# Разрушитель # 015

Мерфи и Уоррен

***********************************************


* Название: # 015: ОТДЕЛЕНИЕ ДЛЯ УБИЙСТВ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Доктор Дэниел Деммет был настоящим профессионалом. Когда он решил, что пришло время убить своего пациента, он сначала убедился, что важнейшие функции организма работают хорошо. Он проверил экран электрокардиограммы, как проверял его с тех пор, как пациента привезли на каталке в операционную клиники Роблера, одной из лучших больниц недалеко от Балтимора. Доктор Деммет сидел на табурете за головой пациента, с этого места, как современный анестезиолог, он мог наилучшим образом контролировать и защищать жизнь пациента. Хирург, работавший в нескольких футах от него, был слишком занят, переставляя тело с помощью инструментов, чтобы беспокоиться о нем. Хирург работал с аппендиксом; анестезиолог работал с пациентом.


Экран показывал нормальный синусовый ритм, четкую звуковую линию поперек экрана, которая улавливала электрические импульсы от сердца. На первой стадии проблемы волна становилась внематочной, указывая на сердечную недостаточность.


На экране смерть казалась плавной линией с небольшими холмами; жизнь была резкой и противоречивой. Доктор Деммет постоянно смотрел на линию, которая гарантировала жизнь. Идеальный. Идеальный синусовый ритм. Низкий холм, глубокая долина, высокий пик, еще одна долина, а затем схема повторяется снова. Все это за один звуковой сигнал. Жизнь.


Идеальный. Но тогда почему бы и нет? Пациент был здоров, и доктор Деммет хорошо выполнил свою работу, в лучших традициях современной сбалансированной анестезии. Прошли те времена, когда хорошие врачи вырубали пациента одной огромной дозой потенциально смертельного химического вещества с неизбежной остаточной токсичностью, которая вызывала у выздоравливающего пациента тошноту, дискомфорт, а иногда и боль.


Итак, анестезия - это симфония. Деммет сделал пациенту, здоровому сорокапятилетнему мужчине, первую инъекцию пентотола натрия, которая быстро погрузила его в сон. Вступительная записка.


Затем кислород через аппарат для анестезии, чтобы обеспечить нормальное дыхание. Внутривенно введен сукцинилхолин, который расслабил мышцы тела и освободил место для эндотрахеальной интубации, что позволило доктору Деммету лучше контролировать дыхание пациента. Затем, через аппарат для анестезии, закись азота, еще одно нервнодепрессантное средство. И, наконец, галотан. Очень осторожно с галотаном, так как это было основным анестетиком операции.


Это также было тем, что должно было убить пациента.


Доктор Деммет ввел внутривенно небольшое количество кураре, чтобы расслабить мышцы живота, что значительно облегчило хирургу операцию по удалению аппендикса. Электроды электрокардиографа были прикреплены к обеим рукам и ноге. Постоянно внутривенно вводилась 5-процентная доза декстрозы. Доктор Деммет пощупал пульс, проверил кровяное давление, прослушал сердцебиение с помощью стетоскопа, который, конечно, не был таким точным, как электрокардиограмма, но все же был хорошей резервной проверкой. Затем он приступил к убийству пациента.


Он также сделал то, что никогда не появляется в телевизионных драмах или великих романах о больницах, но что совсем не редкость в реальных операционных. У него прошел газ. Сидя на высоких табуретках в течение нескольких часов, в большом напряжении и с большой потребностью в концентрации, анестезиологи помогают сделать операционные больше похожими на туалеты, чем на кабинет Маркуса Уэлби. Это реальность. Никто никогда не комментирует, потому что все слишком заняты, чтобы заметить.


Доктор Деммет увеличил уровень галотана. Он не делал этого толчком. Все было точно. Он смотрел на экран. Нормальный синусовый ритм. Он увеличил уровень галотана. Внематочная реакция сопровождалась дрожанием. Исчезли высокие диссонирующие пики. Еще галотана, и он увидел, что внематочное выравнивание стало значительным — два маленьких звуковых сигнала. Более равномерный рисунок на ЭКГ. Обычно этот рисунок на экране привел бы в действие целый ряд экстренных мер, но потребовался анестезиолог, чтобы предупредить команду. Вместо этого доктор Деммет смотрел на экран. По-прежнему большой пенис. Пульс замедлился, кровяное давление понизилось, сердцебиение слабое и затрудненное. Пациенту больше не требовался галотан.


Через три минуты и сорок пять секунд по часам Деммета на экране появилась плавная, плавная линия вверх-вниз. Доктор Деммет расслабился. Впервые с начала операции он почувствовал твердость табурета. Он наблюдал за работой хирурга, наблюдал, как медсестра пересчитывает губки и следит за тем, чтобы все, что приносили на операционный стол, оставалось там, а не внутри пациента. Губка или зажим, оставленные внутри пациента, могут означать предъявление иска о халатности, хотя губка может и не причинить большого вреда. Настоящая работа старшей медсестры была первым шагом в профессиональной сети, который сделал для врача практически невозможным проигрыш в иске о халатности. Естественно, в счете пациента была указана стоимость услуг медсестры.


Доктор Деммет подождал еще две минуты, а затем выключил галотан, уменьшил количество закиси азота, скрестил руки на груди и стал наблюдать за мирными, ровными холмами смерти.


Когда хирург поднял глаза, Деммет покачал головой. "Мне жаль. Мы потеряли его", - сказал он.


Объявление заставило всех повернуться к экрану ЭКГ, где пищащая точка нарисовала пейзаж забвения.


Хирург сердито посмотрел на Деммета. Позже он жаловался, что доктор Деммет должен был сообщить ему, что у пациента проблемы. И Деммет сообщал хирургу, что он сделал все возможное, чтобы спасти пациента, и что, если у хирурга есть какие-либо жалобы, ему следует обратиться к мисс Хал, помощнику администратора больницы.


Теперь доктор Деммет сидел на высоком табурете, стетоскоп висел у него на шее, в ушах не было никаких посторонних предметов, и наблюдал, как хирург завершает операцию, вплоть до последнего шва. Если бы никто не оставил внутри губку, и медсестра проследила бы за этим, то операция была бы благополучно завершена, и никакое последующее вскрытие никогда не показало бы, что хирург был виноват. Когда хирург ушел, угрюмо и молча, Деммет поднялся со стула, размял мышцы и вышел, чтобы сообщить трагическую новость ближайшим родственникам. У него в клинике Роблера была репутация лучшего специалиста по сообщению новостей такого рода.


Факт больничной жизни заключается в том, что врачи инстинктивно избегают умирающих пациентов и проводят больше времени с теми, кто собирается выздоравливать. Даже сейчас по всей стране врачи только начинают изучать свое собственное отношение к умирающим, чего они инстинктивно избегали на протяжении веков, хотя остальная часть населения считает, что смерть их не смущает. Предполагается, что врачи должны быть людьми с большим состраданием, мужеством и знаниями. Но только сейчас признается, что врач часто избегает говорить пациенту, что его болезнь неизлечима, не для пользы пациента, а для себя лично.


У Деммета, в отличие от его коллег, таких проблем не было. Он сорвал маску, осмотрел свое холодное орлиное лицо на предмет появления прыщей, кончиками пальцев пригладил только что поседевшие песочно-светлые волосы, снял хирургический халат и отправился в административный офис, чтобы составить обычный отчет для такого рода операций.


"Что это было на этот раз? Сердечная недостаточность?" - спросила изящная молодая женщина с темно-рыжими волосами и холодными карими глазами. Она была Кэти Хал, помощником администратора больницы и директором по развитию больницы, еще один термин для главного сборщика средств.


"Да. Сердечная недостаточность подойдет", - сказал Деммет. "Ты знаешь, песчаный клин, проклятый песчаный клин, это катастрофа на фарватере".


"Нет, если вы используете это правильно. Если вы используете это правильно, это как скальпель. Помещает мяч именно туда, куда вы хотите, если вы используете его правильно", - сказала мисс Хал.


"Если ты сможешь играть по шесть часов в день каждый день", - раздраженно сказал Деммет.


"Ты получаешь свою игру в день, если хочешь этого".


"Нет, если я не могу запланировать эти операции, но должен проводить их в середине дня, после полудня. Утро или поздний вечер в эти дни слишком холодные для гольфа".


"Многие врачи работают двадцать четыре часа подряд, иногда даже приходят в предрассветные часы. Это не та профессия, которая способствует отдыху, Дэн".


"Если бы я хотел легкой жизни, мне не пришлось бы сейчас спускаться в комнату ожидания, чтобы сообщить вдове, как там ее, что ее муж не пережил аппендэктомию. На самом деле, из-за того, как вы все устроили, мне придется разработать программу лечения смертельной простуды ".


"Ее зовут Нэнси Боулдер. Миссис Нэнси Боулдер. Ее мужа звали Джон. Джон Боулдер. Он работал в Налоговой службе".


"Кажется, в наши дни мы получаем несколько специальных предложений от внутренних налоговых органов. Какая-то тенденция?" Спросил Деммет.


"Не твоя забота, Дэн".


"Боулдер. Джон Боулдер", - повторил Деммет. "Если я продолжу получать эти специальные предложения, я никогда не побью восемьдесят".


"Если вам не подходит "песчаный клин", попробуйте запустить мяч на грин. Вы можете использовать "тройной утюг", как тяжелую клюшку", - сказала Кэти Хал.


Деммет уставился на большую красную стрелку, нарисованную на вывеске с надписью "Цель продвижения в размере 20 миллионов долларов". Стрелка почти достигла вершины черной линии, отмечавшей прогресс.


"Но "клин" выглядит так мило, когда выезжает на зеленую полосу и останавливается".


"Вам нужна форма или оценка?"


"Я хочу и то, и другое".


"Как и все мы, Дэн. Передай вдове Боулдер свои сожаления, и я встречу тебя в клубе".


"Я бы хотел получить по три удара с каждой стороны".


"Твое препятствие и так достаточно велико".


"Я использую свой питчинговый клин, мой старый питчинговый клин. Три удара в сторону", - сказал Деммет.


"Два", - сказала Кэти Хал, улыбаясь той особенной улыбкой, которая заставляла мужчин осознавать собственное сердцебиение.


"Вы жестокий, черствый, не прощающий человек", - сказал доктор Деммет.


"Никогда не забывай об этом, Дэн", - сказала Кэти Хал.


Когда доктор Деммет сказал старшей медсестре, что хотел бы видеть миссис Нэнси Боулдер, которая была в комнате ожидания, медсестра спросила: "Еще один?"


"Вы ведете счет?" - строго спросил доктор Деммет. Медсестра нарушила профессиональные приличия, и она знала это.


"Нет, доктор. Приношу свои извинения".


"Принято", - сказал доктор Деммет.


Нэнси Боулдер была в комнате ожидания, объясняя пожилому джентльмену, что у него действительно нет причин для беспокойства, когда услышала, как медсестра зовет ее по имени. Она на мгновение извинилась перед мужчиной, который вертел в руках маленький коричневый бумажный пакет, и тихо сказала медсестре, что подойдет к ней через минуту.


"Я думаю, это важно", - сказала медсестра.


"Этот человек тоже важен", - сказала Нэнси Боулдер. "Он в агонии. Его жене удаляют матку и ..."


"Об удалении матки беспокоиться не о чем".


"Дело не в этом", - сказала Нэнси Боулдер. "Он так думает, и он в ужасе. Я просто не могу оставить его здесь. Дай мне минуту, пожалуйста".


Медсестра обреченно вздохнула, и Нэнси Боулдер вернулась к мужчине, который в своем беспокойстве едва расслышал ее слова. Но она пыталась.


"Послушай. Я знаю, что это очень важно для тебя и твоей жены. Для больницы это тоже важно. Но только потому, что это важно, не значит, что это опасно. Они проводят эти операции, потому что это безопасно ".


Мужчина тупо кивнул.


"Я не знаю, что вам сказать, сэр, но когда-нибудь вы вспомните об этом и посмеетесь", - сказала Нэнси Боулдер, одарив его широкой, обнадеживающей улыбкой. Он увидел ее улыбку и, как и многие другие, кто знал ее, не смог устоять перед ее теплотой и открытостью. Он коротко улыбнулся в ответ.


Что ж, по крайней мере, у него была короткая передышка, подумала Нэнси Боулдер. В людях есть хорошая черта, что они откликаются на тепло. Она попыталась объяснить это медсестре, но медсестра, казалось, не поняла. Она только что попросила миссис Боулдер следовать за ней, пожалуйста.


"Знаете, забавно, как сохраняются суеверия. Даже у Джона было предчувствие", - сказала Нэнси медсестре. "Ему было больно. Но когда врач сказал нам, что это аппендицит, я перестал беспокоиться. Аппендэктомия - самая простая операция в мире, не так ли?"


"Ну что ж", - сказала медсестра. "Ни одна операция не бывает по-настоящему простой".


В ее тоне было что-то такое, что заставило руки миссис Боулдер напрячься. Она пыталась сохранять спокойствие. Все, что сказала медсестра, это то, что ни одна операция не бывает простой. Вот и все.


На смуглом лице миссис Боулдер средних лет внезапно проступили морщины, обычно скрытые ее вездесущей улыбкой. Счастливые карие глаза потускнели от гложущего ужаса, а ее быстрая походка превратилась в вынужденную поступь. Она прижимала сумочку к груди, как щит. Все, что сказала медсестра, это то, что ни одна операция не бывает простой. Так почему она должна беспокоиться?


"Все получилось хорошо, не так ли?" спросила миссис Боулдер. "Я имею в виду, с Джоном все в порядке, не так ли? Скажи мне, что с ним все в порядке!"


"Доктор все объяснит", - сказала медсестра.


"Я имею в виду, с ним все в порядке. С ним все в порядке, не так ли? С Джоном все в порядке". Голос миссис Боулдер повысился, громкий и напряженный. Она схватила медсестру за руку. "Скажи мне, что с Джоном все в порядке. Скажи мне, что с ним все в порядке".


"Ваш муж не был моим пациентом".


"Было? Было?"


"Он не мой пациент. Является", - сказала медсестра и высвободила руку быстрым движением локтя.


"О, слава Богу", - сказала миссис Боулдер. "Слава милосердному Богу".


Медсестра, держась на расстоянии вытянутой руки, повела миссис Боулдер по коридору к двери из матового стекла с надписью "Анестезиология. Доктор Дэниел Деммет, шеф".


