет назад я пообещал кое-что сделать. То, что я сделал тогда, было необходимо. Это было и должно было быть. Но то, что они планируют сделать, бессмысленно. Полное разрушение ".


Голдман сделал паузу, заглядывая глубоко в глаза Иды. Она затаила дыхание, прикусив нижнюю губу, придав ей вид влюбленного подростка. Она даже не слушала его признания. Она знала, что хотела услышать, и только этого и ждала.


"Я старый человек, - начал Голдман, - но когда я был молод, я был… Алло?" Голдман снова обратил свое внимание на телефон. Он был подключен.


"Алло, Редман? Нет, нет, прости. ДА. Э-э, ну..." Голдман снова прикрыл трубку рукой. "Что я должен сказать?" он спросил Иду.


"У меня есть для тебя большая история", - сказала Ида.


"У меня есть для вас большая история", - сказал Голдман в трубку.


"О мертвом бизнесмене в израильской пустыне", - сказала Ида.


"О мертвом бизнесмене в израильской пустыне", - сказал Голдман. "Да? Что?" Голдман взволнованно кивнул Иде, снова накрыв трубку рукой. "Они хотят поговорить со мной", - сообщил он.


Ида взволнованно кивнула в ответ. Наконец-то, подумала она, я нашла его. Голдман - хороший человек. Она вытащила бы его из беды - что такого плохого он мог сделать?-и тогда они могли бы составить друг другу компанию на старости лет. Наконец-то появилось что-то, ради кого можно было бы снова жить. Ад Балтимора не имел бы значения. Все эти сопливые юнцы не имели бы значения. Медицинская помощь, социальное обеспечение и пенсии не имели бы значения. Они были бы друг у друга.


"Нет, - говорил Голдман, - нет, вы должны прийти сюда. Да, прямо сейчас. Меня зовут Бен Айзек Голдман, квартира А тире четыреста двенадцать", - и он назвал адрес на Пенсильвания-авеню. "Да, прямо сейчас".


Он повесил трубку. Пот выступил у него на лице, но он улыбался.


"Как я справился?" спросил он.


Ида наклонилась и обняла его. "Прекрасно, - сказала она, - я уверена, что ты поступил правильно". Он прильнул к ней. "Я уверена, что ты поступил правильно", - повторила она.


Голдман откинулся назад. "Ты прекрасная женщина, Ида. Таких больше не делают. Я горжусь тем, что я с тобой. Я стар и устал, но ты заставляешь меня чувствовать себя сильным ".


"Ты сильная", - сказала Ида Бернард.


"Возможно, вы правы, - устало улыбнулся Голдман, - возможно, все снова наладится".


Ида положила руку на его мокрый лоб и начала вытирать пот. "Мы будем друг у друга", - сказала она.


Голдман посмотрел на нее с новым, зарождающимся пониманием. Она посмотрела в ответ с нежностью.


"Мы будем друг у друга", - повторил он.


Одиночество и боль пятидесяти собранных лет хлынули из них, и они рухнули в объятия друг друга.


Раздался стук в дверь.


Они вскинули головы, один в шоке, другой в разочаровании. Голдман посмотрел на Иду, которая неуверенно пожала плечами, начиная поправлять волосы на месте.


"У "Пост", вероятно, есть отделение в Балтиморе неподалеку", - сказала она.


Уверенный в ее присутствии, Голдман кивнул и затем открыл дверь.


Снаружи стоял сурового вида мужчина среднего роста в простом, но дорогом костюме. Голдман моргнул, разглядывая суровое лицо и темные волнистые волосы. Голдман поискал глазами пресс-карту или блокнот с карандашом, но увидел только пустые руки с толстыми запястьями.


Но когда мужчина улыбнулся и заговорил, Голдман за мгновение до этого потерял свою силу и отшатнулся.


"Хайль Гитлер", - сказал мужчина и толкнул дверь.


Голдман испачкал штаны.


Дастин Вудман нажал все кнопки вызова в фойе жилого дома на Пенсильвания-авеню и выругался.


Он проклинал своих родителей за то, что они не назвали его Морисом, или Чонси, или Игнацем. Он проклял Warner Brothers за то, что они выделили 8 миллионов долларов на определенный фильм, и проклял публику за то, что этот определенный фильм стал хитом. Он проклял девушку на коммутаторе за то, что она считала забавным соединять каждого чокнутого, чудака, шутника, домохозяйку или алкаша, которые звонили Вудворду, Бернштейну, Хоффману или Редфорду.


А еще у него было позолоченное платиновое проклятие для редактора, который заставлял его отвечать на все эти звонки. "В интересах газеты", - сказали ему. "В задницу газете", - подумал он.


Он получил их все, каждый звонок в главный офис от каждого диппо, у которого конгрессмены танцевали голышом в его холодильнике или который раскрыл заговор с целью отравления спреев для женской гигиены. Вудман получил их все.


Дверь зажужжала и со щелчком открылась. Вудман толкнул ее, одновременно доставая из кармана жевательную резинку без сахара, рекомендованную четырьмя из пяти стоматологов пациентам, которые заботятся о своих зубах. Вудман начал осваивать второе из трех проклятий газетчика - вялое запасное колесо, расширяющее его талию. У него всегда было первое проклятие - отсутствие загара - и он был еще слишком молод для третьего проклятия - алкоголизма - но он мог что-то сделать со вторым, поэтому он отказался от сахара и начал подниматься по лестнице через две ступеньки за раз для физических упражнений.


В дверь снова позвонили.


Вудман поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не обнаружил, что прыгать по ступенькам и одновременно жевать жвачку - это слишком большая нагрузка.


Он почесал свои землисто-светлые волосы, когда обогнул лестничную площадку третьего этажа. Он почувствовал, как влага отскочила от его среднего пальца и скользнула по волосам.


Что за место, подумал он, останавливаясь. В комплекте с протекающими водопроводными трубами.


Внизу он снова услышал, как дверь зажужжала, когда он опустил руку и стряхнул влагу.


Пол и штанина его брюк внезапно покрылись красными пятнами. Вудман поднял руку и посмотрел на нее. Вокруг его среднего пальца, словно татуировка в виде молнии, струилась кровь.


Он поднял глаза и увидел тонкую струйку крови, стекающую с лестничной площадки четвертого этажа. Вудман втянул в себя воздух и схватил карандаш, хотя и не знал почему. Он держал его в правой руке, осторожно поднимаясь по лестнице. В уме он сочинял зацепки для своей истории.


"Запах крови исходил из мирно выглядящей квартиры в Балтиморе ..."


Он отверг это.


Он добрался до площадки четвертого этажа. Он увидел, что красная струя вытекает из приоткрытой двери с надписью А-412. Его разум диктовал ему: "Действуя по наитию, этот репортер боролся со страхом, чтобы обнаружить ..."


Он толкнул дверь и остановился.


Внутри комнаты были две окровавленные свастики, сделанные из человеческих конечностей. Одна была короче и волосатее другой, но обе умещались в огромном пруду крови. Но Вудман этого не видел. Все, что он увидел, был огромный ковш красного цвета. Избранная клубом публицистики книга месяца или, по крайней мере, новеллизация Литературной гильдии, предвещающая его включение в список бестселлеров New York Times.


Это было только начало. Когда Вудман заглянул в ванную и увидел две головы, лежащие вместе в ванне, он действительно увидел фильм с Клинтом Иствудом в главной роли. Он видел Мерва Гриффина и Джонни Карсона и Book Beat на PBS и в специальном выпуске NBC-TV.


Вудман стоял, яростно делая заметки. Он понятия не имел, что его газета и издатели в мягкой обложке не захотят иметь ничего общего с очередным ужасным убийством. Они хотели заговора. Они хотели чего-то впечатляющего.


Статья Вудмана была похоронена на тридцать второй странице выпуска следующего дня, и он вернулся к преследованию танцующих конгрессменов и отравленным женским аэрозолям. Была среда, прежде чем его отчет привлек внимание доктора Гарольда В. Смита из Рай, Нью-Йорк.


И для него эта новость значила больше, чем любая публикация в "Плейбое" или в "Ридерз Дайджест". Это означало, что скоро Ближнего Востока, возможно, больше не будет.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и крошечные чешуйки ржавчины скапливались у него под ногтями, как крупинки соли. Они были не столько опасны, сколько раздражали, и он мог слышать, как упакованные металлические стружки щелкают по стальной конструкции, в то время как его пальцы поднимались все выше и выше над его головой, как будто прорубая путь в пространстве для его тела, чтобы следовать за ними.


Тело двигалось бездумно и медленно, как метроном, который может больше не щелкнуть. Дыхание стало глубоким, задерживая весь кислород для следующего счета. Ноги были расслаблены, но постоянно двигались, на самом деле не борясь с гравитацией толчком вверх, а игнорируя гравитацию, двигаясь в собственном времени и пространстве.


Кончики пальцев потянулись выше, уплотненная ржавчина со щелкающим звуком коснулась металла, за ней последовали ноги, а руки снова вытянулись.


Римо почувствовал холод высоты и понизил температуру своего тела, чтобы соответствовать ему. Внизу Париж выглядел как огромный серый клубок блоков и черных проводов.


Его руки снова вытянулись над головой, и кончики пальцев нащупали влажную верхнюю часть горизонтальной металлической перекладины, и еще медленнее он подтянул остальную часть своего тела к перилам, потому что попытка быстрее преодолеть последние несколько шагов разрушила бы его единство с поверхностью, подобно лыжнику, который совершает великолепный пробег вниз по склону, а затем пытается поспешить на лыжную базу, чтобы похвастаться этим, падает на ступеньках и ломает руку. Секрет был медленным.


Затем тело Римо оказалось наверху и перевалилось через металлическую перекладину. Он стоял на платформе и смотрел вниз с наклонных сторон Эйфелевой башни на Париж под ним.


"Никто не говорил мне, что эта башня заржавела", - сказал он. "Но вы, люди, кладете сыр в картошку. Как вы можете ожидать, что кто-то, кто кладет сыр в картошку, сохранит башню в целости и сохранности?"


Спутник Римо заверил худую американку с широкой талией, что это правда. Абсолютно верно. Определенно, естественно, certainement!


Француз знал, что у Римо были толстые запястья, потому что это было все, что он мог видеть с того места, где он висел, подвешенный над Парижем.


Когда Римо не ответил, мужчина сказал ему еще несколько "определенно", его тщательно ухоженная борода Вандайка подпрыгнула вверх-вниз.


"Ты знаешь, что я не ел картошку больше десяти лет?" Сказал Римо. "Но когда я ее ел, я не клал в нее сыр".


"Только американцы знают, как правильно питаться", - сказал француз. Тонкое тело Римо появилось в поле его зрения, когда налетел ветер, и повисшее тело француза изогнулось, и толстое запястье Римо оказалось в поле зрения его правого глаза, когда рука Римо обвилась вокруг его шеи.


Римо кивнул. "Стейк", - сказал Римо. "Помнишь стейк?"


Француз на конце руки Римо поспешно сообщил, что он сам мог бы лично сводить Римо по крайней мере в дюжину, сделать эти две дюжины, мест, где он купил бы Римо самый вкусный, жирный, сочный стейк, который тот когда-либо пробовал. Два стейка, полдюжины стейков, стадо бычков. Ранчо.


"Я тоже больше не ем стейки", - сказал Римо.


"Я достану для тебя все, что ты захочешь", - сказал француз. "Мы можем лететь прямо сейчас. Куда захочешь. Мы сядем на мой самолет. Просто посади меня на вышку. Тебе даже не нужно переносить меня через перила. Просто поставь меня рядом с перилами. Я спущусь сам. Я видел, как легко ты взобрался наверх".


Француз тяжело сглотнул и попытался улыбнуться. Он был похож на волосатый грейпфрут, который разрезают,


"Спускаться еще легче, чем подниматься", - сказал Римо. "Попробуй".


Он разжал руку, и француз упал с пяти футов на металлическую перекладину. Он попытался обхватить его руками, но его руки, которые никогда не делали ничего более напряженного, чем поднимать кулер с ромом, не слушались. Он почувствовал, как влажные хлопья ржавчины отрываются от металла и соскальзывают под ним. Его рукам, которые он сам никогда не использовал, чтобы поднять ни одну из тысяч килограммов героина и кокаина, которые он экспортировал каждый год, не хватало силы, чтобы держаться.


Его ноги, которые использовались только для ходьбы от машины к зданию и обратно к машине, работали неправильно.


Конечности француза заскользили по металлу, отчаянно ища удобную опору, но он почувствовал, что скользит вниз и поперек. Он почувствовал, как холодный воздух обвил его ноги, когда они соскользнули и понеслись над городом. Его рот открылся, и ночь наполнилась визгом, блеянием, как будто свинья столкнулась с овцой на скорости шестьдесят миль в час.


Внезапно рука американца снова оказалась у него под подбородком, и его тело снова повисло в трех футах от Эйфелевой башни.


"Видишь?" - сказал Римо. "Если бы не я, ты бы упал. И я не хочу, чтобы это произошло. Я хочу сам бросить тебя".


Краска покинула лицо француза и сползла вниз, залив переднюю часть брюк.


"О, хохохохохо", - выдавил он, стараясь не двигаться. "Вы, американцы, всегда шутите, да?"


"Нет", - сказал Римо. Он закончил счищать ржавчину с ногтей левой руки и теперь перенес француза на эту руку, пока чистил ногти правой.


"Ах, вы, американцы. Всегда строите из себя недотрогу. Я помню. Однажды ваши шаловливые друзья ударили меня по пальцам в верхнем ящике стола. Но когда я дал им кое-что… Я дам тебе кое-что. Часть действия наркотика, ты оставишь меня в покое, нет? Сколько ты хочешь? Половину? Все?"


Римо покачал головой и снова начал подниматься.


Француз лепетал о том, что он всегда был хорошим другом Америки. Римо не слышал его, потому что его мысли были заняты слиянием с красным отслаивающимся железом, в то время как две его ноги и одна рука сгибались, затем выпрямлялись, сгибались, затем выпрямлялись, сгибались, затем выпрямлялись.


Он пытался не думать о том, что никто не сказал ему, что башня заржавела. Он избегал думать о том, насколько простым был этот проект. Его заданием было воспрепятствовать торговле наркотиками по всей Франции. Но правительство США не смогло назвать явных преступников, только весьма вероятных подозреваемых. Это означало, что Министерство финансов, Управление по борьбе со злоупотреблением наркотиками и по меньшей мере дюжина других агентств будут обвивать вокруг пальца самих себя и друг друга, пытаясь найти компрометирующие доказательства. И, конечно, от ЦРУ больше не было никакой пользы за границей, потому что оно все еще было занято тем, чтобы его ширинка не была открыта дома.


Итак, работа перешла к одному очень особому агенту, Римо, который обошел все сложности простым допросом.


Говори или умри. Просто. Срабатывало каждый раз. И вот он нашел главаря, француза с Вандайком.


Француз говорил о том, как Америка помогла Франции в Первой мировой войне, после того, как Франция пала от первой пули.


Когда Римо достиг второго туристического уровня закрытой на ночь башни, французский коннект на конце его руки с поразительной ясностью вспомнил, как Америка помогла Франции во Второй мировой войне, когда глупые французские ублюдки отсиживались за Линией Мажино, играя в безик, в то время как гитлеровские войска сначала обошли их с фланга, а затем сокрушили.


Даже когда Римо преодолел половину третьего уровня и подъем стал заметно круче, француз заявил о своей поддержке Америки в ее битве за мировые цены на нефть.


"Франция - хороший друг Америки", - заявил мужчина, пытаясь ткнуть пальцами в глаза Римо. "Мне нравятся многие американцы, Спиро Эгню, Джон Коннелли, Фрэнк Синатра ..."


Римо посмотрел на Париж, когда остановился на наклонной арке чуть выше третьего обзорного уровня, на высоте девятисот пятидесяти футов над уровнем моря.


Была ясная ночь, ярко освещенная домами, уличными кафе, театрами, дискотеками и деловыми офисами в столице Франции. Казалось, что в городе горел каждый огонек. Здесь нет энергетических кризисов, нет, сэр, не с их руками в каждом кармане и головами, целующими каждую задницу на виду.


Торговец наркотиками начал петь "Янки Дудл". Римо подождал, пока он дойдет до "засунул зе феззера в шляпу", затем бросил его.


Мужчина нанес удар прежде, чем у него появился шанс назвать себя макарони.


Раздался глухой шлепок, который заставил ночных гуляк поднять глаза на башню. Все, что они увидели, это человека, немного похожего на ночного сторожа, стоявшего на втором уровне и тоже смотревшего вверх. Через несколько секунд ночной сторож продолжил свой путь, и пешеходы обратили внимание на расплющенное тело на улице.


"Ночной сторож" вприпрыжку сбежал по оставшимся ступенькам, насвистывая "Брат Жак". Он подождал, затем перепрыгнул через забор из кованого железа высотой восемь с половиной футов и направился обратно в город.


Римо пробирался сквозь утренние толпы французских подростков, пытающихся быть американцами в своих "ле диско" и "ле гамбургерах", а также в своих "ле блю джинсах" и "ле чиносах".


Римо был американцем, и он не видел, в чем тут дело. Когда он был в их возрасте, он не танцевал до рассвета, поедая "le quarter-pounder avec fromage"; он был Римо Уильямсом, отбивающим ритм в качестве патрульного-новичка в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и танцующим с коррумпированной администрацией, чтобы выжить.


И его честный идеализм принес ему судимость за убийство бродяги и билет в один конец на электрический стул.


За исключением того, что электрический стул не сработал.


Римо петлял по узким улочкам, пока не нашел боковой вход в отель Пэрис Хилтон. Он снял свою одежду ночного сторожа и выбросил ее в мусорный бак, затем разгладил складки на своих повседневных синих брюках и черной футболке, которые он носил под униформой.


И это было вопросом жизни и смерти. Позаимствованная форма ночного сторожа, подъем снаружи на башню, которую французы были слишком ленивы, чтобы содержать в чистоте, публичная казнь наркоторговца, которая послужит разочарованием для любого, кто планирует надеть его внезапно опустевшие ботинки и смахнуть морщины со своих синих брюк и черной футболки. Хо-хо.


"Смерть" Римо на электрическом стуле была более захватывающей. Его смерть была инсценирована, чтобы он мог присоединиться к сверхсекретной организации. Казалось, что в Соединенных Штатах не все было хорошо. Нужно было только высунуть голову из окна, и если у человека все еще была голова, когда он втягивал ее обратно внутрь, можно было видеть. Преступность угрожала захватить страну.


Итак, молодой президент создал организацию, которой не существовало, организацию под названием CURE, и она призвала мертвеца, которого больше не существовало, Римо Уильямса, работать вне рамок Конституции, чтобы защитить Конституцию.


Его первым и единственным директором был доктор Гарольд В. Смит, и, насколько было известно Римо, он тоже едва существовал. Рациональный, логичный, аналитический, лишенный воображения, Смит жил в мире, где два плюс два всегда равнялось четырем, даже в мире, где детей каждый день учили в шестичасовых новостях, что безвкусица плюс благородство равняются славе.


Римо прогуливался по вестибюлю отеля Пэрис Хилтон, который был заполнен улыбающимися усатыми посыльными в беретах, занятыми тем, что демонстрировали свое профессиональное безразличие.


Кроме них, вестибюль был пуст, и никто не обратил внимания на темноволосого американца, когда он подошел к "le stairs" и поднялся на "le neuf floor", мимо "le coffee shop", "le drug store", "le souffle restaurant", закусочной "le bistro" и магазина одежды "1 'ascot".


Римо за пару секунд добрался до люкса "Новый этаж" и обнаружил Чиуна там, где он его оставил, - сидящим на травяном коврике посреди пола гостиной.


Постороннему, вошедшему в комнату, Чиун показался бы пожилым азиатом, маленьким и хрупким, с белыми пучками волос, развевающимися по бокам его лысой головы. Это было верно, насколько это возможно, что было примерно равносильно утверждению, что дерево зеленое.


Ибо Чиун был также мастером синанджу, последним в многовековой череде корейских мастеров-убийц, и он научил Римо искусству синанджу.


Из Синанджу пришли все остальные боевые искусства - каратэ, кунг-фу, айкидо, тхэквандо, - и каждое напоминало его так же, как кусок говядины похож на целого бычка. Некоторые дисциплины были филе-миньон, некоторые - филейный стейк, а некоторые - рубленый цыпленок. Но синанджу был целым бычком.


Чиун научил Римо ловить пули, убивать такси, взбираться на ржавые башни - и все это силой своего разума и безграничными ресурсами своего тела, и Римо не был уверен, что когда-нибудь простит его за это.


Поначалу это было легко. Президент Соединенных Штатов хлопал Смита по плечу, а Смит показывал пальцем и говорил "убей", и Римо разрывал все, на что указывал Чиун.


Поначалу это было весело. Но затем одно задание привело к другому, затем еще одному, затем еще десяткам, и он обнаружил, что больше не помнит лиц мертвых. И по мере того, как менялся его дух, менялось и его тело. Он больше не мог есть, как все остальное человечество, ни спать, ни любить. Обучение Чиуна было слишком полным, слишком эффективным, и Римо стал чем-то большим, чем человек, но и чем-то меньшим, чем человек, лишенным великой человеческой приправы несовершенства.


В одиночку Римо мог уничтожить целую армию за определенное время. Вместе они с Чиуном могли вызвать у недр земли понос.


Но прямо сейчас Мастер вызывал у Римо головную боль.


"Римо", - сказал он своим высоким голосом, в котором звучало все страдание, - "это ты?"


Римо прошел через комнату к ванной. Чиун чертовски хорошо знал, что это он, и, вероятно, знал, что это он, еще до того, как поднялся на седьмой этаж, но он заговорил быстро, потому что узнал интонации в голосе Чиуна.


Это был его "pity-this-poor-old-crapped-upon-Korean-who-must-bear-the-weight-of-the-world-on-his-frail-shoulders-without-the-help-of-his-un-grateful-American-ward "голос.


"Да, это я, лучший американский убийца, обладающий силами и способностями, намного превосходящими возможности простых смертных. Римо! Который может изменить курс коррумпированного правительства, голыми руками подмять под себя адвокатов".


Римо добрался до ванной, продолжая говорить.


"Быстрее, чем SST, могущественнее Олимпийских игр, способный перепрыгнуть континенты одним прыжком ..." Римо включил воду, надеясь, что сможет заглушить голос Чиуна. Но голос, когда он раздался, прозвучал достаточно громко, чтобы его можно было расслышать сквозь шум воды.


"Кто поможет бедному старику обрести столь необходимый покой? Когда закончится эта несправедливость?"


Римо отвернул оба крана. Он все еще мог слышать Чиуна. Поэтому он включил душ.


"Мне не нравится эта новая работа", - раздался голос Чиуна, как будто он стоял в голове Римо и говорил вслух. Римо спустил воду в туалете.


Мир изменился с тех пор, как Чиун впервые обучил Римо. КЮРЕ позаботился об этом. Вы не могли бы продолжать возбуждать дела об астрономическом количестве обвинений в коррупции, продолжать уменьшать роль организованной преступности и продолжать разрешать повседневные кризисы в стране, обладающей военной мощью, достаточной для того, чтобы сотню раз стереть с лица земли мир, не привлекая внимания.


Итак, теперь по всему миру были протянуты руки, чтобы пожать руки Соединенных Штатов. Некоторые были колючими, некоторые были слабыми, некоторые были сильными.


Конституция стала больше, чем соглашением с американским народом, она стала обещанием другим странам. Теперь работа Римо заключалась в том, чтобы защищать это обещание - работа, которая ранее выполнялась другими ведомствами. КЮРЕ теперь заботился обо всей земле.


Естественно, Конгресс, выпотрошивший ЦРУ, не имел никакого отношения к новым назначениям КЮРЕ. Они были бы первыми, кто сказал бы вам об этом.


"Я скучаю по своим дневным спектаклям", - закончил голос Чиуна, как будто он кричал в пустую аудиторию.


Римо знал, что ему никогда не победить, поэтому выключил душ, вымыл руки в раковине, закрутил краны и вернулся в гостиную.


"Что вы имеете в виду?" спросил он, вытирая руки полотенцем, украшенным огромными зелеными буквами "ПЭРИС ХИЛТОН". "Неважно, я знаю. Смит перестал присылать вам ваши видеокассеты".


Чиун остался сидеть в позе лотоса, его голова была слегка повернута в сторону, глаза прищурены и готовы выстрелить.


"Я мог бы понять нечестность. Это характерная черта вас, белых. Но обман? Какой смысл посвящать всю жизнь?"


Римо подошел к персональному видеомагнитофону Чиуна, который лежал на боку в другом конце комнаты.


"Смирись с этим, Чиун. В чем дело?" Спросил Римо, поднимая машину и перенося ее ко мне.


"Наблюдай", - сказал Чиун, вставляя видеокассету в гнездо воспроизведения.


Римо наблюдал, как 525 серых вертикальных линий расползаются по экрану, объединяясь в цветную движущуюся картинку домохозяйки в детском мини-платье, несущей большую миску в гостиную.


Домохозяйка заплетала свои длинные каштановые волосы в две толстые косы с челкой над широко раскрытыми овальными глазами и неправильным прикусом внизу.


"Я принесла ему куриного супа", - сказала домохозяйка другой актрисе-домохозяйке, которая была похожа на цыпленка в брюках. "Я слышала, что он был болен".


Хозяйка курицы взяла миску и отдала ее своему закутанному пьяному мужу, затем две женщины сели на диван, чтобы поговорить.


Римо собирался спросить, что в этом плохого, поскольку это выглядело так же медленно и скучно, как любая другая мыльная опера, которую Чиуну хотелось посмотреть, когда телевизионный муж в пьяном угаре упал вперед и утонул в миске с куриным супом.


Римо вытаращил глаза, когда Чиун пробормотал: "Император Смит обещал прислать мне мои дневные драмы. Великолепное "Пока вращается планета". Золотое "Все мое потомство". Вместо этого я получаю..."


Чиун повысил свой и без того высокий голос до визга: "Мэри Хартман, Мэри Хартман!"


Римо ухмыльнулся, когда дамы увидели задушенного мужчину на экране. "Я не понимаю, что здесь такого ужасного, Маленький отец".


"Конечно, ты бы не стал, бледный кусок свиного уха. Любой мусор был бы хорош для человека, который включает все источники воды, чтобы заглушить провозглашения своего наставника".


Римо повернулся к корейцу. "Что с этим не так?" спросил он, указывая на телевизор.


"Что случилось?" воскликнул Чиун, как будто это мог видеть любой ребенок. "Где пьяный доктор? Где незамужняя мать, жена-самоубийца?" Где дети, употребляющие наркотики? Где все то, что сделало Америку великой?"


Римо снова взглянул на видеоэкран. "Я уверен, что они там, Чиун, просто в них немного больше реализма, вот и все".


"Вы, белые, находите способ все испортить, не так ли?" - сказал Чиун. "Если я хочу реализма, я говорю с тобой или с каким-нибудь другим идиотом. Если я хочу красоты, я смотрю свои дневные дорамы ".


Чиун поднялся со своего коврика плавным движением, которое создавало впечатление поднимающегося бледно-желтого дыма. Он подошел к четырем сине-золотым лакированным чемоданам, которые стояли в углу на одной из кроватей в номере и вытесняли ее. Пока Римо досматривал телешоу, Чиун открыл багажник и начал выкидывать товары.


Римо обернулся, когда вокруг него начали падать маленькие кусочки мыла.


"Что ты делаешь?" поинтересовался он, снимая с плеча мочалку с эмблемой "Холидей Инн".


"Я пытаюсь найти контракт между Домом Синанджу и Императором Смитом. Я уверен, что отправка "Мэри Хартман, Мэри Хартман" вместо "Старая и взволнованная" является нарушением нашего соглашения. Если они так ценят мои услуги, я ухожу, пока не случилось худшее ".


Римо подошел к тому месту, где маленькая фигурка Чиуна исчезла в большом сундуке.


"Держись, Маленький отец. Это просто ошибка. Они не сделали больше ничего плохого, не так ли?"


Чиун быстро поднялся, на его морщинистом пергаментном лице появилось притворное удивление.


"Они послали мне тебя, не так ли?" он хихикнул, затем снова погрузился в багаж. "Хе, хе, хе", - эхом отозвался его голос. "Они послали мне тебя, не так ли? Хе, хе, хе".


Римо начал собирать содержимое сундука, разбросанное по полу номера, как осенние листья после ливня.


"Подержи, подержи. Что это, папочка?" Римо поднес маленькую бутылочку к свету. "Сигрэм", любезно предоставлено American Airlines?" Он взял другую. "Джонни Уокер Блэк, полетишь со мной, "Истерн Эйрлайнз"? "Смирнофф", спасибо, что полетел на TWA?"


Чиун снова поднялся из ствола, медленно распускающийся цветок невинности.