"Доктор ждет вас", - сказала медсестра, дважды постучав в дверь. Прежде чем миссис Боулдер смогла поблагодарить вас за то, что показали ей дорогу к кабинету врача, медсестра исчезла, очень быстро пройдя по коридору, как будто по срочному делу. Если бы миссис Боулдер не так сильно верила в больницы, как она, она бы поклялась, что это был побег.


Доктор Деммет услышал стук и положил свой песочный клинок в шкаф. Он стругал арахис с тускло-серого коврового покрытия от стены до стены на спинке потертого кожаного кресла. Если он мог отколоть арахис от ковра песчинкой, почему он не мог сделать это мячом для гольфа рядом с зеленым полем?


Значит, вот в чем заключалась проблема, с которой он столкнулся, когда вошла обезумевшая женщина. Он сразу понял, что медсестра проболталась. Он увидел миссис Как-там-ее-там, сжимает сумочку, костяшки пальцев побелели. Ее челюсть задрожала.


"Не могли бы вы присесть, пожалуйста?" - сказал доктор Деммет, указывая на зеленое кожаное кресло возле своего стола. Он смахнул арахис взмахом левой руки.


"Спасибо", - сказала миссис Боулдер. "Все в порядке, не так ли?"


Лицо доктора Деммета помрачнело. Он на мгновение опустил глаза, обошел стол и сел, хотя знал, что через мгновение ему снова придется встать. Он вытянул перед собой пальцы в форме собора, ногти безукоризненно белые, руки чисто вымыты, до красноты ладоней и костяшек.


Доктор Деммет скорбно уставился на руки. миссис Боулдер задрожала.


"Мы сделали для Джима все, что могли", - сказал доктор Деммет.


"Джон", - слабо поправила миссис Боулдер.


"Мы сделали для Джона все, что могли. Возникли осложнения".


"Нет", - воскликнула миссис Боулдер.


"Сердце не выдержало. Аппендэктомия прошла идеально. Идеальный. Это было сердце ".


"Нет. Не Джон. Не Джон. Нет!" - воскликнула миссис Боулдер, и затем слезы хлынули от невыносимого горя.


"Мы приняли все меры предосторожности", - сказал доктор Деммет. Он позволил первому приступу горя иссякнуть, прежде чем поднялся со своего места, обнял вдову, чтобы утешить, помог ей подняться на ноги и вышел за дверь к первой медсестре, с которой они столкнулись в коридоре, дав четкие инструкции о том, что для этой женщины должно быть сделано все, что возможно. Он заказал легкое успокоительное.


"Как ее зовут, доктор?" - спросила медсестра.


"Она отдаст это вам", - сказал доктор Деммет.


К тому времени, когда он добрался до загородного клуба "Фэйр Оукс" за пределами Балтимора, он знал, что должен сделать. Он больше не мог откладывать это. Он обманывал себя, только если думал, что может, и он был не из тех, кто поощряет самообман.


"Я должен дать этой забавной клюшке шанс", - сказал доктор Деммет the golf pro. "Я попробовал "сэнд клин", подумывал вернуться к забросу трех шайб на грин, но я должен дать вашему клубу шанс".


"Это выглядит некрасиво, доктор Деммет, но мяч определенно попадает в лунку с любого места рядом с бортиком", - сказал профессионал.


"Полагаю, да", - печально сказал доктор Деммет, и на этот раз скорбный тон был искренним.


Миссис Боулдер проснулась в три часа ночи в своей спальне, увидела, что постель ее мужа не убрана, и поняла, что он не вернется домой. Она рассказала об этом детям накануне вечером, и они плакали. Она поговорила с похоронщиками и заплатила больше, чем могла себе позволить, не особо заботясь обо всем этом и почти приветствуя наступление высоких расходов. Она рассказала об этом брату Джона, который должен был уведомить остальных членов семьи, и получила множество звонков с соболезнованиями. Но именно утром она осознала своим телом и своими чувствами, наконец поняла и начала принимать, что Джон больше не вернется домой. Именно тогда пришло горе, полное, глубокое и неутолимое.


Она хотела разделить с ним горе, как делила с ним все остальное с тех пор, как они поженились после его окончания Университета Мэриленда. Для нее было слишком много боли, чтобы переносить ее в одиночку, и она не знала, как молиться.


Итак, она начала собирать его вещи, пытаясь отделить то, чего мог хотеть ее сын, от того, чего мог хотеть брат Джона, от того, чего могла хотеть Армия спасения. В подвале она скрепила скотчем его беговые лыжи, упаковала ракетки для сквоша и удивилась, почему он так и не выбросил свои старые кроссовки для бега. Она оставила его баллоны с аквалангом в углу, потому что они были слишком тяжелыми, чтобы их поднять.


И когда она оглянулась на все эти пары кроссовок для бега трусцой, потрепанные свидетельства трех миль, которые он пробегал каждый день их брака, за исключением медового месяца, это вызвало у нее сильный шок.


"Сердце не выдержало. Ни за что. Ни за что. Ни за что".


Джон не курил, редко пил, ежедневно занимался спортом, следил за своей диетой, и никто в его семье никогда не страдал сердечными заболеваниями.


"Ни за что", - снова сказала она, и внезапно ее охватило сильное возбуждение, как будто, окончательно установив этот факт, это каким-то образом вернет его к жизни.


Она заставила себя подождать до половины десятого утра, прежде чем позвонить семейному врачу. Ответила медсестра в приемной врача, и она записалась на прием на этот день. По ее словам, ей понадобилось всего пять минут. На самом деле, ей нужно было меньше.


"Сердце Джона было в хорошем состоянии, не так ли, доктор?" спросила она, прежде чем он успел выразить свое сочувствие.


"Ну, да. Для мужчины его возраста его сердце работало хорошо. Он должным образом заботился о себе".


"Должно ли было его сердце отказать на операционном столе?"


"Ну, миссис Боулдер, операция создает невероятную нагрузку на организм".


"Это должно было провалиться?"


"В Роблере работают одни из лучших хирургических бригад в стране, миссис Боулдер. Многие высшие должностные лица страны направляются туда. Если бы у них был какой-либо способ спасти вашего мужа ..."


"Он не должен был умереть от сердечной недостаточности, не так ли, доктор? Скажите мне. Вы наш семейный врач".


"Миссис Боулдер, я отправил свою собственную дочь в клинику Роблера".


"Но Джон не должен был умереть от сердечной недостаточности в его состоянии, в его возрасте, не так ли?"


"В медицине есть много вещей, которые мы не можем объяснить", - сказал он. Но миссис Боулдер его не слушала; она уже сочиняла свое письмо в Американскую медицинскую ассоциацию и медицинские общества. Во второй половине дня она излагала свою стратегию семейному адвокату. Он был более прямолинеен, чем семейный врач.


"Экономьте свои деньги, миссис Боулдер. Единственный способ привлечь людей Роблера к ответственности за халатность - это заставить другого врача свидетельствовать против них ".


"Что ж, давайте сделаем это".


"Это прекрасная стратегия, миссис Боулдер. Но она не сработает".


"Почему нет?" спросила она резким и сердитым голосом. "Потому что, если ваш собственный семейный врач не поддержал бы вас наедине, чего вы ожидаете от какого-то беспристрастного врача в зале суда?" Врачи не дают показаний против врачей. Этого нет в клятве Гиппократа, но это единственное правило, которому врачи неукоснительно следуют ".


"Вы хотите сказать, что врачи могут убивать пациентов и это им сходит с рук?"


"Я имею в виду, что иногда они работают не очень хорошо или даже должным образом, и никто ничего не может с этим поделать".


"Я читал об одном докторе с запада, которого осудили за халатность буквально в прошлом ... в прошлом... в прошлом году, я думаю, это было".


"Совершенно верно. Вы читали об этом. Когда врача обвиняют в халатности, это новость. И я полагаю, что этот доктор был чудаком, который поднял шумиху и боролся с медицинскими обществами. Вы читали об автомобильной аварии в Финиксе, где водитель был признан виновным в неосторожном вождении и неосторожной угрозе?"


"Нет, я не думаю, что я это сделал".


"Я тоже. Это потому, что людей регулярно осуждают за неосторожное вождение. Полицейские дают показания. Для врачей полицейских не существует ".


"Но есть медицинские комиссии, законы, Американская медицинская ассоциация".


"AMA? Это все равно что просить Национальную ассоциацию производителей расследовать чрезмерную прибыль. Миссис Боулдер, я ваш друг, и я был другом Джона. И как твой друг и как хороший адвокат, которым я являюсь, я собираюсь дать тебе несколько отличных профессиональных советов. И, кстати, я собираюсь взять с тебя за это плату, так что тебе лучше меня выслушать. Возбуждать иск о халатности против клиники Роблера или доктора Деммета - пустая трата вашего времени, ваших денег и ваших эмоций. Я не позволю вам сделать это, потому что вы не можете выиграть ".


"Как насчет вскрытия?"


"Мы можем достать одного".


"Ну, разве это не докажет нашу правоту?"


"Вероятно, это докажет правоту Роблера".


"Коронеры тоже являются частью клуба? Ты это хочешь сказать?"


"Это не то, что я говорю. Это не так. Но врачи, как и все остальные, учатся должным образом прикрываться. Если они скажут, что причиной смерти была сердечная недостаточность, то именно это и выяснит коронер. Медицинская карьера стоит больше миллиона долларов. Врачи так легко не рискуют. Теперь я займусь кое-чем другим. Если вы пообещаете не продолжать в том же духе, миссис Боулдер, я забуду о счете за эту встречу. Прошу прощения. Я скорблю вместе с вами, и если бы был какой-то способ вернуть Джона, даже при самом малом шансе, или загладить вину за его смерть, я бы пошел с вами на это, несмотря ни на что. Но мы ничего не можем сделать. Мне очень жаль."


"Посмотрим", - сказала миссис Боулдер, которая больше не благодарила людей за их услуги.


На ее письма отвечали вежливо, создавая впечатление, что корреспонденты разобрались в этом вопросе. Но когда она перечитала их и тщательно проанализировала каждое предложение, она поняла, что все, что сказали власти, было о том, какой замечательной была профессия врача и насколько тщательными были врачи в своей заботе.


И там она, наконец, оставила этот вопрос. Единственный раз, когда она снова увидела имя доктора Деммета, было на спортивных страницах, когда он выиграл небольшой брутто в зимнем турнире шотландской четверки в Фэйр-Оукс.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и бушующие с Тихого океана ветры обрушивались на него со всей яростью, собранной на бескрайних просторах океана. Золотые ворота развернулись перед ним в округ Марин, ворота на северо-запад. Позади него был Сан-Франциско, а дальше на восток - остальная Америка.


Он стоял на ограждении, где еще четыреста девяносто девять человек погибли в результате самоубийств, отметивших в остальном незначительные жизни.


Мужчина был около шести футов ростом, нормального телосложения. Только очень толстые запястья указывали на то, что он мог быть чем-то большим, чем просто обычным человеком, но в запястьях не было ничего, что указывало бы на то, что он мог стоять там, едва касаясь подошвами босых ног круглых перил моста.


Во-первых, фольксвагены, пересекающие мост в предрассветной темноте, имели тенденцию смещаться, когда на них налетали встречные порывы ветра. Во-вторых, его темные брюки и темная рубашка развевались, как флаги в урагане. И, во-вторых, он стоял прямо, очень непринужденно, как будто не делал ничего более утомительного, чем созерцание смены телевизионного канала в своей гостиной.


Он почувствовал соленый тихоокеанский бриз и декабрьский холод, из-за которого окна машины были закрыты, а многие задние стекла затуманились паром.


С холодом он справлялся просто, позволяя своему телу слиться с ним воедино, как его учили. С ветром он справлялся по-другому. Дело было не в том, что его тело боролось с ветром; дело было в том, что его тело стало сильнее ветра, став частью моста, соединенное одними его мыслями с опорой, вбитой глубоко в скальную породу, окаймлявшую залив.


"Вы ждете аплодисментов?" - раздался писклявый восточный голос у него за спиной. "Или вы собираетесь отлично разыграть простое упражнение?"


"Спасибо, что отвлекли меня. Мне действительно нужно было отвлечься. Если мне что-то и было нужно, стоя в двухстах футах над открытой водой под хлещущим меня зимним ветром, так это отвлечение внимания, - сказал Римо, поворачиваясь к худощавому азиату в темно-черном кимоно, чьи пряди белых волос развевались на ветру, как шелковые нити, но который стоял на пешеходной дорожке так же надежно, как Римо на перилах.


"Если твой разум - раб любого шума, не вини шум в своем раболепии", - сказал Чиун, мастер синанджу. "Не хозяин делает раба, а раб делает тех, кто рядом с ним, хозяевами".


"Спасибо тебе за очень веселое Рождество, Папочка".


"Если твое сердце остается с праздником белого человека, тогда, возможно, мне следует встать на эту стойку вместе с тобой, чтобы ты не упал, ибо, поистине, даже Дом Синанджу не может преодолеть заветные дурные привычки".


"Ну, я не собираюсь балдеть из-за праздника свиньи".


"Это не называется Праздником свиньи", - сказал Чиун. "Это день, когда те, кто чувствует себя обязанными тому, кто дал им много мудрости, возвращают какое-нибудь маленькое подношение в знак благодарности".


"Вы не получите Барбру Стрейзанд", - сказал Римо. "Мы здесь не даем таких женщин".


"Она была бы хороша для вынашивания детей. И, видя твою убогую игру, Дому Синанджу нужен еще один мужчина".


"Она не кореянка, папочка. Она такая же белая, как и я".


"Для красоты делают исключение. Кровь синанджу должна преодолеть любые недостатки. И тогда я получил бы ученицу без усвоенных вредных привычек, высокомерия и болтливости. Даже величайшим художникам трудно лепить из затвердевшей глины ".


Римо снова повернулся к холодному ветру. Он знал, что его звук был там, но он его не слышал. Он знал, что там был холод, но он его не чувствовал. Он знал, что мост был под ним и вокруг него, но он не чувствовал этого. Он двигался по тонкой перекладине под внешним углом над темными водами, и его мысли и чувства были центром его равновесия. Он чувствовал, что мог бы бежать так несколько дней, и хотя он осознавал огни машин, движущихся на него и рядом с ним, они были не в его мире. Его мир проносился мимо них все быстрее и быстрее, и когда его мир приблизился к дальней стороне моста, он развернул его в обратном направлении, которое остановилось не из-за его ног, потому что его кости не могли выдержать такого резкого давления, а из-за самой остановки его мира. А затем он двинулся обратно к Чиуну, Мастеру синанджу.