"Никогда не знаешь, когда эти вещи могут понадобиться", - сказал он.


"Мы не пьем. А это что такое?" - продолжил Римо, наклоняясь, чтобы поднять с пола еще что-нибудь. "Спички из "Шоу Боут", ресторана "Четыре сезона", "У Говарда Джонсона"? Зубочистки? Этим мятным конфетам, должно быть, лет пять."


"Их предложили мне", - сказал Чиун. "Было бы дурным тоном не принять".


Римо поднял последний предмет.


"Пепельница с Чинзано на ней?"


Чиун наклонился к нему, выглядя слегка озадаченным. "Я этого не помню. Это твое? Ты провозил контрабандой хлам вместе с моими сокровищами?"


Римо снова повернулся к экрану телевизора. "Мне всегда было интересно, чем ты наполнил эти сундуки. Все эти годы я таскал с собой лавку старьевщика".


"Я не могу найти контракт, - заявил Чиун, - поэтому я не могу уволиться. Потому что для меня, в отличие от тебя и этого безумца Смита, мое слово чести свято".


"О-о-о", - сочувственно хмыкнул Римо.


"Однако я должен предпринять шаги, чтобы положить конец этим неприятностям. Смит должен увеличить выплату деревне Синанджу и прислать настоящие записи с реальных шоу".


"Давай, Папочка, синанджу, должно быть, уже получает от нас достаточно, чтобы покрыть платиной твои надворные постройки".


"Золото, не платина", - сказал Чиун. "Они доставляют только золото. И этого недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно. Разве вы не помните ужасное опустошение, охватившее нашу крошечную деревню всего несколько лет назад?"


"Этого достаточно. И это было по меньшей мере тысячу лет назад, - сказал Римо, зная, что его протеста недостаточно, чтобы удержать Чиуна от в сотый раз пересказывающего легенду о Синанджу, бедной рыбацкой деревушке в Северной Корее, которая была вынуждена нанимать своих жителей в качестве мастеров-убийц, чтобы не топить своих детей в заливе из-за бедности.


И на протяжении столетий после Мастера Синанджу преуспевали превосходно. По крайней мере, в денежном смысле. Чиун, нынешний Мастер преуспевал лучше всех. Даже с учетом инфляции.


"Итак, ты видишь, - закончил Чиун, - что "достаточно" никогда не бывает достаточным, а моря и небо никогда не меняются, и все же Синанджу остается неизменным".


Римо попытался подавить зевок, намеренно потерпел неудачу, затем сказал: "Хорошо. Хорошо. Теперь я могу идти спать? Предполагается, что Смитти скоро свяжется с нами. Мне нужен отдых".


"Да, сын мой. Ты можешь идти спать. Как только мы предпримем шаги, чтобы защитить других от этой Мэри Хартман, Мэри Хартман".


"Мы?" Спросил Римо с кровати. "Почему мы?"


"Ты мне нужен, - сказал Чиун, - потому что здесь требуется кое-какая глупая, тривиальная черная работа". Чиун подошел к столу, открыл верхний ящик и достал лист бумаги и ручку. "Я хочу знать, кто несет ответственность за "Мэри Хартман, Мэри Хартман", - сказал он.


"Я думаю, это Норман Лир, Норман Лир", - сказал Римо.


Чиун кивнул. "Я слышал об этом человеке. Он многое сделал, чтобы разрушить американское телевидение". Мастер поднял ручку и бумагу и бросил их на живот Римо. "Возьми письмо".


- Проворчал Римо, наблюдая, как Чиун перебирается на свою циновку и мягко устраивается в позе лотоса. - Ты готов? - спросил Учитель.


"Да, да", - сказал Римо.


Чиун закрыл глаза и осторожно положил тыльные стороны ладоней на колени.


"Дорогой Норман Лир, Норман Лир", - сказал он. "Осторожно. Подпиши это, Чиун".


Римо ждал. "Не искренне или что-нибудь в этом роде?" наконец он спросил.


"Я прочитаю это завтра для точности, и тогда ты отправишь это", - сказал Чиун, прежде чем погрузиться в неглубокий сон, сидя прямо на своей травяной подстилке.


Звонил телефон, и Римо должен был знать, ему ли это. Ночью звонило много телефонов. Их было слышно сквозь стены. Вы могли слышать разговоры людей и жужжание кондиционеров, и мышь, которая пробралась сквозь стены, отчаянно пробираясь по внутренностям здания. Ее ничто не преследовало, потому что вместе с ней не двигалось никаких других звуков.


В ночи были звуки; там никогда не было тихо. Для Римо тишины не было уже больше десяти лет. Мясоеды и воины спали с закрытыми мозгами, но это был не сон. Это было бессознательное состояние. Настоящий сон, этот прохладный покой разума и тела, мягко плыл, осознавая, что происходит вокруг. Вы могли отключить свой разум не больше, чем вы могли бы отключить свое дыхание. И почему вы должны?


Первобытный человек, вероятно, этого не делал. Как он мог дожить до создания современного человека? Большинство людей спали, как мясные рулеты. Но, как учил его Чиун, спать подобным образом означало преждевременно покончить с собой, поэтому Римо слышал все, пока спал. Как будто слушал концерт по соседству. Он знал об этом, но не был частью этого. Затем зазвонил телефон. И поскольку он понял, что это было слишком громко для соседней двери, он встал и снял трубку.


Снимая трубку с рычага, он услышал, как Чиун пробормотал: "Обязательно позволять этой штуке звонить часами, прежде чем ты начнешь шевелиться?"


"Заткнись, Папочка", - сказал Римо. "Алло", - прорычал он в трубку.


"Я здесь", - произнес голос, такой едкий, что ухо Римо словно сморщилось.


"Поздравляю, Смитти. Ты сделал мой вечер лучше".


Голос доктора Гарольда В. Смита звучал разочарованно. "Я думал, связавшись с вами так рано, я смогу избежать сарказма".


"Служба ЛЕЧЕНИЯ сарказмом открыта двадцать четыре часа в сутки. Позвоните завтра в это же время и посмотрите".


"Достаточно", - сказал Смит. "Вы починили ту неисправную французскую связь?"


"Фонз" классный?"


"Где Фонц?" - спросил Смит.


"Неважно", - сказал Римо. "Дело сделано".


"Хорошо. У меня есть для тебя другое задание".


"И что теперь?" - спросил Римо. "Я что, совсем не выспался? Кого мы должны подстрелить на этот раз?"


"Не по телефону", - сказал Смит. "В кафе на открытом воздухе в северной части отеля. Через двадцать минут".


Раздался щелчок, затем гудок, который, Римо мог поклясться, звучал так, как будто в нем был французский акцент.


"Это был тот сумасшедший Смит", - сказал Чиун, все еще неподвижный в позе лотоса на коврике.


"Кто еще в этот час?"


"Хорошо. Мы с ним должны поговорить".


"Если ты хотел поговорить с ним, почему ты не подошел к телефону?"


"Потому что это работа слуги", - сказал Чиун. "Ты отправил это?"


"Отправить что?"


"Послание Норману Лиру, Норману Лиру", - сказал Чиун.


"Маленький отец, я только что встал".


"Я не могу доверять тебе в том, что ты что-то сделаешь правильно. Ты должен был отправить это уже сейчас. Тот, кто ждет, ждет вечно".


"И один стежок во времени экономит девять, сэкономленный пенни - заработанный пенни, рано ложиться спать и рано вставать. В какой стороне север?"


Гарольд Смит, директор CURE, сидел среди колоритных, болтающих молодых французских посетителей в утреннем бистро, как таракан на коктейльной вечеринке.


Когда Римо скользнул в кресло за простым белым столом, он увидел, что Смит был одет в свой обычный серый костюм, жилет и раздражающий дартмутский галстук. Страны менялись, проходили годы, кто-то умирал, а кто-то жил, но Гарольд В. Смит и его костюм вечно оставались теми же.


Чиун устроился за соседним столом, который, к счастью, был свободен, так что Чиуну не пришлось освобождать его. Посетители украдкой поглядывали на троицу, и один молодой человек опознал Чиуна как Сан Мунг Муна, приехавшего в город на поп-ралли.


Однако наемный работник уже видел подобное трио раньше. Тот, что постарше, в костюме двадцатилетней давности, должно быть, продюсер. Худощавый в черной футболке был режиссером, а азиат не мог быть слугой, поскольку он сидел за столом так, как будто ему принадлежал ресторан, так что он, должно быть, актер, играющий Чарли Чана или Фу Манчи, или что-то в этом роде. Просто еще одна глупая американская кинокомпания.


"Привет, Смитти", - сказал Римо. "Ради чего стоит меня будить?"


"Римо", - сказал Смит вместо приветствия. "Чиун".


"Снова верно", - сказал Римо.


"Приветствую Великого императора, мудрого хранителя Конституции, нестареющего в мудрости и великодушии", - сказал Чиун, низко кланяясь, даже положив скрещенные ноги на стол.


Смит повернулся к Римо. "Чего он хочет сейчас? Когда он называет меня "Великим императором", он чего-то хочет".


Римо пожал плечами. "Ты узнаешь, когда он тебе скажет. Что происходит?"


Смит говорил примерно двенадцать минут в раздражающей обходной манере, которой он овладел в кишащие насекомыми шестидесятые. Римо понял, что недавно произошло две смерти израильтян, разделенных тысячами миль, но они связаны с чем-то гораздо большим.


"И что?" - спросил он.


"В отчетах из рассматриваемых районов, - сказал Смит, - упоминается человек, который подходит под ваше описание".


"И что?" Римо повторил.


"Ну, - сказал Смит в качестве объяснения, - жертвы были найдены изуродованными".


Римо скривил лицо от отвращения. "Брось, Смитти, я так не работаю. Кроме того, я не работаю вольнонаемным работником".


"Мне жаль. Я просто должен был убедиться", - сказал Смит.


"Мы обнаружили, что обе жертвы были связаны с ядерной областью".


"Что?"


Смит прочистил горло и попробовал снова. "У нас есть основания полагать, что эти смерти могут сигнализировать о готовящемся нападении на недавнее пополнение израильского вооружения".


Римо помахал рукой перед своим лицом, словно отгоняя муху. "Повтори это еще раз. На этот раз попробуй по-английски".


"Эти насильственные инциденты могут быть напрямую связаны с израильскими запасами мощного вооружения, которое может угрожать всему миру".


"Я понял", - сказал Римо, щелкнув пальцами. "Ты говоришь об атомных бомбах. Он говорит об атомных бомбах, Чиун", - крикнул он.


"Ш-ш-ш", - сказал Смит.


"Да, ш-ш-ш", - громко сказал Чиун. "Если император пожелает поговорить об атомных бомбах, я один буду защищать его право на это. Продолжай, великий, и говори об атомных бомбах в полной безопасности ".


Смит посмотрел вверх, как будто надеялся увидеть лифт от Бога.


"Подожди минутку", - сказал Римо. "Ты говоришь, они нашли и женское тело тоже?"


"Она была чиста", - ответил Смит. "Вероятно, просто невинный человек, который встал у нее на пути".


"Хорошо", - сказал Римо. "Куда мы пойдем отсюда?"


"Израиль", - сказал Смит. "Это может быть прелюдией к Третьей мировой войне, Римо. Двое погибших были связаны с израильским атомным оружием. Когда там свирепствуют террористы, кто знает, что может происходить? Любой инцидент может взорвать Ближний Восток. Возможно, весь мир ".


Голос Смита звучал так, словно он зачитывал рецепт куриного салата, но Римо ухитрился придать себе озабоченный вид. Чиун выглядел вне себя от радости.


"Израиль?" прощебетал он. "Учитель не посещал Израиль со времен Ирода Чудесного".


Римо оглянулся. - Ирод Чудесный?"


Чиун ответил ему лучезарным взглядом. "Он был сильно оклеветанным человеком. Он платил вовремя. И он сдержал свое слово, в отличие от некоторых других императоров, которые что-то обещают, а потом присылают другое".


Смит поднялся, с очевидным трудом игнорируя намеки Чиуна на жалобы. "Выясни, что происходит, и останови это", - сказал он Римо. Чиуну он сказал: "Будь здоров, мастер синанджу".


Повернувшись, чтобы уйти, Чиун сказал: "Мое сердце радуется твоим новостям, император Смит. Я так рад, что не буду беспокоить вас горем, которое постигает вашего бедного слугу".


Смит бросил взгляд в сторону Римо. Римо выставил верхние передние зубы, подражая Мэри Хартман, Мэри Хартман или Хирохито, Хирохито.


"Ах, это, - сказал Смит, - об ответственном человеке уже позаботились. Ваши дневные передачи будут пересланы вам, как только вы поселитесь на Святой Земле".


На этот раз Чиун встал на стол, прежде чем поклониться, произнеся слова благодарности на всю жизнь и объяснив, что, что бы ни рекомендовал Римо, ему и в голову не придет требовать увеличения дани для деревни Синанджу, даже если стоимость жизни за последний месяц выросла на семь десятых процента.


С учетом сезонных колебаний.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


На холмах Галилеи находятся города Цфат и Назарет, где израильтяне возделывают землю, выращивают индеек, собирают апельсины и счастливо живут в своих святых христианских городах.


В Хайфском заливе, одном из самых оживленных морских портов Средиземноморья, расположены склады, литейные цеха, нефтеперерабатывающие заводы, фабрики по производству удобрений, текстильные фабрики и стекольные заводы.


В Иудее находится Иерусалим, который по стилю отличается от старого города и его новых районов, но объединен чувствами и верой.


А в Тель-Авиве есть офис, где небольшая группа персонала отвечает за сохранность израильских ядерных бомб и за их взрыв над арабскими землями, если Израилю грозит уничтожение в войне против тех, кого некоторые представители прессы в Соединенных Штатах настойчиво называют "их арабскими соседями". До тех пор, пока число погибших израильских младенцев, убитых арабскими террористами, наконец, не возросло настолько, что даже на обзорной странице New York Times не появилось понимания добрососедства.


На двери офиса была надпись на иврите. На английский она переводилась как Зехер Ла-хурбан, "Помните о разрушении Храма". Она маскировалась под группу по изучению археологии, но ее миссией было следить за тем, чтобы Израиль не превратился в археологическую сноску к истории.


Внутри офиса мужчина сидел, положив ноги на стол, стараясь не поцарапать правую сторону лица.


Врач Йоэля Забари сказал ему не чесать правую сторону лица. Врач сказал ему не делать этого, потому что зуд был психосоматическим, поскольку, буквально говоря, у Йоэля Забари не было правой стороны лица. Нет, если только массу плоской, онемевшей ткани и пластика не называть лицом.


Его правый глаз исчез, замененный немигающим стеклянным шаром, его правая ноздря представляла собой дыру в середине покатого холмика, а правая сторона рта представляла собой хирургически идеальную щель.


Год назад кто-то оставил старый диван в куче мусора на улице возле его офиса. Когда Забари вышел из здания и повернул налево, диван взорвался. Большой кусок металла и пластика рассек ему голову от правого уха до переносицы. На левой стороне его головы осталась только шишка в том месте, где он упал.


Йоэль Забари пережил тактику террористов. Двенадцать других человек, спешивших домой к своим семьям после работы, не пережили.


Премьер-министр назвал это жестоким и уродливым нападением на невинных людей. Новый американский представитель в ООН, зажатый между своим сердцем и мировыми ценами на нефть, отказался от комментариев. Ливия назвала это мужественным ударом по целостности арабского народа. Уганда заявила, что это было возмездием за агрессию.


Забари заставил себя убрать поднимающуюся руку от своего лица и опуститься на каштановые и седые кудри у себя на макушке. Он почесывал голову, когда Точала Делит, его первый заместитель, вошел со своим ежедневным отчетом.


"Нолик", - воскликнул Забари. "Рад видеть тебя вернувшимся. Как прошел твой отпуск?"


"Прекрасно, сэр", - сказал Делит, улыбаясь. "Вы сами неплохо выглядите".


"Если вы так говорите", - ответил директор "Зехер Лахурбан", контролер ядерной безопасности, а также ее археологического прикрытия. "Мне только что удалось заставить себя снова взглянуть в зеркало. Я чувствую себя прекрасно, но видеть только половину румянца всегда приводит в замешательство ".


Делит беззлобно рассмеялся и, как всегда, сел в плюшевое красное кресло сбоку от широкого зеленого металлического стола.


"С семьей все в порядке?" - спросил он.


"Как всегда, замечательный и единственный смысл моей жизни", - сказал Забари. "Свет никогда не гаснет в глазах моей жены, а моя младшая на этой неделе хочет стать танцовщицей. Пока балерина. Он пожал плечами. "Это на этой неделе. Подожди до следующей".


И покрытое шрамами от ужаса лицо, и нежный голос были чертами человека, которым был Йоэль Забари. Солдат, шпион, герой войны, опытный убийца и ярый сионист, он также был прекрасным мужем, хорошим отцом и человеком, стремящимся к общественному благу. Внешнее отсутствие полных губ никак не повлияло на его способность общаться.


"Тебе действительно следует взять жену, Тое. Как сказано в Талмуде, "Неженатый еврей не считается полноценным человеческим существом".


"В Талмуде также сказано: "Невежда прыгает первым", - ответил Делит.


Забари рассмеялся. "Итак, теперь. Какие ужасные новости у тебя для меня сегодня?"


Делит раскрыл папку у себя на коленях.


"Наши зарубежные агенты сообщают, что сюда засылаются еще два американских шпиона".


"Итак, что еще нового?"


"Предполагается, что эти двое особенные".


"Все американцы думают, что они особенные. Помните того, кто пытался убедить нас поделиться нашим оружием с тем, кто возглавлял ливанское правительство на той неделе?"


Делит фыркнул.


"Так в чем же заключается миссия этих шпионов здесь?" - спросил Забари.


"Мы не знаем".


"Из какого они ведомства?"


"Мы не уверены".


"Откуда они берутся?"


"Мы пытаемся выяснить".


"У них два глаза или три?" - в отчаянии спросил Забари.


"Два", - невозмутимо ответил Делит. "Каждый. Четыре, если сложить общее количество".


Забари улыбнулся и погрозил пальцем своему заместителю. "Хорошо. Что мы знаем о них?"


"Все, что мы знаем, это то, что их зовут Римо и Чиун и что они ожидаются здесь завтра утром. И единственная причина, по которой мы это знаем, заключается в том, что американский президент сказал об этом нашему послу во время государственного ужина".


"С какой стати ему это делать?"


"Думаю, просто показываю, насколько дружелюбным может быть новый президент", - сказал Делит.


"Хммм", - еще немного поразмыслил Забари, - "проблема с большим количеством различных шпионов, которые у нас здесь есть, в том, что мы никогда не можем быть уверены, является ли любое новое прибытие бессмысленным или чрезвычайно важным".


Делит поднял глаза, и его лицо было серьезным. "Эти агенты прибыли по приказу из Вашингтона. Недалеко от того места, где был убит Бен Айзек Голдман".


Левая сторона лица Забари потемнела. "И мы сидим в Тель-Авиве, недалеко от того места, где был убит Хегез. Я знаю, Тое, и я буду иметь это в виду. Приставь агента к этим двум новым американским агентам. Я хочу знать, что они задумали ".


Лицо Делита оставалось серьезным. "Кажется, что-то шевелится на песке", - сказал он. "Сначала эти убийства, затем увеличение перевозок между арабскими государствами и Россией, затем этот Римо и Чиун. Я говорю, что это никуда не годится. Я говорю, что это связано ".


Забари наклонился вперед, поднес руку к правой стороне лица, затем внезапно опустил ее и забарабанил по столу.


"Никто не осведомлен об этих вещах лучше меня. Мы будем внимательно следить, мы прикроем свои задницы и последуем за этими двумя американскими оперативниками. Если они действительно имеют отношение к безопасности нашего… э-э, материалы, мы позаботимся о них ".


Забари откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. "Хватит этих обреченных высказываний. Тоу, ты написал какие-нибудь новые стихи во время отпуска?"


Лицо Делита просветлело.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


"Около 2000 года до н.э., - сказала стюардесса, - Израиль был известен как земля Ханаан. Священные Писания говорят нам, что это была хорошая земля, земля ручьев, воды, фонтанов и глубин, которые берут начало в долинах и холмах. Земля пшеницы и ячменя, виноградных лоз, фиговых деревьев и гранатов; земля оливкового масла и меда".


"Страна скряг", - сказал Чиун.


"Тихо", - сказал Римо.


Самолет кружил над аэропортом Лод, в то время как стюардесса передавала информацию о достопримечательностях по внутренней связи, а Римо и Чиун вели глубоко мотивированную религиозную дискуссию.


"Ирод Чудесный был человеком, над которым много издевались", - говорил Чиун. "Дом Давида всегда строил против него козни. Дом Синанджу никогда не получал ни дня работы от Дома Дэвида".


"Но Иисус и Дева Мария пришли из Дома Давида", - сказал Римо.


"И что?" - спросил Чиун. "Они были бедны. Члены королевской семьи все еще бедны. Это показывает, что может случиться с семьей, которая отказывается должным образом нанять убийцу".


"Мне все равно, что вы говорите", - сказал Римо, который воспитывался монахинями в сиротском приюте. "Мне все еще нравятся Иисус и Мария".


"Естественно, ты бы поверил. Ты предпочитаешь верить, а не знать. Если бы все были похожи на Иисуса, мы бы голодали", - заявил Чиун. "И поскольку тебе так нравится Мэри, ты отправил это?"


"Что?"


"Норман Лир, послание Нормана Лира".


"Еще нет, еще нет", - сказал Римо.


Самолет, наконец, получил координаты своей взлетно-посадочной полосы и медленно заходил на посадку, когда стюардесса по внутренней связи закончила.


"Израильтяне процветали как нация фермеров и пастухов, торговцев и воинов, поэтов и ученых".


"Скряг", - сказал восточный голос сзади.


Римо удалось убедить Чиуна, для удобства передвижения, ограничить свой дорожный багаж всего двумя яркими лакированными чемоданами.


Итак, Римо пришлось втащить в автобус Лод-Тель-Авив только два чемодана, поскольку сморщенный азиат отказался поместить их на крышу вместе с другим багажом.


"Багаж?" спросил Чиун, "Багаж? Являются ли золотые пески просто грязью? Являются ли пушистые облака просто дымом? Являются ли великолепные небеса просто черным пространством?"


"Уже все в порядке", - устало сказал Римо. И вот теперь он сидел между двумя прямыми подпрыгивающими сундуками, пока старый автобус петлял по пригородам Тель-Авива.


Вдоль дорог стояли Y-образные фонари, вьющиеся зеленые кусты и длинные ряды трехэтажных коричнево-серых многоквартирных домов.


Чиун сидел позади Римо, они оба все время были абсолютно на одном уровне, в то время как остальные пассажиры подпрыгивали вверх-вниз.


"Они позволили этому месту сгнить", - сказал Чиун.


"Гниль?" - переспросил Римо. "Посмотри вокруг. Всего несколько лет назад здесь была пустыня и пыль. Теперь это сельскохозяйственные угодья и здания".


Чиун пожал плечами. "Когда он был у Ирода, он был прекрасен с дворцами".


Римо предпочел не обращать на него внимания и любоваться пейзажем. Багажники парохода то появлялись, то исчезали из поля его зрения, но ему удалось уловить звуки и аромат Тель-Авива.


Обрывки иврита смешивались с ароматом свежеобжаренного кофе и металлическим шумом американского рок-н-ролла на дешевом проигрывателе. Гортанный арабский говор уличного торговца пробивался сквозь густой запах растительного масла и вареной сладкой кукурузы на древесных углях на перекрестках проходящих улиц.


С другой стороны автобуса донеслась барабанная дробь, фальшивая песня, когда мимо проезжал груженый военный грузовик. Со всех сторон доносились дребезжащие разговоры. Из-под балконов с балдахинами, внутри кафе, снаружи кафе с эспрессо, рядом с переполненными книжными магазинами. И повсюду большие жирные буквы на иврите.


Автобус миновал насыщенную бирюзу моря и пыльную белизну новых жилых комплексов. Горячий красный и ослепительный синий неоновые огни пробивались сквозь серую дымку жары и светло-зеленый цвет израильской весны.


Когда автобус остановился перед отелем, Чиун вышел через заднюю дверь, в то время как Римо с трудом пробирался сквозь толпы возбужденных американских подростков, выделяющихся своими дорогими джинсами и рюкзаками, пар среднего возраста, пытающихся вернуть свои корни во время двухнедельного отпуска, и японских туристов, проверяющих швейцарские часы и снимающих немецкими камерами все, что движется.


Римо опустил чемоданы на тротуар перед отелем "Израэль Шератон", когда трое улыбающихся мужчин подошли к Чиуну сзади.


"А, здравствуйте, здравствуйте, мистер Римо. Добро пожаловать в Израиль, хо-хо", - сказало одно смуглое улыбающееся лицо.


"Ах, да, мистер Римо", - сказало другое улыбающееся лицо, протягивая руку, - "Рад видеть вас и вашу роль… Я имею в виду, помощника, мистера Чиуна".


"Нам сказали встретиться с вами, - сказал третий, - в американском консульстве, чтобы мы немедленно отвезли вас и мистера Чиуна на встречу с ним".


"О, да, о, да", - сказал первый. "У нас есть машина, ожидающая вас прямо за следующим углом, хо-хо".


"Ах, да", - сказал второй. "Не могли бы вы, джентльмены, просто пройти сюда, пожалуйста, не будете ли вы так любезны?"


Римо не пошевелился. Он посмотрел на третьего мужчину. "Твоя очередь", - сказал он.


Трое продолжали улыбаться, но их глаза метались туда-сюда. Все они были темнокожими и кудрявыми, и носили кричащие гавайские рубашки с мешковатыми черными костюмами в тонкую полоску, как будто они перепутали "Гавайи Файв-О" с "Неприкасаемыми".


"Ах, нам нужно спешить", - воскликнул третий. "Американский посол ждет".


"Машину, пожалуйста", - сказал первый.


"За углом", - сказал второй.


"А как же мои плавки?" спросил Чиун.


Глаза снова забегали взад-вперед. Римо поднял глаза к небу.


"Э-э, да", - сказал третий. "О них действительно позаботятся".


"Что ж, - сказал Римо, - если о сундуках действительно позаботятся, и американский посол, или консульство, или кто-то еще захочет нас видеть, мы не сможем отказать, не так ли?"


"Ах, да, ах, да, очень хорошо", - сказали все трое, провожая Римо и Чиуна за угол в форме буквы "V".


"Да, мы можем", - прошептал Чиун. "Эти люди не намерены заботиться о моих сундуках".


"Ш-ш-ш, - прошептал Римо в ответ, - это перерыв. Мы можем узнать у них, кто стоит за всеми этими убийствами. Кроме того, я не хочу, чтобы они расстреливали толпу".


"Эти люди - ничто", - сказал Чиун. "Поговори с ними, и ты получишь трех мертвецов. Потеряй мои сундуки, и тебя будет нескончаемо мучить чувство вины".


"В отличие от?" - спросил Римо. Чиун скрестил руки на груди и сжал губы в упрямом молчании.


Вокруг них трое мужчин в строю "V" переговаривались, и Римо крикнул: "Кто вы, ребята? Это не похоже на иврит. Вы арабец?"


"О, нет", - сказал первый.


"Нет, нет, нет", - быстро сказали второй и третий.


"Хо-хо-хо", - сказали они все.


"Мы из Перу", - сказал первый.


"Да. Мы перубики", - сказал второй.


Римо посмотрел на Чиуна и с отвращением закатил глаза. "Они перубические, Чиун".


"И ты нормальный", - сказал Чиун. "На каком языке говорят в Перу, Чиун?" Мягко спросил Римо.


"Пришельцы говорят по-испански. Настоящие люди говорят на диалектах кечуа".


"И о чем же болтают эти трое?"


"Арабский", - сказал Чиун. "Они говорят о том, как собираются убить нас". Он помолчал, прислушиваясь к разговору вокруг них на мгновение, затем крикнул: "Подождите. Держись".


Трое мужчин резко остановились. Чиун выпустил короткую пулеметную очередь на арабском.


"Что ты им сказал, Чиун?" Спросил Римо.


"Оскорбления. Оскорбления. Должен ли я всегда сносить оскорбления?"


"Что теперь?"


"Они сказали, что собираются убить нас".


"И что?"


"Они называли нас двумя американцами. Я просто дал им понять, что вы американец, что легко можно определить по вашему уродству, лени, глупости и неспособности научиться надлежащей дисциплине. С другой стороны, я кореец. Человеческое существо. Это я им сказал ".


"Потрясающе, Чиун".


"Да". Чиун согласился.


"Теперь они никогда не догадаются, что мы вышли на них, не так ли?"


"Это не моя забота. Защита доброго имени моего народа от случайных оскорблений со стороны людей, которые говорят голосами ворон, - это."