Десять лет назад все началось так просто, с упражнений, которые причиняли боль, которую он никогда не знал, что его тело может вынести. Но потом боль стала другой, и упражнения, которые поначалу были трудными, стали легкими, пока его тело не вспомнило, что нужно делать, а разум не переключился на другие вещи.


Это было больше, чем изменение качества его навыков; это было изменение самой его нервной системы и его существа. И если бы он был честен с Чиуном, он бы признал, что большая часть его одиночества на Рождество прошла много лет назад, и теперь он в душе больше походил на потомка Синанджу, этой крошечной деревушки в Северной Корее, которая на протяжении веков производила наемных убийц для королей и императоров, чье золото поддерживало скалистую деревню, где, казалось, ничего не росло.


Римо был первым кавказцем, которого обучили секретам синанджу. Ибо, нанявшись "Наверх", Чиун согласился тренироваться, а не выступать, и Чиун однажды признался, что дал Римо нечто большее, чем то, что он называл "маленькими хитростями" кунг-фу, айкидо и тхэквандо. Он дал Римо источник всего этого — Синанджу. А наверху был свой белый убийца, который мог свободно передвигаться в белом обществе. Аккуратный.


Мир Римо вернулся к Чиуну, стоящему почти невидимым на дорожке, а затем Римо остановился, по-прежнему неподвижный, по-прежнему в идеальной гармонии с глубоко утопленными опорами моста.


"Вы можете начинать", - сказал Чиун.


"Начинать? Я закончил, Папочка".


"Ты правда? Я не смотрел. Я думал о своем доме за водами. Холодными утрами я думаю о Синанджу. Я думаю о том, какой подарок ждал бы меня, если бы я был дома. Я не знаю, как будет выглядеть подарок, и будет ли она такой же милостивой, как исполнительница песен, но важен не размер груди или бедер, а мысль. О, если бы я только был дома ".


"Я не могу подарить тебе человеческое существо, Папочка".


"Кто я такой, чтобы ожидать каких-то пустяков на память от того, кто так много получил от меня?"


"Если хочешь чего-нибудь теплого, я принесу тебе корову", - сказал Римо.


"У меня уже есть корова. Он отвечает мне взаимностью", - сказал Чиун, и Римо услышал хихиканье, означавшее, что это высказывание будет возвращаться к нему в течение нескольких дней. Вместе с кудахтаньем.


"У меня уже есть корова. Он отвечает мне взаимностью", - повторил Чиун. Римо снова побежал в "Золотые ворота" не только для того, чтобы отвлечься от звонкого смеха. На этот раз он услышал вопящие голоса, вторгающиеся в его движущийся мир.


"Это он. Остановите его. Боже мой. Он заваливается вбок. Я в это не верю. Посмотрите, как быстро он едет. Он собирается прыгнуть. Вот. Тот парень на мосту. Остановите его."


Когда он вернулся к Чиуну, тот кивнул ему в знак признания и спрыгнул с перил.


"В Персии шах отдал бы мастеру синанджу свою собственную дочь. В Риме император однажды сделал подношение в виде захваченной королевы. В великой империи Селусидов, ах, великой империи Селусидов, они действительно знали, как обращаться с мастером синанджу. В Африке Лони [*См. Разрушитель № 12, Сафари на рабах] на ваших глазах проявили должное уважение к Мастеру синанджу. Но в Америке, в Америке я получаю корову. Корова, которая отвечает мне взаимностью ".


"На ужин еще порыбачь, Папочка", - сказал Римо, имея в виду дневной ужин, до которого оставалось несколько часов, но он мог бы сменить тему.


"Если рыба не ответит мне", - сказал Чиун. "Хе, хе, хе".


Патрульная машина с мигалкой промчалась мимо них к другому концу моста Золотые Ворота.


"Я привлек там кое-какое внимание, Папочка".


"Неуклюжесть всегда завоевывает аудиторию. Истинное совершенство - это тихая, скрытая вещь".


"Еще раз спасибо тебе, Папочка, за счастливое Рождество".


Когда они вернулись в квартиру на пристани для яхт с видом на залив, которую на время отдыха сняли для них наверху, Римо обнаружил, что один из кустов во дворе перед домом был вырван с корнем и лежал посреди ковра, разбрасывая грязь по ковровому покрытию. На ветвях кустарника висели два проколотых теннисных мяча, мяч для гольфа, лопнувший от невероятного давления, и ломтик яблока. Голый желтый индикатор защиты от насекомых довершал все это.


Чиун улыбнулся. "Для тебя. За то, что ты помнишь обычаи".


"В чем дело, Папочка?"


"Я сделал это для тебя. Поскольку ты не можешь преодолеть свое прошлое, ты мог бы также насладиться частью этого"


Римо указал на загроможденный кустарник.


"Что это за штука?"


"Не надо со мной остроумничать. Это рождественская елка. Для вашего удовольствия".


"Это не рождественская елка, Папочка. Рождественская елка - это сосна, а украшения сделаны из стекла, и гирлянды цветные, и..."


"По-моему, это похоже на рождественскую елку", - сказал Чиун. "По-моему, это совсем как рождественская елка. Она зеленая. На ней что-то висит. На ней есть огоньки. Это рождественская елка. Я не вижу никакой разницы между этой елкой и теми, что продаются в магазинах, за исключением того, что я несколько улучшил форму ".


"Поверьте мне на слово. Если бы вы были американцем, вы бы увидели, что это не рождественская елка".


"Если бы я был американцем, вы все еще были бы откормленным бессмысленным болваном, стреляющим в людей из пистолетов, разбрасывающим взрывчатку туда-сюда и создающим хаос, который так типичен для вашей культуры. Это такая же хорошая рождественская елка, какой была когда-либо, даже улучшенная, чтобы убрать диссонанс с убогими конструкциями, которым вы, похоже, полны решимости поклоняться ".


Зазвонил телефон, прервав спор. Римо снял трубку. Это был Вестерн Юнион. Его тетя Милдред собиралась навестить его в 9 утра, она уже была в пути.


"Черт", - сказал Римо.


Но Чиун проигнорировал его. Как можно помочь тому, кто не смог оценить улучшенный дизайн? Как можно урезонить такого человека? Как можно научить такого человека? Если бы он хотел одну из тех грубо оформленных вопиющих непристойностей, которые продаются в магазинах, то ему пришлось бы купить ее самому. Это было все равно что дарить бриллианты утке. Утка предпочла бы кукурузные зернышки. Что ж, пусть утка сама покупает себе кукурузу. Мастер Синанджу не занимался кормлением уток.


"Только что получил код от Смитти. Нас снова прерывают. Наш период отдыха, вероятно, закончился. Чиун, ты меня слышишь?"


"Я не отвечаю на шарлатанство", - сказал Мастер Синанджу и сел в позу лотоса в молчании, которое, как знал Римо, он никогда не сможет нарушить.


"Мне очень жаль", - сказал Римо. "Спасибо тебе за елку. Это было очень любезно с твоей стороны. Еще раз спасибо тебе, Папочка".


Но ответа не последовало, и Римо пошел в спальню и лег вздремнуть, его последним словом перед тем, как задремать, было "дерьмо".


Он услышал, как открылась наружная дверь, и проснулся, как будто зазвонил будильник. Снаружи, в гостиной, о чем-то разговаривали, а затем вошел мужчина с лимонным лицом в сером костюме и белой рубашке с полосатым дартмутским галстуком зеленого цвета, неся потертый кожаный портфель. Он сел в кресло.


"Что вы сделали с Чиуном? Как вы его оскорбили?" - спросил доктор Гарольд В. Смит.


"Я не оскорблял его, и то, что происходит между нами, не твое дело, Смитти. Так в чем срочность?"


"Я хотел бы еще раз дать тебе совет, Римо, насколько ценен Чиун и насколько вам двоим действительно необходимо хорошо работать вместе".


"Смитти, ты не понимаешь, и я не думаю, что ты когда-нибудь поймешь. Итак, в чем дело?"


"Это далеко не так важно, как ваши отношения с Чиуном. Итак, как я понимаю, он преподнес вам важный подарок, который вы не только не приняли любезно, но и отказали ему в какой-то мелочи, которую он очень хотел."


"Вы видели куст с мусором в гостиной?"


"Да. Что случилось? Похоже, торнадо выбросило кустарник и какой-то хлам в окно. У вас нет услуг горничной? У вас есть деньги ".


"Это важный подарок. Итак, вы слышали о Барбре Стрейзанд?"


"Да".


"Это та мелочь, которую он хочет взамен", - сказал Римо.


"Для определенных вещей, - сухо сказал Смит, - у нас нет недостатка в деньгах. И, учитывая, насколько ограничен наш персонал в правоохранительных органах, мы могли бы выделить небольшую сумму для личных удовольствий Чиуна. Актрис иногда можно убедить оказать частную услугу. Не мисс Стрейзанд, конечно, но кто-то сопоставимый."


"Он не хочет брать ее напрокат, Смитти".


"Он хочет жениться?"


"Нет".


"Тогда чего он хочет?"


"Он хочет владеть ею".


"Невозможно", - сказал Смит.


"Хорошо. Теперь придерживайся того, что ты понимаешь, как и всего остального".


"Минутку. Вы же не собираетесь ее похищать. Я имею в виду..."


"Нет. Я не собираюсь ее похищать. Итак, за какую последнюю провинность я должен компенсировать?"


"Знаешь, ты становишься таким же непроницаемым, как Чиун, а ты никогда не был таким приятным".


"Спасибо", - сказал Римо и сел, приготовившись слушать. Прошло более десяти лет с тех пор, как он получил свое первое задание от этого немногословного человека с уксусным вкусом, и за это время, в отличие от Чиуна, он больше не мог представить, что будет работать на кого-то другого. Он попробовал это однажды [* Разрушитель № 14, Судный день], и это была катастрофа.


Будучи мастером синанджу, Чиун на протяжении веков был подготовлен к тому, чтобы работать на любого императора, который оплатит счета деревни Синанджу. Но Римо не был Мастером синанджу. Он был простым полицейским из Ньюарка, которого публично казнили, а затем он очнулся в одиночестве, чтобы начать новую жизнь. Он должен был стать орудием убийства для организации, которой не существовало, чтобы помочь защитить общественный договор, который не сработал. [* Разрушитель № 1, создал Разрушителя]


Предполагалось, что это не будет долгий срок службы. Организация была создана всего лишь на короткое, трудное время в истории страны, на тот период, когда страна не могла выжить в рамках Конституции. Организация называлась CURE. Но борьба с преступностью оказалась почти безнадежной, и теперь, десять лет спустя, секретная организация все еще функционировала, о ее деятельности знали только два человека: Смит, ее директор, и Римо, ее рука-убийца. Только эти двое и тот, кто в то время был президентом.


Римо однажды спросил Смита, что произойдет, если президент решит остаться на своем посту навсегда, используя организацию CURE для укрепления своей власти.


"Мы бы ему не позволили", - сказал Смит.


"Что произойдет, если он решит разоблачить нас? Само признание того, что мы существуем, означало бы, что Конституция не работает. Это был бы хаос ".


"Президент показался бы сумасшедшим, но поскольку нас вообще не существует, нас было бы очень легко распустить. Ты уже покойник, я бы удалился из существования, и никто больше не знает, чем мы занимаемся ". Смит сказал это, но он часто задавался вопросом сам и спросил Римо, знает ли Чиун, чем занимается КЮРЕ.


"Вы по-прежнему отправляете золото в Синанджу вовремя?" - спросил Римо.


"Да".


"Тогда Чиуну было бы все равно, чем мы занимаемся".


"Это звучит как ответ, который он бы мне дал", - пожаловался Смит.


"Я хочу сказать, что если бы я сказал ему, что это секретное агентство по защите Конституции, он бы это понял. Если бы я сказал ему, что тысячи людей работают на нас, не зная, на кого они работают, он бы это понял. Если бы я рассказал ему о компьютерах в нашей штаб-квартире в Фолкрофте и о том, как вы используете их для подкупа, вымогательства, давления и уничтожения врагов нашей Конституции, он мог бы это понять. Но есть одна вещь, которую он никогда не мог понять."


"Что это?" Смит робко спросил.


"Конституция".


Смит улыбнулся, а затем, поскольку он был дотошным человеком, лично объяснил Мастеру синанджу Конституцию Соединенных Штатов.


С тех пор Чиун был уверен в том, как работают Соединенные Штаты. Существовал листок бумаги, который представлял собой общественный договор, которому все выражали одобрение и преданность и на который никто не обращал никакого внимания. "Это как твоя Библия. Красивые песни", - сказал Чиун; Римо понял, что Чиун, не зная того, что знали другие, на самом деле знал намного, намного лучше.


Теперь Римо сидел на краю кровати и слушал последнее задание, которое, как сказал Смит, было срочным только по срокам. Что бы, черт возьми, это ни значило.


"Мы теряем несколько человек в рамках общего фокуса". Сказал Смит.


Римо щелкнул пальцами. "Конечно. Теперь я понял".


Смит одарил его взглядом типа "Я с радостью потерплю дураков".


"Вот тут-то все становится несколько сложнее. В одной из областей ответственности, контингенте Налоговой службы, мы потеряли семь человек за последние полтора года ".


"Почему бы тебе не подождать, пока не наберется пять тысяч, Смитти, и тогда у тебя будет четкая схема? Я имею в виду, зачем начинать нервничать в семь? Где, черт возьми, мы были в три?"


"Ах, вот тут-то все и становится неуловимым. Мы не уверены, что сейчас семь. Мы не уверены, что на самом деле происходит. Четыре смерти были, по всей видимости, деяниями Божьими".


"Мы можем сразиться с Богом. Никаких проблем, - сказал Римо. "Просто найди Его для меня. Чиун считает, что Бог плохо балансирует и может оставить Себя открытым, даже если Он кореец".


"Будьте добры, пожалуйста? Мы знаем, что на пятерых из семи, если их было семеро, были совершены покушения на их жизнь и что эти попытки не увенчались успехом благодаря усилиям полиции. Но один все равно умер от почечной недостаточности, двое от кровоизлияния в мозг, у одного остановка сердца ..."


"Давай, давай, ближе к делу".


"Ну, мы только что потеряли этого человека, Боулдера, который выполнял важную работу налогового управления. Сердечная недостаточность во время операции. По словам врачей, аппендэктомия прошла успешно; пациент умер. В его роду деятельности есть еще один человек, которого мы хотели бы сохранить в живых, и мы думаем, что у нас могут возникнуть проблемы с этим ".


"Конечно", - сказал Римо. "Я сделаю это. Легко. Я прослежу, чтобы у него был низкий уровень холестерина и он регулярно занимался спортом. Затем я укреплю его сердце и легкие ".


"Дело не в этом. Я просто хочу убедиться, что на него не упадет здание или его не собьет машина".


"А что произойдет, если у него случится сердечный приступ?"


"Мы не уверены в тех деяниях Бога, о которых я упоминал. Мы хотим, чтобы вы выяснили. Мы хотим, чтобы вы сохранили этому человеку жизнь. Мы хотим, чтобы вы защитили его от известных и неизвестных сил. Вы будете следить за тем, чтобы в течение определенного периода — скажем, месяца — с ним ничего не случилось. Если кто-то попытается что-то предпринять, остановите это, возможно, доведите это до источника, соберите вещи и возвращайтесь к своему отдыху. Чисто?"


"Так, как это будет. Так, как это будет ясно. Если мне станет хоть немного яснее, мне понадобится собака-поводырь, чтобы найти это ".


"Знаешь, Римо, с возрастом я понимаю тебя все меньше и меньше".


"Я как раз собирался сказать это о тебе, Смитти".


"Я не изменился с тех пор, как мне было пятнадцать, Римо".


"Я верю в это", - сказал Римо, а затем перевел взгляд на человека, которого он должен был защищать. Его звали Натан Дэвид Уилберфорс, и он жил в Скрэнтоне. Со своей матерью. Он не любил громких звуков.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Было три веских причины, по которым агентам казначейства следовало немедленно покинуть дом Уилберфорсов. Миссис Уилберфорс сказала, что внесет в них полную ясность, если агенты сядут — нет, не на диван, разве они не видят, что на нем пылезащитный чехол, нет, не на раскладушку, это для компании — ну, тогда, если они должны, встаньте.


"Вы пришли в мой дом, принося грязь с улиц, кладя свои шляпы туда, куда они падают, и используя мерзкие и непристойные выражения в присутствии Натана Дэвида. Вы подчеркивали, что Натану Дэвиду угрожает опасность, и вы защищали его. Но кто защитит Натана Дэвида от грязи, неопрятности и непристойностей? Конечно, не вы трое, - сказала миссис Уилберфорс в праведном негодовании, ее массивные груды вздымались под развевающимся коричневым платьем из букле, как неприступные укрепления. Ее рост составлял шесть футов один дюйм, и весила она, по лучшим предположениям агентов, добрых двести сорок фунтов. То, что она не играла в защите за "Питтсбург Стилерз", сказал один из агентов вне пределов ее слышимости, заключалось в том, что ей, вероятно, не нравился беспорядок в раздевалках.


"Мэм, ваш сын - заместитель директора Налогового управления. Он очень важный человек, и у нас есть основания полагать, что его жизни может угрожать опасность".


"Я знаю, что он в опасности. От сброда".


"В прошлом месяце мы обнаружили, что кто-то ремонтировал переднюю часть машины помощника директора Уилберфорса. Он не устанавливал новый глушитель, мэм, если можно быть откровенным. Он ремонтировал тормоза".


"Вы не знаете, что он устанавливал. Вы его не поймали".


"Мы остановили его, мэм".


"Молодец. С этого момента Натан Дэвид будет ездить на автобусах. Сделает ли это тебя счастливым?"


"Не совсем, мэм. Мы просто хотим быть уверены. У нас есть приказ действовать как своего рода ширма для помощника директора Уилберфорса. Он работает над очень, очень деликатными проектами, и мы были бы признательны вам за сотрудничество. Это для его же блага ".


"Я буду решать, что хорошо для Натана Дэвида".


"У нас есть приказ, мэм".


Но когда агенты связались с офисом в тот день, они обнаружили, что их приказы были изменены, и они предположили, что миссис Уилберфорс, проживающая по Вандалия-авеню, 832, имела какую-то форму влияния. Их немедленно изъяли из дела.


"Не спрашивайте меня", - сказал их начальник. "Изменение пришло сверху. Я не могу этого объяснить".


Когда трое агентов попрощались с помощником директора Уилберфорсом в его кабинете, Уилберфорс проводил собеседование с новым сотрудником, худощавым мужчиной с высокими скулами и очень толстыми запястьями.


"Мы просто зашли попрощаться и пожелать вам удачи, мистер Уилберфорс".


"О, спасибо. Большое вам спасибо", - сказал Уилберфорс. "Спасибо. Я бы пожал вам руку, но вы уже у двери".


"Вы так и не пожали друг другу руки, мистер Уилберфорс", - сказал агент, который выступал в качестве представителя.


"Ну, зачем начинать сейчас?" - сказал Уилберфорс и нервно улыбнулся. Он был аккуратным, полноватым мужчиной лет сорока пяти, и его стол был до боли аккуратным, как будто бумаги были разложены там вместе с геодезическими инструментами.


Когда агенты ушли, Римо положил ноги на стол.


"Сэр. Э-э, сэр. Это мой стол", - сказал Уилберфорс.


"Хорошо. Я просто посижу здесь и не буду тебе мешать".


"Я считаю, что если ты собираешься работать на меня, мы должны, по крайней мере, прийти к какому-то взаимопониманию. Я люблю, чтобы все было аккуратно".


Римо посмотрел на свои ботинки. Они были начищены. Он озадаченно посмотрел на Уилберфорса.


"Мой стол. Твои ноги на моем столе".


"Верно", - сказал Римо.


"Не могли бы вы их снять?"


"Э-э, да", - тихо сказал Римо.


"Не могли бы вы, пожалуйста, снять их?"


"Нет", - сказал Римо.


"Что ж, тогда я настаиваю, чтобы вы их сняли. Я могу прибегнуть к грубым действиям, мистер Римо. И для вашей карьеры в правительстве будет очень мало пользы, если я буду вынужден прибегнуть к крайним мерам".


Римо пожал плечами, и его ноги приподнялись на четверть дюйма над столом, хотя он продолжал сидеть перед ним. Уилберфорс был уверен, что этому новому сотруднику придется опустить ноги на пол. Даже танцовщица не смогла бы держать их так поднятыми больше минуты или двух. Но когда собеседование шло ко второму часу, ноги не опускались, и новый сотрудник казался расслабленным. Ступни оставались там, в четверти дюйма над столом, как будто они были прибиты гвоздями в пространстве.


У нового сотрудника была особая функция. Он был специалистом по изучению времени. Его работой было выяснить, почему подразделение мистера Уилберфорса работало так хорошо, а затем предоставить эту информацию другим. Ему пришлось бы держаться довольно близко к мистеру Уилберфорсу, чтобы видеть, как он распределяет свое время и отдых, даже часы, в которые он спал.


Уилберфорс спросил о прошлом мистера Римо в изучении времени, но получил расплывчатые ответы. Он спросил о подготовке мистера Римо, но получил расплывчатые ответы. Он хотел позвонить своему директору и подать жалобу на наглость на работе, но, казалось, он никогда не мог освободиться от этого человека достаточно надолго, чтобы сделать частный телефонный звонок.


Как обычно, Уилберфорс работал допоздна, так что, когда он уходил, в офисе снаружи было темно. В коридоре на восьмом этаже федерального здания было темно. Черный. В коридоре пахло свежим дезинфицирующим средством после недавней вечерней уборки.


"Лифт там, внизу, налево", - сказал Уилберфорс.


"Обычно в коридоре горит свет, не так ли?" - спросил специалист по изучению времени.


"Да. Не нервничай. Просто держись за мой хан… держись поближе к стене и следуй за моим голосом".


"Почему бы вам не следовать за мной?" - сказал Римо.


"Но вы не можете видеть лифт".


"Не волнуйся. Я вижу больше, чем ты".


Именно тогда Уилберфорс понял, что не слышит дыхания нового сотрудника. Он знал, что это странно, потому что он так хорошо слышал свое собственное. Он даже не слышал шагов сотрудника по мраморному полу, но его собственные шаги звучали как винтовочные выстрелы в тихом коридоре. Казалось, что сотрудник исчез в темноте.


Уилберфорс направился к лифту, и когда он перешел на другую сторону коридора, чтобы нащупать кнопку вызова лифта, он услышал быстрые шаги. Возможно, двое или трое мужчин были поблизости, а затем он услышал звук, похожий на прокалывание бумажных пакетов, бульканье в горле и быстрый полет птиц. Прямо у его головы.


Затем в коридоре зажегся свет. Уилберфорс ахнул и почувствовал, как у него закружилась голова. Его новый сотрудник стоял рядом с ним, держа его за руку, чтобы он не упал в обморок. Уилберфорс видел это.


Дверь лифта была открыта. И там не было лифта. Он стоял перед открытой шахтой. Перед ним было восемь этажей пустоты.


"Боже мой. Кто-то мог упасть внутрь. Какая беспечность. Какая беспечность", - ахнул Уилберфорс.


"Кто-то сделал", - сказал его новый сотрудник и придержал его, пока он перегибался через край, чтобы посмотреть.


Внизу, в темноте, Уилберфорс разглядел изломанное тело, насаженное на пружины, и, возможно, еще два других. Он мог видеть только руки и ноги далеко внизу, а затем он увидел, как что-то плывет вниз к телам. Это был его поздний полдник.


Римо помог Уилберфорсу подняться по лестнице, и они прошли восемь пролетов. На каждой площадке Уилберфорс приходил в себя от ужаса. На первом этаже он жаловался на отсутствие надлежащего технического обслуживания в федеральных зданиях. Его разум сделал то, о чем, как слышал Римо, говорил Чиун, делают неподготовленные умы. Столкнувшись с неприемлемым фактом, оно изменило бы его, чтобы сделать приемлемым, или проигнорировало бы его.


Стоя на Скрэнтон-стрит под падающий пенсильванский снег, который на последних двадцати футах спуска из белого превратился в серый, Римо увидел, что Уилберфорс превратил покушение на убийство в проблему уборщиков.


"Утром мне придется отправить записку управляющему зданием", - сказал Уилберфорс, застегивая свое серо-оранжевое зимнее пальто, которое, как знал Римо, предназначалось для продажи в секонд-хенде на Скид-Роу, но которое он никогда раньше не видел новым.


На Римо были серые брюки, светло-голубая рубашка и серо-голубой блейзер, который развевался на ветру.


"Где ваше пальто?" - спросил Уилберфорс.


"У меня его нет", - сказал Римо.


"Ты можешь себе это позволить, не так ли?"


"Да. Мне он не нужен".


"Это невозможно. На улице холодно".


"Откуда ты знаешь, что там холодно?"


"Температура подсказывает мне", - сказал Уилберфорс.


"Ну, поговори с ним в ответ. Скажи ему, что это неправильно".


"Вы не можете так поступать с температурой. Это часть природы".


"Кем ты себя возомнил? Ты часть природы".


"Я Натан Дэвид Уилберфорс, и я всегда застегнут на все пуговицы", - сказал Уилберфорс. "Я вижу, что твоя мать не обучила тебя должным образом".


"Я никогда не знал свою мать. Я вырос в сиротском приюте", - сказал Римо.


"Мне жаль", - сказал Уилберфорс. "Я не могу представить, на что была бы похожа жизнь без матери".


"Довольно неплохо", - сказал Римо.


"Это ужасно говорить", - сказал Уилберфорс. "Я не знаю, что бы я делал без своей матери".


"Ты мог бы неплохо справиться, Уилберфорс".


"Ты ужасный человек", - сказал Уилберфорс.


"Если ты будешь работать над этим, ты тоже можешь стать одним из них", - сказал Римо. "То есть человеком".


"Твоя работа на сегодня закончена или ты собираешься рассказать о моей домашней жизни сегодня вечером?"


"Сегодняшний вечер не так важен, но я мог бы также взглянуть - посмотреть".


"Ты не ведешь записей".


"В своей голове", - сказал Римо. "Я делаю заметки в своей голове".


Римо знал, что эта ночь не будет опасной для Уилберфорса. Вероятно, это была бы одна из самых безопасных ночей для него. В западном мире, как учил его Чиун, были только одиночные атаки, никогда многоуровневые с линейной периодичностью. Чиун объяснял это на самых ранних тренировках, используя лакированные деревянные шарики размером с виноградину и большой деревянный шар размером и цветом с грейпфрут.


"На Западе убийство - это один мяч", - сказал Чиун, держа в своих костлявых руках маленький черный мячик. Мяч, казалось, поднимался до кончиков его ногтей, как на веревочке.


"Философия, стоящая за этим, должна исходить из ума бизнесмена, поскольку на самом деле она не рассчитана на эффективность. Она рассчитана на использование как можно меньшего количества энергии. Смотрите ".


Чиун указал на большой желтый шар на столе. "Это цель. Когда он оказывается на полу, задача выполнена. Ибо это и есть убийство: задача".


"Называй это тем, что есть на самом деле", - сказал Римо. "Убийство. Убийство. Скажи это, если собираешься это сказать. Не устраивай мне этих смешных разговоров о задании".


Чиун терпеливо кивнул. Только годы спустя, после того как Римо достиг мастерства и мудрости, которые превратили его в другое существо, Чиун стал критиковать его и называть бледным куском свиного уха. На ранних тренировках Чиун казался терпеливым.


"Будь внимателен", - сказал Чиун. "Это западная техника".


Чиун бросил маленький черный шарик в большой желтый шарик. Удар пришелся немного не по центру, и большой шарик слегка переместился к краю стола. Руки Чиуна легли на колени его золотистого кимоно, и он преувеличенно внимательно наблюдал за большим мячом. Затем, с таким же преувеличением, он, казалось, задумался, а затем подбросил еще один черный шар. Он промахнулся. Он уставился на большой желтый шар, казалось, долго и упорно думал, затем бросил еще один маленький черный шар. Этот мяч попал точно в центр большего шара и перекинул его через край стола на пол. Мяч поменьше, бешено вращаясь с английским, почти как сумасшедший покатился по столу, но затем остановился прямо перед рукой Чиуна.