Трое "перубианцев" отступали от Римо и Чиуна, медленно вытаскивая пистолеты из наплечных кобур. Римо нанес удар левой ногой, и самый крупный из них покатился по переулку, пистолет со звоном выпал из его руки.


Двое других, открыв рты, уставились на худощавого американца, на долю секунды оторвав взгляд от Чиуна. На долю секунды дольше. В следующее мгновение они оказались скрюченными в грязи, глубоко в переулке, их подбородки были прижаты к земле.


"Это ужасно, - сказал Чиун, - когда старик не может никуда отправиться, не подвергаясь угрозе телесных повреждений. У меня нет времени играть с тобой, Римо. Я собираюсь посидеть со своими сундуками. Эти ужасные люди, лишенные чувства собственности, сильно расстроили меня ".


Чиун скользнул прочь, а Римо шагнул в переулок. Один из мужчин, спотыкаясь, приближался. В руке у него был пистолет. Он торжествующе сверкнул глазами и направил их на мягко улыбающегося Римо, затем с удивлением уставился на коричневое пятно, пистолет выстрелил, и его собственная рубашка спереди оторвалась.


Он упал вперед, бормоча на грязном арабском о судьбе и непостоянных богах.


Двое мужчин, которых Чиун толкнул в переулок, тоже потянулись за пистолетами. Римо отбросил пистолеты и перевернул одного из мужчин. Он предположил, что этот человек был лидером, потому что его костюм почти сидел на нем.


Римо поднял один из пистолетов и направил дуло в рот мужчины.


"Как ты сделал это с Рахмудом? Ты был в пяти футах от него, а потом у него разорвался живот?"


"Я спрошу, ты ответишь", - сказал Римо. Он сунул дуло пистолета между губами мужчины. "Назови, пожалуйста".


Мужчина почувствовал теплую сталь между зубами и увидел выражение в глазах Римо. Он заговорил, прикрыв дуло пистолета. "Ахмадсламунсе-мухумудразулеч".


"Очень хорошо, Ах", - сказал Римо. "Национальность?"


Ахмед Шаман Мухамед Разоли увидел, как его напарник поднимается позади Римо. В его руке была разбитая бутылка, найденная на земляном полу переулка.


"Все так, как я говорил раньше", - медленно произнес он, оттягивая время. "Я из Перу".


"Неправильно", - сказал Римо. Не меняя позы, не оглядываясь, он нанес удар ногой позади себя. Разбитая бутылка взлетела в воздух и с мягким стуком упала в густую пыль переулка, за ней немедленно последовал напарник Ахмеда, который ударился с более громким, окончательным стуком.


Ахмед Разоли оглядел переулок, посмотрел на двух своих мертвых напарников, а затем снова на Римо, который только что распорол живот мужчине, не глядя на него.


"Ливанец", - быстро сказал Ахмед. "Я ливанец и рад приветствовать вас в Израиле, плавильном котле Ближнего Востока. Я готов ответить на любые ваши вопросы".


"Хорошо. Кто тебя послал?" Сказал Римо.


"Никто. Никто не посылал нас. Мы всего лишь простые воры, подстерегающие простую пару американских туристов". Он вспомнил Чиуна и быстро исправил это. "Американец и человек из Кореи".


"Последний шанс", - сказал Римо. "Кто послал тебя?"


В этот момент Ахмед увидел Аллаха. Аллах был поразительно похож на Мухаммеда Али. Он разговаривал с Ахмедом.


"Быстро признайся этому американцу, Или твой следующий вздох будет последним. Сообщи ему новости, пусть они будут самыми свежими, И, по ходу дела, Аллах - величайший".


Ахмед как раз собирался рассказать Римо об этом небесном видении, когда его лицо взорвалось.


Его глаза вылезли из орбит, а щеки побагровели и надулись. Его челюсть отвисла, в то время как большая часть его волос, левое ухо и подбородок упали обратно в переулок.


Римо посмотрел на труп Ахмеда, затем повернулся и уперся взглядом прямо в грудь темноволосой женщины в униформе цвета хаки.


"Римо Уильямс?" спросила женщина. Она произнесла это "Р-р-р-эмо Уил-нямз".


"Я надеюсь на это, я единственный, кто остался стоять".


Молодая женщина в мини-юбке цвета хаки и блузке переложила свой пистолет-пулемет "Узи" с правой ладони на левое плечо, затем протянула руку.


"Зава Файфер, Министерство обороны Израиля", - произнесла она пухлыми губами. "Добро пожаловать в Израиль. Какова ваша миссия здесь?"


"Я проверяю ваше гостеприимство для сети мотелей Best Western". Он взял ее за руку. Это было удивительно круто для того, чтобы только что разнести голову человека на части.


"Хватит легкомыслия", - строго сказала она. "В чем твоя миссия?"


"Ты всегда такой утонченный?" Спросил Римо.


"У меня нет времени на игры, мистер Уильямс", - холодно сказала она. "Насколько я понимаю, вы обязаны мне своей жизнью. Вам повезло, что я вовремя подоспела".


"Как я понимаю, это вопрос мнения". Он оглядел переулок. "Почему бы нам не уйти с этой вечеринки, она все равно умирает, и не пойти куда-нибудь, где ты сможешь снять свою униформу и устроиться поудобнее?"


Зава Файфер глубоко вздохнула. Ее униформа, облегавшая ее, как вторая кожа, глубоко вздохнула вместе с ней.


"Моя форма очень удобная", - сказала она.


Римо опустил взгляд на ее грудь, всего в нескольких дюймах от своей.


"Это странно", - сказал он.


"Что здесь странного?"


"Ваша униформа заставляет меня чувствовать себя очень неуютно".


"Как говорит ваш народ, "слишком крепкий орешек". " Она встретилась взглядом с Римо и улыбнулась. "Ваш мистер Чиун ждет нас в ресторане отеля. Там мы сможем поговорить вместе".


"Великолепно", - сказал Римо без энтузиазма. "Не могу дождаться, когда снова увижу Чиуна".


"Я бы приехала раньше, чтобы спасти его, - говорила Зава Файфер Чиуну, - но я забыла свой журнал в книжном киоске".


"Нэшнл Джиогрэфик"? Прожигательница жизни? - Спросил Римо.


"Нет, мистер Уильямс. Этот". Она дотронулась до обоймы для пистолета-пулемета, которая висела на спинке ее стула.


Маленький ресторан был отделан зеленым и оранжевым пластиком с красными скатертями, чтобы впитать любую кровь, которая могла пролиться, решил Римо. В Нью-Йорке солдат в форме с оружием в руках, войдя в ресторан, может спровоцировать беспорядки. По крайней мере, его визит вызовет полицию - и консультацию с менеджером ресторана. В Израиле, в ресторане, построенном для туристов, солдаты с пистолетами и гранатами были разбросаны повсюду, ели и пили, и никто не обращал на них никакого внимания. Зава Файфер привлекала внимание, но только как женщина, а не как солдат.


"Чем могу быть полезен?" - спросил официант с сильным израильским акцентом.


"Почему?" - спросил Римо. "Ты что, меня не знаешь? Кажется, все остальные в стране знают".


"У вас есть вкусная рыба?" - спросил Чиун.


"Да, сэр", - ответил официант. Он начал что-то черкать в своем блокноте и сказал: "Вкусная жареная рыба".


"Нет, - сказал Чиун, - я не спрашивал, продаете ли вы жир, только продавали ли вы рыбу. Когда я говорю "рыба", я имею в виду рыбу".


Официант моргнул. "Вы могли бы почистить его, сэр", - с надеждой сказал он.


"Прекрасно", - сказал Чиун. "Ты подаешь мне жареную рыбу, я очищаю ее, затем бросаю все это на пол, а в конце трапезы ты платишь мне за то, что я сделал за тебя твою работу".


- Мы будем пить две воды, - перебил Римо. - Минеральную, если есть, и чистые стаканы, если нет.


"Для меня ничего нет, спасибо", - сказала Зава.


Официант убежал.


"Итак", - сказал Римо Заве. "Кто убивает израильтян и оставляет их в форме свастики?"


"Если бы ты был более осторожен с теми людьми, которые напали на тебя, мы могли бы узнать".


"Извини", - сказал Римо. "Я запомню, что не нужно сопротивляться, когда на меня нападут в следующий раз".


Зава пристально посмотрела в глаза Римо и, к его удивлению, покраснела. Внезапно она опустила взгляд и начала теребить свою салфетку.


"Мне жаль", - сказала она. "Я знаю, что это была моя вина. Я-я выстрелила слишком рано. Мы были так близки к тому, чтобы узнать, и я, и я..."


Она быстро поднялась и побежала в дамскую комнату. Она пронеслась мимо официанта, чуть не сбив его с ног, и выбила дверь.


Римо повернулся к Чиуну, который проверял чистоту столового серебра.


"Она, должно быть, действительно расстроена", - сказал Римо. "Она оставила свой пистолет".


"Узи" все еще висел на ее стуле.


"Очень умная девочка, - ответил Чиун, все еще сосредоточенный на вилках, - несколько мгновений с тобой, и она начинает плакать. Очень умная. Она взяла из пистолета штуковину, в которой хранятся пули".


Официант подал два стакана воды, очень внимательно глядя на Чиуна и на Римо, которые проверяли пистолет Завы. Обоймы с патронами не было. Римо огляделся и увидел четырех израильских солдат, наблюдавших за ним из-за других столов, их руки покоились на своих пистолетах. Римо откинулся на спинку стула. Солдаты расслабились.


Чиун взял стакан с водой, внимательно осматривая его. Римо повернулся к двери туалета. Чиун понюхал прозрачную жидкость. Римо подумал, что в Заве Файфер есть что-то странное. В один момент убивает человека, в следующий начинает плакать. Либо крайне неуравновешенная, либо маленькая девочка, пытающаяся быть большим солдатом. Или пытающаяся вызвать сочувствие. Или пытающаяся сбежать. Или собирающаяся сообщить. Или…


Римо перестал думать в этом направлении. Это становилось слишком запутанным.


Но были два факта, которые не сбивали с толку. Во-первых, она убила единственную зацепку Римо. И во-вторых, как и Ахмед, в переулке она знала, кто такой Римо.


Зава выходила из дамской комнаты с сухими глазами и высоко поднятой головой, когда Чиун отпил воды. Кореец подержал жидкость во рту, посмотрел на потолок, покатал ее от одной щеки к другой, затем выплюнул.


Глядя прямо на официанта, Чиун вылил воду на пол.


Когда Зава подошла к столу, Римо встал и протянул ей "Узи". "Водяной мавен недоволен", - сказал он. "Чиун, встретимся позже".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Посмотри, сможешь ли ты найти немного хорошей воды".


"Я думаю, что за этими убийствами стоит ООП", - сказал Зава.


"Кто еще?" - спросил Римо, который не знал, кто такая ООП. "Я все время знал, что это БЛО", - добавил он для пущей убедительности.


"ООП", - поправила Зава. "Организация освобождения Палестины. На самом деле, Римо, я поражена тем, чего ты не знаешь".


Они шли по Алленби-роуд, перед расположенными на ней более чем 100 книжными магазинами, где израильские гражданские лица, солдаты, арабы, итальянцы, швейцарцы и другие покупали и обсуждали более 225 еженедельных, двухнедельных, ежемесячных, двухмесячных, квартальных, двухгодичных и годовых выпусков израильских журналов, обычно во весь голос. Любое обсуждение здесь было бы неотличимо от любого другого, независимо от темы.


"Я расскажу вам кое-что, что я действительно знаю", - раздраженно сказал Римо. "Очевидно, все в этой стране знают, кто я. Вот и все о безопасности. Некоторые уже пытались меня убить. Я бы сказал, что бизнес секретных агентов уже не тот, что раньше ".


"Я не знаю, кто ты", - сказала Зава.


"Я человек, который пришел защитить ваши атомные бомбы", - сказал Римо.


"Какие атомные бомбы?" невинно спросила она.


"Те, о которых я читал в журнале "Тайм"", - сказал Римо.


"Кто верит чему-нибудь в журнале Time?" она ответила.


"Но они у вас есть, не так ли?" - спросил Римо.


"Есть что?" Зава мягко ответила.


"Это напомнило мне", - сказал Римо. "Я всегда задавался вопросом. Почему евреи всегда отвечают вопросом на вопрос?"


Зава рассмеялась. "Кто сказал, что евреи всегда отвечают вопросом на вопрос?"


Они оба рассмеялись, и Римо сказал: "Кто хочет знать?"


Зава засмеялась сильнее. "Кто знает?" сказала она.


"Кого это волнует?" - Сказал Римо, и Зава начала смеяться так сильно, что вскоре по ее щекам потекли слезы, и она попыталась хлопнуть в ладоши, но промахнулась. Наконец-то, подумал Римо. Его шанс.


Он наклонился ближе и прошептал ей на ухо: "Меня послали защищать ваши бомбы. Хочешь увидеть мою большую красную букву "С"?"


Зава радостно закричала и чуть не упала. Римо улыбнулся и обнял ее за плечи, когда она затряслась и покраснела. Прохожие ухмылялись и уступали им место.


Зава повернулась в его руках и уткнулась головой в грудь Римо, ударяя ладонями по его плечам и смеясь.


"Ууу, ик, ха, ха", - сказала она. "Что касается, хи-хи, записи, хууу, я знаю, ик, ха-ха-ха-ха, ничего о, ха-ха-ха, хи-хе, ни о каких, ик, атомных, хе-хе-хе, бомбах. ИК."


Слишком много для того, чтобы воспользоваться ею. Римо продолжал улыбаться и похлопывать ее по спине, пока она не успокоилась. Внезапно он почувствовал, как она напряглась под его руками, и она отступила. Римо увидел, как что-то похожее на ужас промелькнуло на ее лице. Она снова стала самой собой. Зава Файфер, девушка-солдат. Она икнула.


"Вот что я тебе скажу", - сказал Римо. "Давай попробуем словесную ассоциацию. Ты говоришь первое, что приходит тебе в голову".


"Хвост".


"Пока нет. Подожди, пока я не скажу первое слово".


"Второй".


"Подожди минутку, ладно?" Римо рассмеялся. "Сейчас. Домой".


"Затем - кибуц".


"Песок".


"Море".


"Работай".


"Играй".


"Смерть", - попытался Римо.


"Секс", - сказала Зава.


"Гибель".


"Любовь".


"Бомбы".


"Ик!"


"Ик?"


Зава снова икнула.


"Вот что я тебе скажу. Давай найдем другое место для разговора".


"Что?" - спросила Зава.


"Говори", - сказал Римо.


"Ужин", - сказала Зава.


"Что?"


"Танцуй".


"Танцевать?"


"Отлично", - сказала Зава. "Это свидание. Я встречу тебя в твоем отеле позже сегодня днем".


Она послала Римо воздушный поцелуй, выглядевший принужденным, затем исчезла в толпе.


Римо покачал головой. Какой-то солдат.


ГЛАВА ПЯТАЯ


"В Талмуде сказано: "Лев рычит, когда он сыт, человек грешит, когда у него много".


"В Талмуде также сказано: "Жуй зубами, и ты обретешь силу в своих ногах".


"Ты снова поставил меня в тупик", - засмеялся Йоэль Забари. "Итак, что еще нам рассказал наш агент Файфер?"


"Это почти все", - ответила Точала Делит, - "за исключением того, что она договорилась о дальнейшей встрече с этим Римо и считает, что будет получено больше информации".


Эти двое сидели на своих обычных местах, на коленях Делита были разбросаны бумаги, а Забари играл с пластиковым кубиком для фотографий, который он подобрал в Америке. Все четыре стороны были заполнены снимками его детей, в то время как верхняя часть была отведена для цветного изображения его улыбающейся жены. Забари часто прокручивал их изображения перед собой, размышляя.


"Она хороший агент, наша Зава. Что она чувствует по поводу этого задания?"


"Она считает американцев и выходцев с Востока эксцентричными, но видит их потенциал, по ее словам, "убийственно эффективным". "


"Я не это имел в виду", - сказал Забари. "Я имел в виду ее личное положение. Как вы думаете, она снова готова к шпионской работе?"


Делит оторвался от своих отчетов. "Если вы сомневаетесь в моем выборе, я всегда могу..."


"Конечно, нет, Тоу. Когда я когда-либо сомневался в твоих методах? Просто дело в том, что… Ну, Файфер понес большую потерю", - объяснил Забари.


"Я чувствовал, что эта работа была бы лучшим решением для нее", - сказал Делит.


"И вы правы. Хммм", - задумчиво произнес Забари. "Вы нашли какую-нибудь связь между двумя мертвыми израильтянами и тремя террористами?"


"Никаких", - сказал Делит.


"Ни одного?" - эхом повторил Забари.


"Неважно", - закончил Делит.


Забари встал, его левый глаз блестел, а левая сторона лица покраснела. "Это плохо. Это очень плохо. Либо эти нападения - самое фантастическое совпадение, либо нашим врагам очень трудно ускользнуть от нас ". Он прошелся по кабинету, мимо стены с книгами, стены с наградами и степенями, стены с семейными сувенирами и фотографиями, затем снова вернулся к своему столу. Забари взял свой куб с семейной фотографией и снова сделал круг.


Стена книг, стена наград, семейная стена, письменный стол, стена книг, стена наград. Он остановился, перевернув кубик, рядом с нацарапанным карандашом рисунком ракеты со Звездой Давида, устремляющейся к зеленой сырной луне.


Под большой фотографией из плотной бумаги был прикреплен грубый лист разлинованной желтой бумаги с надписью "Волшебная ракета мира" - Дов Забари, восьми лет, и отметкой учителя красным карандашом "А +" .


"Продолжай проверять", - наконец сказал Забари, переворачивая кубик. "Должна быть связь".


"Очень хорошо, - сказал Делит, - но если ты хочешь знать мое мнение ..."


"Да, конечно, Тое, продолжай".


"Я думаю, нам следует сосредоточиться на этих двух новых шпионах. Это Римо и Чиун. Они приведут нас к тому, что мы хотим знать. Террористов у нас предостаточно. Если я продолжу тратить свое время на проверку, нет никакой гарантии, что мы что-нибудь узнаем ".


"Верно, - сказал Забари, - но в жизни ни на что нет гарантий. Продолжайте искать. У меня есть догадка на этот счет. Наши американские друзья всегда под рукой. Ты сам так сказал. Файфер знает, что делает. Если ей нужна помощь, окажи ее ей ".


Эти двое проговорили еще двадцать минут о различных юридических и археологических вопросах, включая поставку новых защитных устройств безопасности, пока Делит не извинился и не ушел в ванную.


Забари потер левую сторону лица и подумал о том, чтобы отрастить половину бороды.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


"Мелочный", - сказал Римо. "Мелочный, детский, избалованный ничтожество".


"Спасибо тебе, Римо", - сказал Мастер со своего коврика между двумя кроватями в номере.


Номер был похож на любой другой номер в любом другом отеле "Шератон" по всему миру. Римо хотел снять одноместный номер, поскольку Чиун все равно никогда не пользовался кроватью, но человек за стойкой бронирования и слышать об этом не хотел.


"Сколько вас там?" он спросил.


"Обо мне? Один", - сказал Римо.


"Нет, из вашей группы", - сказал человек за стойкой бронирования, у которого была маленькая красно-белая пластиковая табличка с именем "Шломо Артов".


"Два", - сказал Римо несчастным голосом.


"Тогда ты захочешь двойную порцию, верно?"


"Нет, я хочу сингл", - настаивал Римо.


Шломо разозлился. "Ты хочешь сказать мне, что отказал бы этому милому старику в удобной кровати для сна?"


Чиун, который обучал четырех посыльных и одного посыльного-капитана, имевшего несчастье быть в тот день на дежурстве, тонкому искусству переноски сундуков с парохода, обернулся.


"Отрицаешь? Отрицаешь? В чем ты собираешься отказать мне сейчас, Римо?"


"Держись подальше от этого, Маленький отец", - сказал Римо, поворачиваясь к нему.


"Ого!" - воскликнул Шломо, его праведное негодование действительно раздражало, - "Так он твой отец. И это происходит не в первый раз".


"Нет, - сказал Чиун, - он отказывал мне во многих вещах на протяжении многих лет. В каждом маленьком удовольствии, о котором я просил, мне отказывали. Помнишь прошлое Рождество? Я спрашиваю вас, неужели Барбру Стрейзанд так трудно заполучить?"


"Мы возьмем двойную порцию", - крикнул Римо.


"Что ж, так-то лучше", - сказал Шломо, срывая ключ со стены. Когда Артов передал ключ Чиуну, тот вернулся к своим инструкциям, как будто его никогда и не прерывали.


Когда Римо расписывался в реестре, Шломо предупредил: "Вам лучше следить за собой, молодой человек. Если ты будешь плохо обращаться со своим отцом в этом отеле, я прикажу тебя арестовать так быстро, что у тебя закружится голова ".


Римо закончил подписываться в реестре как Норман Лир-старший и Норман Лир-младший, затем посоветовал Артову: "Поскольку вы обеспокоены, мой отец настаивает, чтобы его называли полным именем". Прежде чем Артов смог ответить, Римо забрал Чиуна и багаж, чтобы подняться наверх.


"Мелочный", - повторил Римо. "Мелкий, мелкий, мелочный".


"Четыре слова благодарности", - ответил Чиун. "Это самое приятное, что ты сказал мне с момента нашего прибытия, Римо".


"О чем ты говоришь?" - Спросил Римо, начав переодеваться в светло-голубую рубашку с короткими рукавами и коричневые брюки, которые он купил в штатах, и проскользнув между двумя кимоно Чиуна.


"Я знаю", - глубокомысленно сказал Чиун. "Вы сравниваете меня с великим американцем, который быстро ходит кругами, чтобы уничтожить уродливые машины, загрязняющие окружающую среду. Это не такой уж большой комплимент. Но для американца, в котором так мало достойного сравнения со мной, этого достаточно ".


Римо чувствовал, что он тоже ходит кругами. "У меня для тебя большие новости, Папочка. Я не понимаю, о чем ты говоришь".


"Это не новость, Римо. Хе, хе, хе. Это не новость. Но я благодарю тебя, потому что ты знаешь, что я тоже пытаюсь уничтожить загрязнение. Я выливаю загрязненную воду, когда в ней содержится опасное количество магния, меди, ртути, йода, токсичных сплавов..."


Правда, наконец, дошла до Римо. "Петти. Верно. Петти. Я не имею в виду Ричарда Петти, гонщика. Я имею в виду Петти, слово. Что означает маленький, тривиальный, мелкий, безвкусный, придирчивый."


"Из-за того, что я пытаюсь делать то, что правильно, ты бросаешься словами в мой адрес. Когда рядом с тобой женщина, даже испорченная вода в твоем желудке не имеет для тебя значения. Когда мои усилия будут признаны?"


"Не волнуйся", - сказал Римо, надевая коричневые мокасины, в которых он ездил в Израиль. "Я уверен, что их уже слышал весь отель".


"Хорошо. Хорошо, что они знают", - сказал Чиун, устраиваясь на своем коврике и включая телевизор в номере.


"И у меня есть для вас еще новости", - сказал Римо, направляясь к двери. "Так получилось, что эта женщина - израильский агент".


Чиун обернулся. "Как мы встретились в Голливуде?" взволнованно спросил он. "Она может принести мне хорошей воды?"


"Нет, не такой агент. Секретный агент, как я".


"В таком случае, - сказал Чиун, оборачиваясь, - она не мой агент".


Римо открыл дверь номера. "Я собираюсь сделать звонок. Этот телефон может прослушиваться. Хочешь что-нибудь?"


"Да", - сказал Чиун, не отрывая взгляда от экрана, - "немного хорошей воды и сын, который признает неослабные усилия".


"Я поищу воду", - сказал Римо.


Римо дрейфовал по подъездной дороге, которая служит своего рода подъездной дорожкой к пляжу для всех отелей на средиземноморском побережье Тель-Авива.


В этот весенний день тысячи людей толпились на пляжах израильского "Майами", поэтому Римо просто наблюдал за группами туристов, тащивших пляжные кресла, подростками, бегающими с досками для серфинга, и продавцами, разносящими мороженое и фруктовое мороженое. На набережной несколько солдат с бешеной решимостью били по резиновому мячу, делая его похожим на красный шест и издающим звук локомотива.


Римо заглянул за все это, пытаясь разглядеть телефон. Он не поднял температуру своего тела, чтобы она соответствовала температуре окружающего воздуха в 105 градусов, потому что хотел вспотеть. На случай, если Чиун не просто жаловался на воду, он хотел побыстрее вывести ее яды из своего организма. Он вытер воду со лба, пробираясь мимо толпы на Хагаркон-роуд и добравшись до главной прибрежной полосы Бен-Иегуды.


Телефона по-прежнему не было. Римо прошел квартал до Керен Кайемет, где спросил проходящего мимо старика: "Телефон?"


Старик поднял слабую руку и указал вниз по склону вдоль Бен-Иегуды, указывая на довольно большое расстояние, и сказал: "Шамма".


Римо продолжил свой путь, наслаждаясь загорелыми прохожими и уличными кафе с их разноцветными столиками под зонтиками. То есть он наслаждался ими на протяжении пяти кварталов, а затем начал терять терпение.


Он остановил проходящего туриста: "Ты знаешь, где находится Шамма?"


Римо догадался, что мужчина с мясным запахом изо рта и жиром на животе был туристом, потому что на его плечах висели две камеры, футляр для бинокля и медальон с мексиканской текилой.


"Шамма?" спросил турист, обдавая Римо ароматом вчерашнего фалафеля - сэндвича в форме мешочка из теста с начинкой из обжаренных во фритюре фрикадельок с нутом. "Давайте посмотрим сейчас".


Турист расстегнул молнию на футляре с биноклем и достал карту из-под бутылки водки и бутылки апельсинового сока. Он развернул ее на груди Римо и начал читать вслух.


"Иудея, Самария, Газа, Синай, Голаны, Цфат, Афула, Тверия, Хедера, Натания - звучит как перекличка в чертовом клубе Микки Мауса, не так ли, приятель? Рамле, Лидда, Рехебот, Беэр-Шеба. Нет, не могу найти здесь Шамму. Хотите, я проверю арабскую карту, мистер?"


"Спасибо, но нет, спасибо", - сказал Римо, отходя от карты у себя на груди.


"Конечно, приятель", - сказал мужчина, плохо сворачивая карту. "В любое время".


Римо пересек улицу Алленби и там, наконец, на площади Мограби, увидел телефонную будку.


Телефон выглядел примерно так же, как и у нас дома, без кнопок, за исключением наклонной стеклянной трубки прямо над циферблатом, в которую Римо пытался засунуть десятицентовик. В телефоне их не было. Затем Римо попробовал долларовую купюру. Нет. Он подумал, может ли он расписаться за звонок. Вероятно, нет. Примет ли автомат чек? Вряд ли. Затем Римо подумал о том, как еврейскому Momma Bell хотелось бы, чтобы плавающий удар был прямо в приемнике.


В старые времена в Ньюарке, когда Римо и его приятели хотели позвонить, а ни у кого не было ни цента, Ву-Ву Уитфилд всегда ударял по корпусу телефона определенным образом, и загорался гудок набора номера. Римо попытался вспомнить, как и где он попал в него. Это было чуть выше или чуть ниже циферблата? Римо легко ударил плоской кромкой по металлическому корпусу, что вызвало пронзительный визг у маленького арабского мальчика, который появился на тротуаре рядом с будкой.


Очень жаль, подумал Римо. В любом случае, он никогда ни в чем не мог превзойти Ву-Ву. Арабский парнишка качал головой. "Нет, нет, нет", - осторожно сказал мальчик.


Римо посмотрел в его сторону. "Не сейчас, малыш, если только тебя не зовут Ву-Ву Уитфилд".


На самом деле мальчика звали Майкл Арзу Рамбан Раши, и, как и Ву-Ву Уитфилд, он был мастером в том, что делал.


Некоторые арабские мужчины пытались быть великими бойцами. Некоторые пытались быть великими ораторами и последователями Аллаха. Другие даже пытались жить в мире на оккупированной израилем земле, но никто не мог сравниться с Майклом Арзу в том, что у него получалось лучше всего. Рамбан Раши был лучшим 10-летним обманщиком туристов, которого когда-либо видел Израиль.


Смуглый мальчик с лицом жирного арабского ангела слонялся по прибрежным окрестностям, ожидая приметы, как тот загорелый американец в телефонной будке. Майкл начал свою карьеру, продавая карты, которые он нарисовал сам, Израиля, которого не существовало. После того, как он устроил невероятные беспорядки на дорогах с помощью этой ракетки, он перешел к продаже стаканчиков с мороженым, в которых не было мороженого. Закончив это занятие, Майкл развил в себе талант к денежному обмену.


Рамбан Раши пришел на помощь многим туристам, которые обнаружили, что у них недостаточно израильской валюты для оплаты чека, Майкл Арзу был достаточно любезен, чтобы обменять их иностранные деньги на необходимые наличные. И все это при 300-процентной ставке прибыли.