"Западная техника", - сказал Чиун. "Теперь техника синанджу. Принеси мне желтый шар".


Римо поднял большой мяч, сгибаясь от боли, чтобы дотянуться до него — он был на ранней стадии своей физической подготовки — и положил его обратно на стол.


Чиун поклонился, улыбнулся, полез в карман и достал пригоршню маленьких черных шариков. Он взял по нескольку в каждую руку, а затем развел обеими руками в разные стороны перед столом, и затем, бум, бум, бум, бум, шары вылетели из его пальцев, как из двух ракетных установок, и один за другим попали в центр большого желтого шара, без паузы, и сразу же оттолкнули его от края стола.


Чиун снова положил свои теперь уже пустые руки на колени.


"Теперь ты понимаешь? Западный способ убийства предусматривает моменты перестройки, безопасные периоды, осознание опасности — все то, чего ты не желаешь для намеченной цели".


"Как ты это сделал с шариками? Вот так выбил их из своих рук? Как маленькие пули, а твои пальцы, казалось, даже не двигались".


"Ты хочешь быть жонглером или наемным убийцей?"


"А тот мяч, который вернулся к тебе? У тебя было обратное вращение или что?" Спросил Римо.


"Я хочу, чтобы вы поняли не мяч, а метод. Когда-нибудь вы, возможно, научитесь".


"Как ты думаешь, если бы я отрастил ногти подлиннее, я смог бы сделать это с этими яйцами?" спросил Римо.


Чиун вздохнул.


Римо продолжал что-то лепетать. "Если я собираюсь на кого-то напасть, а я не уверен, что когда-нибудь это сделаю, я собираюсь использовать самое большое оружие, какое только смогу достать. Теперь покажи мне, как ты делаешь эту штуку с яйцами. Это с твоим запястьем?" - Спросил Римо. Это было позже, когда он начал понимать тренировки Чиуна и когда его тело превратилось в инструмент другого рода, и однажды он обнаружил, что может делать с яйцами именно то, что делал Чиун. Это произошло не из-за обмана, а из-за знания и ощущения сути шаров. И Римо никогда не забывал урок Чиуна о западных и восточных методах убийства.


Теперь, когда Римо и Уилберфорс подошли к "Фольксвагену" Уилберфорса 1957 года выпуска, Римо мало беспокоился о предстоящем вечере. У Уилберфорса могло быть даже два дня, но в данный момент он был в безопасности настолько, насколько мог когда-либо быть. Попытки убийства на Западе происходили одна за другой.


Уилберфорс открыл капот над задним двигателем.


"Если вы помните тех троих мужчин, которые приходили сегодня утром, они были телохранителями и всегда проверяли заднюю часть моей машины. Я действительно не знаю, на что обращать внимание. Возможно, вы знаете".


"Да, хочу", - сказал Римо, садясь на переднее сиденье машины.


Уилберфорс оставил двигатель открытым, открыл водительскую дверь и просунул голову на переднее сиденье.


"Ну, тогда взгляни. Выходи и посмотри".


"Я знаю, не глядя. Чего бы там ни искали эти телохранители, там его нет".


"Откуда ты это знаешь?"


"Помните людей на дне шахты лифта?"


"Не напоминай мне об этом".


"Ну, их глаза не были раскосыми".


"Что это значит?"


"Это означает, что ваш двигатель сейчас в такой же безопасности, как и всегда. Давай, закрой багажник и давай посмотрим на твой дом".


По дороге к дому Уилберфорсов, семикомнатному белому дому в колониальном стиле с зелеными ставнями и крошечной лужайкой, которую теперь занимала полоска серого снега из Скрэнтона, Уилберфорс захотел узнать у своего нового сотрудника, что он имел в виду под взглядами мужчин и как он сел в машину, когда дверь была заперта.


"Замок не работает", - сказал Римо. И это было немного честно, потому что замок больше не работал, теперь, когда Римо его сломал.


"Теперь о глазах?"


"Это связано с множественными атаками в отличие от единичных, которые дают время защитной реакции. Мужчины были западными и, следовательно, единичными".


"Понятно. Это все объясняет", - сказал Уилберфорс. Он провел восемнадцать лет, работая на правительство, и стал экспертом в том, чтобы делать вид, что все понимает.


Миссис Уилберфорс бросила один взгляд на спутника своего сына, стоявшего там на снегу без пальто, и спросила Натана Дэвида, где он встретил этого человека.


"Что-то вроде служащего, мамочка. Он изучает мой отдел, пытаясь определить, почему мы все делаем так хорошо".


"Он все делает хорошо", - сказала миссис Уилберфорс, глядя сверху вниз на Римо, - "потому что он был хорошо воспитан. Если бы все были хорошо воспитаны, эта страна работала бы хорошо".


"Могу я войти?" - спросил Римо, обходя массивного человека перед ним.


"Вы там", - рявкнула миссис Уилберфорс. "У вас не было разрешения на вход. Вернитесь к дверному проему".


Римо осмотрел гостиную, чрезмерно аккуратное пространство с мягкой мебелью, старыми неношеными коврами, уродливыми керамическими лампами и безделушками.


"Я сказал, убирайся из моего дома, пока не получишь разрешения. Ты там, ты меня не слушаешь".


Столовая представляла собой еще одну гротескную коллекцию мебели раннего американского периода, хорошо сохранившуюся.


"Или вы убираетесь из этого дома через одну минуту, или я вызываю власти. Власти, молодой человек. Власти".


На кухне была газовая плита, один холодильник 1940-х годов и еще какие-то безделушки. На ужин готовилось что-то мясное. Римо услышал за спиной галопирующие шаги миссис Уилберфорс. Он шагнул налево, человеческая масса последовала его шагу, и он спокойно вышел из кухни к лестнице. В комнате миссис Уилберфорс царил еще один беспорядок; кровать была односпальной. Комната ее сына выглядела как юридическая контора на Уолл-стрит с кроватью на дубовом столбе. Там была комната для гостей, уютная, как темница, и две ванные комнаты.


Римо обогнул миссис Уилберфорс, поднимавшуюся по ступенькам, перепрыгнув через перила на середине лестницы. Рядом была дверь в подвал. В подвале он точно определил, где произойдет следующее нападение. Масляная горелка.


По словам Смита, ранее была предпринята попытка отключить тормоза Уилберфорса. Сегодня вечером лифт вышел из строя. Схема имитируемых аварий, вероятно, продолжится по крайней мере еще один раз. И деревянный дом с масляной горелкой был бы просто великолепен. Ночь была бы идеальной. Пожар начинается в подвале, отрезая выход с нижнего этажа. Уилберфорсес спит наверху. Мило, подумал Римо. Для людей, которые работали с гаджетами.


Другого покушения этим вечером не будет; мужчины были с Запада. Он знал, что они с Запада, еще до того, как услышал их в коридоре. Он чувствовал их запах. Один из них, как он увидел позже, заглядывая в шахту, был черным, но вопреки распространенному на Западе мнению, запахи черного и белого были идентичны. От людей пахло тем, что они ели, а нападавшие были тремя заядлыми мясоедами. От них разило мясом. Говядина, говядина и еще раз говядина. Иногда Римо хотелось съесть гамбургер, вспоминая его восхитительный мясной вкус и думая о луке и томатном кетчупе, и о том, как хорошо было бы съесть его снова. Но теперь, когда он приблизился к запаху, он почувствовал отвращение. Он учуял этот запах в темном коридоре и забрал троих мужчин, используя одного в качестве бампера, чтобы направить двух других в шахту, открытость которой Римо слышал. Он прикончил того, кого использовал в качестве бампера, простым ударом по голове. Если бы он просто бросил его еще живым в шахту, один из двух других мог бы смягчить его падение.


Конечно, он должен был спасти одного. Но на Уилберфорса было бы совершено еще одно покушение, и в коридоре федерального здания Уилберфорс стал бы помехой и мог бы просто сам упасть в открытую шахту. Римо дождется следующего покушения, проследит за ним до его источника, выяснит, что к чему, доложит Смиту и вернется к своему периоду отдыха, а Уилберфорс ничего не узнает, кроме того, что его освободят от специалиста по изучению времени, который ему изначально не нужен.


"Ты там, внизу. Если ты не выйдешь через пять секунд, я позвоню в полицию. Ты меня слышишь?" Это была миссис Уилберфорс.


Ладно, это был бойлер. Завтра вечером или послезавтра. Не сегодня. Римо скользнул по ступенькам подвала под вытянутой рукой миссис Уилберфорс. Проходя мимо нее, он слегка похлопал массивную, затянутую в корсет задницу и услышал вопль ужаса, как будто выпотрошил кого-то.


"Аааррргххх", - завопила миссис Уилберфорс. Натан Дэвид спрятался за диваном. Это сделала поглаживание Римо? Он обошел большие размахивающие руки, чтобы получше рассмотреть зад миссис Уилберфорс. Он казался в прекрасном состоянии. Даже нитки не были разорваны. И он точно знал, что это было просто похлопывание.


Римо обошел вокруг, нанеся удар коленом, и, чтобы убедиться в том, что он услышал, он еще раз похлопал по заднице.


"Ааааааааа. Животное. Свинья. Животное. Изнасилование!" - завопила миссис Уилберфорс.


"Счастливого Рождества", - сказал Римо и, сделав левый хук, влажно поцеловал миссис Уилберфорс в щеку.


"Спокойной ночи, Натан Дэвид", - сказал Римо. Он покинул дом Уилберфорсов в хорошем настроении.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


"Я не люблю огонь", - сказал Энтони Стейс, также известный как Ансельмо Стейсио и многим людям, которые никогда его не встречали и не знали ни одного из его имен, как "мистер Биг".


В Скрэнтоне мистер Стейс был президентом Stace Realty, директором Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании, председателем Объединенных благотворительных организаций и человеком, который проверял, начинаете ли вы сбор средств для своей церкви или клуба. Мистер Стейс редко говорил "нет".


На другом уровне Скрэнтона Ансельмо Стасио жестко и упорядоченно контролировал цифры, азартные игры в спорте, грузоперевозки, несколько профсоюзов и значительную долю тех видов займов, погашение которых составляло семь долларов за пять в неделю, а залогом было ваше тело — его здоровье и благополучие.


Те немногие, кто знал обе его роли, говорили, что Стасио принес обществу больше пользы, чем Стейс. Стасио держал белый порошок подальше от Скрэнтона и его окрестностей. Героин, по его словам, имел тенденцию создавать беспорядок, а в беспорядке люди часто хотели радикальных перемен. Поскольку дела шли очень прибыльно и так, как шли, и Энтони Стейс, и Ансельмо Стасио хотели очень незначительных перемен. Особенно с тех пор, как у них сложились блестящие финансовые отношения.


Будучи директором Первого Агги, Стейс имел доступ к крупным суммам капитала. Будучи доном Ансельмо, Стейсио имел доступ к высокодоходным инвестициям. По ставке семь к пяти в неделю Стасио мог использовать деньги Стейси в виде займов, доходность которых намного превышала доходность Xerox и Polaroid. Первый Агги был воронкой ростовщиков и временами размещал в банках половину внебиржевых кредитов штата. У первого Агги было больше денег "на улице" в этом районе, чем у Совета Федеральной резервной системы.


Это были прекрасные рабочие отношения для одного человека с двумя именами, пока ничтожный помощник директора Налоговой службы не начал собирать данные. И что было хуже, этот ничтожный помощник режиссера, Натан Дэвид Уилберфорс, был неразумным человеком.


Когда на счете Уилберфорса оказалось, что его сбережения составляют 125 000 долларов, что на 123 547 долларов больше, чем неделей ранее, он довел это до сведения Первого Агги, как заказным письмом, так и лично. Старший вице-президент был шокирован тем, что могла произойти такая ошибка. Президент был шокирован тем, что могла произойти такая ошибка. Это была настолько шокирующая ошибка, что член совета директоров, сам Энтони Стейс, лично посетил дом Уилберфорса, чтобы выразить свою озабоченность.


Он отдал дань уважения прекрасному дому Уилберфорсов и его прекрасному убранству, а миссис Уилберфорс посетовала на то, что вокруг осталось так мало джентльменов, подобных мистеру Стейсу. Мистер Стейс спросил Натана Дэвида Уилберфорса, когда тот впервые понял, что произошла ошибка.


"Когда я внесла депозит в размере 23 долларов по почте, а книга получила обратно 125 000 долларов. Ну, я сказала вашей кассирше, миссис В. Хансен, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. Она не была грубой, но в ее голосе чувствовалась нотка угрюмости, безошибочно узнаваемая интонация угрюмости ".


"Мы должны разобраться с этим", - сказал Стейс, бережно кладя свою серую шляпу на колени. Он был достойным мужчиной с седеющими волосами и честными чертами лица. Его карие глаза излучали теплоту и доверие. Его темно-серый костюм был скроен скорее для опрятности, чем для стиля.


Он сказал, что проследит, чтобы миссис В. Хансен была поставлена в известность о его обеспокоенности возможной грубостью по отношению к уважаемому клиенту. И тогда мистеру Энтони Стейсу пришла в голову замечательная идея. Он знал, откуда могли взяться деньги. Возможно, это вовсе не было ошибкой.


"Иногда, мистер Уилберфорс, люди настолько благодарны за оказанную услугу, что делают тайные пожертвования на банковский счет человека. Вы делали какие-либо услуги людям в последнее время?"


Уилберфорс крепко задумался. "Я действительно повысил секретаршу на два класса вместо одного, но она была потрясающим работником. Это было частью новой программы повышения квалификации. Но я не думаю, что она дала бы мне 123 547 долларов в знак благодарности. Прирост составил 900 долларов в год, и при таких темпах на его восполнение ушло бы больше столетия, а если учесть проценты, то они никогда не были бы восполнены. На самом деле, это привело бы к отставанию в размере около 4000 долларов в год ".


"Значит, вы работаете на правительство, мистер Уилберфорс", - сказал Энтони Стейс, который чертовски хорошо знал, где работает мистер Уилберфорс.


"Налоговая служба".


"Помощник директора", - сказала миссис Уилберфорс.


"Возможно, на своей работе вы оказали кому-то услугу, за которую он хочет отплатить".


"Невозможно", - сказал Уилберфорс.


"Возможно, это плата за будущие услуги".


"Опять невозможно. Это было бы подкупом".


"Конечно", - сказал Стейс. "Я действительно считаю, что это противозаконно".


"Возможно, мне даже не следует говорить вам об этом, но в вашем банке есть люди, которые прямо сейчас находятся под следствием", - сказал Уилберфорс. "Возможно, это исходило от одного из них".


"Расследование? Какого рода расследование?" - спросил Стейс, нахмурив брови в глубокой озабоченности.


"О, я не могу раскрыть это. Я просто подумал, что вас следует поставить в известность о том, как мог произойти этот особо крупный депозит".


"Я рад, что вы сказали мне. Наша репутация - наш главный актив".


"Не волнуйся. Здесь нет ничего, что могло бы обвинить весь ваш банк. Просто несколько гнилых яблок в бочке. Но больше я ничего не могу тебе сказать".


"Конечно, я бы и не ожидала от вас этого", - сказала Стейс, которая похвалила миссис Уилберфорс за честность ее сына. По его словам, это был тот тип честности, которого они всегда искали в Первом национальном сельскохозяйственном банке и трастовой компании, особенно в вице-президентах, и скоро там будет вакансия, но, конечно, мистер Уилберфорс не мог рассматривать такую вещь. Конечно, Уилберфорс сказал, что не мог.


Четыре часа спустя Бонифацио Палумбо и Сальваторе Мессина регулировали тормоза Фольксвагена 1957 года выпуска, чтобы тот не тормозил. Им помешали трое вооруженных людей, размахивавших пистолетами и значками. Палумбо и Мессина сбежали, сообщив человеку, который их нанял, что они не смогли закончить работу. Он, в свою очередь, сообщил кому-то еще, кто сообщил кому-то еще, и этот кто-то еще, наконец, рассказал Стейсу.


После недельного обсуждения еще один приказ просочился сквозь защитные слои империи Стейси. Операция заняла семь дней на планирование, три дня на подготовку и 3,9 секунды на провал, считая время в шахте лифта для Мо Клейна, Джонни (Свиньи) Пигеллино и Вилли (Милого Вилли) Уильямс. Стейс, естественно, не присутствовал на их похоронах. Он даже не знал этих мужчин.


Итак, в очень холодный день Энтони Стейс надел шляпу Ансельмо Стейсио и рассказал о проблеме близкому другу в Нью-Йорке.


"Я не люблю пожары", - сказал Стейсио. "Мне никогда не нравились пожары. Они неконтролируемы. Они наносят ущерб собственности". Он находился в гостиной старого друга, который также был человеком с хорошей репутацией и большим влиянием. Он был пожилым мужчиной и на нем были тонкий серый свитер и белая рубашка, застегнутая до шеи. Его жена принесла ему маленькие чашечки чая, а для Стасио - рюмку анисовой водки, которую он потягивал маленькими глотками, спрашивая совета у этого человека.


Дом выглядел почти так же, как любой другой из коричневого камня на Истерн-Паркуэй в Бруклине. Единственное отличие состояло в том, что вместо Фельдмана или Московица владельца звали Скубиши. Пьетро Скубичи, хороший сосед и разумный человек.


"Ты не любишь пожары, я не люблю пожары", - сказал Скубичи. "Ты не любишь кровь; я не люблю кровь. Я даже не люблю грубых слов, и я уверен, что вы тоже. Но жизнь - штука непростая, и у человека не всегда есть выбор относительно комфорта, с которым он будет зарабатывать на жизнь. Если бы у меня был выбор, я бы даже не был Пьетро Скубичи. Я был бы Нельсоном Рокфеллером, и если бы я был Рокфеллером, я бы не занимался политикой, а сидел бы на солнечном острове и наблюдал за пролетающими птицами ".


"Я бы реструктурировал банк "Чейз Манхэттен", - сказал Стейсио, улыбаясь.


"Но мы не Рокфеллеры. Поэтому есть вещи, которые мы должны делать, которые нам не нравятся. Даже Рокфеллеры должны делать то, что им не нравится".


"Я слышал, что может быть другой способ", - сказал Стасио.


"Всегда есть другие способы", - сказал Скубичи.


"Как вы знаете, дон Пьетро, и это не отражается на вас, у меня тихие владения, и потребность в крови меньше, чем в вашем районе".


"Ты ведешь хороший бизнес, Ансельмо".


"Спасибо", - сказал Стасио. "Поэтому я не совсем осведомлен о том, какие могут быть новейшие методы".


"После появления пистолета, какие появились новые методы? Правда? Ничего нового за сто лет".


"Я слышал о новом способе, дон Пьетро. Способе, при котором все выглядит очень естественно, как досадная случайность".


Дон Пьетро наклонился вперед. Он прошептал. "Ты говоришь о больнице?"


"Это то, что это такое?"


Дон Пьетро медленно опустил голову и кивнул. "Слишком много денег. Слишком дорого. Пожар. Возьми огонь. Сколько это будет стоить, если сгорит целый квартал? Ты бизнесмен. Сколько это будет стоить? Кроме того, персонал больницы, они сжимают твои гальоны. Сильно."


"При всем моем уважении, дон Пьетро, я хотел бы изучить возможности этой больницы. Возможно, это очень изящный способ решить мою проблему".


Стасио выслушал, с кем он должен встретиться, как он должен подойти к этому человеку, и последовал еще одному осторожному совету, прежде чем покинуть дом Скубичи. Из аэропорта Кеннеди он сделал междугородний звонок в клинику Роблера, недалеко от Балтимора.


"Это Энтони Стейс. Я президент Stace Realty и директор Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании Скрэнтона. Я хотел бы поговорить с вашим помощником администратора, мисс Кэтлин Хал."


"Она сейчас занята. Может ли она перезвонить вам, сэр?"


"Я сейчас лечу рейсом в Балтимор", - сказал Стейс. "Надеюсь, она сможет меня принять. Я хотел бы обсудить значительный вклад. Значительный".


"Я передам мисс Хал сообщение, сэр. Мисс Хал ожидает вас?"


"Нет".


"Вам придется записаться на прием".


"Но это значительный вклад".


"Мы ценим это, сэр, но мисс Хал - занятой человек".


"Когда я могу записаться на прием?"


"Сейчас середина декабря. Возможно, конец января".


"Вы имеете в виду, что я должен встать в очередь, чтобы сделать взнос? Я глава Объединенных благотворительных организаций и никогда не слышал ни о чем подобном".


"Прошу прощения, сэр. Я всего лишь секретарь мисс Хал".


"Ну, если бы я прилетел сегодня, было бы возможно, чтобы она увидела меня всего на несколько минут?" сердито сказал Стейс.


"Возможно. Я не могу этого гарантировать, сэр. Как пишется ваше имя?"


"Стейс. S означает "шипящий", T - "свирепый", A - "сердитый", C - "капризный" и E - "разъяренный".


"Одну минуту, сэр, вы не могли бы подождать?"


Стейс потратил четвертаков, десятицентовиков и никелей на 4,75 доллара, прежде чем перевести звонок на свой офисный телефон в Скрэнтоне. Наконец, секретарша вернулась к телефону.


"Мисс Хал говорит, что будет рада видеть вас сегодня днем, мистер Стейсио", - сказала секретарша. Стейс поймал себя на том, что слушает отключенную линию и удивляется, откуда девушка знает его другое имя.


В Балтиморе он взял такси из аэропорта до клиники Роблера. За свою карьеру он сталкивался со многими подавленными артистами, и у самых эффективных из них была цель. Очевидно, мисс Хал хотела поставить его в невыгодное эмоциональное положение, быстро раскрыв, что ей и ее людям известно его другое имя. Что ж, это показало, что они были такими, какими их описывал дон Пьетро, из тех, кто мог сжать тебе яйца — и сильно! Но тогда, возможно, они были немного неразумны. Возможно, они слишком много рассказали по телефону. Он достаточно быстро все выяснит. В конце концов, мисс Хал была всего лишь женщиной, и хотя женщины были милыми и иногда даже очень умными, недаром жаргонным словом, обозначающим силу и мужество, были яйца.


Однако Стейс не был готов к тому, что он обнаружил в отделе развития клиники Роблера. Он не был готов к мисс Кэтлин Хал. Его рот открылся от удивления, когда он увидел ее, сидящую за большим столом со стеклянной столешницей и надписью capital campaign arrow у нее над головой. Ей там не место. Ее место в Голливуде. Она была красива.


Густые каштановые волосы придавали изысканным тонким чертам лица ореол привлекательности. Губы были полными и влажными; улыбка - само совершенство. Ее глаза были карими и мягкими, мягкими, как и ее тело, которое было соблазнительно полным, чуть ли не пухлым. Тонкая белая блузка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами намекала на поднимающуюся грудь.


Стейс напомнил себе, что он здесь по делу.


"Я здесь, чтобы поговорить о пожертвовании", - сказал он. Он сел перед столом.


"Твоя шляпа. Могу я кое-что сделать с твоей шляпой?" Она протянула руку через стол, и Стейс почувствовал дразнящий аромат духов, не совсем насыщенный, но определенно сильный, похожий на привкус старого ямайского рома в сочетании со свежестью моря.


Его руки стали влажными. Он не встал, чтобы передать ей свою шляпу, потому что поднявшись, он мог раскрыть то, что в данный момент было бы неловко. В другое время он был весьма горд своей мгновенной способностью достигать такого состояния возбуждения, но сейчас он хотел поговорить о деле.


"Нет, нет. Я придержу шляпу. Спасибо. Я хотел бы поговорить о деньгах ".


"Почему, мистер Стейсио. Или Стейси, как вам больше нравится. Вы знаете, что при сборе средств мы никогда не упоминаем деньги. У нас есть поддержка руководства, продвижения по службе, у нас есть председатели и вице-председатели, у нас есть цели и даже специальные фонды, но мы никогда не используем слово "деньги". "


"Сколько?" - спросил Стейс.


"Сколько за что, мистер Стейсио?"


"Для Натана Дэвида Уилберфорса, помощника директора налогового управления, Скрэнтон. Сколько?"


"Вы создаете руководство поддержки от его имени?"


"Вы так это называете?"


"Это то, что мы называем деньгами. То, что вы хотите, мы называем убийством".


"Неважно, леди, сколько?"


"Вы не даете нам предупреждения, вы появляетесь без рекомендаций, так что нам пришлось проверять вас самим, а затем вы прямо просите нас кого-то убить. Это какой-нибудь способ вести бизнес, мистер Стейсио?" Она расстегнула следующую пуговицу и запустила руку под блузку. Ее язык коснулся верхней губы.


Стейс, несмотря на все свои пятьдесят пять лет, чувствовал себя заряженным так, как не чувствовал с тех пор, как был подростком. Жар подступил к его горлу. Он прочистил горло, но жар все еще был там.


"Не играй в игры. Сколько?"


"Один миллион долларов".


"Что это за дерьмо такое? Я бы не заплатил миллион, чтобы убить папу Римского".


"Это волонтерская программа, мистер Стейсио. Мы не просим у вас миллион. Вы пришли к нам. Вы пришли сюда. Не стесняйтесь уходить и никогда не возвращаться".


Стейс наблюдал, как рука скользнула под бюстгальтер, а затем спустила бретельку с ее плеча. Сквозь блузку он мог видеть поднимающийся красный конус ее груди, похожий на возбужденную башню.


"Я вас отвлекаю, мистер Стейсио?"


"Ты чертовски хорошо знаешь, что это так".


"Тогда запрыгивай. Пошли".


"Сколько?"


"Никаких обвинений, мистер Стейсио. Я просто ищу мужчину, который мог бы меня удовлетворить. Я так и не нашла ни одного. Давайте. Вы все равно не продержитесь больше двадцати секунд".


"Сука", - прорычал Стейс. Не снимая пиджака, жилета или даже брюк, он расстегнул молнию, готовый и сытый, и бросился вокруг стола.


Кэти Хал, смеясь, подняла ноги. Он увидел, что на ней не было трусиков, а затем они соединились, ее ноги обвились вокруг его спины, его колени уперлись в сиденье стула. Она была влажной и готовой, и ей было тепло, невероятно тепло рядом с ним.


"Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи, пять тысяч", - сказала она. Она смеялась и смотрела на часы.


Стейс собрал свою волю. Он заставил ее думать о бильярдных шарах и бейсбольных битах, но это совсем не помогло. Затем он подумал о потолочных светильниках, похоронах, планах строительства и сантехнике, о самом пугающем моменте своей жизни. Ему было пятьдесят пять лет. Он больше не был ребенком. Он больше не должен беспокоиться о такого рода вещах. Он был уважаемым бизнесменом.


И затем он почувствовал, как ее мышцы на мгновение сомкнулись вокруг него и отпустили, и последовала та самая щекотка. И, черт возьми, он был истощен.


"Восемнадцать одна тысяча", - сказала Кэти Хал. Она сомкнула ноги вокруг его талии. "Теперь давай поговорим. Мы можем предложить тебе программу лидерства, где уровень твоей поддержки может быть приспособлен к твоим потребностям. Но план рассчитан на миллион долларов. Если вы хотите принять участие ".


"Это чертовски много денег", - сказал Стейс, который теперь почувствовал боль в спине от того, что наклонился. Его голова раскалывалась, а сердце учащенно билось. Он думал, что у Кэти Хал красивый нос. Он видел это очень близко.


"Это правда? Мы знаем, что вы относитесь к категории людей с таким доходом. Это вполне разумный пакет услуг ". Она нежно погладила его по голове, поправляя прядь волос.


"Это чертовски много для убийства", - сказал он.


"Да".


"Сначала я хочу попробовать кое-что еще".


"Ты пробовал что-то еще. Если бы это сработало, тебя бы здесь не было". Она холодно посмотрела на него.


"Предположим, я скажу "да". Откуда ты знаешь, что я дал бы тебе деньги?"


"Мы бы проследили, чтобы вы это сделали".


"Предположим, я просто позабочусь о тебе? Ты выполняешь работу, я должен тебе миллион, и я рассчитываюсь с кем-нибудь за разумные пять или шесть тысяч, что является текущей ставкой. Допустим, ты супер-супер сложный. Максимум двадцать пять штук, снаружи. Двадцать пять штук. Ты ушел, и нет никого, кому я должен миллион."


"Звучит так, будто ты, возможно, делала что-то подобное раньше", - сказала Кэти Хал, протягивая руку за спину Стейси и левой рукой крутя кольцо, которое она носила на правой.