Майкл Арзу ждал свой автомат для выдачи кредитных карт с черного рынка, но он уже принимал дорожные чеки American Express.


Майкл Арзу Рамбан Раши безмерно наслаждался недовольством Римо. Он сунул руку в собственные карманы и вытащил пригоршню чего-то похожего на серебряные жетоны метро.


"Симмоним", - произнес мальчик. "Телефонные жетоны", - затем он перевел для глупого туриста.


"Не шамма?" спросил Римо. Майкл немного отступил назад, чтобы защитить свое драгоценное сокровище. "Симмоним", - повторил он, ухмыляясь.


Римо внимательно осмотрел жетоны. Они были маленькими, с круглыми отверстиями посередине. "Металлические бублики для телефонов", - проворчал Римо, вытаскивая из кармана пятидолларовую купюру.


Но Майкл Арзу яростно покачал головой и сомкнул руку на товарах.


Римо приятно улыбнулся и достал из штанов 10-долларовую купюру. Майкл покачал головой, с вожделением глядя на монеты в своих руках, как подросток со среднего Запада на свою первую колоду грязных игральных карт.


Римо достал 50-долларовую купюру и помахал ею перед мальчиком.


Майкл Арзу шагнул вперед и со скоростью и опытом профессионала вырвал купюру из рук Римо, бросил три симмонима, затем со смехом умчался прочь.


На протяжении двух ярдов.


Затем его ноги были направлены прямо вверх, его тело было перевернуто, а голова свисала на фут над тротуаром.


Его смех перешел в испуганный крик, а затем в череду отборных ругательств из многих стран, когда Римо, схватив его за обе лодыжки, встряхнул. Многоязычная ругань продолжалась, когда фунты, франки, доллары, иены, агароты, долговые расписки, монеты всех форм и размеров, открывалки для консервов, несколько часов, веера и деньги "монополии" начали падать с тела Рамбана Раши.


Прежде чем Майкл смог начать продуктивно звать полицию, он снова был на ногах. Римо уже собрал всех симмонимов, какие там были, в то время как несколько проходящих мимо детей быстро расправлялись с остальной добычей.


"Это старый добрый американский вымогательство", - объявил Римо. "Когда я был в твоем возрасте, я катал пьяниц". Он отдал честь и повернулся к телефону. Майкл протиснулся сквозь толпу детей и нанес жестокий удар ногой в заднюю часть разведенного колена Римо.


Внезапно Майкл обнаружил, что мягко плывет над другими детьми в противоположном направлении. И все это без помощи собственных ног, которые были выставлены у него за спиной. Он в полной мере наслаждался эйфорией полета и наблюдал за окружающей обстановкой, которая включала в себя несколько столбов, забор и джип, который вела в противоположном направлении красивая брюнетка. Затем Майкл встретил кудрявый куст терновника и пришел в себя. Это не было началом прекрасной дружбы. Прошло некоторое время, прежде чем Майкл Арзу Рам-бан Раши снова приложил все усилия, чтобы помочь туристу.


Римо начал набирать серебряные жетоны в телефон, пока они полностью не заполнили наклонную стеклянную трубку. Он набрал "О". Прошло несколько секунд. Затем еще несколько. Затем еще немного. После этого прошло еще несколько секунд. Вслед за этим прошло еще несколько, за ними еще несколько.


Наконец на линии раздался голос и спросил, может ли она быть чем-то полезна. На иврите.


- Что? - спросил Римо.


Оператор ответил тем же. "Ма?"


Это было, когда Зава Файфер подъехала на джипе к обочине. "Я искала тебя", - сказала она. "Я видела, как мимо пролетело маленькое арабское тело. Он был твоим подозреваемым?"


"Неважно", - ответил Римо. "Вы говорите на здешнем языке?"


"Да", - сказала Зава.


"Хорошо", - сказал Римо, передавая ей телефон. "Оператор думает, что я ее мать".


По указанию Римо Файфер попросил соединить его с зарубежным оператором, затем вернул телефон Римо, объяснив, что "ма" означает "что".


"Спасибо", - сказал Римо, оглядывая ее, пока его подключали. На ней были другая рубашка цвета хаки и мини-юбка, но и то, и другое казалось более облегающим и коротким, чем раньше, если это было возможно. Ее сильно загорелые руки и ноги были обнажены, плюс значительная часть декольте. Римо был рад, что он не настолько похож на Чиуна, чтобы думать о ней просто как о женщине. Черт возьми, она была женщиной. Ее волосы были распущены по плечам и блестели, как будто их только что вымыли. Ее губы были темно-розового цвета без помады, и она выглядела удивительно свежей, учитывая жару.


Римо решил взять ее с собой в небольшое путешествие в Шамму, как только выяснит, где это, черт возьми, находится.


"Оператор из-за рубежа, могу я вам чем-нибудь помочь?" - произнес голос над ухом Римо. Римо ответил "да", затем дал ей номер Смита за эту неделю. Оператор пообещал соединить его, поэтому, пока он ждал, он смотрел на Заву, когда она прислонилась к кабинке. Ее левая грудь была прижата к стеклу так, что загар ее рубашки, коричневый цвет кожи и зелень глаз создавали завораживающую пейзажную панораму.


- Зава, - сказал Римо, - где Шамма?"


Зава вопросительно посмотрела на Римо на мгновение, затем ответила: "Там".


"Где?" - спросил Римо.


"Там", - повторила Зава.


"Ты никуда не показываешь, - сказал Римо, - где это "там"?"


"Шамма", - ответила Зава.


"Да", - сказал Римо, - "Я хотел бы отвести вас туда".


"Алло?" - раздался далекий голос. Даже при том, что он был очень тихим, он все равно отбрасывал бледность на полмира. Римо не возражал, прерывание отвлекло его от невероятной неразберихи, которую он только что создал.


"Здравствуйте, доктор Смит, глава сверхсекретной организации КЮРЕ".


Тишина была глубокой и непостижимой. Когда, наконец, пришел ответ, два симмонима были поглощены телефоном.


"Я тебе не верю", - раздался голос Смита, в котором слышались нотки шока, гнева, раздражения, истощения и цитрусовых фруктов.


"Не волнуйся, Смитти, даже если кто-то подслушивает, в чем я сомневаюсь, поскольку это общественный телефон, кто в это поверит?"


"Любой, кто смотрит телевизор", - был ответ. "Что у вас есть для меня?"


"Язва, приглашение в шамму, которое находится там, и имена трех уродов, которые пытались убить нас, как только мы прибыли".


"О боже", - устало вздохнул Смит. "Кто они были?"


"Минутку", - сказал Римо, когда еще три телефонных жетона исчезли в автомате.


"Что это были за названия?" он спросил Заву. "Ты знаешь, LPO".


"ООП", - поправила она. Когда она произносила каждое имя, Римо повторял его в трубку.


"Кто это?" - спросил Смит. "Это не похоже на Чиуна".


"Это потому, что это было не так. Это был агент Исарели, который точно знал, где меня найти, когда я приземлюсь здесь, и как меня зовут, и откуда я родом. Она хочет знать о моей миссии здесь. Могу я рассказать ей?"


Смит ответил так, как будто он говорил, положив голову на стол. "Римо. Постарайся держать себя в руках. Пожалуйста?"


"Не парься. Я рассказываю только своим самым лучшим друзьям. У тебя есть что-нибудь для меня?"


Смит несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем ответить. "Да. Специальные устройства, о которых мы говорили, вы найдете под заводом по добыче серы недалеко от Содома в пустыне Негев. Возможно, на него стоит взглянуть. Я проверю трех твоих друзей ".


Смит прервал связь со слышимым облегчением, когда последний симмоним исчез. Римо улыбнулся Заве и вышел из кабинки.


"Это, - сказала она нерешительно, - то, что ты сказал по телефону. Это было правдой?"


"Конечно", - ответил Римо. "Я секретный агент, а Чиун - величайший в мире убийца, он научил меня всему, что я знаю, и вместе мы могли бы сделать ядерную бомбу похожей на бенгальский огонь".


"Вы, американцы, - засмеялась Зава, - всегда со своими историями".


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Их джип мчался по дюнам пустыни Негев на юго-восток, к Мертвому морю. Зава подпрыгивала, слишком занятая попытками не выпасть, чтобы заметить, что и Римо, и Чиун оставались на своих местах, казалось, не обращая внимания на тряску.


"Это было ужасно", - сказал Чиун с заднего сиденья серого армейского джипа Завы Файфер. "Там был какой-то дикарь, выкрикивавший английскую чушь, а потом они запели песню. Варварство".


"Это звучит как телепередача дневного урока английского языка из Тель-Авивского университета", - сказала Зава. "Я получила свое оооо ..." последовала пауза в несколько секунд, пока она возвращалась на свое место, "... начни с того шоу на своем языке".


"Мой язык?" - спросил Чиун. "Нет необходимости оскорблять".


"Ближе к делу, Папочка", - сказал Римо с водительского сиденья. "Что было такого плохого в шоу?"


"Невежество - не повод для наслаждения", - сообщил Чиун, - "Вы должны быть осведомлены обо всех фактах, прежде чем я расскажу вам о крайнем варварстве".


Римо и Зава подобрали Чиуна возле отеля "Шератон", где он стоял под хрупким зонтиком из бамбука и бумаги посреди уличного движения в час пик. С тех пор он разглагольствовал перед ними обоими о низком качестве израильского телевидения.


"Здесь нет дневной драмы. Здесь нет поэзии. Здесь нет красоты. Там только забавно выглядящие мужчины, о которых поют… о, это слишком варварски, чтобы я мог думать об этом".


Зава оживилась. "Я знаю! Я знаю! Теперь я вспомнила песню. Она была об идеальном гамбургере!"


Она по-девичьи хихикнула, Римо рассмеялся, а на лице Чиуна застыло выражение отвращения.


"Бедняжка", - сказал он. "А я думал, что для тебя есть надежда. Идеального гамбургера не существует".


"О-о", - сказал Римо.


"Это правда", - сказала Зава. "Но я в свое время попробовала несколько очень вкусных".


"Я могу сказать", - сказал Чиун, принюхиваясь к воздуху.


"Оставь это в покое", - сказал Римо.


Чиуна это не остановило бы. "Солдат в юбках, я скажу это только один раз и для твоего же блага".


Зава взглянула на Римо, который пожал плечами. "Это будет единственное, что он когда-либо сказал, всего один раз. Будь внимателен".


"Обрати внимание, - наставлял кореец, - на вековую мудрость синанджу".


Зава обратила внимание.


"Не существует такого понятия, как идеальный гамбургер. Не существует такого понятия, как хороший гамбургер. Есть такое понятие, как отравляющий, разрушительный, ужасный гамбургер. В книге Синанджу сказано: "То, что наполняет Вселенную, я считаю своим телом, а то, что управляет Вселенной, я считаю своей природой ". Я не выбираю наполнять свою Вселенную гамбургером ".


"Очень мудро", - нараспев произнес Римо.


"Я также не выбираю заполнять свою Вселенную бесполезными телевизионными программами по чтению, письму и здравому смыслу".


"Эти шоу не бесполезны", - воскликнула Зава. "Нашим детям нужно научиться здравому смыслу". Она повернулась на сиденье, чтобы встретиться взглядом с холодными карими глазами Чиуна.


"Вас окружает более дюжины стран, объединенных в надежде на ваше уничтожение", - сказал он. "Вам нечего предложить миру, кроме надежды и любви, поэтому мир покидает вас. Твои дети живут в пустыне, стараясь всем сердцем превратить ее в сад. Ты красивая молодая женщина, которая должна носить ребенка и царские одежды. Вместо этого ты носишь оружие и цвета армии. И ты говоришь мне о здравом смысле ".


Зава открыла рот, чтобы ответить, затем плотно закрыла его, глядя прямо перед собой. Чиун посмотрел на проплывающий Негев. Остаток пути до Содома Римо проехал молча.


На юго-восточной оконечности Мертвого моря они обнаружили завод по извлечению серы, участок размером с город, охватывающий сотни квадратных миль трубопроводов, резервуаров для химикатов, бункеров для минералов, транспортных средств, все видимое, и ядерный реактор с делящимся центром под двадцатифутовым слоем предварительно напряженного железобетона, скрытый невидимо глубоко под песком пустыни.


Римо и Чиун стояли на вершине дюны в пятистах ярдах от первой трубы.


"Юный пожиратель гамбургеров сидит в машине в пяти милях отсюда", - сказал Чиун. - "Я прошел с тобой эти пять миль в молчании. Почему мы остановились?"


"Потому что мы здесь", - сказал Римо.


"Где?"


Римо попытался придумать объяснение, которое принял бы Чиун, затем повторил: "Здесь".


Этого, казалось, было достаточно. "Это хорошо. Теперь, что мы здесь делаем?"


"Мы собираемся проверить это место, чтобы убедиться, что оно безопасно".


"Почему?"


"Потому что, если это не так, весь мир может оказаться в беде", - раздраженно ответил Римо.


"И как мы узнаем, что он небезопасен?"


"Проникнув в него".


"Это действительно очень мудро. Теперь я вижу, что прошел эти пять миль с истинным гением", - сказал Чиун.


"Ну вот, ты опять. Что это, на этот раз?"


"Если тебе удастся проникнуть, территория небезопасна. Если тебе не удастся проникнуть, ты будешь мертв. Скажи мне, как ты выиграешь эту игру".


Римо посмотрел через пески в сторону серного завода. Его расширенные зрачки охватили район раннего вечера, который выглядел таким же странным и унылым, как огромный кусок луны.


"Для тебя все должно быть идеально", - сказал он. "Мелочно, мелочно, мелочно".


Римо прошел по песку к ближайшему ограждению по периметру. Чиун пожал плечами и последовал за ним, бормоча по-корейски, что даже Мастер не сможет создать тигровый мех из пастообразной пленки, покрывающей тело белого человека.


"Вероятно, это электрический детектор", - сказал Римо о первом заборе, рассматривая препятствия дальше.


"Он обнаруживает электричество?" - спросил Чиун.


"Нет, он обнаруживает людей с помощью электричества", - ответил Римо. В пятидесяти метрах по песку были равномерно расставлены металлические столбы, на расстоянии трех метров друг от друга, но в остальном они не были соединены проволокой или какими-либо стальными перемычками.


"Ба, - сказал Чиун, - это не детектор. Где его увеличительное стекло? Где его леденец? Это определенно не американский детектор".


"Ты думаешь о детективе", - сказал Римо. "Давай".


Американец легко перепрыгнул через забор.


"Сначала я хожу, потом меня обзывают, теперь мной командуют, как будто я китайский слуга. Я не пойду. Ты должен потерять все сам". Чиун устроился в позе лотоса за первой оградой.


Римо собирался возразить, но затем пожал плечами.


"Поступай как знаешь", - сказал он, уходя.


"Теряй столько времени, сколько пожелаешь", - раздался голос Чиуна. "Я посмотрю, обнаружит ли меня забор к тому времени, как ты вернешься".


Римо подошел ко второму забору, его взгляд сфокусировался на третьем главном препятствии в сотне метров дальше. На вид это был простой ряд проволоки гармошкой - три ряда скрученных колючих нитей, соединенных стальными пирамидами и подкрепленных чем-то похожим на глубокую металлическую траншею с прорезями. Вид, используемый для войск в легкой броне.


Но насколько мог видеть Римо, там не было никаких войск, только несколько небольших групп строительных рабочих, разбросанных по территории далеко за разрезом траншеи. Поскольку была ночь, а рабочие не обучались синанджу несколько десятилетий, их собственные глаза не могли привыкнуть видеть худого американца с толстыми запястьями, идущего к ним в голубой рубашке, коричневых слаксах и босиком.


Римо заметил двенадцать транспортных самосвалов, которые также были направлены в его сторону, когда он остановился сразу за, казалось бы, несоединенными столбами забора.


Римо поднял глаза, чтобы окинуть взглядом сам завод по производству серы, который, подобно огромному спящему монстру, находился еще в ста метрах от погрузочной площадки, его башни, похожие на щупальца, тянулись в небо.


Римо вернул свое внимание ко второй группе стоек. Вдоль двух сторон был ряд тщательно просверленных отверстий, расположенных между тщательно отполированными прямоугольными кусками металла, вплавленными под разными углами в опорный столб. Это выглядело как барьер для персонала, который еще предстояло достроить.


Римо отступил назад и оглядел все вокруг, пытаясь решить, что делать. Он мог бы перепрыгнуть через столбы, но, возможно, стержни были датчиками воздуха. Он мог бы бросить маленький камешек или немного песка между двумя стойками и посмотреть, что произойдет, но это могло бы быть похоже на то, чтобы стоять перед пулеметом. Он мог бы просто пройти сквозь него, как будто столбов не существовало, но это могло бы возыметь тот же эффект, что и прерывание Чиуна во время его мыльных опер.


Пока Римо обдумывал ситуацию, Чиун сидел за первым периметром, наблюдая за успехами своего стажера. Он увидел, что Римо готовится перепрыгнуть загадочное препятствие. Мудрый выбор, подумал он. Потому что в глазах более старшего и проницательного Мастера сцена выглядела иначе. Чиун не только увидел стойки, отстоящие друг от друга на три метра, но и увидел пересекающиеся световые узоры инфракрасного лазерного излучения. Он видел не только грузовики и рабочих, но также стрелковое оружие, сложенное в тени под кузовами грузовиков, и армейские ботинки со шнуровкой, которые торчали из низов комбинезонов их механиков.


Римо не подумал проверить, нет ли лучей инфракрасного света, которые прыгали от столба к столбу по всей линии второго периметра, когда он оторвал правую ногу от земли. Простым движением мышц левой ноги он оторвался от песка и поплыл по воздуху.


Но прыжок был неправильным. Чиун видел это. Вместо простого прыжка вверх, Римо слегка продвинулся вперед, в результате чего его левая нога подняла небольшое облачко песка над лучами тусклого красного света как раз перед тем, как он оторвался от земли.


Единственным звуком было щебетание птицы. Единственным движением, помимо беззвучной посадки Римо, был бесшумный взлет Чиуна.


Нефтеперерабатывающий завод ожил. Записанный сигнал щебечущей птицы заставил рабочих разбежаться. Внезапно с высоких башен нефтеперерабатывающего завода включились четыре мощных инфракрасных прожектора, залив всю территорию жутким кровавым сиянием. Римо был выделен из пейзажа, как муравей из миски с ванильным пудингом.


Но только на секунду. Затем он тронулся с места, так что все прожекторы увидели, как перед тем, как шесть гидравлических подъемников подняли свои установленные пистолеты-пулеметы пятидесяти калибров на высоту полуметра над песком, появился крошечный азиат в золотистом кимоно, который, казалось, плыл по песку к ним.


Орудия начали стрелять в соответствии со своими автоматизированными системами предварительной подачи. Когда на пятидесятых над песком просвистели линии перекрестного огня, Римо услышал голос Чиуна, перекрикивающий звуки: "Крылья голубя", - и внезапно он оказался в воздухе.


"Крылья голубя" были основаны на представлении о том, что белая птица мира всегда может взлететь над любым конфликтом, тем самым избегая травм. У Римо техника была другой, но результат был тот же. Когда были выпущены первые пули, мозг Римо зарегистрировал мощность и характер огня, затем он двигался в идеальной синхронизации с оружием, так что его ноги всегда были выше того места, куда в любой момент летел свинец.


В конце одного из беговых кругов на букву "L" Римо услышал, как голос его Учителя приказал: "Ложись". Римо соскользнул на землю так же легко, как перышко, парящее над землей.


Рядом с ним лежал Чиун.


"Привет, - сказал Римо, - что такой приятный человек, как ты, делает в таком месте, как это?"


"Делаю все возможное для твоего зрения", - ответил Чиун, - "хотя я не понимаю, почему я беспокоюсь. Ты не только слеп, но и плохо прыгаешь. Даже низшие полевые животные могут прыгать. От тебя я просто ожидаю компетентности. Теперь я вижу, что это слишком ".


Римо уткнулся лицом в песок, когда пуля просвистела в четверти дюйма над его головой.


"Откуда мне было знать, что это инфракрасная ограда?" - спросил он.


"У тебя есть глаза, не так ли? Ошибочно принимать материальное окружение за истинную реальность - все равно что принимать шута за своего сына. Мы оба совершали ошибки".


Пока эти двое болтали ничком, команда мужчин сняла брезентовые чехлы с трюмов самосвалов. Водители подняли механизмы прицепа, чтобы лучше видеть происходящее. В трюме каждого грузовика находилась машина, похожая на ракетную установку, прикрепленную к телевизионной камере. Все двенадцать грузовиков подняли свой полезный груз на максимальную высоту, затем мужчины покинули кабины и брезентовые чехлы и побежали к щели-траншее.


Пулемет перестал стрелять, и внезапно наступила тишина.


"О-о", - сказал Римо, когда резкое эхо пулемета затихло вдали. "Что теперь?"


"Не спрашивай меня, - сказал Чиун, - потому что я мелочный. Всего лишь второстепенный по сравнению с твоими собственными удивительными способностями. О Дивный, почему бы тебе не встать и не выяснить? Просто игнорируй мое низменное, мелкое, тривиальное "я" и снова резко вскочи на ноги ".


"Ладно, ладно, прости", - сказал Римо. "Видишь? Я извинился. А теперь, если ты не возражаешь, я ухожу отсюда".


"Почему я должен возражать?" сказал Чиун. "Я имею лишь второстепенное значение".


"Я сказал, что сожалею", - сказал Римо, который был на ногах и бежал.


Внезапно ближайший к бегущей фигуре американца самосвал загудел, и четырехфутовый ревущий снаряд полетел вслед за Римо. Вернувшись в грузовик, телевизионная камера подняла и сфокусировала на нем свое чувствительное тепловое оборудование.


Римо начал двигаться зигзагом, но камера последовала за ним, и ракета тоже начала двигаться зигзагом, освещая местность оранжевым пламенем.


Ага, подумал Римо, набирая скорость и разворачиваясь, так это буксировочное устройство. Смит рассказал ему об американском оружии с телевизионным управлением во время разбора полетов несколько лет назад. Только он не упомянул, что теперь ими пользуются израильтяне. Римо подумывал направить ракету обратно в Содом, но он не хотел, чтобы взорвались пригороды, поэтому он снова развернулся, на этот раз направляясь прямо к первому самосвалу.


Но ему нужно было перебраться через забор из колючей проволоки третьего периметра. Когда Римо перепрыгнул через первый ряд изогнутого заостренного металла, снаряд пролетел в двадцати пяти футах позади него.


Занимая второй ряд, Римо слышал только рев ракеты и надеялся, что эти прыжки не слишком снижают его скорость.


Когда он пролетал над третьим, воздушный конус, скопившийся перед наконечником ракеты, прижался к спине Римо.


Набрав последнюю скорость, Римо побежал прямо на пусковую установку TOW. Любому израильтянину показалось, что он вот-вот окажется зажатым между грузовиком и зарядом взрывчатки.


В последний момент Римо понизил температуру своего тела до такой степени, что для него не существовало никаких тепловых устройств, и упал на песок.


Первый самосвал взорвался шаром оранжево-черного пламени, разбрасывая металл, пластик и мусор по территории завода и в пустыню на многие мили вокруг.


Солдаты серного завода, которые были очень заняты тем, чтобы огонь не перекинулся на другое оружие, назвали это чудом. Израильские военные, которые прочесывали пустыню в поисках любых признаков вражеских коммандос или обугленных тел, назвали это безумием. Йоэль Забари и Точала Делит, которых разбудили ото сна и которые были так близки к объявлению полной военной тревоги, нашли для этого несколько очень отборных слов. И Чиун, который ждал среди обломков за первым ограждением по периметру, когда Римо подбежал с самодовольной ухмылкой на лице всего через несколько секунд после взрыва, тоже нашел для этого подходящее слово.


Слово было "мусор".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Темный силуэт бесшумно двигался по израильскому ночному небу. Он прилетел со стороны Иордании, низкий и смертоносный. Не похож на реактивный самолет, который посылал звуковые предупреждения еще до того, как пересек границу. Не похож на истребитель "Фантом", который был бы немедленно сбит израильской пограничной службой.


Нет, он прилетел как тихий ветер, потому что это был транспортный планер. Беззвучный, летящий слишком низко для радаров, выкрашенный в черный цвет, чтобы слиться с ночным небом пустыни, он невидимо переместился в Негев.


Абуликта Морока Башмар расхаживал перед своими людьми, одетый в антирадарный пластилиновый костюм для подводного плавания со специально изготовленными антирадарными пластилиновыми медалями, прикрепленными к его груди.


"Настал момент", - сказал он по-английски трем мужчинам, выстроившимся в ряд у двери глайдера в костюмах для подводного плавания и парашютах. "Пока израильские патрули нас не обнаружили. Мы спустимся с парашютом в их Мертвое море, убьем как можно больше из них, затем вплавь вернемся в Иордан и вернемся на наши собственные земли ".


Трое мужчин улыбнулись, уверенные в репутации Башмара как храбреца, репутации, которую он приобрел после того, как привел пятьдесят ливийских террористов в неохраняемое здание израильской школы и устроил резню восьмидесяти трем ученикам и тридцати семи учителям внутри. Мужчины были уверены, что эта миссия принесет такое же удовлетворение. Один из мужчин был чернокожим, специальным коммандос, завербованным из Уганды.


Башмар поднял руку. "Бросьте наше оборудование ... сейчас же". Его рука рубанула воздух, и чернокожий коммандос, ближайший к открытой двери, вытолкнул пластиковый контейнер с подводным снаряжением наружу.


"Теперь мы уходим", - крикнул Башмар, вываливаясь из двери глайдера, прижимая к груди пластиковый автомат. Трое других последовали за ним, и вскоре четыре темные фигуры и один темный предмет стремительно падали в израильском ночном небе.


Сначала раскрылся темный шелковый парашют для снаряжения, а затем каждый мужчина потянул за свой разрывной шнур. Разум каждого мужчины был полон видений насилия, которое они сотворят, и награды, которую они получат по возвращении домой в Ливию и Уганду.


Мозг Башмара думал о достойном военном приеме и повышении, которое он получит. Трудная часть была позади. Они проникли в Иорданию, пересекли границу Израиля, теперь все, что им оставалось сделать, это устроить резню и уйти.


Зава Файфер дремала в джипе, когда услышала взрыв, доносящийся со стороны Мертвого моря.


Подводное снаряжение коммандос попало в воду с самой высокой плотностью воды в мире с высоты трех тысяч футов, и в результате раздался хлопок, сравнимый со звуком взрыва гранаты.


Первый взрыв разбудил ее. Следующие четыре заставили ее схватиться за ключи от машины и развернуть джип в направлении берега.


Башмар и его войска подпрыгивали, как пробки, на поверхности воды, загустевшей от соли.


Когда Зава прибыла к Мертвому морю, темная фигура била двух других темных фигур темным резиновым ластом.


"Идиоты! Дураки!" - говорила фигура на английском с акцентом. "Вы бесполезны. Почему вы не сказали мне, что мы не можем плавать в этом? Нам придется плыть обратно к Иордану".


"Я думал, он знал", - сказала одна фигура, указывая на другую.


"Я думал, он знал", - сказал другой, указывая назад.


Зава, как только услышала арабский акцент, потянулась за автоматическим пистолетом "Маузер", который она хранила под приборной панелью в специально замаскированной кобуре. Но как только она коснулась его, твердый, круглый металлический стержень впился ей в затылок, сопровождаемый низким смехом.


"Командир", - произнес высокий голос позади нее, - "У меня есть для нас женщина".


Башмар бросил акваланг и попытался разглядеть в темноте солдата из Уганды. Он вышел вперед, сопровождаемый двумя другими ливийцами, пока не оказался рядом с серым джипом.


"Я убиваю эту суку от твоего имени", - произнес голос за спиной Завы. "Она узнает, что умирает от рук..."


"Подожди", - сказал Башмар.


Все это время Зава оставалась неподвижной, ее сидящий торс выгнулся дугой, груди выпятились вперед. Башмар полностью обозрел ее глубокую расщелину и набухшие бока круглых грудей.


"О, хо", - сказал он, наклоняясь, чтобы погладить одну темную, гладкую ногу.


Зава попыталась отодвинуться, но твердый металл на задней части ее шеи не поддавался. "Шевельнись или закричи, и я отрежу тебе голову", - сказал Башмар.


Башмар провел другой рукой по плечу Завы. "Это будет наша первая жертва за ночь", - сказал он, снимая с головы резиновый колпак. Двое позади него последовали его примеру. Дыхание Завы стало глубже, отчего вид на ее рубашку стал еще более соблазнительным. Она почувствовала, как ствол пистолета отодвинулся от ее шеи, а затем услышала, как солдат позади нее раздевается.