"Может быть", - сказал он. Он покачал головой. "Миллион - это слишком много. Сначала я хотел бы попробовать кое-что еще".


Она пожала плечами.


"У меня болит спина, отпусти", - сказал Стейс.


Кэти Хал улыбнулась ему и просунула руки сзади под его брюки, дотянулась до его голых ягодиц и притянула его ближе к своему телу. Он почувствовал легкое покалывание в левой части крестца. Она еще раз сжала его ногами, и тогда он почувствовал, как ноги разомкнулись, выпрямился и потер спину. Он привел все в порядок, затем застегнул молнию и почувствовал облегчение, что пятен не было. Его самообладание не только восстановилось; он почувствовал, что оно усилилось. Она отдала ему свое тело, и он взял его, но он стоял на своем и отказался идти за миллионом долларов. К черту все это. Дон Пьетро, возможно, прав. Пожар, возможно, был бы лучше.


Отряхнув юбку, Кэтлин Хал снова сидела за столом прямо, как деловая женщина. Она улыбалась ему. Ему стало жаль ее.


"Послушайте, - сказал он, - мне жаль, что мы не можем договориться. Но я все равно хотел бы что-нибудь дать больнице. Что было бы справедливо?"


Она посмотрела на часы. "Восемнадцать тысяч долларов. На восемнадцать секунд".


"Согласен. Добраться до больницы?"


"Нет. Для меня".


"Я бы заплатил столько за хороший секс", - надменно сказал Стейс.


"Я бы тоже так поступила", - сказала мисс Кэтлин Хал. "Если бы я когда-нибудь его нашла".


Он выписал ей чек. Она взяла его, проверила сумму, положила в ящик своего стола и спросила его: "У тебя когда-нибудь бывают головные боли?"


"Никогда".


"Все бывает в первый раз", - сказала она.


Позже той ночью в Скрэнтоне Ансельмо Стасио договорился о встрече с Марвином ("Факел"), но тот прервал обсуждение со своими высокопоставленными посредниками. У него сильно разболелась голова. Как раз перед тем, как он лег спать, дворецкий спросил, не хочет ли мистер Стейс успокоительного.


"Нет, спасибо", - сказал Стейс,


"Возможно, мне следует вызвать врача, сэр?"


"Нет, нет, не врач", - сказал Стейс, вспомнив больницу. "Определенно не врач".


ГЛАВА ПЯТАЯ


"Сегодня та самая ночь, Папочка", - сказал Римо, превращая последние крупинки риса во рту в жидкость, а затем проглатывая. Он отнес свою тарелку в ванную и спустил в канализацию отеля "Холидей Инн" форель с альмандином и спаржу, политые густым золотистым голландским соусом. Он давно усвоил, что в ресторане массового спроса не следует заказывать тарелку риса и кусок сырой рыбы или утку на пару. Это само по себе было осложнением. Насколько проще было заказать блюдо с рисом, а затем съесть немного риса, выбросив еду. Он никогда не заказывал говядину, потому что иногда сок попадал на рис, а в говядине, как и во многих других блюдах, вкус часто усиливался глутаматом натрия.


У некоторых людей начиналось оцепенение и тошнота, когда они употребляли глутамат натрия. Со своей нервной системой Римо однажды впал в шоковое состояние. Химикат был для него сильным ядом, одним из немногих, которые его организм не смог отторгнуть.


Чиун, с другой стороны, осуждал расточительство пищи, говоря, что, если бы еды было в изобилии, никогда бы не было Дома синанджу.


"Ну что ж, разве тебе не повезло", - ответил Римо.


"Нет", - сказал Чиун. "Несмотря на все чудеса Дома Синанджу, тем не менее, они происходят от боли, страха и голода. Дом Синанджу родился среди неурожаев".


"Ты не учел жадность, Маленький отец. Ты знаешь, что твои предки неплохо преуспевали в Персии, и со всеми твоими четырнадцатью чемоданами, которые нам приходится повсюду брать с собой, ты довольно богат по корейским стандартам".


"Жадность возникает из воспоминаний о голоде. Это другая форма страха. Мое богатство, мое истинное богатство, такое же, как ваше — наша дисциплина. У вас нет ничего, кроме этого ".


"Я могу получить наверху столько наличных, сколько захочу".


"И что ты купил на все эти деньги, которые были наверху?"


"Мне ничего не нужно. Если я чего-то хочу, я это получаю. Мы много переезжаем".


"Вы всегда будете богатыми из богатой страны, потому что вы никогда не испытываете жажды чего-либо".


"Я воспитывалась в чертовом сиротском приюте. Монахинями. У меня ничего не было. Ничего".


"Ты поел?"


"Да".


"И спал в кровати?"


"Да".


"Тогда, как и другие в вашей стране, вы не знаете остального мира. Вы создаете кризис из-за неудобств и никогда не сталкивались с настоящим кризисом. Ваша страна богата и благословенна тем, что она делится тем, чего никогда раньше не знала. Хотя священники, шаманы и короли провозглашают это своей целью, нигде— нигде — никогда не было так много для стольких. Нигде и никогда."


"Да, у нас неплохо получается, Папочка".


"Довольно неплохо? Что ты для этого сделал, кроме того, что появился из правильного чрева в правильной стране в нужное столетие? Ты ничего не сделал ".


"И все это из-за чертовой бараньей отбивной", - сказал Римо.


"Я видел, как люди убивали ради кусков мяса поменьше", - сказал Чиун и праведно включил свой специальный телевизионный приемник, который записывал на пленку одновременно идущие дневные сериалы - вид искусства, который Чиун называл "единственным проявлением красоты на вульгарной земле", а Римо - "эти дурацкие мыльные оперы".


Мастеру Синанджу казалось неправильным, что эти драмы должны показываться одновременно, чтобы человек не мог смотреть одну из них, если он будет смотреть другую. Наверху устроили так, что, пока Чиун смотрел один, все остальные записывались на пленку, и он один во всей стране мог смотреть непрерывно четыре часа в день, начиная с "Как вращается планета" в полдень и заканчивая "Молодыми и решительными" в 4 часа дня.


Время от времени происходили случайные перерывы из-за того, что люди проходили мимо телевизионного экрана, а иногда даже выключали телевизор. [* Разрушитель # 4, исправление мафии] Эти перерывы длились всего ту миллисекунду, которая потребовалась рукам Чиуна с длинными ногтями, чтобы нанести удар. Затем Римо должен был избавиться от тел. Как объяснил Чиун — он мог объяснить все так, чтобы не чувствовать вины, — все, что произошло, это то, что хрупкий, нежный, мудрый старик вновь обрел свои краткие моменты удовольствия.


"В Америке мы называем это убийством", - сказал Римо.


"В Америке у вас много странных названий для вещей", - сказал Чиун. Он также всегда отказывался помогать убирать тела, полагая, что Римо был учеником и небольшая уборка, необходимая по месту их жительства, была его обязанностью. Кроме того, слышал ли Римо когда-нибудь, чтобы он просил одну из жертв прервать скудные удовольствия его телевизионных драм? Это было неспровоцированное нападение на мирного старика, которое было встречено тем же.


Никто не прерывал шоу Черна и никто не выбрасывал еду. Поэтому Римо благоразумно избегал даже разговоров во время мыльных опер и никогда не выбрасывал еду в присутствии Чиуна. Он закрыл дверь ванной, когда спускал воду в унитаз.


"Сегодня та самая ночь. Я чувствую это", - снова сказал Римо. Он проверял, пережил ли Чиун инцидент с рождественской елкой и Барбарой Стрейзанд, или, как однажды назвал его Чиун по дороге из Сан-Франциско в Пенсильванию, "душераздирающее оскорбление". Римо не был вполне уверен, как Чиун перевел факты в свое собственное мышление, но каким-то образом тема кормления уток попала в тему, и в перерывах между долгими периодами молчания звучали комментарии о кукурузе, о том, что что-то пригодно для уток, и кряканье по поводу американского образа жизни, в котором Римо был вместилищем его самых вопиющих недостатков.


Теперь Чиун сказал: "Помни, ты представляешь учение синанджу. Неряшливость и небрежная техника не улучшают синанджу".


Римо чувствовал себя хорошо. Где-нибудь в конце будут комментарии, подтверждающие, что Чиун был пострадавшей стороной, но, по сути, инцидент был исчерпан. Критика в адрес техники была знаком того, что все прощено. Забыто, никогда, но прощено.


"Папочка, на днях я задавался вопросом", - сказал Римо. "Я вспоминал те ранние дни и шары, вращающиеся над столом как демонстрация атак Запада и Востока, и хотя теперь я понимаю, каким глупцом я был, наблюдая за вращением шаров вместо того, что вы пытались показать, мне пришла в голову другая идея".


"Надеюсь, лучше, чем первое".


"Возможно. Я думал о том, что если у нас есть такое мастерство и если у ваших предков было такое мастерство, то почему ваши предки не могли поддержать синанджу магическими трюками или даже азартными играми, которые в их руках вообще не были бы азартными играми?"


"Однажды я тоже задавался этим вопросом, - сказал Чиун, - и Мастер, который обучал меня, показал мне кости. Он сказал мне, что сначала даст мне пощечину, а затем научит, как сделать так, чтобы сверху выпадали те цифры, которые я пожелаю. Потому что именно так выигрываются кости, не по номерам, которые появляются по бокам или внизу, а... "


"Я знаю. Я знаю. Я знаю", - нетерпеливо сказал Римо.


"Я не знаю того, чего не знаете вы. Ваше невежество никогда не перестает меня поражать, поэтому я должен быть осторожен, обучая вас".


"Я разбираюсь в крэпсе, Папочка".


"Очень хорошо. Мастер сделал шлепающее движение, и я наклонил голову под ним. Пощечина показалась бы быстрой для неподготовленных, но для тренированных она была медленной. Затем он рассказал мне о балансе костей, которые на самом деле являются квадратами. И я стал опытным игроком, потому что это просто квадраты с точками, которые обычно используются при балансе, за исключением случаев, когда мошенники меняют свой баланс ".


Римо вежливо кивнул.


"Однажды он приготовил угощение и отдал мне половину. Но прежде чем я поел, он сказал: "Я буду играть с тобой весь угощение. Ты можешь бросить кости", - сказал он. Я был в восторге ".


"Тебе не показалось, что у него может быть что-то припрятано в рукаве? Какой-то угол зрения?"


"Ребенок думает, что мир устроен как его личный дар. Взгляните, например, на свой собственный разум".


"Да, Папочка", - сказал Римо, почти страстно желая возвращения к долгим минутам молчания.


"В любом случае, я бросил кости и выиграл. Но когда я двинулся собирать угощение, мастер ударил меня.


"Ты не победил", - сказал он. "Зачем ты собираешь еду?"


"Но я выиграл", - сказал я.


"А я говорю, что ты не выиграл", - сказал он и снова ударил меня. "Я выиграл", - ответил я, но он потащил меня через комнату. И он сказал, что с помощью пощечины, которой я легко избежал, когда он впервые показал мне кости, он теперь может швырнуть меня через всю комнату. И то, что он сказал мне, я никогда не забуду: "Тот, кто не может защитить себя, не владеет ничем, даже удачей или своей жизнью". И чтобы я никогда не забыл, он заставил меня смотреть, как он голоден, пока ел. В Синанджу мы не тратили еду впустую".


"Он лишил тебя еды, да?" - спросил Римо.


"В ту ночь он накормил меня обильной едой. В ту ночь он накормил всю деревню. И в ту ночь он тоже накормил тебя множеством блюд, потому что, отказываясь от еды, я научился быть уверенным, что всегда буду есть я и что всегда будут есть другие ".


"Кажется, чертовски удачный способ заявить о себе. Лишить ребенка ужина обманом".


"Когда у Мастера есть кто-то, кого стоит учить, он учит. Когда Мастеру приходится бороться с бледным кусочком свиного уха, он должен рассказывать истории".


"Если сегодня та самая ночь, Папочка, а я думаю, что так оно и есть, я вернусь к рассвету".


"Для дурака солнце никогда не восходит".


"Я понимаю. Я понимаю. Я уже понимаю. Боже. Хватит".


"Более чем достаточно для того, кто не ценит подарки и отказывает в мелочах взамен".


У двери Римо спросил, не хотел бы Чиун, чтобы Римо принес ему что-нибудь еще, кроме ведущего певца Америки. Римо пожалел о своем вопросе в ту же минуту, как заговорил.


"Просто приведи кого-нибудь, кто будет слушать".


"Я так и думал".


"Поработай над балансом сегодня вечером. Вкладывай баланс в то, что ты делаешь. Всегда полезно работать над балансом ".


"Да, Папочка", - мрачно сказал Римо, как будто он отвечал сестре Мэри Фрэнсис в школе-интернате. Коридор мотеля был увешан яркими гирляндами, а на кофейном столике в вестибюле стояла настоящая рождественская елка. Римо вышел на холод в одиночестве, слушая переливы музыкальных рождественских гимнов. Это был сезон святок. Он собирался на работу.


Дом Уилберфорсов был освещен, но без ярких рождественских лампочек. Через окно гостиной Римо мог видеть елку - маленький искусственный зеленый конус, украшенный чем-то похожим на попкорн. Что ж, это было лучше, чем куст с теннисными мячами. Дальше по улице Римо увидел дом с восьмисвечовым канделябром. Даже у евреев была Ханука. Они приспособились. Они превратили второстепенный праздник в большой, чтобы проникнуться духом сезона, и у них было пять тысяч лет, что даже Чиун вынужден был признать, было чем-то особенным. Что было у Римо? Пир свиньи? Пир свиньи и куст с теннисными мячами.


Машина неслась по слякотной улице, и холодная серая слякоть, брызгавшая на него, напомнила ему, кто он такой. Он подавил свой гнев, потому что человек не мог работать с гневом, не в этой работе и не должным образом. Он будет сердиться позже.


Может быть, позже он пнул бы кому-нибудь шины и пожелал веселого поросячьего пира или что-то в этом роде, но прямо сейчас, когда приближалась полночь и гимны затихали, когда люди в тепле отправлялись спать, у него было единственное, что, как сказал ему Мастер Синанджу, у него когда-либо действительно будет. Его дисциплина.