"Но сначала, - сказал Башмар, глядя на ее грудь, - ты почувствуешь силу арабского тела и мощь арабского ума. Ты станешь свидетелем превосходства нашей культуры".


"Наш тоже. Африка", - произнес голос позади нее. "Я полковник".


Башмар сорвал с Завы рубашку.


Его люди выглядели так, словно были на грани аплодисментов. Мужчина за шеей Завы наклонился над ее плечом, чтобы посмотреть. Зава закрыла глаза и попыталась сдержать слезы.


Башмар вытащил автоматический пистолет с глушителем из пластикового пакета, затем сунул его Заве под левую грудь, толкая ее назад через два передних сиденья. Стандартная ручка переключения передач впилась ей в поясницу. Зава прикусила губу, ее разум наполнился унижением и ненавистью.


Внезапно пистолет, который был у нее на шее, оказался у нее под подбородком, и две пары рук схватили ее за ноги. Она попыталась закричать, но в ее открытый рот был засунут резиновый головной убор.


"Во славу борьбы арабского мира за свободу. И Африки", - сказал Башмар, который затем расстегнул молнию на штанах своего костюма для подводного плавания. Зава почувствовала, как дуло пистолета расстегивает пуговицы ее юбки. Единственными звуками, которые она могла тогда слышать, был скрип резины, когда она стискивала зубы, шум в голове и расстегивание пуговиц.


Желтая дымка заволокла ее зрение, когда ствол пистолета еще плотнее прижался к ее горлу. Она почувствовала, как теплый ночной воздух коснулся ее обнаженной промежности. Она попыталась вырваться, но ее ноги все еще были крепко зажаты. Последнее, что она услышала перед тем, как закричать, были сорванные с нее трусики.


Сначала она подумала, что крик был ее собственным, но затем почувствовала, что вонючая резина головного убора все еще у нее во рту. Внезапно давление под ее подбородком исчезло, и она услышала короткий треск автоматной очереди с глушителем. Она обнаружила, что может сидеть, поэтому она села и увидела террориста на коленях, уставившегося на то место, где должны были быть его руки. Вместо этого на концах его рук были две струйки крови, которые испачкали правую ногу Завы.


Зава обнаружила, что ее левая нога также была свободна, поскольку у другого террориста были заняты руки, пытаясь удержать внутреннюю часть шеи от выливания крови.


Она увидела, как желтое пятно скользнуло между двумя мужчинами, затем пронеслось мимо растерянного Абуликты Мороки Башмара, который стоял со спущенными резиновыми штанами.


Зава быстро сунула руку под приборную панель джипа, схватила свой маузер и выстрелила Башмару между ног. Нижняя часть живота арабского командира взорвалась, выворачивая его вперед и назад. На лице Башмара отразилось зарождающееся осознание собственной смертности, когда он рухнул на мокрый песок.


Наступила тишина. Зава неуверенно обернулся и увидел четвертого террориста, или то, что от него осталось, поскольку угандийскому полковнику каким-то образом удалось приставить свой автомат к собственному носу и выстрелить.


Она вытащила изо рта резиновый кляп и посмотрела поверх лобового стекла. Римо и Чиун стояли перед джипом. Чиун скрестил руки на груди, глубоко засунув ладони в рукава своего золотистого кимоно. Римо небрежно облокотился на капот, дуя на ногти левой руки.


Зава Файфер завернулась в порванную юбку, затем откинулась на сиденье водителя и присвистнула.


"С возвращением", - сказала она.


Зава довольно долго хранила молчание, пока Римо ехал обратно в Тель-Авив. Наконец, она пошевелилась, съежившись на заднем сиденье, и сказала: "Ты прав".


"Конечно", - сказал Чиун.


"Я думала о том, что ты сказал раньше, - продолжала Зава, не слыша заявления Чиуна, - и ты прав".


Они сами избавились от тел, эта операция состояла из лопаты, нескольких камней и большой насыпи песка, и они находились за много миль от Мертвого моря.


- Я тоже думал о том, что ты сказал, Чиун, - вмешался Римо, - И ты прав. Никто не должен заполнять свою вселенную гамбургерами, иначе звездолету "Энтерпрайз" пришлось бы заправляться кетчупом ".


"Не обращайте внимания на мусор, юная леди", - сказал Чиун, поворачиваясь на своем сиденье туда, где Зава уютно устроилась на одеяле сзади. "Он недостаточно мудр, чтобы откликнуться на мудрость синанджу".


"Челнок на луке и маринованных огурцах", - сказал Римо.


"Однако, - продолжал Чиун, - твоего осознания истины недостаточно. А извинения ни к чему хорошему не приведут".


"Почему?" - спросила Зава. "Что я наделала?"


"Ужасная вещь, которую ты сделал с тем человеком там, сзади. Позор".


Зава села, ее глаза блестели, ее атака за несколько мгновений до этого была неважной. "Что! Ты удивлен, что я убил его? Что я застрелил его отвратительное арабское тело?"


"Нет", - спокойно ответил Чиун. "Но застрелить его? Есть неправильный способ убийства, и потом, есть синанджу. Я разочарован. Ты подавал большие надежды. Зачем разрушать его из пистолета?"


Зава отступила. "И он говорит мне о здравом смысле", - тихо сказала она. Она на мгновение посмотрела на пустыню, затем продолжила: "Знаешь, ты все еще прав. Почему бы не убить его моими руками? Оружие только обесценивает то, чего мы достигли на этой земле своими руками ".


Чиун кивнул, и Римо наклонился к нему.


"Не сейчас, Чиун", - прошептал он. "Оставь ее в покое. Сейчас не время".


"Сейчас самое подходящее время", - ответил Чиун. "Продолжай".


Зава все еще смотрела на пески. "Это мой дом", - сказала она. "Это земля моего отца. Он работал на этой земле, сражался за эту землю и строил эту землю. И это убило его. Сначала внутри, сражаясь с тем, что превратилось в работу по пять дней в неделю. Ты не знаешь, каково это - каждую неделю прощаться со своей семьей в последний раз ".


Римо вывернул руль, чтобы остановиться у обочины. - Продолжай ехать, - проинструктировал Чиун.


"Это было то, что уничтожило мою мать. Моя мать, - на мгновение вспомнила Зава, - она была очень сильной женщиной. Ее единственной ошибкой было то, что она любила моего отца больше, чем Израиль. Когда его разнесло на части танком российского производства, от нее осталась лишь пустая оболочка. Они даже не смогли найти достаточно его останков, чтобы заполнить конверт. Она умерла три месяца спустя ".


Зава внезапно рассмеялась, пронзительно, почти истерично. "Я даже не знаю, почему я тебе это рассказываю. Ты же знаешь, что это все секретная информация".


Ни Чиун, ни Римо не ответили.


Зава перестала улыбаться и уставилась в потолок джипа: "Мой жених, будучи всего лишь ребенком, работал в подвале, делая бомбы. Я потеряла его в прошлом месяце, когда взорвалась бомба террористов. Моя семья и я всегда оказывались не в том месте не в то время. Все, кого я когда-либо любила, были уничтожены бомбой, и я посвящаю свою жизнь защите..." Зава остановилась, не закончив предложение. "Я-я сожалею. Я слишком много болтал".


Римо посмотрел в зеркало заднего вида. Он увидел глаза Завы. Пустые глаза. Без слез, без боли, без призраков. Это были глаза профессионала. Никаких ожиданий, никаких мечтаний, никаких надежд. Это были его собственные глаза.


"Тебе не нужно беспокоиться о бомбах", - сказал Римо, пытаясь успокоить ее. "Они в безопасности".


"Что вы, американцы, знаете?" Зава внезапно вспыхнула. "Каждые двадцать лет у вас война, вы сражаетесь на чужой земле, а потом сидите в своих мягких креслах и говорите о том, как это было ужасно. Но война - это наш образ жизни. Не просто существование. Жизнь. Выживание. Нас превосходят численностью три к одному, сражения ведутся здесь, на нашей земле, и умирают наши братья. Я бы убил всех, если бы это просто закончилось ".


Едва контролируемый голос Завы загремел в тишине. Ее глаза опустились, а лицо расслабилось. Ее речь была страстной, но без какой-либо настоящей страсти. Реальность выдавила из нее страсть.


Чиун повернулся к ней. "Ты расстроена. А теперь ложись и спи".


Она сделала это без жалоб. Чиун положил свои тонкие желтые руки ей на лоб: "А теперь спи. Помни, рая нет ни на востоке, ни на западе. Ищи путь, которым ты пришла. Это внутри вас".


Римо ехал по плоской сельской местности, представляя всю невидимую смерть вокруг себя. Он проезжал через высокие пики Северного Негева. Он проезжал мимо похожих на луну кратеров в скалах. Он проехал мимо указателей с надписью Хамекеш-Хагодол - Большой кратер. Он миновал огромную пропасть, которая сияла розовым, пурпурным и желтым в лунном свете. Нога Римо нажала на акселератор.


"Ты ведешь машину так же, как прыгаешь", - сказал Чиун. "Плохо".


- Она спит? - спросил Римо.


"Я потратил последние десять минут, чтобы не дать ей уснуть?"


Римо некоторое время ехал дальше, размышляя о последнем заявлении Завы. "Я бы убил всех, если бы это просто закончилось". Он решил не выпускать ее из виду. Он снова повернулся к Чиуну.


"Настоящая женщина", - сказал он, указывая на спящую Заву.


"Мудрая юная леди", - сказал Чиун. "Я бы тоже расстроился, если бы убил кого-нибудь из пистолета".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Это было нелегко. Это никогда не было легко, и на это ушло много времени. Но человек знал, что скоро это закончится, и, как и все остальное, все хорошее стоило того, чтобы подождать. И работая ради, и планируя ради, и страдая ради, и убивая ради.


Худощавый мужчина среднего роста вышел из ванной, голый, после того, как тщательно вытер унитаз и вымыл руки. Направляясь к шкафу, он вытер руки и толстые запястья. Мужчина остановился перед зеркалом в полный рост.


Неплохо, подумал он. Все его тело выглядело моложе своих лет. Подтяжка лица сотворила чудеса, приподняв его скулы и разгладив жестокие морщины вокруг карих глаз и тонкого рта. Да, и физические упражнения сохранили его тело подтянутым, ноги и руки сильными, а осанку правильной. Как и подобало человеку, который раньше был майором Хорстом Сосуд в нацистском СС.


Человек, который когда-то был Хорстом Сосуд, одетый, думающий обо всех старых добрых временах на Родине. В Германии были ключевые, высокопоставленные должности для умных, образованных, утонченных. Его нынешнее положение в израильском правительстве доказывало это. Опытом и компетентностью всегда восхищались, даже в рядах язычников. Конечно, они понятия не имели о том, кем он был на самом деле и кем он был раньше.


Человек, который был самым молодым нацистским офицером, занимавшим руководящий пост во время Второй мировой войны, проверил свою полную форму.


Предпоследнее, что он сделал перед тем, как покинуть комнату, - повесил Чай на цепочке себе на шею. Последнее, что он сделал, это плюнул на еврейский символ жизни.


Худой мужчина с толстыми запястьями поехал на своем джипе к югу от Тель-Авива в маленький городок под названием Реховат. Там он нашел большое плоское серое здание и заехал на парковку. Он вышел из своего джипа и зашел внутрь.


Мужчина с отвращением зашагал по выложенному плиткой коридору подвала. По его гордому, прямому телу струился пот. Он вспомнил, как маршировал по коридорам из мрамора и шелка, прохладным немецкой осенью 1943 года. Он собирался впервые встретиться со спасителем Германии. Он наносил свой первый из многих визитов величайшему человеку, самому блестящему тактику, самому прекрасному лидеру, которого когда-либо видел мир.


Именно для этого лидера он сейчас скользил своими израильскими военными ботинками по неполированной плитке. Его аккуратно причесанная голова проходила всего в нескольких дюймах под матовой акустической плиткой. Серые шлакоблоки, из которых были сложены стены, только заставляли человека, который был Хорстом Сосуд, еще больше тосковать по великолепным картинам, пышным коврам и вычурным перилам, которыми он восхищался в юности. Они подходили только величайшим.


Человек, который был Хорстом Сосуд, думал, что окружающая среда всегда соответствовала расе. Неудивительно, что евреи жили в пустыне. Он перестал думать о прошлом, проходя мимо закрытых деревянных дверей. Он улыбнулся, услышав молодые голоса, доносящиеся сквозь щели в стене и из-под дверей. Отбросы. Смейся, пока можешь.


Человек, который был Хорстом Сосуд, думал о будущем. О мире, погруженном в черный распад. О нациях хаоса. О земле под его ногами, замененной искореженными радиоактивными отходами, и ему хотелось смеяться от счастья.


Он нашел комнату, которую искал всю дорогу вниз справа. Человек, который был Хорстом Сосуд, открыл дверь и вошел. Он стоял в длинной комнате, заполненной лабораторными столами, на которых были полки с химическим оборудованием. У каждого стола была раковина на каждом конце и эти полки, которые тянулись через середину стола.


За столом, самым дальним от того места, где он стоял, сидел другой мужчина, засунув голову в одну из этих раковин.


Человека, который раньше был Фрицем Барбером, выворачивало наизнанку. Все, что можно было увидеть от него в данный момент, это его грязный, в крапинку лабораторный халат и две его руки, покрытые старческими пятнами, вцепившиеся в края раковины.


Человек, который был Хорстом Виссером, громко щелкнул каблуками в пустой комнате. Человека, который был Фрицем Барбером, продолжало тошнить. На столах были разложены хирургические инструменты: острый скальпель, несколько резиновых перчаток и металлический зонд. Рядом с операционными материалами стояли лотки, в которых, по-видимому, находились остатки эмбриона свиньи.


"Я не могу этого вынести", - сказал человек, который раньше был Фрицем Барбером, когда он вылез из раковины и тяжело сел на пол. Это был толстый, лысеющий мужчина, на лице которого были пятна от вчерашнего ужина. Несколько маленьких жидких зеленых пятнышек усеяли его подбородок.


"Нас слушают?" - спросил на иврите человек, который был Хорстом Сосудом.


"Нет, нет, конечно, нет", - сказал толстяк на полу, на чьем учительском бейджике было написано "доктор Мойше Гаван".


"Тогда говори по-немецки!" - резко выплюнул худощавый мужчина. "и вставай, когда в комнату входит вышестоящий офицер!"


"Да, о, да", - прохрипел толстяк, неуклюже поднимаясь на ноги и зеленея. Он был невысокого роста, с седыми волосами, совсем не похожими на Фрица-Парикмахера тридцатилетней давности. Но теперь он был доктором Мойше Гаваном, преподавателем биологии в Институте науки Вейцмана. Теперь он учил евреев, как разделять плодных свиней, и какая болезнь может привести к тому, что вы задохнетесь в собственных отходах, и как отличать девочек от мальчиков. Времена изменились.


"Хайль Гитлер", - тихо сказал толстяк, отдавая честь.


"Хайль Гитлер", - последовал четкий ответ. "Что все это значит?"


"Вскрытия", - толстяк слабо улыбнулся, - "Я не создан для такого рода работы. Я был физиком в Отечестве. Что я знаю о дождевых червях и раках, и лягушках, и..." Он снова начал зеленеть.


"Ты будешь делать то, что тебе сказано", - сказал худой мужчина, выходя вперед, - "У меня нет времени на твои мелкие жалобы. Оно у тебя есть?"


Толстяк выпрямился, насколько мог, и кивнул. Он все еще едва доставал худому мужчине до плеч. "Да, конечно. Вот почему я здесь. Я должен был привести в порядок работу своих студентов, но..." Толстяк побагровел.


"Достаточно", - сказал человек, который был Хорстом Сосудом. "Принесите мне устройство. У меня нет времени на всю ночь".


"Да, да, да", - сказал толстяк, затем прошаркал к своему столу через комнату. Человек, у которого не было целой ночи, без эмоций уставился на аккуратно вырезанный и разделанный на четвертинки эмбриональный поросенок. Его рука переместилась за спину, чтобы нащупать скальпель неподалеку. Когда он услышал, что затрудненное дыхание толстяка приближается, он взял хирургический нож и сунул его в рукав.


Человек, который теперь был доктором Мойше Гаваном, держал в руках маленькую черную коробочку размером с книгу в мягкой обложке. Он нес его так, словно нес королевскую особу, и его пухлое лицо расплылось в гордой усмешке. Толстяк протянул коробку мужчине повыше.


"Это он?" - спросил мужчина повыше.


"Да", - последовал хриплый ответ. "Это самое маленькое, что я смог достать, но все же, как только оно будет должным образом прикреплено, оно может взорвать ядерную бомбу либо с помощью радиосигнала, либо с помощью устройства синхронизации, которое вы видите сбоку. Он переопределяет все другие средства контроля безопасности. Включите его. Его нельзя отключить ".


Человек, который был Хорстом Сосудом, медленно взял маленькое устройство из рук учителя.


"Не нужно быть таким нежным", - сказал толстяк. "Это твердое состояние".


"Я не нежный", - вспыхнул худощавый мужчина. "Я осторожный". Он осмотрел коробку со всех сторон. "Значит, этого хватит, а?"


"Да", - ответил толстяк.


Тридцать лет планирования. Тридцать лет очень осторожных ходов и контрдвижений. Тридцать лет подражания и лжи. Теперь все это смешалось внутри человека, который был Хорстом Сосуд. Скоро он снова сможет стать Сосудом Хорста. Пусть даже всего на несколько минут.


"Хорошо", - сказал он. "Вы хорошо поработали. Теперь наш план может быть реализован без промедления".


"Извините меня", - начал толстяк, подходя ближе, "но что мне делать, пока я не получу сигнал уходить? Я понимаю, почему остальных пришлось убить, но я выполнил свою работу. Оба других потеряли свою решимость, но я остался до конца. Я выполнил свою работу. Я гарантирую это. Итак, я должен остаться? Я должен продолжать учить эту мразь? Могу я не идти сейчас?"


Человек, который был Хорстом Сосуд, посмотрел вниз, но он не увидел человека, который был Фрицем Барбером. Это был не Фриц Барбер. Фриц был умен, он не был нытиком. Он не был жалобщиком. Он не был трусом, беглецом. Этот толстяк не был немцем. Этим человеком был Мойше Гаван. Этот человек - еврей.


Худой мужчина улыбнулся. "Если ты уйдешь сейчас, это вызовет подозрения. Не волнуйся, старый друг, как только завершающая фаза нашего плана будет приведена в действие, ты получишь условленный сигнал. Теперь я должен идти и подготовиться к этому великолепному моменту ".


"Я понимаю", - пробормотал толстяк.


Человек, который был Хорстом Виссером, вытянулся по стойке смирно и вытянул руку в нацистском приветствии. "Хайль Гитлер", - сказал он.


Толстяк попытался отвести взгляд от вскрытий, разложенных на столе, а также от взгляда самого худого. Он ответил на приветствие. Когда рот Гэвана открылся, чтобы повторить "Хайль Гитлер", человек, который был Хорстом Вэсселом, вложил скальпель в его поднятую руку и провел им по груди толстяка.


Слова учителя застряли у него в горле, блокируя любую тревогу, которую он мог бы вызвать, и его глаза широко распахнулись. Его рука опустилась примерно до уровня глаз, ноги дважды дрогнули, а затем он упал вперед, кровь уже растекалась по его груди.


Человек, который был Хорстом Сосудом, опустился на одно колено, затем глубоко погрузил скользкий от крови скальпель в заднюю часть шеи толстяка. Тело учителя дернулось в последний раз. Худой мужчина поднялся.


Человек, который был Фрицем Барбером, уже тогда проявлял отвратительную тенденцию к ослаблению, подумал худой человек. Я должен был распознать это раньше. Но теперь больше никаких проблем. Скоро это произойдет. Скоро призрак Гитлера будет удовлетворен. Скоро евреи будут мертвы. Все они.


И если бы некоторым арабам тоже пришлось умереть, то так бы и было. Это должно было быть. Его цель была слишком велика, чтобы пытаться избежать уничтожения других, кроме евреев.


Человек, который был самым молодым офицером СС по званию, начал натягивать пару резиновых перчаток.


Прежде чем я смогу привести в действие последнюю часть плана, подумал он, я должен избавиться от американских агентов.


Затем худой мужчина отправился на поиски хирургической пилы среди лабораторного оборудования.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Зава проснулась от самого ужасного грохота, который она слышала с тех пор, как рядом с ее кибуцем разбился реактивный самолет, когда она была ребенком.


Она подскочила на все еще движущемся джипе и закричала: "Что это? Мы сбили овцу? Ты переехал индейку?"


Чиун повернулся к Римо. "В чем дело? Неужели твое ужасное вождение, сравнимое только с твоей ужасной прыгучестью, уничтожило еще одно живое существо?"


"Нет, маленький отец. Она говорит о тебе".


Чиун повернулся к Заве. "Что это было, что вы слышали, юная леди?" мягко спросил он.


"Ужасный пронзительный визг. От него у меня по спине пробежали мурашки. Оооо, это было ужасно".


"Вот, видишь", - объявил Чиун. "Это не мог быть я, потому что я пел прекрасную корейскую песню, которая убаюкивала тебя во сне, Скажи правду, разве тебя это не убаюкивало?"


"Чиун", - сказал Римо, - "она говорит о твоем пении. Я думал, что каждый армейский патруль и волчья стая в радиусе двадцати миль будут на нас в любую минуту".


"Что ты знаешь о затишье?" - спросил Чиун. "Просто веди машину, мусорщик".


"Ехать?" спросила Зава. "Я что, спала? О, дорогой, где мы?"


"Не бойся", - сказал Чиун. "Мы находимся в стране Ирода Чудесного, Израиле, на планете земля".


"Но где?" она настаивала.


"Карта говорит, что мы только что въехали в Латрун", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказала Зава. "Я боялась, что мы это пропустили. Следите за поворотом в сторону Реховата. Я забыл сказать тебе, что нам удалось выйти на след людей, которые пытались убить тебя. Они работали в Научном институте Вейцмана."


Когда троица прибыла, им удалось найти комнаты палестинцев, не спрашивая. Сами комнаты были невпечатляющими, безлюдными и не загроможденными подсказками. Каждый из них представлял собой небольшую квадратную камеру из шлакоблоков, в которой стояли деревянный стол, переносной деревянный шкаф, деревянный стул и деревянная койка, покрытая брезентом.


"Мои люди уже тщательно осмотрели комнаты, - сказала Зава, - но они не смогли найти ничего, что привело бы нас к начальству".


Чиун вышел в холл, пока Римо расхаживал взад-вперед по последней комнате, наконец остановившись у деревянного стола. Там он взял в руки учебник колледжа.


"Эти ребята работали здесь или ходили на занятия?"


"Вообще-то, и то, и другое", - ответила Зава. "Их работа хранителем ограничивала время занятий, но им удалось присутствовать на нескольких занятиях. Почему?"


"Ничего, на самом деле. Просто учебник биологии не входил в мои представления об арабском бестселлере, вот и все. Я думаю, что это и есть эта книга ".


Внезапно в дверях появился Чиун, в каждой его руке было по книге.


"Что ты делаешь?" Спросил Римо.


"Работаю", - был ответ. "Что ты делаешь?"


"Э-э, ничего", - сказал Римо.


"Совершенно верно", - сказал Чиун, бросая две книги на пол. "Пока вы двое сравнивали съеденные вами гамбургеры, я выполнил вашу работу. Теперь смотрите".


Римо посмотрел на книги на полу. "Действительно аккуратно, папочка. Они очень милые, но я не думаю, что институт разрешит тебе их взять. Почему бы не сходить в кафетерий? Они могли бы позволить тебе взять что-нибудь оттуда ".


"Ты слеп", - сказал Чиун. "Ты всего лишь смотришь. Я сказал тебе видеть".


"Подожди минутку", - сказала Зава, вставая на колени. "Эти книги принесли из двух других комнат?"


"Совершенно верно", - сказал Чиун. "Вы уверены, что у вас нет родственников в Корее?"


Римо в замешательстве оглядел комнату. "Кто-нибудь, скажите мне, что происходит?"


Зава подошла к письменному столу. "Смотри, Римо", - сказала она, поднимая лежавший там учебник по биологии. "Он такой же, как другие. Видишь?"


"Ты тоже, да? Ладно, я уже понял. Ну и что?"


"Это связь. Все три палестинца каждую неделю посещали один и тот же урок с одним и тем же учителем".


"Может быть, троюродная сестра?" Чиун обратился к Заве. "Немного тренировки, и ты могла бы далеко продвинуться".


Римо бросил на Чиуна злобный взгляд, затем опустился на колени и раскрыл книгу. На внутренней стороне обложки было нацарапано несколько слов на иврите.


"Вот", - сказал он. "Что здесь написано?"


"Биология", - прочитала Зава. "Комната В-27. Учитель, доктор Мойше Гаван".


Римо захлопнул книгу и бросил ее на пол к остальным.


"Что ж, давайте просто навестим доктора Гэвана".


Все трое двинулись по коридору Института Вейцмана к комнате В-27, которая располагалась в подвале справа внизу.


Ранним утром район гудел от активности. Мимо группы пробежало много людей, большинство из них старше, чем ожидал Римо, и одетых в форму. Большинство молодых имели болезненный вид, их выражения варьировались от мрачного до зеленого.


"Мы пришли во время противопожарных учений или что-то в этом роде?" Римо спросил Заву.


"Это не пожарные", - прошептала она. "Это полиция".


Римо увидел большую толпу у комнаты В-27, сопровождаемую сильной вонью. Он легко узнал ее. Она следовала за ним повсюду. Зловоние смерти. "Оставайтесь здесь", - проинструктировал он Чиуна и Заву. "Я посмотрю, что происходит".


"Здесь пахнет свининой", - сказал Чиун. "Я собираюсь подождать в машине. Скажи это Римо", - закончил он, жестом приглашая Заву продолжать.


Римо пробрался сквозь толпу учителей и студентов и теперь стоял плечом к плечу с дородным полицейским. Полицейский повернулся к нему и что-то невежливо сказал на гортанном иврите. Римо ответил по-корейски что-то о матери полицейского и верблюжьих ногах. Полицейский сказал что-то еще, и Римо собирался ответить на более универсальном языке, когда Зава появилась рядом с ним, размахивая карточкой перед носом полицейского и говоря успокаивающим тоном. Полицейский поднял руку, и они вдвоем прошли внутрь.


Зава и Римо остановились прямо перед дверью комнаты В-27, потому что, если бы они двинулись дальше, у них были бы все ноги в крови.


Кафельный пол был полностью покрыт ковром крови. В самом центре комнаты была изображена окровавленная свастика, собранная из пухлых конечностей того, что когда-то было человеком. Повсюду вокруг него были подносы с препарированными эмбрионами свиней.


"Некоторые люди просто не могут оставить свою работу в офисе", - сказал Римо.


Зава вышла из комнаты.


Римо присмотрелся повнимательнее, пока не увидел маленькую идентификационную карточку, приколотую к верхней правой части свастики из плоти. На ней было написано: "Доктор Мойхе Гаван". Гортанный голос произнес что-то на иврите позади него.


Римо повернулся лицом к полицейскому и увидел Заву, стоящую позади него. "Он хочет знать, закончили ли вы", - сказала она.


"Конечно, - сказал Римо, - пойдем".


Они снова начали пробираться сквозь толпу, Зава и израильский полицейский шли впереди и разговаривали. Римо похлопал ее по плечу.


"Спроси его, есть ли здесь телефон, которым я могу воспользоваться. Я должен доложить".


"Я тоже", - сказала Зава.


"Мы перевернем за это", - сказал Римо.


Спросила Зава, и их провели в главный офис и заверили, что линия не прослушивается. Здесь проводились многие важные правительственные эксперименты, поэтому безопасность была строгой.


Римо выиграл жеребьевку и сделал колл Смиту. Поскольку было еще очень раннее утро и в этот час телефоном пользовалось не так уж много людей, зарубежное соединение было установлено в рекордно короткие сроки, и Римо пришлось ждать всего пятнадцать минут.


Смит был свеж, но без особого энтузиазма, когда подошел к телефону, особенно когда услышал о последней смерти доктора Гэвана.


"У вас все замечательно получается", - сказал Смит. "Тела накапливаются по всему Израилю, и вы взорвали оружие стоимостью в миллион долларов ..."


"Ты слышал об этом?"


"Новости быстро распространяются по военным каналам. Это чуть не вызвало международный инцидент прямо здесь. Слава небесам, никто не знает, что вы несете ответственность. Никто не знает, не так ли?"


"Я не скажу им, если ты не хочешь".


"Итак, помимо всего этого и почти полного раскрытия твоего прикрытия, что у тебя есть?"


"Песня в моем сердце и ритме", - сказал Римо. "Послушай, Смитти, я не знаю, что здесь происходит. Это твоя работа. Ты узнаешь, что раскрыло мое прикрытие, ты выяснишь связь между всеми этими мертвыми парнями, ты найдешь мне кого-нибудь, с кем я мог бы что-то сделать ".


"Полегче, Римо, полегче", - сказал Смит. "Продолжай работать над этим, продолжай думать, и я свяжусь с тобой".


"Замечательно", - сказал Римо. "Я не могу дождаться. Сделай это быстро, и ты отправил Чиуну те записи? Если он не получит их в ближайшее время, он сделает из меня идеальный гамбургер ".


"Кассеты вышли вчера. Я ничего не знаю о гамбургерах".


"Хорошо. Увидимся".


Римо повесил трубку в кислом настроении. Продолжай думать, да? Что ж, он немного подумал и был готов показать этот ходячий ответ солнечному дереву Флориды, где он мог бы разместить все свои компьютеры.


Факты были просты. Зава Файфер уничтожила единственную зацепку, которая у него была. И куда бы она ни пошла, люди оказывались мертвыми. Она была единственной, решил Римо. Задумалась, да? Как это было для размышлений?


Он вышел из главного офиса туда, где Зава ждала у двери. "Закончил?" спросила она.


"Еще бы", - сказал он. "Твоя очередь".


"Хорошо. Сейчас мне нужно воспользоваться телефоном". Зава направилась к офису.


"Зава!" Ласково позвал Римо.


"Да?" она повернулась.


"О чем вы говорили с тем полицейским раньше?" Теперь она была у него.


"На самом деле, ничего. Почему?"


"Давай, ты можешь рассказать мне. Я просто хочу знать". Римо двинулся к ней.


"Ну, он хотел узнать, были ли вы здесь немного раньше. Ему показалось, что он видел вас здесь раньше".


Правдоподобная история. Он отведет ее в офис и вытянет из нее правду. "О? И что ты сказал?"


"Я сказала ему "нет". Что ты был со мной", - сказала Зава, затем пошла в кабинет, чтобы воспользоваться телефоном.


Римо остановился и нахмурился. Она не могла убить Гэвана, поскольку провела с ним всю ночь. И как объяснить тех четырех ублюдков, которые напали на нее в пустыне? Римо почесал в затылке и вышел наружу. Ему не понравилась эта часть размышлений.


Он вышел на парковку, где Чиун, выпрямившись, сидел на переднем сиденье джипа. Солнце как раз собиралось взойти, высвечивая песок и подсвечивая дождевые облака, которые расползались по горизонту.


Римо прислонился к задней части джипа и пожалел, что все еще не может курить.


"Ты подавлен, сын мой", - сказал Чиун.


"Да. Это место меня заводит".


"Это понятно. Трудно работать в стране, где мало красоты".


Взошло солнце, отбрасывая разноцветную ленту на нижнюю сторону облаков и превращая пустыню в мерцающее золото.


"Дело не в этом", - сказал Римо. "Просто я ничего не успел сделать".


"Ничего не сделано?" - спросил Чиун. "Прошлой ночью ты убил двух злодеев, несмотря на то, что не смог удержать локоть прямо при заднем ударе запястьем. Ты называешь это "ничего"? Те дураки в переулке, которые подвергли опасности мои чемоданы? Ты использовал навыки, которым я тебя научил. Ты использовал их плохо, но, тем не менее, разве это ничто? Неужели тысячелетняя мудрость - ничто? Поставки золота в качестве оплаты - ничего? Ты меня удивляешь, Римо. Еще несколько недель здесь, и ты, возможно, поможешь решить проблему перенаселения городов этой земли."


Римо хмыкнул.


"Твой дискомфорт вызван просто отсутствием красоты в этом месте. Где дворцы прошлых лет?" Спросил Чиун.


Римо наблюдал за облаками, которые неслись вдоль горизонта, оставляя за собой пропитанный дождем песок.


"Не беспокойся об этом. Смитти сказал мне, что твои шоу уже в пути".


"Этот Смит - идиот", - сказал Чиун. "Мои прекрасные истории закончатся за Полярным кругом". Он помолчал. "И все же нам следует вернуться в отель, чтобы убедиться. Сейчас."


Когда Зава Файфер подошла, Чиун танцевал взад-вперед перед Римо, приговаривая: "Сейчас, сейчас, сейчас".


"Что не так?" Зава спросила Римо.


"Он собирается выяснить, является ли опухоль Бренды злокачественной, потерял ли судья Фейтвезер свое место в судейской коллегии из-за своей неосторожности с Мэгги Барлоу, адвокатом защиты, и подействует ли реабилитационная терапия доктора Белтона на маленькую девочку миссис Бакстер вовремя, чтобы она могла участвовать в больших гонках".


"Что?"


"Неважно. Ему просто не терпится вернуться в отель".


"Можем ли мы отправить его обратно с полицией?" Спросила Зава.


"Если они хотят услышать о том, как прекрасен "As the Planet Revolves", я не вижу причин для отказа", - сказал Римо.


"Что?"


"Больше не обращай внимания. Конечно, пусть полиция вернет его".


Римо подвел Чиуна к ожидавшей полицейской машине, и кореец счастливо опустился на заднее сиденье, бормоча о том, каким великим был Рэд Рекс, звезда "Пока вращается планета".


"Ему действительно нет равных", - сказал Чиун, когда дверца машины закрылась.


"Замечательный мастер. Я встречался с ним. В Голливуде. Да, это правда. Хотите посмотреть фотографию с автографом? У меня есть одна. Он подарил его мне лично. Я научил его, как двигаться..."


Римо и Зава смотрели, как отъезжает машина и двое полицейских внутри поворачиваются друг к другу, говоря: "Ма? Ма?" И Чиун повторил свои слова, на этот раз на иврите.


Когда Зава повернулась к Римо, утреннее небо потемнело.


- Похоже, собирается дождь, - сказал Римо. - нам лучше поднять верх джипа.


Зава продолжала смотреть на Римо, даже когда они направились к машине. Ее глаза продолжали пытаться пронзить его насквозь, когда они остановились на брезентовом крыше джипа.


Римо показалось, что он увидел что-то в глубине ее глаз, но потом он вспомнил, что однажды сказал Чиун. "Глаза - это не окна души. Они вводят в заблуждение. Истинное окно - это желудок. Там начинается и заканчивается вся жизнь. Посмотри на желудок, Римо."


Римо посмотрел на живот Завы. Ее мышцы перекатывались под рубашкой ровно настолько, чтобы наметанный глаз Римо мог их разглядеть. Для него ее живот дергался туда-сюда, как лист рисовой бумаги, пытающийся контролировать пульсирующий поток.


Как только они закончили закреплять крышу джипа, начали падать крупные капли дождя.


"Буря надвигается с юга", - сказала Зава. "Давайте поедем в том направлении".


Римо завел двигатель, и Зава поехала рядом с ним. Они ехали под дождем. Они проезжали через города и кибуцы. Они проезжали мимо детей, которые играли в сооруженных из бомб озерах. И они проехали мимо ржавых русских танков с выцветшими египетскими опознавательными знаками.


Зава начала говорить. "Мои люди, те, на кого я работаю, не думают, что существует какой-либо заговор против безопасности любого оружия, которое у нас может быть, а может и не быть, независимо от того, что пишет журнал Time. Они не могут обнаружить никаких связей ни с одним из убитых мужчин. Они думают, что это просто сумасшедший убийца и, как таковое, обычное полицейское дело ".


"Что ты думаешь?" Спросил Римо.


"Я думаю, они ошибаются", - медленно ответила Зава. "Я чувствую опасность повсюду вокруг нас. Я чувствую петлю на наших шеях". Она на мгновение замолчала, затем оживленно продолжила. "Но мои люди не руководствуются чувствами. Они хотят встретиться с вами и посмотреть, что вы думаете".


"Не-а", - сказал Римо. "Я не люблю знакомиться с новыми людьми. Я не умею тусоваться".


"По моему настоянию", - сказала Зава. "Я думаю, ты действительно здесь, чтобы помочь. Римо, я не агент израильской разведки или военных".


"Без шуток".


"Я агент Зехер Лахурбан".


"Что это?"


"Агентство ядерной безопасности. Это означает "Помните о разрушении Храма". Первые два храма еврейского народа были разрушены давным-давно, оставив целую расу без дома. Для нас Израиль - это последний храм ".


Римо съехал на обочину и остановился.


"О-о!" - воскликнула Зава. "Смотри, Римо. Цветы распустились от дождя".


Словно по волшебству, на песках пустыни появились цветы, создав ароматный ковер красного, желтого, белого и синего цветов. Зава выпрыгнула из джипа и пошла по ним. Римо последовал за ней. Пейзаж соперничал с любым садом, который Чиун мог бы назвать. Римо шел рядом с Завой, их бока соприкасались.


Она чувствовала, как цветы ласкают ее лодыжки, а ветер после дождя ласкает ее лицо. "Когда я потеряла своего жениха, - сказала она, - я думала, что больше никогда ничего не почувствую. Я думал, что никогда не смогу быть счастливым. Что жизнь стоит того, чтобы жить, только если я буду работать, чтобы защитить других от такой же трагедии ".


Слова Завы произносились медленно и осторожно, когда она пыталась перевести свои чувства с иврита на английский. "Римо, я увидела в тебе нечто такое, что напугало меня. Я знаю, что мы работаем в одном бизнесе, и я знаю, что вы чувствуете то же, что и я. Что единственное, что поддерживает жизнь, - это наша работа ".


"Так, подождите..." - сказал Римо.


"Нет, дай мне закончить. Я знаю, ты не можешь помочь этому больше, чем я. Но теперь я вижу, что твоя безнадежность, твоя пустота - это неправильно. Неправильно отрицать счастье. Неправильно отрицать надежду".


Римо посмотрел в глаза Завы и понял, что они не вводят в заблуждение. Он посмотрел в ее глаза и увидел себя. Он увидел себя таким, каким был много лет назад, до того, как тренировки Чиуна подействовали. Когда он думал, что убийство имело какую-то цель, помимо демонстрации техники убийства. Так давно.


В глазах Завы Римо увидел другую девушку. Другую девушку с работой. Другую девушку, которая была всем, чем была Зава. Хорошей, храброй, преданной, мягкой, жесткой, честной, доброй и красивой. Женщина, которую любил Римо.


Ее звали Дебора, и она была израильским агентом, обученным выслеживать нацистских военных преступников. Она выследила доктора Ханса Фрихтманна, мясника из Треблинки, в аналитическом центре в Вирджинии. И там она встретила Римо.


У них был час наедине, прежде чем Фрихтманн вколол ей в руку столько героина, что хватило бы, чтобы уничтожить целую армию. Римо заплатил мяснику тем же, но ничто не могло вернуть Дебору. Ни Римо, ни Чиун, ни КЬЮР со всеми его компьютерами, ни даже Зава.


"Римо", - донесся голос Завы из-за цветов. "Сделай так, чтобы я почувствовала. Я могла бы снова стать счастливой, если бы только умела чувствовать".


Римо парил в цветах и чувствовал себя Волшебником страны Оз. Чего хотел железный дровосек? Сердце. Чего хотела Зава? Чувствовать. Железный дровосек получил часы, которые тикали. Что он мог подарить Заве?


Римо посмотрел на цветы, покрывавшие пустыню. Одна часть его говорила, что через несколько дней они превратятся в солому. Другая часть говорила, что это не причина отрицать их красоту сегодня. Римо взял Заву за руку и усадил ее в пустыне.


"Однажды я получил письмо", - сказал он. "От кого я его получил и почему, сейчас неважно. У тебя когда-нибудь была сестра?"


Зава отрицательно покачала головой, в ее глазах появились слезы. Римо сел рядом с ней. "В любом случае, я получил это письмо, и в нем говорилось: "Все мы несем свою историю, как крест, и свои судьбы, как дураки. Но иногда мы должны поддаваться логике. И логика ситуации такова, что наша любовь уничтожила бы нас. Если бы мы только могли стряхнуть с себя наши обязанности, как старую пыль. Но мы не можем".


Римо откинулся назад, утопая в цветах, удивленный тем, что письмо всплыло в его памяти слово в слово. Он был счастлив, что все еще помнит.


"Мы дали друг другу час и обещание. Давайте дорожить этим часом в тех маленьких местах, которые делают нас добрыми. Не позволяйте вашим врагам разрушить это. Ибо так же верно, как течет Иордан, мы, если сохраним нашу доброту, встретимся снова утром, которое никогда не кончается. Это наше обещание, которое мы сдержим".


Римо обнаружил, что его голос дрожит. Он замолчал и попытался сглотнуть. Но в горле у него пересохло. Почему тренировки Чиуна не покрывали дрожание голоса и сухость в горле? Римо моргнул и увидел, как нежное лицо Завы Файфер заполнило небо. Ее рот был мягким и улыбающимся. Ее глаза не были пустыми. Римо не был уверен, чем они были заполнены, но они не были пустыми.


"У меня есть только мой час", - сказал он.


Зава подошла к нему и прошептала: "Я сдержу обещание".


Римо стащил ее вниз и принес ее шамму.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Ирвинг Одед Марковиц хлопнул себя по животу. Затем он хлопнул себя по предплечьям. Затем он хлопнул себя по бедрам. Как только он убедился, что кровь у него течет резво, он ударил кулаком по стене подвала. Один раз правым кулаком и один раз левым. Затем он пнул стену подвала босыми ногами, сначала правой, затем левой. Затем он пятьдесят раз пробежался по комнате. Затем он упал ничком и сделал пятьдесят отжиманий. На последнем он вытянул ноги перед собой, лег на спину и сделал пятьдесят приседаний. Затем он встал и снова хлопнул себя по животу.


Он был готов, подумал он.


Ирвинг подошел к своему старому проржавевшему шкафчику в спортзале, который он стащил с торгового судна USS Crawlspace, на котором он приплыл в порт Хайфы пятнадцать лет назад.


Он открыл дверь и начал одеваться, рассматривая фотографии, которые он вырезал из израильских журналов мод, которые были выложены на внутренней стороне шкафчика. У всех симпатичных молодых израильских моделей глаза и промежность были затемнены Марковицем толстым фломастером.


Ирвинг натянул белую рубашку на свои широкие плечи, затем натянул бежевые брюки на свои мускулистые ноги. Завязывая бежевый галстук, он еще несколько раз пнул стену. Затем он надел наплечную кобуру с тяжелым восьмизарядным итальянским пистолетом с глушителем. Поверх нее он накинул свою бежевую куртку и побежал наверх.


"Это ты, Ирвинг?" пронзительный голос позвал на иврите из кухни.


"Да, ма", - сказал Ирвинг. Он плюхнулся на коричневый мягкий диван перед четырьмя трубами отопления и вытащил из-под него свои поношенные теннисные туфли. Он натянул их на ноги, встал и подошел к зеркалу в прихожей.


"Что ты хочешь на обед?" - раздался пронзительный голос из кухни.


Ирвинг проверил свои классические еврейские черты лица, чтобы убедиться, что они в порядке. "Ничего, ма, я не приду на ланч". Сломанный нос, забота о Зигфриде Грубере в 1944 году, во время обучения штурмовиков. Прекрасно.


"Нет обеда?" - спросил голос из кухни. "Ты умрешь с голоду!"


За вьющимися волосами ухаживают с помощью набора для укладки Remington, фена Super Max и перманента с периодичностью раз в полгода. Хорошо.


"Нет, ма, я не буду. Я возьму что-нибудь".


Слабый, скошенный подбородок и карие глаза, уход за пластической хирургией и контактными линзами. Превосходно.


"В чем дело, Ирвинг?" спросил голос из кухни, затем ответила сама. "Я знаю. Ты нашел милую девушку и собираешься куда-нибудь пообедать. Почему ты никогда не приводишь своих друзей домой на ланч, Ирвинг?"


Ирвинг отошел от зеркала и показал матери палец через стену гостиной.


"Ма, это не девочка. Мне просто нужно кое-что сделать".


"О", - голос из кухни звучал разочарованно. "Это для милого человека, который работает на правительство?"


"Да, ма", - сказал Ирвинг Одед Марковиц. "Для хорошего человека, который работает на правительство". Он прошел через столовую к задней двери.


"Ты будешь дома к ужину?" - спросил голос из кухни.


"Да, ма", - сказал Ирвинг, затем ушел. Он спустился по ступенькам черного хода, пересек маленький садик на крошечном заднем дворе Марковичей и вышел через заднюю калитку в переулок.


Когда он вышел на улицу, ему захотелось кричать от радости. Наконец, спустя тридцать лет, действие. Тридцать лет тренировок, тридцать лет упражнений, тридцать лет ненависти, и, наконец, он, человек, убивший Ирвинга Одеда Марковица голыми руками, он, человек, который был Гельмутом Дорфманом, полковником Корпуса Гитлерюгенд, был наконец призван Отечеством.


Его рот был влажным в предвкушении. Его приказы были ясны. Источник был безупречен. Прямо с самого верха. Он получил слово. Теперь их было только двое. Остальные пытались бежать или ослабли. Теперь остались только он и Хорст. Они завершат работу, начатую Гитлером.


Сначала, после войны, ничего не происходило. Он кочевал с места на место, контролируя рост еврейского государства и поддерживая себя в форме. Затем, медленно, очень медленно, он стал частью американского еврейского движения. Собрания в Массачусетсе, лоббирование в Вашингтоне, моратории в Нью-Йорке. Проникающий, растущий вместе с вечно цветущим Израилем, помогающий ему раздобыть достаточно веревки, чтобы задушить самого себя.


Дорфманну оставалось только следовать приказам и время от времени черкать записки своим "родителям". Но потом пришло слово. Втереться в доверие и внедриться. Итак, Дорфманн стал человеком, которого он убил, и "сын" Марковица, считавшийся пропавшим без вести в бою, наконец вернулся домой, в Святую Землю, чтобы остаться.


Дорфман помогал в часовом магазине своего "отца" и ходил за покупками для своей "матери". Долгие, полные ненависти годы он лелеял их слепоту, ел их пищу, и в его сердце была только черная смерть.


Но теперь пришло его время. Скоро Марковичей больше не будет. Все, что ему нужно было сделать, это убить двух человек. Просто убить двух человек, и приторное лицо его "отца" исчезнет. Всепоглощающее внимание его "матери" рассеялось бы, и, возможно, тогда прекратились бы его кошмары с лицом Ирвинга.


Всего два человека, и он мог вернуться в Германию, отрастить волосы, изменить лицо и читать об уничтожении Израиля.


Всего двое мужчин. Два американских агента. Напомните еще раз, как их звали? Ах, да, Римо и Чиун. Считаются чрезвычайно опасными.


Ирвинг Одед Марковиц почувствовал жар тяжелого автоматического пистолета у своих ребер. Он почти слышал сердцебиение пистолета. Он гудел, он сиял, он жужжал. Теперь скоро, он обещал это, скоро.


Ирвинг шел по улице Бен-Иегуда, ощущая предвечернюю жару. Он наслаждался своим потом, желая только, чтобы становилось все жарче, и жарче, и еще жарче, пока плоть не почернеет, здания не рухнут, а евреи не набросятся друг на друга, как бешеные собаки. Что за шутка. Шутка тридцатилетней давности, которая никогда не умрет.


Ирвинг вошел в отель Israel Sheraton, насвистывая и засунув руки в карманы. Его разум не был занят стратегией, когда он вошел в ожидающий лифт и нажал кнопку восьмого этажа.


Он просто дождется подходящего момента, взломает дверь и застрелит их обоих. Никаких телевизионных решений. Никакого газа через вентиляционную шахту, никакой кислоты через душевую лейку.


Всего лишь два кусочка свинца, проходящие сквозь пастообразную кость со скоростью чуть меньше звука. Бах, бах. Просто.


Ирвинг Одед Марковиц вышел из лифта на восьмом этаже и направился к двери номера, в котором, как ему сказали, будут находиться американцы. Он посмотрел в обе стороны, затем прислушался. Он услышал разговор на иврите, значит, кто-то должен быть внутри.


Он ударился о дверь правым плечом.


Раздался негромкий треск, когда дверной засов был полностью вырван из рамы, пролетев через всю комнату и упав на кровать.


Ирвинг вошел в номер низко и быстро, вытаскивая свой гладкий темно-синий итальянский пистолет. Он сделал два шага вперед, когда его разум зафиксировал сидящую фигуру менее чем в десяти футах от него. Тридцать лет упражнений и развития мышц ждали этого самого момента. Как раз в тот момент, когда взгляд Ирвинга остановился на бледно-желтом кимоно, облегавшем сидящую фигуру, его рука резко дернулась перед ним. Даже когда его разум зафиксировал редкие пряди белых волос на макушке сидящей фигуры, дуло пистолета было направлено, и палец Ирвинга дважды напрягся.


Тихие покашливания револьвера с глушителем отдавались в тяжелых ковровых покрытиях и занавесках люкса. Эти звуки стихли, когда цветной телевизор, установленный на другом конце комнаты, затрещал и брызнул искрами. На затемненном экране были видны два отверстия в виде паутины.


Высокий восточный голос спокойно произнес: "Вы можете сказать императору Смиту, что ему нет необходимости уничтожать предыдущий набор при доставке нового. Я могу позаботиться об этом сам".


Ирвинг выпрямился, когда из телевизора стихло последнее разочарованное бормотание. На кровати, теребя дверной засов, сидел маленький сморщенный азиат.


"Это была арифметическая программа", - сказал азиат. "Передайте императору, что его быстрое выполнение было высоко оценено и его мудрость всеобъемлюща. Теперь, пожалуйста, мои дневные спектакли?"


Марковиц перевел взглядом свое оружие на четкую линию, так что прицел пистолета, казалось, упирался в нос китайца. Возьми себя в руки, Хельмут, сказал он себе, стрелять по фигурам на телеэкране нехорошо. Помни, техника - это ключ.


Его палец снова напрягся на спусковом крючке.


Он услышал тихий кашель и почувствовал теплый удар отдачи. Это был отличный выстрел. Плавный, чистый, технически совершенный. Что китаец делал в квартире американцев и о чем бы он ни просил, Марковиц никогда не узнает. Потому что пуля вскоре размазала бы его желтые мозги по всей стене.


"Я полагаю, это означает, что вы не американский посланник, а всего лишь любитель помогать, которыми изобилует эта страна малой красоты", - сказал восточный голос ему на ухо.


Ирвинг в изумлении уставился на дымящуюся дыру в спинке кровати, затем повернулся и увидел азиата за письменным столом в комнате.


Он развернулся к невысокому мужчине с криком: "Что это за фокус, свинья?" Его пистолет нацелился азиату в живот. Посыльный? Помощь любителя? Красота? Он подумал: "Не позволяй этому загромождать твой разум. Ты Хельмут Дорфманн, лучший стрелок в своем классе. Подумай о стимуле, направь пулю силой мысли, затем стреляй".


Палец Ирвинга на спусковом крючке напрягся еще трижды. Зеркало над письменным столом треснуло, а пластиковая крышка бюро разлетелась вдребезги. Азиат сидел в позе лотоса в кресле на другом конце комнаты. "Американцам ни в чем нельзя доверять", - сказал он. "Даже в простой доставке. Я жду красоты. Вместо этого я получаю существо с кусочками пластика в глазах, светлыми корнями волос, шрамами от операции на шее и пистолетом в руке. Почему ты ненавидишь мебель в моей комнате? Потому что, если вы наказываете просто за уродство, вам понадобится оружие побольше ".


Мысли Марковица путались. Как китаец мог узнать об операции? Краска для волос? Контактные линзы? Было ли все это ловушкой? Его пистолет нацелился в сердце азиата, словно по собственной воле. Он закричал: "Умри за немецкий народ. Умри". Пистолет дважды дернулся в его руках. Ирвинг зажмурился, затем с трудом открыл глаза снова.


Азиат стоял прямо перед ним, качая головой. "Не для немецкого народа", - сказал он. "О, нет. Однажды они арендовали этот дом для миссии и не заплатили. Хотели бы вы услышать об этом?"


Марковиц безмолвно стоял в центре комнаты. Его глаза пробежались по повреждениям кровати, разбитому телевизору, письменному столу. Спинка кресла для чтения была разорвана на мелкие кусочки. Маленькие кусочки набивки все еще падали на ковер. Деревянные щепки разбили лампу и застряли в шкафу. Но азиат стоял перед ним невредимый.


Марковиц закричал от ярости, схватил пистолет обеими руками, приставил дуло к лицу азиата и выстрелил. Курок щелкнул по пустому патроннику.


"Я расскажу вам", - сказал азиат из-за спины Марковица. "Они попросили меня решить проблему, касающуюся маленького человечка с маленькими усиками. Он услышал, что я иду. Он был так напуган, что убил даже женщину ".


Марковиц моргнул. Он посмотрел вниз на дуло своего револьвера. Оно было прямым. Возможно, его еда была отравлена.


"А потом они отказались нам платить", - сказал старый азиат. "Не наша вина, что он покончил с собой, этот маленький дурачок. Ты знал, что он ел ковровые покрытия?"


Слишком много. Сначала выставить дураком сына Кейха, а затем оскорбить самого фюрера. Слишком много. Этот человек должен умереть.


"Демон", - закричал человек, который когда-то был Хельмутом Дорфманом. "Я должен убить тебя своими собственными руками".


Его руки протянулись через пространство между ними, его пальцы-когти, закаленные годами, проведенными в море, ежедневными упражнениями, чтобы вырвать проклятое желтое горло, из которого лилась злобная ложь о Гитлере.


Но прежде чем его пальцы смогли схватиться, перед его глазами промелькнуло размытое пятно. Внезапно у него, казалось, не было рук, чтобы убивать.


Его атака прекратилась, и он поднял руки. Красные пятна стекали по его куртке, а горло сжалось в ужасный, сдавленный звук. Он встал на ноги, но прежде чем он смог побежать, появилось еще одно пятно, и это пятно, казалось, окружило его, и было два небольших рывка за его плечи.


Ошеломленный шок Ирвинга превратился в разрывающую боль, его рот открылся, а глаза крепко зажмурились. Ему казалось, что он плывет, а ноги у него отнялись. Затем ему показалось, что он почувствовал спиной толстый гостиничный ковер. Затем была только невероятная боль. Затем ничего.


Чиун решил подождать в вестибюле свою партию видеокассет. Оставалось надеяться, что Римо скоро вернется, чтобы навести порядок.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Римо, - сказала Зава, - это Йоэль Забари, глава Зехер Лахурбан, и Точала Делит, мой непосредственный начальник. Джентльмены, это Римо Уильямс."


"Мистер Вил-юмс", - сказал Йоэль Забари.


- Мистер Захоринг, мистер Делиш, - сказал Римо.


"Забари, Делит", - сказала Зава.


"Попался", - сказал Римо.


Они стояли в офисе агентства ядерной безопасности на третьем этаже после трех с половиной часов езды, которая почти нисколько не уменьшила аромат цветов пустыни, окутывавший их.


В кабинете появились два более удобных на вид красных мягких кресла, одно напротив стола Забари, другое напротив того места, где сидел Делит.


Теперь они вдвоем вошли в комнату, где сидели израильтяне мужского пола. Зава, все еще немного раскрасневшаяся, ее кожа приобрела невиданный ранее кремовый оттенок, подошла к креслу рядом с Забари. Делит сел напротив нее.


"Пожалуйста, садитесь", - сказал Забари по-английски с сильным акцентом. "Зава, вы хорошо выглядите. Мистер Уильямс, мы с большим удовольствием встретились".


Римо увидел, что именно это произнесло полуоткрытое лицо мужчины. Взгляд его единственного здорового глаза и то, как он сидел, говорили: "Приятно иметь такого опасного человека, как ты, в положении, когда я могу убить тебя, если потребуется".


Римо сел в кресло напротив него. "Тебя довольно сильно потрепало. Бомба? И находиться здесь совсем не приятно. Что за страной вы, люди, управляете в любом случае?"


Зава втянула в себя воздух, и ее румянец покраснел, придав ей оттенок томатного супа. Забари, однако, ответил легко.


"Так это и есть знаменитая американская прямота, а? Конечно, мистер Уильямс, мы не можем быть виноваты в ваших проблемах. "Туристы" должны быть осторожны, когда они гуляют по пустыне ночью. Как сказано в Талмуде: "Сегодня человек здесь, завтра в могиле". Левая сторона его лица улыбнулась.


Правая сторона лица Римо ухмыльнулась в ответ. "В Книге Синанджу сказано: "Я прожил пятьдесят лет, чтобы познать ошибки сорока девяти".


"Ах, - сказал Йоэль Забари с довольным видом, - но в Талмуде также говорится: "Господь ненавидит того, кто говорит так, а думает иначе".


"Книга Синанджу отвечает: "Мы спим, вытянув ноги, свободные от истины, свободные от лжи".


"Понятно", - задумчиво произнес Забари. "Мудрость Талмуда, однако, включает в себя: "Тот, кто совершает преступление в качестве агента, также является преступником".


"Как верно", - сердечно сказал Римо. "В Синанджу говорят: "Совершенный человек не оставляет следов своего поведения".


"Хммм", - сказал Забари, подумав, затем процитировал: "Беспокойство убивает самого сильного человека".


Римо ответил нараспев Чиуна: ""Тренировка - это не знание, а знание - не сила. Но соедини знания с тренировкой, и ты получишь силу". По крайней мере, я думаю, что так оно и есть".


Забари скосил свой единственный здоровый глаз на Римо и наклонился вперед в своем кресле.


"Распущенные разговоры ведут к греху", - сказал он, затем, словно подумав, добавил талмудический источник: "Абот".


"Дважды подумай, а потом ничего не говори", - ответил Римо. "Чиун".


Делит и Файфер все еще сидели по обе стороны стола, между двумя сражающимися, их головы двигались взад-вперед, как будто они смотрели теннисный матч.


Это была подача Забари.


"Даже вор молится о том, чтобы у него все получилось".


Римо ответил: "Никогда не рани человека словами. Они становятся оружием против тебя".


Головы Делита и Файфер повернулись к Забари.


"Молчание полезно для образованных. Тем более для глупцов".


Вернемся к Римо.


"Научись резать человека взглядом. Иногда они сильнее твоих рук".


Забари: "Человек рождается со сжатыми руками; он ожидает захватить весь мир. Он умирает с раскрытыми руками; он ничего не забирает с собой".


Римо: "Все - оружие в руках человека, который понимает".


Матч-пойнт.


Забари расхохотался, хлопнув ладонью по столу. "Клянусь Богом, - воскликнул он, поворачиваясь к Файферу, - он один из нас".


Зава тепло улыбнулась.


"Я рад, что ты счастлив", - сказал Римо. "Все, что мне оставалось, это "Приходит весна и растет трава"."


Забари засмеялся еще громче. "Я скажу тебе правду", - наконец выдавил он. "Все, что мне оставалось, это: "Мужчина должен научить своего ребенка профессии, а также плавать!"


Римо и Зава присоединились к общему смеху, пока Делит тихо не кашлянул.


"Конечно", - успокаивающе сказал Забари. "Извини, Тоу, но ты знаешь, как сильно я люблю Талмуд". Тем не менее, Забари не смог скрыть кривоватую усмешку, когда повернулся к Римо. "Итак, мистер Уильямс..."


"Римо".


"Очень хорошо, Римо. Мы проверили и перепроверили, - сказал Забари, - но мы не можем найти никаких доказательств того, что вы являетесь американским агентом".


Римо хотел спросить, как они вообще узнали, что он агент, но вместо этого сказал: "Я бы сказал, что это должно быть достаточным доказательством".


Забари посмотрел на Делита, который кивнул. "Справедливая оценка, - признал Забари, - поскольку, куда бы вы ни пошли, за этим следует ущерб и разрушения для обеих сторон конфликта. Помимо уничтожения четырех террористов..." - Забари воспользовался моментом, чтобы сплюнуть в корзину для мусора, - "... неподалеку произошел взрыв на израильском заводе по производству серы.


Наш агент Файфер сообщил, что вы были в этом районе. Мы не могли не заметить это совпадение ".


Зава выглядела так, как будто хотела, чтобы они этого сделали.


"Я ничего не могу поделать, если мне не везет", - сказал Римо. "Но я думал, что идея этой встречи заключалась в том, чтобы обменяться мнениями, а не подвергать перекрестному допросу мои рекомендации".


"Верно", - сказал Забари, его левый профиль потемнел. "Мы не можем найти никакой связи между кем-либо из этих террористов и израильтянами, которые были так жестоко изувечены. Правда, Тоу?"


Точала Делит провел рукой по своим темным волосам, проверяя последние отчеты, лежащие у него на коленях. "Верно", - сказал он наконец.


"Мистер Уилл ... Э-э, Римо, ваши люди обнаружили связь?"


Римо посмотрел на их лица. На мгновение в комнате воцарилась напряженная тишина, затем он ответил: "Нет".


Лицо Завы не изменилось, Забари откинулся на спинку стула. Делит вздохнул.


"Тогда, как ты думаешь, что происходит?" - спросил Забари.


"Ты меня достал", - сказал Римо. "Насколько я знаю, арабы пытаются приобрести монополию на куриный суп. У моего народа ничего не вышло".


"Тогда вот оно, - прервал Делит, - Все так, как я и говорил, Йоэль. Израиль наводнен иностранными агентами. Нет никакой связи между этими увечьями, покушениями на Римо и безопасностью, за которую отвечает этот офис ".


"Я склонен согласиться, Тоу", - сказал Забари, затем снова обратился к американцу. "Эти люди, которые пытались тебя убить, вероятно, видят в тебе просто еще одного американского шпиона, от которого нужно избавиться. Это не имеет никакого отношения к нашему агентству или нашему… э-э, проекту ". Даже при том, что все в офисе знали, о чем они говорили, никто, казалось, не мог заставить себя сказать это.


Точала Делит проверил время на своих сверхшироких наручных часах Speidel twist-a-flex, затем сделал высокий знак Забари.


"О, да, Тое, совершенно верно. Ты должен извинить нас. Сегодня Йом Хазикарон". Он увидел вопрос на лице Римо, затем пояснил: "Наш день памяти. Боюсь, мы должны закрыть это собрание, поскольку у нас с мистером Делитом много обязательств, которые нужно выполнить".


Забари и Делит поднялись. Зава встала, чтобы показать Римо выход.


"Однако, - продолжил Забари, - я действительно предлагаю вам рассмотреть другое направление работы, поскольку ваше прикрытие полностью раскрыто. Скажем, продолжить изучение этой книги See-nan-you. Для меня было бы большой печалью, если бы вы встретились со своими предками в Израиле".


Римо встал, подняв брови. Была ли это плохо замаскированная угроза?


"Не беспокойся обо мне", - сказал он Забари. "Как сказано в Книге синанджу: "Не бойся смерти, и она не сможет стать твоим врагом".


Забари печально качал головой, когда Зава провожала Римо до выхода.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Служба, как всегда, была вечером, накануне Йом Ацмаут, Дня независимости Израиля. Он всегда приходился на пятый день ляра по еврейскому календарю, но в западных календарях он каждый год разный.


Он также отличается от Запада многими другими важными аспектами. Здесь нет праздников, фейерверков, барбекю. Здесь нет поэзии и мало проповедей. Есть только продолжающееся мучительное осознание реальности, мучительные воспоминания о прошлых преследованиях и твердая убежденность в том, что массовые убийства, погромы, холокост никогда не должны повториться.


Они чтили мертвых в течение одной ночи, а затем на следующее утро вернулись к войне.


Зава объяснила это Римо перед тем, как ей тоже пришлось уйти, чтобы отдать дань уважения своей семье и традициям. Она дала Римо номер своего телефона у своей бабушки на случай, если он захочет с ней связаться, затем ушла. Когда Римо неторопливо возвращался в отель, Точала Делит и Йоэль Забари прошли мрачным военным парадом по Аллее праведных язычников.


Они поднялись на гребень под названием Хар Хазикарон, Холм Памяти, затем остановились перед прямоугольным зданием, сделанным из необработанных валунов и зазубренной искореженной стали. Мемориал Яд Вашем.


Израильские военные произвели салют в британском стиле. Смущенная маленькая девочка, которая была слишком мала, чтобы помнить или даже понимать, что она здесь делала, зажгла Мемориальный огонь. Затем был прочитан кадиш. Молитва за умерших.


Некоторые в толпе помнили, как это было. Некоторые ненавидели. Некоторые плакали при воспоминании об убитых любимых. Одного мужчину переполняла гордость.


Этот человек знал, что без него и таких, как он, они не стояли бы перед этим кошмарным мемориалом. Без него и таких, как он, ни один холм не был бы посвящен шести миллионам погибших. Без него не было бы ни страхов, ни ненависти. Это был его памятник. Это был мемориал нацистской нации.


Человек, который был Хорстом Сосуд, выскользнул из толпы, когда правительственный чиновник начал речь. Он побрел внутрь Яд Вашем, чтобы еще раз увидеть, что он помог сделать, и пообщаться со своим прошлым.


Все было бы в порядке. Никто не заметил бы его ухода. Не Зава Файфер, слишком набожная, слишком преданная своему делу, чтобы оторвать голову от молитвы. Не невероятно глупый Йоэль Забари, который даже сейчас слушал жалкие банальности, перекатывающиеся через толпу угрюмых дураков.


Никто не заметит, если Точала Делит ускользнет.


Точала Делит вошла во внутреннюю комнату мемориала, похожую на склеп. Он гордо стоял в огромной каменной комнате, одинокое открытое пламя в центре отбрасывало жутковатый обжигающий свет, мерцающий на его высоких скулах и темных волосах.


Мускулы на его толстых запястьях сжимались и разжимались, когда он скользил каблуками по полу, по мемориальным доскам, на которых были изображены нацистские лагеря смерти Второй мировой войны. Через Берген-Бельзен, через Освенцим, через Дахау, пока Точала Делит не пришел к своему. Треблинка. Его личный холокост. Человек, который был Хорстом Сосуд, вспоминал, дрожа от гордости.


Это была его идея. Они проигрывали войну. Признавать это не было предательством. Нет, если у него был план использовать сам этот факт против врага. Единственного настоящего врага. Евреи. Остальные сражались только за свои ложно направленные идеалы. Они скоро придут в себя. Но с евреями, которые воплощали эти ложно направленные идеалы, с ними придется иметь дело.


Точала Делит услышал слова, которые скандировали снаружи. Он смутно узнал в них тринадцать символов веры пророка Маймонида. Он услышал слова, которые каждое утро повторяли многие израильтяне, и перевел их.


"Бог - наш единственный лидер".


Гитлер мой, подумал Делит.


"Бог Един".


Это только вопрос времени.


"У Бога нет тела".


Скоро этого не сделает и никто из вас.


"Бог первый и последний".


Последняя часть этого - правда.


"Мы должны молиться только Ему".


Посмотрим, поможет ли это.


"Слова Пророков истинны, пророчества Моисея истинны".


Скоро вы сможете спросить их сами.


"Тора была дана через Бога Моисею. Тора никогда не будет изменена".


Не изменен. Разрушен.


"Бог знает мысли всех. Бог вознаграждает за добрые дела и наказывает за злые".


Тогда Бог должен чувствовать, что я прав.


"Мы будем ожидать пришествия Мессии".


Вам не придется долго ждать.


"Мы верим в воскресение мертвых".


Тебе было бы лучше.


Точала Делит чувствовал себя очень хорошо. В этот, последний день последнего еврейского храма, он вспомнил все это. Как он обучал специально отобранную группу нацистов. Фриц Барбер, который стал Мойше Гаваном. Хельмут Дорфманн, который стал Ирвингом Марковицем. Джозеф Брунхайн, который стал Эфраимом Хегезом. И Леонард Эссендорф, который стал Беном Айзеком Голдманом. Он вспомнил, как они морили себя голодом, чтобы вступить в ряды в концентрационном лагере Треблинка. Как все они сделали себе обрезание в знак веры. Как все они стали евреями в последние дни Второй мировой войны. Как все они проникли в еврейское государство со своими особыми талантами и как все они были объединены пылкой мечтой о разрушении.


Точала Делит прислушался к голосам снаружи, объявляющим их национальный гимн "Хатиква".


"Пока все еще в наших сердцах


Еврейское сердце бьется верно.


Пока все еще на Востоке


На Сион смотрит еврей.


Пока надежды еще не потеряны


Две тысячи лет мы лелеяли их


Жить в свободе на земле


Сиона и Иерусалима".


Но это было не то, что услышал Хорст Сосуд. Раскачиваясь в состоянии, близком к галлюцинации, он услышал:


"Пока это все еще в твоей груди


Еврейский конец близок.


Пока Гитлер возвышается над остальными


К разрушению идет еврей.


Ты думаешь, что твоя надежда еще не потеряна


В этом, глупые люди, вы ошибаетесь.


Вы умрете здесь от ваших собственных бомб.


Пока, еврейская свинья, пока".


Точала Делит потянулся под своей светлой курткой к внутреннему карману. Когда эхо стихло, он вытащил маленькую прямоугольную черную коробочку с отходящими от нее проводами. Это было похоже на металлического тарантула, лежащего у него на ладони.


Он был готов. Те, кто ослабел, были уничтожены. Они были изгнаны способом, соответствующим их предательству. Разорваны в форме свастики.


Но теперь мертвые не имели значения. Миллионы евреев не имели значения. Два американца не имели значения. Крошечный черный ящик отправит их всех в космос, где их будет ждать призрак Гитлера.


Четвертый рейх вот-вот должен был начаться. Небесный рейх.


Снаружи абстрактного узора из искореженной стали, из которой состояли двери Яд Вашем, доносились дрожащие голоса, поющие "Ани Маамин". Зава Файфер, Йоэль Забари и все остальные собравшиеся там пели ее. Она выражала их веру в Бога даже в самые мрачные моменты их жизни. Ее часто пели евреи по пути в нацистские газовые камеры и печи.


Точала Делит сунул коробку обратно в пиджак и вышел из комнаты, все еще сияя от гордости.


В конце концов, они пели его песню.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


"Это, по-твоему, шутка?" - Спросил Римо посреди вестибюля израильского отеля "Шератон". - Тело посреди гостиной? Нигде не упало даже полотенце, чтобы промокнуть кровь?"


Чиун сидел спиной к Римо, потерявшись в дуновении воздуха, касавшегося его лица.


"Меня тошнит от всего этого", - сказал Римо. "Ты невнимателен. А также мелочен".


Чиун принялся изучать замысловатый узор ковра в вестибюле.


"Я не уйду, - сказал Римо, - только потому, что ты изображаешь стену".


Римо уставился на затылок Чиуна.


"Ответь мне".


Тишина.


"Тогда ладно, - сказал Римо, - я собираюсь посидеть здесь, пока ты не закончишь".


"Хорошо", - внезапно сказал Чиун, - "Мы можем подождать мои записи вместе. Что это ты прерываешь мои медитативные занятия? Ты говоришь о своем беспорядке наверху?"


"Мой беспорядок? Мой беспорядок? Как ты можешь называть это там, наверху, моим беспорядком?"


"Без сомнения, беспорядок искал тебя, поскольку я имею лишь второстепенное значение. Почему любой беспорядок должен искать такого мелкого и невнимательного, как я сам?"


Римо чувствовал неизбежную хватку на себе так же уверенно, как рука на горле. Он решил сдаться молчанием.


Чиун этого бы не допустил. "Ты знаешь, чего ты не сделал?"


"Что?"


"Вы не отправили Норману Лиру, сообщение Нормана Лира".


"Если я отправлю письмо, ты уберешь беспорядок?" он спросил.


"Если ты отправишь это, я позволю тебе очистить это".


"А если я не отправлю его?" Спросил Римо.


"Тогда тебе понадобится что-нибудь еще, чтобы занять свое время. Уборка убережет твой разум от зла".


Римо с отвращением вскинул руки в воздух. Затем в его ухо ворвался звонкий голос Шломо Артова.


"Ага", - воскликнуло оно. "Опять за свое, а? Я предупреждал тебя о жестоком обращении с твоим отцом, молодой человек. Что с тобой такое?"


"Да", - эхом отозвался Чиун. "Что с тобой такое?"


"Держись подальше от этого", - прорычал Римо Артову.


"Я слышал все это", - сказал Артов. "Представь, кричать на своего отца". Он повернулся к Чиуну. "Мистер Лир, я вам сочувствую".


"Мистер Кто?" - спросил Чиун.


"И ты, Норман", - сказал Артов Римо. "От стыда".


"Кто этот сумасшедший?" Чиун спросил Римо.


"Не обращай на него внимания", - сказал Римо. "У него просто еще одного человека вот-вот случится приступ астмы".


"Ерунда", - сказал Артов. "Я никогда не чувствовал себя лучше в своей… ага-вуш". У Артова внезапно случился сильнейший приступ астмы в своей "ахавуш". Он согнулся, затаив дыхание от боли, и позволил Римо проводить его обратно к его столу. Римо заверил его, что скоро ему станет лучше, затем убрал свою защитную руку из глубины костей правого плеча Шломо. Он усадил беднягу-резервиста, и вскоре Артов действительно почувствовал себя лучше, хотя его полноценный голос не возвращался в течение двух недель.


Римо вернулся к Чиуну.


- Почему бы нам просто не подняться наверх, - вежливо сказал Римо сквозь стиснутые зубы, - где мы сможем поговорить, не мешая никому другому.


"Мне здесь нравится. Я жду своих дневных дорам", - сказал Чиун.


"Возможно, Смит пытается дозвониться", - сказал Римо.


"Позволь ему. Я имел дело с достаточным количеством сумасшедших за один день".


"Я никогда не отправлю это письмо", - сказал Римо,


"Очень хочу", - возмутился Чиун. "Полагаю, я должен присматривать за твоей уборкой. Я никогда не могу доверять тебе в том, что ты сам сделаешь что-нибудь правильно".


Римо зашел в сувенирный магазин, чтобы купить кое-что для багажа и бечевку, прежде чем они вернутся в свой чертов номер. Когда Римо запихивал Ирвинга Одеда Марковица, зазвонил телефон.


"Служба уборки", - сказал Римо. "Ты их убиваешь, я их убираю".


Тишина на другом конце провода была подобна взгляду в черную пещеру.


"Это невероятно, Смитти", - сказал Римо. "Даже твое молчание такое кислое".


"Если бы я никогда не видел вас, - сказал Гарольд В. Смит, - я бы не поверил, что вы можете существовать".


"Что у тебя, Смитти? Я довольно занят". Римо сломал трупу правое колено, чтобы поместить его в мешок.


"Может быть, ничего, а может быть, и все, - сказал Смит, - Люди, которые ... э-э, приветствовали вас по прибытии, прошли через концентрационный лагерь Треблинка во время Второй мировой войны".


"И что?"


"Убитый промышленник Хегез и Голдман также находились в Треблинке".


"О?"


"И доктор Мойше Гаван".


"Все они? В одном и том же месте? Ты уверен?" Спросил Римо.


"Да", - сказал Смит. Он сидел в Рае, штат Нью-Йорк, и смотрел на единственный выход к сети компьютерных систем, размер, диапазон и сфера применения которых делали склад IBM похожим на монтажный набор. Эта маленькая розетка на его столе позволила ему задействовать ресурсы миллионов людей, тысяч предприятий, школ, библиотек и церквей, сотен укромных уголков и множества закоулков.


Но Смиту предстояло собрать груды окаменелой информации и посмотреть, что это значит с точки зрения нации и мира. Обычно его стол был завален изрядным количеством этой информации, но сейчас единственным, что там было, был напечатанный на машинке четырехстраничный список, который он обнаружил, потому что у сестры одной женщины, которая принадлежала к Американскому еврейскому комитету, борющемуся с антисемитизмом, и братскому ордену "Энай Брит", была дочь, которая познакомилась с мужчиной через религиозную молодежную организацию "Бнай Акиба", за которого она вышла замуж, и у них был сын, которого, когда он подрос, консультировал U.S. Еврейский попечительский совет, специализирующийся на воспитании детей, который привел мальчика к вступлению в YMHA, Еврейскую ассоциацию молодых людей, которая проводит культурные мероприятия для еврейской молодежи, где его первой попыткой было опубликовать отчет о притеснениях во время Второй мировой войны со списками концентрационных лагерей, который настолько впечатлил его консультанта, что он отправил его в Объединенную синагогу, союз американских храмов, который ввел его в свой банк компьютерных микрофильмов, где он случайно попал на стол Смита, и глава CURE увидел связь. Тонкая, невозможная связь. Тот тип, на котором специализировался КЮРЕ. "Я совершенно уверен", - сказал Смит. "Почему?"


"Подождите минутку", - сказал Римо. Он открыл чемодан, на который только что встал, чтобы закрыть. Он проигнорировал выпученные голубые глаза, которые выскочили из фиолетового лица, вместо этого протянул руку вниз по туловищу тела и вытащил что-то из пропитанной кровью куртки. Он снова закрыл чемодан и попытался открыть маленький бумажник.


"Секундочку", - крикнул он в трубку. "Кровь вся липкая". Он нашел то, что искал, и поднял трубку.


"Как насчет Ирвинга Одеда Марковица?" спросил он.


"Секундочку", - сказал Смит.


Римо напевал, когда Чиун появился в комнате, словно по волшебству.


"Да, - сказал Смит, - Марковиц тоже был в Треблинке. Как вы узнали?"


"Он пришел навестить Чиуна. Я перезвоню тебе".


Римо повесил трубку. Он почувствовал прилив самопознания, похожий на мысленную связь и электрическую пряжку ремня. Порывистый ветер пробежал по его телу, разгоняя паутину. Теперь он знал, что чувствовал Шерлок Холмс, когда узнал правду о преступлении. Работа детектива могла быть забавной.


"Ты выглядишь больным", - сказал Чиун. "Смит сказал, что мои дневные спектакли отложены?"


"Расслабься, Папочка", - радостно сказал Римо, набирая другой номер. "Они прибудут завтра, после еврейского праздника".


"День без драмы..." - сказал Чиун.


"Это как утро без апельсинового сока", - закончил Римо, прижимая трубку к уху. "Алло? Могу я поговорить с Завой, пожалуйста? Что? Ха? Говори по-английски, пожалуйста. Зава! Не говорить на другом языке. Бублик! Давай, пойми-меня-За-ва!"


Чиун взял телефон из рук Римо. "Я должен все делать сам?" он посмотрел в потолок. Затем он переговорил на беглом древнесветском иврите с женщиной на другом конце провода.


Прошло, как ему показалось, полчаса, он вернул телефон Римо. "Она забирает молодую леди. Спроси Заву, почему она никогда не пишет".


"О чем вы двое говорили?" - спросил Римо, снова прижимая телефон к уху.


"Универсальная проблема всех хороших людей", - ответил Чиун. "Неблагодарность наших детей".


"Продолжай убеждать себя в этом", - сказал Римо, когда Зава подключилась к линии.


"Римо, уже? Ты выбираешь худшие времена".


"Что ж, это важно", - сказал Римо, затем пересказал ей информацию, полученную от Смита.


"Но Точала Делит сказал, что не нашел никакой связи между мужчинами", - сказала Зава, когда Римо закончил.


"Зава, где был Делиш во время войны?"


"Который из них?"


"Вторая мировая война".


"Все это знают. Он прошел через пытки в… О, Боже мой! Треблинка".


Римо воспринял это, смакуя свои следующие слова. "Я так и думал".


"Тогда я была права", - сказала Зава. "Что-то происходит".


"А что может быть лучше твоего дня Четвертого июля, или как ты его там называешь?"


"Мы должны узнать, что это значит. Римо, встретимся со мной в доме Делита, прямо сейчас". Она дала ему адрес и повесила трубку.


"У тебя тот же болезненный вид, что и раньше", - сказал Чиун. "Должно быть, это из-за воды".


Но Римо не позволил Чиуну омрачить его радость. "Игра начинается, Ватсон", - сказал он. "Хотите пойти?"


"Кто такой Ватсон?" Спросил Чиун.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


У Точалы Делит был небольшой дом на окраине Тель-Авива. Это было простое здание из кирпича, обработанного пескоструйной обработкой, с большой библиотекой, удобной гостиной, небольшой спальней, уютной верандой, выложенной плиткой, и ванной комнатой с подогревом.


Когда Зава Файфер подъехала, Римо и Чиун сидели на крыльце и читали лист бумаги. Оба выглядели расслабленными, если не считать грязи, скопившейся внизу коричневых брюк Римо. Чиун был одет в кроваво-красное кимоно с черными и золотыми вставками. Оба мужчины были босиком.


"Как ты добрался сюда так быстро?" - спросила Зава. "Я всю дорогу вела машину как сумасшедшая".


"Мы сбежали", - просто сказал Римо. "Мы были бы здесь раньше. Но Чиун захотел переодеться".


"На мне не было кимоно для бега", - объяснил Чиун. "Это маленький город, но все равно нет причин упускать такую возможность".


Зава вышла из джипа и подбежала к ним.


"Он здесь? Где Делит?" спросила она.


"Он вышел", - сказал Римо, не отрывая взгляда от белого разлинованного листа бумаги, который он держал в руке.


"Что это?" - спросила Зава. "Что ты нашел?"


"Это поэма", - сказал Чиун.


"Ими увешана ванная комната. Но я думаю, что этот вас заинтересует".


"Я пытался попросить его подарить тебе что-нибудь получше, - сказал Чиун, - но он и слушать не стал. Отсутствие у него вкуса хорошо известно".


Зава прочитала вслух,


"Когда хамсин с ревом врывается с равнины.


Так же приходит восхитительная боль,


Взрывной солнечный жар, подобный,


Накрывает евреев своим покрывалом, подобным савану.


Глаза будут запекаться,


Ноги превратятся в лепешку,


Головы лопнут,


Это не самое худшее,


Города рухнут,


Небеса будут грохотать.


Призрак Гитлера наконец удовлетворен,


Когда дом евреев останется в прошлом.


Ищи смерть на песке,


Последний день независимости в Еврейской стране".


"Он планирует взорвать ядерную бомбу", - закричала Зава.


"Это то, что я предполагал", - сказал Римо.


"Это то, что ты понял", - усмехнулся Чиун. "Кто должен был прочитать тебе это стихотворение?"


"Я ничего не могу поделать, если я не знаю иврита. Кроме того, вы отредактировали это. Я ничего не помню о запекающихся ногах".


"Я считал его неэффективным", - сказал Чиун. "Я улучшил его".


"Стервятники будут спариваться" - это улучшение?"


"Пожалуйста, пожалуйста", - перебила Зава. "Мы не можем терять время. Мы все еще не знаем, где он планирует взорвать. У нас есть установки на Синае, в Галилее, Хайфе..."


"Могу ли я открыть франшизу?" - спросил Римо.


"Это не смешно", - закричала Зава. "Он собирается взорвать Израиль".


Римо быстро поднялся. "Ладно, от сумасшествия мало толку. Смотри, прямо в стихотворении говорится что-то о хамсине и смерти от песка. Песок, должно быть, пустыня, но что такое хамсин?"


"Блестяще", - сказал Чиун.


"Элементарно", - ответил Римо.


"Хамсин - это восточные ветры, которые дуют через Негев", - сказала Зава. "Должно быть, он возвращается к инсталляции Содома".


"Я мог бы сказать тебе это раньше", - сказал Чиун.


Римо скорчил Чиуну гримасу, затем быстро заговорил,


"Зава, ты получаешь Заборича ..."


"Забари".


"И мы встретимся с тобой у Мертвого моря".


"Хорошо", - сказала Зава, запрыгивая в свой джип. Римо смотрел, как она отъезжает.


"Эй, эти детективные штучки проще, чем я думал", - сказал Римо.


"Блестящий", - нараспев произнес Чиун со ступеньки.


"Ваша мудрость всеобъемлюща. Вы не только позволили единственному способу передвижения на четырех колесах уйти без нас, но и заявляете о своем великолепии. Ничему не радоваться - значит терять связь с реальностью. Как такой человек может быть по-настоящему хозяином самого себя?"


Римо не позволил бы Чиуну задеть его гордость. "Мелочный", - прорычал он.


"Если бы Петти был здесь, - сказал Чиун, - не было бы необходимости пересекать пустыню пешком".


"Какого черта, Чиун", - сказал Римо. "Этот путь быстрее".


Он бросился бежать.


Зава ворвалась в дом Забари, когда миссис Забари зажигала субботние свечи. Зава была запыленной и запыхавшейся. Когда она, пошатываясь, вошла, Йоэль и его четверо детей подняли глаза от стола.


Они только что покончили с десертом, и лица детей раскраснелись от удовлетворения и гордости. Сегодняшняя работа их отца во время поминальных служб была хорошо принята.


"Что это?" - спросил Йоэль. "В чем дело?"


Зава уставилась на субботние свечи. Она помнила из своих уроков в детстве, что восемь свечей, зажигаемых каждую пятницу, символизировали мир, свободу и свет, который излучает человеческая душа.


Глаза Завы обратились к детям. Светловолосая, темноглазая Дафна, которая однажды станет прекрасной балериной. Восьмилетний Дов, чья надежда на мир трогала каждого, кого он встречал. Стивен, спортсмен, борец, верящий в истину в последней инстанции. И Мелисса, которая из детства превращается в женщину. Цельная женщина в мире фрагментированной женственности.


Зава увидела выражения их лиц и невинность в их глазах, вспомнив, зачем она пришла сюда. Она подумала о том, что планировала сделать Точала Делит. Этого не должно было случиться. Она не могла этого допустить.


Она почувствовала теплую руку шулы, миссис Забари, на своей руке и увидела обеспокоенное лицо Йоэля Забари.


"Ты должен прийти", - сказала она, затаив дыхание. "Это важно".


Забари заглянул глубоко в ее глаза. Он повернулся, чтобы посмотреть на субботние свечи. Он повернулся к своей жене, которая стояла, задавая безмолвные вопросы. Он повернулся к своим детям, которые уже забыли о появлении Завы и развлекались за столом. Дов положил одну ложку поверх другой и теперь опустил руку. Одна ложка служила катапультой, а другая переворачивалась с конца на конец, пока Дов не поймал ее в воздухе. Он улыбнулся. Дафна зааплодировала.


"Да", - сказал Йоэль. "Я приду. Сейчас?"


Зава кивнула.


"Прости меня, моя дорогая", - сказал он, касаясь щеки жены изуродованной правой стороной лица. Она тепло улыбнулась. "Извините меня, дети, я скоро вернусь", - сказал он, махнув рукой в сторону стола.


"О, папа, тебе обязательно это делать?" - спросил Стивен.


Забари печально кивнул, затем поднял глаза к потолку. "Прости меня, Господь". В конце концов, это была суббота.


Йоэль Забари пошел с Завой.


"Мы возвращаемся в лабиринт труб, чтобы ты мог снова заблудиться?" - спросил Чиун.


"Не в этот раз", - сказал Римо. "Сейчас я снимаюсь".


Они продолжали бежать. Шаги Римо были длинными, ровными и плавными, как будто он шел по движущейся ленте конвейера. Конечно, не так, как если бы он с трудом пробирался по пескам пустыни. Его руки легко двигались по бокам в такт барабану его ног.


Руки Чиуна, однако, были глубоко засунуты в рукава его красно-черного кимоно, шлейф, похожий на юбку, развевался позади него. Подол всегда едва касался песка пустыни. Он слегка наклонился вперед и рассекал воздух, как брошенный нож. Казалось, он никогда не двигал ногами, потому что его кимоно развевалось на ветру, не прерываясь при любом движении вперед.


"Римо, - сказал Чиун, - я хотел бы сказать, что ты поступил очень мудро".


Римо споткнулся. Изо всех сил стараясь восстановить свой шаг, он сумел заговорить. "Спасибо тебе, Маленький Отец".


"Да, сын мой, - нараспев произнес Чиун, - тренировка - это не знание, а знание - не сила, но сочетай тренировку со знанием, и тогда у тебя будет сила".


"Хочешь верь, хочешь нет, Чиун, я это знаю", - сказал Римо.


Двое продолжили свой путь через углубляющийся горизонт.


"Что я хочу сказать, Римо, так это то, что ты ведешь себя так, как подобает Мастеру".


Римо был доволен. Он выпрямился, его глаза устремились к небу, и его шаг стал шире и увереннее. Это действительно был его день.


"Спасибо вам", - сказал он. "Я не могу выразить, как сильно..."


"За исключением того, - продолжал Чиун, - что ты плохо прыгаешь, не умеешь водить машину и ведешь себя оскорбительно. Ты ведешь себя как Мастер, который оскорбителен и слаб".


"Ты старый мошенник", - сказал Римо. "Ты подставил меня для этого". Римо попытался вырваться вперед, но Чиун не уступал ему в скорости, нога за ногу.


И его голос продолжал звучать так же ясно, как ветерок в пустыне.


"Ты не отправил Норману Лиру, Норману Лиру послание. Ты завидуешь мужчине за его простые удовольствия. Ты не убираешь свой беспорядок. Ты мусорщик. Ты..."


Римо и Чиун продолжили путь по песку, бок о бок.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Первый охранник периметра был удивлен, когда автомобиль на главной подъездной дороге к заводу по производству серы в Зехер-Лахурбане остановился и из него высунул голову сам Точала Делит.


Второй охранник периметра был оглушен, а третий поражен. Всем им показалось необычным, что сам Точала Делит был в машине один и что его одежда была такой тяжелой в такой жаркий день, но если сам Точала Делит счел это необходимым, значит, так и было необходимо.


И если сам Точала Делит сказал, что никого другого не следует впускать, значит, никого другого не впустят. И если сам Точала Делит сказал, что даже не премьер-министр, то даже не премьер-министр. И если сам Точала Делит проинструктировал, что эти приказы должны выполняться беспрекословно, то трое охранников были бы рады и польщены отдать свои жизни за эти приказы.


Но сам Точала Делит сегодня вел себя странно, не так ли?


Сам Точала Делит вошел в сердце ядерной установки через простую металлическую дверь, которую он запер за собой.


Он стоял в низком, армированном металлом бетонном коридоре, уходящем глубоко вниз к комнате без выхода. Он в сотый раз за этот день похлопал себя по внутреннему карману куртки. Слои одежды и твердая, тонкая коробка все еще были там, придавая ему сил.


Тридцать лет. Тридцать лет, и теперь конец был на виду. Но тридцать лет - это долгий срок. Теперь Точала Делит был стариком. Человек, который был Хорстом Сосудом, подумал о своей жизни. Он снова почувствовал, как в его венах течет теплая кровь. Он увидел искореженные тела людей, которых он убил во имя чистоты. Он слышал их крики, их вопли, их молитвы, их разглагольствования. И теперь, чтобы закончить вот так. Верхом на вершине грибовидного облака с ядерной энергией. Потому что чего бы не уничтожила бомба, это сделали бы выжившие арабы. Израиль был обречен.


Хорст Сосуд наполнил легкие спертым воздухом и почувствовал соленые капли возбуждения на лбу. В тот момент он не поменялся бы местами ни с кем на земле.


Римо преодолел первое ограждение по периметру, как бегун с барьерами. Чиун последовал за ним, как игрушка-парашют, которую подбрасывают в воздух, и она опускается на землю.


"Мы вошли в другую часть поля",


Сказал Чиун. "Сейчас мы стоим на взрывоопасной почве".


"Минное поле", - сказал Римо. "Мне было интересно, почему земля казалась другой".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Ты продолжаешь гадать, и я увижу тебя в царстве Небесном. Не забудь поприветствовать моих предков за меня".


"Пошли", - сказал Римо. "У нас не так много времени".


"Тогда пойдем быстрее, - сказал Чиун, - потому что, если ты ходишь так же плохо, как прыгаешь, мы оба обречены".


Они двигались по песку с общим весом столовой ложки взбитых сливок.


Подойдя ко второму периметру, инфракрасному ограждению, Чиун жестом пригласил Римо идти впереди.


"Давайте посмотрим, узнали ли вы что-нибудь", - сказал он.


Римо перепрыгнул через него так легко, словно делал шаг. Чиун последовал его примеру.


"Замечательно, - сказал Чиун, - теперь ты в одном ряду с кузнечиком, который хорошо прыгает".


"Прости, что я открыл рот", - сказал Римо.


"Я тоже", - сказал Чиун.


Поскольку местность была пустынной, и ни один из них не поднял тревогу, их пути не пересекались пылающим свинцом или пылающими ракетами. Они легко пересекли третий периметр, и вскоре Римо и Чиун стояли среди вращающихся механизмов серного завода.


"Итак, мы здесь", - сказал Римо. "Видишь какие-нибудь атомные бомбы, лежащие вокруг?"


Чиун стоял непреклонный, похожий на древний винтик в гигантской машине.


Римо прислонился к запертой на засов металлической двери и почувствовал вибрацию, исходящую с другой стороны. Часть серного механизма, подумал он.


"Поскольку это все еще окраина станции, - сказал он, - я полагаю, мы можем предположить, что ядерная зона находится ближе к середине. Пара миль в том направлении". Римо указал на запад.


Чиун повернулся и мгновение смотрел в том направлении, затем просунул руку в металлическую дверь, к которой прислонился Римо, так просто, как будто это была бумага.


"Когда вибрации говорят с тобой, слушай", - сказал Чиун.


Римо посмотрел сквозь неровную щель в двери и увидел табличку с большими красными буквами на иврите в конце длинного бетонного коридора.


"Не говори мне, что там написано", - сказал Римо.


"Опасность. Радиоактивность. Постороннему персоналу за пределами этого места вход воспрещен", - сказал Чиун.


"Я знал это все время", - сказал Римо, протягивая руку через дыру и отпирая дверь.


Двое спустились в конец коридора, где впечатляющего вида дверь, прикрепленная к знаку опасности, преградила им путь.


"Хммм", - сказал Римо, осмотрев его с ног до головы и проведя руками по нескольким устройствам безопасности. "Похоже на специальный ключевой замок и кодовый замок. Это похоже на часовой механизм и специальную усиленную защиту замка".


Чиун подошел к двери с другой стороны и двумя ритмичными движениями рук вырвал петли из бетонной стены, которые выглядели медленными и нежными.


"Внушительный", - сказал он, открывая препятствие толщиной в два фута с другой стороны.


"Показуха", - сказал Римо, оглядывая похожий на лабиринт коридор, заполненный сенсорным оборудованием, чувствительными к давлению панелями, раздвижными чугунными перегородками, сигнальными лампами, видеокамерами и другими инфракрасными устройствами. Все не работает.


"Делиш, должно быть, отключил их все", - сказал Римо.


Римо и Чиун двигались по коридору, пока не достигли последней закрытой металлической панели. Римо приложил к ней ухо.


"Я что-то слышу", - сказал он.


"Это хорошо", - ответил Чиун. "Это значит, что ты не глухой".


"Нет, это значит, что Делиш, вероятно, там", - Римо отступил на шаг и приготовился разнести дверь на части, когда она скользнула в сторону.


Римо посмотрел на Чиуна, который посмотрел в ответ, и затем они прошли через отверстие на длинную лестницу, которая огибала большое круглое помещение из тускло-синего металла. Создавалось впечатление, что это внутренности пули, выпущенной вертикально. Вся площадь была заполнена новейшим техническим оборудованием, которое могла предоставить Америка.


Посреди комнаты стоял Точала Делит, высокий и гордый, в полной форме СС, которую он носил под своей уличной одеждой. Там было все, от широкой красно-черной нацистской повязки на рукаве до зеленых, красных, синих и серебряных медалей, которые поблескивали у него на груди.


"Кто шьет ваши костюмы?" Спросил Римо.


Делит не ответил. Вместо этого он посмотрел в сторону, где лежал цилиндр длиной в двенадцать футов. Он был закруглен с одного конца и заострен с другого. Стороны были округлыми и гладкими, за исключением плоской прямоугольной формы, которая торчала посередине трубы. Прямоугольная штука тикала.


Точала Делит поднял голову, и его глаза сияли. "Ты опоздал", - сказал он.


Йоэль Забари не смог убедить первого охранника отойти в сторону.


"Откуда я знаю, что вы мистер Забари?" - спросил охранник. "Вы никогда не посещали нас раньше, а мистер Делит оставил инструкции никого больше не впускать. Даже премьер-министра".


"Я не премьер-министр, - кричал Забари, - а Точала Делит - предатель. Вы знаете меня, черт возьми, вы видели мои фотографии. Как кто-то мог это подделать?" он нанес удар ножом в правую сторону своего лица.


"Ну, я не знаю..." - начал охранник.


"Ты не знаешь?" - недоверчиво воскликнул Забари.


Это решило проблему для охраны. Зехер Лахурбан, вероятно, просто снова проверял их. Мистер Делит сказал, что никто. Это будет никто.


"Прошу прощения, сэр, вам придется подождать разрешения".


"Черт возьми, это будет слишком поздно. Не будет ничего, что можно было бы санкционировать, если вы не пропустите меня. И сейчас".


Зава Файфер видела, как нарастает гнев ее босса, когда она садилась за руль джипа.


Стражники понимали, что их лояльность должна быть проверена, но это заходило слишком далеко.


"Сэр..." - начал он. Внезапно Забари ударил его по шее ребром ладони.


"Поехали", - свирепо сказал он, когда охранник рухнул на землю без сознания. "Поехали, черт возьми!"


Зава включила передачу и рванула вперед, когда Забари подняла автомат на приборной панели.


Второй охранник периметра снимал оружие с предохранителя, когда Забари прострелил ему ногу. Зава ехала быстро и прямо, когда второй охранник упал навзничь, разбрызгивая кровь, а Забари обрызгал вход в будку третьего охранника по периметру, пытаясь помешать мужчине безопасно добраться до нее.


"Ударь его", - сказал Забари.


"Что?" - воскликнула Зава.


"Ударь его", - повторил Забари. "Постарайся не убивать его, но ударь его".


Забари продолжал отстреливаться, в то время как Зава развернула машину и задела сбоку бегущего охранника. Его тело оторвалось от земли и трижды кувыркнулось по песку, прежде чем, наконец, приземлиться в пыльной тишине.


Лицо Забари было туго натянуто, и Заве захотелось плакать. Они пронеслись через завод к ядерной зоне. Прошло меньше десяти секунд.


Римо сошел с лестницы и вошел в комнату, в которой находилась атомная бомба.


"Я отослал техников, - сказал Делит, - и отключил защитные устройства. Тревога не может быть поднята. Бомба не может быть обезврежена. Теперь это только вопрос времени".


Римо увидел сбоку на тонком прямоугольном выступе бомбы электронный счетчик, который отслеживал уходящие секунды.


Сто восемьдесят, сто семьдесят девять, сто семьдесят восемь…


"Время, герр Уильямс", - сказал Делит. "Это все, что осталось. Спустя тридцать лет мы подошли к этому. Всего за несколько минут до взрыва бомбы".


Кореш присоединился к Римо у бомбы. Сто шестьдесят, сто пятьдесят девять, сто пятьдесят восемь…


"Бесполезно тянуть время, джентльмены. Если устройство будет подделано, даже мной, оно взорвется. И я сомневаюсь, что даже ты, который так долго ускользал от моего народа, смог бы пережить это ".


"Посмотрим", - сказал Римо. "Ты убил Хегеза и Голдмана?"


"Да", - сказал Делит.


"Вы послали этих палестинцев и Марковица за нами?"


"Дорфманн? Да".


"И ты убил Гавана?"


"Да, да, да, я все это сделал. Пожалуйста, герр Уильямс, - сказал человек, который был Хорстом Сосуд, - делайте со мной, что хотите. Я всего лишь слуга расы господ".


"Ты не похож на корейца", - сказал Чиун, который все еще стоял, уставившись на бомбу и ее тикающее взрывное устройство. Сто сорок шесть, сто сорок пять, сто сорок четыре…


Делит продолжал, как будто его и не прерывали. "Германия, джентльмены. Славный Третий рейх. И теперь я в одиночку создаю Четвертый рейх".


Римо переехал. "Это твоя проблема, приятель. Разве ты не знаешь, что три рейха не исправляют ошибку?"


Рука Римо двигалась обманчиво лениво.


"Убейте меня, герр Уильямс", - пригласил Делит. "Мне все равно. Сейчас или позже. Это не имеет значения".


Сто тридцать два, сто тридцать один, сто тридцать…


"Палец ноги!"


И Делит, и Римо посмотрели в сторону источника этого ужасного голоса. Казалось, он потряс комнату своей ужасной болью. Надорванный, надломленный голос исходил из самой глубины души Йоэля Забари. Он стоял в дверях комнаты с Завой Файфер.


"Палец на ноге", - снова закричал он. "Как ты мог это сделать? После того, через что мы прошли вместе? После всего этого? Тебя это совсем не тронуло?"


Точала Делит печально улыбнулся. "Вы, евреи, - сказал он, - никогда ничему не учитесь. Йоэль, я делаю только то, чего от меня хочет мир. Даже сейчас своей верой вы сдерживаете мир. Он не хочет иметь с вами ничего общего. Вы слышали это из его газет и голосов в Организации Объединенных Наций. Я слышал это. Мир шепчет мне на ухо: "Выбросьте своих богов, евреи, они нам не нужны. Они нам не нужны".


Сто четырнадцать, сто тринадцать, сто двенадцать, сто одиннадцать…


"Мир сможет двигаться вперед только тогда, когда вы и все, что вы представляете, исчезнет, как грязь, из которой вы выросли, и прошлое, которое вы представляете".


"Этого не может быть", - взорвалась Зава. "Этого не будет. Наши союзники отомстят за нас".


Делит прошел прямо под лестничной площадкой, где стояла пара.


"Глупая девчонка", - сказал он. "Какие союзники? У тебя нет друзей, только виновные враги. Слишком слабые, слишком лицемерные, чтобы сказать, что они чувствуют. Где были твои друзья во время войны? Где были ваши союзники, когда погибли шесть миллионов? Где были американцы? Где были ваши собственные люди в Иерусалиме? Я убиваю вас, потому что мир хочет вашей смерти. Вы могли бы сказать..." Точала Делит улыбнулся: "… Я всего лишь выполняю приказы".


Комнату сотряс рев, когда Йоэль За-бари прыгнул. Его тело обрушилось на тело Делита, и двое мужчин рухнули на пол.


Римо отступил назад, когда Забари поднялся, его руки крепко сжались вокруг шеи Делита, слезы текли по левой стороне его лица.


Мертвая голова покраснела, затем стала пурпурной, затем зеленой. Даже когда глаза выпучились, а бескровные губы оскалились, размытые зрачки Делита впились в зрачки Йоэля Забари.


Стиснутые зубы разжались, и умирающий голос прошептал: "Нацисты не умрут. Мир этого не хочет".


Затем язык протиснулся между льняных губ, глаза закатились, мозг умер, а сердце перестало биться. Хорст Сосуд был мертв.


Восемьдесят пять, восемьдесят четыре, восемьдесят три…


Забари выпустил труп из рук. Зава спустилась по лестнице и подошла к нему. Он посмотрел на нее снизу вверх и сказал: "Я причинил боль своим собственным людям из-за этого мусора". Затем он пнул тело.


Зава Файфер обняла Забари и заплакала. Забари выглядел загнанным, его руки были похожи на когти. Делит лежал неподвижно, тридцать лет закончились так, как он и хотел, смертью. Римо повернулся к Чиуну, который все еще стоял перед бомбой.


Семьдесят восемь, семьдесят семь, семьдесят шесть…


Что ж, значит, это оно, подумал Римо. Технология против Разрушителя, и никого в мире он не мог убить, чтобы заставить эту бомбу перестать тикать. Он был быстрее несущейся пули, мощнее локомотива и все такое, но дайте ему машину без штепселя, чтобы вытащить, и он был беспомощен.


Римо подошел к Чиуну и положил руку ему на плечо.


"Ну, Маленький отец", - мягко сказал он, - "как ты думаешь, твои предки будут ожидать нас? Мне жаль".


Чиун поднял глаза. "Почему?" спросил он. "Ты ничего не сделал. Разве ты не знаешь, что единственное применение механизмов - это их поломка? Отойди".


И с этими словами Мастер начал отвинчивать верхнюю часть бомбы.


Йоэль Забари вышел из своего транса и побежал вперед. "Подождите! Что вы делаете?"


Римо преградил ему путь. "Успокойся. Что нам терять?"


Забари секунду обдумывал это, затем отступил. Зава упала на колени в молитве.


Чиун снял крышку бомбы, и ничего не произошло. "Я бы починил это раньше, - сказал он, - если бы все так много не болтали". Он наклонился и заглянул в цилиндр.


Пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят…


"Ну?" - спросил Римо.


"Здесь темно", - ответил Чиун.


"Ради любви к Иисусу, мистер Чиун", - начал Забари.


"Теперь ты сделал это", - сказал Римо.


"Для Иисуса?" - воскликнул Чиун, выпрямляясь. "О, нет. Мы никогда не получали от Него ни одного рабочего дня. Так вот, Ирод, это было что-то другое".


Сорок пять, сорок четыре, сорок три…


- Чиун, в самом деле, - сказал Римо.


"Если бы ты читал историю Синанджу так, как тебе положено, мне бы никогда не пришлось рассказывать тебе об этом", - сказал Чиун.


"Вряд ли сейчас время для урока истории, Маленький отец", - сказал Римо, указывая на бомбу.


"Учиться никогда не поздно", - ответил Чиун.


Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь…


"Вот что на самом деле случилось с беднягой Иродом Оклеветанным. Оскорбленный своим собственным народом, используемый римлянами, он, страдая, в конце концов обратился к своему убийце, древнему мастеру синанджу, и сказал: "Я был неправ. Если бы только я послушал тебя, а не шлюх и советчиков, которыми изобилует эта несчастная земля".


Тринадцать, двенадцать, одиннадцать…


"Древний Мастер похоронил его в пустыне".


Девять, восемь, семь…


"Чиун, пожалуйста!"


Шесть. пять, четыре…


"Ироду Оклеветанному!" - Воскликнул Чиун, вырывая пригоршни проводов.


"Он все еще тикает", - закричала Зава.


Три, два, один... ноль.


Ничего не произошло.


"Конечно, они все еще тикают", - сказал Чиун. "Я разбил бомбу, а не часы".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Никто их не провожал.


Йоэль Забари заявил о вечной преданности как Корее, так и Америке. Зава Файфер заявила о вечной преданности телу Римо. Точала Делит был изрешечен пулями и отброшен за линию фронта, что было нетрудно, поскольку все границы Израиля были вражескими линиями.


Но Израиль все еще существовал, так что жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. То, что Израиль был почти уничтожен, ничего не значило. Сионизм все еще был объявлен ООН вне закона. Арабы по-прежнему отрицали существование еврейского государства. Цена на бензин по-прежнему составляла шестьдесят три цента за галлон обычного бензина и шестьдесят пять центов за высококачественный. Ничего не изменилось.


Йоэль и Зава вернулись к работе, пожелав Римо всего хорошего и попросив, чтобы он предупредил их по крайней мере за три года до своего следующего визита.


"Израиль - это не место", - сказал Чиун. "Это состояние ума. Мысль не остановилась, поэтому мысль продолжается".


Как узнал Римо, все было не так уж плохо. Смит обнаружил источник первоначальной утечки, который раскрыл миссию Римо и Чиуна в Израиле.


"Это был простой вопрос исключения", - сказал он Римо. "Это был не я, и не ты, и не Чиун, так что это мог быть только один человек".


Когда Смит упомянул о глупости когда-либо повторять подобную утечку виновной стороне, президент рассыпался в извинениях и чуть не подавился арахисом.


Смит также отправил инструкции Римо немедленно возвращаться домой, поскольку его работа была выполнена и Израиль мог безопасно вернуться к своей главной национальной миссии: оставаться в живых.


Так какого черта Римо делал на чайной тропе?


"Какого черта я делаю на чайной тропе?" - спросил Римо.


"Я оказал тебе услугу, так что теперь ты должен оказать услугу мне", - ответил Чиун.


Они шли по многовековой караванной тропе, вдоль которой были выложены камни с молитвенными надписями, в Синайскую пустыню.


"Какую еще услугу я тебе должен?" - спросил Римо. "Ты получил свои дневные драмы, не так ли? Я отправил Норману Лиру, Норману Лиру письмо, не так ли?"


Чиун тоже наблюдал, как он это делал. Единственное, чего Чиун не видел, так это того, что Римо не наклеил марки на конверт и написал обратный адрес следующим образом:


Капитан Кенгуру телевизионный город CBS Голливуд, Калифорния


"Итак, какую еще услугу я тебе должен?" Римо закончил.


"Это были не службы, - сказал Чиун, - это были обязательства. Но не волнуйся, сын мой, я просто ищу знак".


"Ну, поторопись, Маленький отец, или мы опоздаем на самолет".


"Успокойся, Римо, мы могли бы поступить гораздо хуже, чем остаться здесь", - сказал Чиун.


"Что это?" - возразил Римо. "У тебя что, помутилось в голове? Где находится "эта страна маленькой красоты"? Где дворцы прошлых лет, помнишь?"


"Они исчезли, - сказал Чиун, - исчезли вместе с песком и вернулись в землю, как кости Ирода. Так и должно быть. Красота поверхности этой земли была уничтожена, но если будет уничтожен сам Израиль, возможно, будет лучше, если вместе с ним будет уничтожен и остальной мир. За исключением Синанджу, конечно."


"Конечно", - сказал Римо. "Перестань обманывать себя. Если бы Израиль был уничтожен, мир, вероятно, повернулся бы в другую сторону и продолжал бы идти".


"Да. Продолжайте идти к верному разрушению, - сказал Чиун, - ибо все, что есть на этой земле, нужно миру. Израиль основан на той же красоте, любви и братстве, что и Синанджу".


Римо рассмеялся. У этих двух мест действительно было сходство. Оба имели тенденцию выглядеть бесплодными. Израиль казался Римо гигантским пляжем.


Синанджу похож на гору крабовой травы, усеянную надворными постройками.


"О чем ты говоришь?" спросил он. "Любовь? Братство? Синанджу? Мы убийцы, Чиун. Синанджу - это рассадник величайших ассасинов мира ".


"Синанджу - это прежде всего искусство, чем место", - сказал Чиун с серьезным выражением лица. "Ты думаешь, я только что сражался с атомными силами Вселенной и победил? Я этого не делал. Синанджу сделал это. Я - все, чем является Синанджу. Все, чем является Синанджу, - это я. Израиль обладает той же силой. Люди здесь должны использовать эту силу ".


Римо вспомнил запах серы и тиканье бомбы. Он вспомнил слова Делита и действия Чиуна. Он вспомнил, что ядерное устройство не взорвалось. Но Синанджу - любовное гнездышко? Памятник Неделе братства?


Чиун повернул к Синаю и продолжил путь по тропе, говоря так, словно прочитал мысли Римо.


"Да, без нашей любви, нашего братства и нашего дома синанджу было бы просто еще одним способом убийства людей. Игрушкой, которой можно разбивать кирпичи. Миру было бы мудро прислушаться к урокам страны, в которой мало визуальной красоты ".


Римо посмотрел на пустыню, снова наслаждаясь ее захватывающим видом. То, что любой другой пейзаж представлял собой минное поле, а города, через который вы проезжали, могло уже не быть к тому времени, как вы вернетесь, не означало, что вы все еще не могли научиться любить это место. Римо подумал о Заве и цветах.


"Там", - раздался голос Чиуна, прерывая мечты Римо. Римо обернулся и увидел, как кореец опустился на колени у камня, затем вскочил на ноги и быстро зашагал через пустыню.


Римо пробежал мимо других камней с начертанными молитвами, пока не добрался до того, у которого был Чиун.


"Хвала Ироду Прекрасному", - голос Чиуна разнесся по песку, - "прекрасному, благородному, честному человеку, чье слово даже спустя столетия равноценно золоту".


На камне была надпись буквами "C-H-I-U-N.". Римо побежал за пожилым корейцем.


"Это знак, обещанный мне древними главами Книги Синанджу", - услышал Римо. "Скорее отправляйся в пустыню, сын мой".


Римо устремился вслед за уменьшающейся фигурой Чиуна. "Куда мы идем?" - Крикнул Римо в ветер.


"Мы собираемся взыскать долг", - ответил голос азиата.


Пыль поднялась в лицо Римо от скорости корейца. Римо закрыл глаза и продолжал бежать, пока не почувствовал, что раздражение в его чувствах исчезло.


Когда он снова открыл глаза, они с Чиуном стояли перед небольшой пещерой, казалось, вырубленной в песке и скале. Чиун понимающе улыбнулся ему, затем вошел внутрь. Римо последовал за ним, согнувшись, чтобы протиснуться в маленькое отверстие.


"А, - сказал Чиун, - ты видишь?"


Внутри пещеры была небольшая комната, освещенная рядом каналов, вырубленных в твердой скале. На толстом ковре лежал скелет, завернутый в царские одежды и украшенный драгоценностями. Перед телом лежали две кучи золота. Стены были обиты шелком.


"Твой друг?" - спросил Римо.


"Ирод - человек слова", - сказал Чиун.


"Был человеком слова", - ответил Римо. "Это не может быть Ирод. Он был похоронен в Иродонии. Римо посмотрел на мумифицированные кости, инкрустации из бриллиантов и рубинов, затем на выражение лица Чиуна. - Не так ли? - спросил я.


Чиун счел излишним отвечать. "Мы заберем золото, принадлежащее синанджу", - сказал он вместо этого. "Пойдем". Он протянул Римо шелковый мешочек.


"Почему я?" - спросил Римо. "Тебе следует самому зарабатывать".


"Это услуга, которой ты обязан", - сказал Чиун. "Ты должен быть польщен тем, что я позволяю тебе заглянуть в самые сокровенные тайны синанджу".


"Да, собирал деньги", - сказал Римо, гадая, как, черт возьми, он мог бы протащить шелковый мешочек, набитый золотом, через таможню. "Мне повезло".


После того, как золото было надежно спрятано, Чиун взял мешок и направился ко входу в пещеру. Когда Римо присоединился к нему, азиат обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на скелет, который когда-то был императором одной из сильнейших империй, когда-либо существовавших.


"Так оно и есть. Так это было. Так будет всегда. Бедный оклеветанный Ирод. В Книге синанджу говорится: "Человеческое существо сегодня здесь - завтра в могиле".


Римо повернулся к правящему Мастеру Синанджу и вспомнил, где он слышал это раньше. И из чьих уст.


"Это забавно, Чиун", - сказал он. "Ты не похож на еврея".