Было около 3 часов ночи, когда машина без фар припарковалась в квартале от дома и оставила мотор включенным. Двое мужчин в темных пальто с пакетами под мышками выбрались из машины и побежали вверх по улице. Римо слышал, как хлюпает содержимое их пакетов. Вероятно, керосин. Он остановился в темноте под деревом на обочине и пропустил их поближе. Он почувствовал запах алкоголя в их дыхании и двинулся за ними, две ковыляющие фигуры, сопровождаемые легкой, как перышко, темнотой.


Они пересекли улицу и увидели фрагмент видеозаписи, на котором весной будет лужайка Уилберфорса. Они тяжело дышали. Когда один из них тихонько начал открывать окно подвала, Римо прошептал:


"Веселый пир свиньи".


"Ш-ш-ш", - сказал мужчина с автоматом.


"Я ничего не говорил", - сказал тот, что с двумя пакетами.


"Веселого пира свиньи". Теплое прощание с людьми доброй воли, - сказал Римо. "Или злой воли. Или чего угодно".


"Привет. Кто ты?" - спросил мужчина, стоявший на коленях, снег доходил ему до паха. Его лицо было покрасневшим и сердитым.


"Я Дух Синанджу, который пришел сказать вам, что вы ошиблись домом. Это не дом Уилберфорса".


"О чем ты говоришь?"


"Вы ошиблись домом. Пойдем со мной".


"Что ты здесь делаешь в одной футболке? Тебе не холодно? Кто ты такой?"


"Я Дух Синанджу, пришедший показать вам правильный дом, который нужно сжечь дотла. Я помогаю всем убийцам накануне Праздника свиньи".


"Никто ничего не сжигает", - сказал стоящий мужчина. Его голос вызвал в ночи отчаянные клубы дыма. Он был так удивлен, увидев перед собой мужчину, одетого только в темную футболку, что не заметил, что этот странный незнакомец не издавал ни звука, когда говорил.


"Ты не Санта-Клаус, верно? Верно. Что ты здесь делаешь с этим керосином или чем-то еще, если это не для того, чтобы поджечь, верно? Верно. Так зачем поджигать не то место? Пойдем со мной, - сказал Римо.


"Ты знаешь этого парня, Марвина?" - спросил мужчина, по пояс облепленный снегом.


"Никогда его не видел", - сказал человек с пакетами.


"Я Дух Синанджу, пришедший показать вам нужный дом", - сказал Римо. "Пойдем со мной. Я покажу тебе дом Уилберфорса".


"Что ты думаешь, Марвин?"


"Думаю, я не знаю".


"Думаю, я тоже не знаю".


"Может, нам его заткнуть?"


"Я факел, а не наемный убийца, Марвин".


"Ну, посмотрим, что он скажет. Боже, он жутко выглядит, сукин сын, да?"


Темная худощавая фигура поманила их к себе, двое мужчин подняли головы, оба они были менее уверены, что находятся в доме Уилберфорсов, чем когда брели по снегу вдоль стены дома.


"Посмотри, что он говорит. Боже. Верно, Марвин?"


"Почему бы и нет? Шшш."


На другой стороне улицы темная фигура, которая, казалось, скользила по снегу, манила их к себе, чтобы они прислушались. К сожалению, он не хотел, чтобы это ухо было взаймы. Марвин Факел почувствовал жгучую рану на виске сбоку. Он потянулся к мужчине рукой в рукавице, но рука не шевельнулась. Он ничего не почувствовал там, где начиналась перчатка.


Его напарник замахнулся свертком на темную фигуру, и Марвин Факел увидел только мелькнувшую белую ладонь и услышал глухой удар чего-то о пальто. Затем его напарник был расплющен в слякоти, лицом вниз, без консервной банки, и его ноги резко торчали под углом, под которым ноги не должны торчать из тел.


"Мы отмечаем праздник свиньи, задавая вопросы", - сказал Римо.


"Что?" - спросил Марвин Факел.


"Поверни голову к тому уху, которое у тебя осталось. Правильно. Итак, Марвин, кто тебя послал?"


"Что случилось?"


"Нет. На Празднике свиньи Дух Синанджу задает вопросы. Кто вас нанял, спросите Духа Синанджу, и вы скажете...?"


"Ник Банно. Ник. Ник Банно".


"Аааа, святой Ник. А где живет Ник Банно?"


"Я больше ничего не скажу", - сказал Марвин Факел. Он увидел движение руки, почувствовал острое жжение в груди и внезапно точно вспомнил, где жил Большой Ник, сколько он заплатил, где Большой Ник проводил вечер, как Большой Ник выглядел и что ему никогда не нравился Большой Ник. Вовсе нет.


"Спокойной ночи и веселого поросячьего пира", - сказал странный незнакомец в черной футболке, и Марвин Факел даже не увидел мелькающей руки. Он заснул очень быстро, навсегда.


Дальше по улице водитель ожидавшей машины с выключенными фарами пытался разглядеть, что случилось с Марвином Факелом и его помощником. Снег застилал ему зрение. Ему показалось, что он слышал, как кто-то сказал что-то вроде "Веселого поросячьего пира", а потом он ничего не услышал. Навсегда.


"Устилайте улицы упавшими телами, фа, ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля", - пел Римо. Ему понравилась мелодия, поэтому он запел громче.


В окне второго этажа зажегся свет, и кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся.


"Веселого поросячьего пира", - крикнул Римо.


"Чертов пьяница", - донесся голос из окна, и в духе "Пира свиньи" Римо пнул шину ближайшей машины в надежде, что она принадлежала кричавшему.


Дом Николаса Банно был свидетельством дурного вкуса и энергетической компании. Он сиял красными, зелеными, оранжевыми, желтыми и синими гирляндами огней, развешанных по двору, заполненному достаточным количеством скульптур, чтобы посрамить Цезаря.


Римо постучал.


Наверху зажегся свет.


В доме раздавались глухие удары.


Дверь открыл дородный мужчина в красном бархатном смокинге. Он моргнул, открыв затуманенные сном глаза. Римо увидел, что в правом кармане у него был маленький пистолет, как и в руке.


- Николас Банно? - вежливо спросил Римо.


"Да. Эй, с тобой все в порядке? У тебя нет пальто. Заходи в дом и согрейся".


"Не усложняй мою работу, будучи милым", - сказал Римо. "Ты должен проникнуться духом "Пира свиньи". Смерть на земле людям злой воли", - и с этими словами Николас Банно почувствовал два легких удара по груди, увидел приближающуюся к нему статую на лужайке, почувствовал невероятную боль в задней части шеи, которая ослабла только тогда, когда он сказал, на кого он работает и где этот человек сейчас. Он не слышал, как его жена окликнула его, спрашивая, все ли в порядке.


"Все в порядке", - крикнул Римо. "Веселого поросячьего пира".


"Ник. Ник. Ты в порядке? Ник?"


По предрассветным улицам Скрэнтона рысцой пробежал Римо, Дух Синанджу наносил свои визиты в канун Праздника свиньи. Чиун, естественно, не одобрил бы этого. Но это был Чиун. И если Римо хотел превратить работу в игру во время рождественских каникул, то это был его путь. На каждую религиозную дисциплину влияли национальности, которые ее приняли. В некотором смысле, Римо можно считать американским синанджу, реформированным синанджу, американским ритуалом синанджу.


"Веселого поросячьего пира", - снова крикнул он. Он увидел, как патрульная машина отвернула от него, очевидно, не желая в этот вечер подбирать еще одного пьяного гуляку на холодном снегу.


Джон Лаример был президентом Первого национального сельскохозяйственного банка и трастовой компании Скрэнтона, хорошим отцом, стабильным членом общества, по крайней мере, до 2:30 ночи, по словам Ника Банно, который был очень правдив. Большинство людей были такими, когда им было больно.


После 2:30 ночи он перестал быть хорошим отцом и стабильным членом общества и начал наслаждаться жизнью. У Джона Ларимера была маленькая квартирка в том, что для Скрэнтона считалось бы высотным зданием. Даже у президента банка были финансовые ограничения, но у Джона Ларимера был большой источник очень ликвидного и не облагаемого налогом дохода, и когда он перестал быть семейным человеком, он мог наслаждаться ночами с Фифи, Хани, Киской и Снукамсом, которые были очень дорогими товарищами по играм.


Их игра требовала денег. Много денег. Наличными. Джон Лаример входил в огромную квартиру через кухонную дверь. Сразу за кухней, в шкафу, был новый гардероб, не совсем в серо-черных тонах, которые он носил на работу.


Он повесил свой костюм и жилет, убрал коричневые ботинки cordovan, белую рубашку и полосатый галстук.


Затем он надел свои высокие красные ботинки со шнурками до верха, желтые шелковые брюки, шелковую накидку, усыпанную бриллиантами ложечку для колы и норковую шапку-сафари. Он надел на пальцы кольца с бриллиантами и рубинами и, если бы не его небольшое брюшко, ему было за пятьдесят и он был немного бледноват, из него вышла бы отличная фигура сутенера.


"Женщины. Я дома", - крикнул он, с важным видом входя в шикарную, грубоватую гостиную с современными светильниками, висящими над низкими, гладкими кожаными диванами.


"Милый Джонни. Милый Джонни", - позвала Хани. Она, распушившись, вошла в гостиную, утопая в белом меху и розовом неглиже.


"Он дома. Мужчина дома", - взвизгнула Киска. Она вбежала в гостиную в туфлях-лодочках с тонкими черными кружевами.


Милый Джонни Лаример стоял в центре комнаты, демонстрируя свое высокомерие, уперев руки в бедра, с лицом, похожим на холодную маску.


Когда все женщины лапали его, прикасались к его частям тела и осыпали поцелуями, он оттолкнул их.


"Я пришел за деньгами, а не за милым. Нет денег, нет сладкого Джонни". И он подождал, пока они помчались обратно в свои комнаты, чтобы принести ему наличные. То, что суммы, которые они ему возвращали, составляли менее десятой части от тех сумм, которые он оставлял им в толстых белых конвертах каждую неделю, не заслуживало упоминания. На самом деле, об этом было необходимо забыть, потому что, если бы кто-то упомянул об этом, вся игра была бы испорчена безвозвратно. Также не была упомянута девушка, которую должны были назвать коротышкой. Девушки сменялись, симулируя нехватку денег, потому что иногда это могло быть болезненно. Конечно, это было необходимо. Той, кому предстояло быть короткой этой ночью, была Киска, перекисная блондинка с большой мягкой грудью. Она выкурила сигарету в своей комнате, прежде чем вернуться. Она избегала смотреть на себя в большое зеркало на туалетном столике.


"Гребаный идиот", - пробормотала она себе под нос о Милом Джонни. Затем: "Кто этот идиот? Тебе дают пощечины, милая, а не ему. С другой стороны, платит он, а не ты ". Если бы ей пришлось решать, оставаться ли на те ночи, когда была ее очередь быть коротышкой, она сказала себе, что предпочла бы вернуться на улицу. Но после того, как все закончилось, у нее был месяц до того, как снова настанет ее очередь, и было бы глупо отказываться от всех этих хороших денег в легкие периоды. Не успела она опомниться, как снова настала ее очередь, и после этого у нее снова были легкие деньги. И так продолжалось полтора года. По крайней мере, она хранила хлеб в банке. Не то чтобы она должна была отдавать его мужчине. И поскольку Сладким Джонни был Джон Лаример, президент банка, он благосклонно направил ее к безопасным высокодоходным облигациям.


"Кто-то пропал, и у кого-то не хватает денег". Она услышала ревущий голос Сладкого Джонни.


Киска затушила сигарету в пепельнице. Одна из горячих искр коснулась ее мизинца, и ей стало больно. Она вышла из своей комнаты, посасывая мизинец.


"Деньги, женщина", - сказал Милый Джонни.


"Вот оно, драгоценное. У меня была плохая неделя", - сказала Киска, протягивая две десятки и пятерку.


"Это двадцать пятый. Тебе не хватает. Не трахайся с моими деньгами, женщина".


Киска почувствовала резкий шлепок, но ее мизинец болел так сильно, что она забыла показать усиленную боль.


Это была ошибка. Колено Джона Ларимера уперлось ей в живот, и она согнулась пополам. Он никогда раньше не бил ее коленом.


"Сука. Сука. Проклятая белая сука", - заорал он. Она почувствовала, как он навалился на нее всем весом, затем ее свекрови схватили ее за запястья и удерживали их, так что она не могла пошевелиться. Это должно было быть по-другому. Это была не просто пощечина.


"Убери от меня свои чертовы руки, гребаный банкир. Банкир. Гребаный банкир ", - завопила Киска и увидела внезапную ненависть на лицах других девушек, ненависть, которая сказала ей, что они не собираются терять свой источник дохода. Фифи ударила ее лампой по губам.


"Сожги ее сиськи, Милый Джонни. Не позволяй ни одной женщине так говорить с тобой. Ты наш мужчина", - сказала Фифи.


"Да, да", - сказал Лаример. "Совершенно верно".


"Она ненавидит сжигать. Сожги ее. Сожги эту сучку. Ты мужчина".


"Неееет. Пожалуйста, нет", - сказала Киска, но она почувствовала, как ей в рот набивают подушку и срывают пеньюар, а затем рот на ее груди и длинные волосы, струящиеся по шее. Это была одна из ее сестер.


"Сделай это посильнее, чтобы обжечь кончик. Это действительно больно".


Ее свекрови наказывали ее за то, что она чуть не провалила игру, и их месть была такой же жестокой, как у любого настоящего сутенера.


Она думала, что боль должна прекратиться, но она становилась все сильнее и пронзительнее, и она пронзала ее пупок, и она почувствовала запах собственной горящей плоти, смешанный с тяжелым запахом духов от ее жен в законе.


Когда жгучая боль начала проникать в волосы на лобке, она услышала странный голос, объявляющий странный праздник.


"Веселого поросячьего пира, все до единого".


Боль прекратилась, руки отпустили ее, и она услышала свист воздуха и треск костей. Она лежала на ковре, дрожа от боли. Она слышала, как кто-то задавал Ларимеру вопросы, и слышала, как на вопросы отвечали плачущим голосом. Все они,


"Спасибо вам и веселого поросячьего пира".


И затем она услышала звук, похожий на хруст большой кости, и подушку осторожно вынули у нее изо рта.


"Здесь есть какой-нибудь витамин Е?"


Киска держала глаза закрытыми. Она не хотела их открывать. Она не хотела видеть. Если бы она держала глаза закрытыми, это было бы не так больно.


"В ванной", - прошипела она. "Одна из девушек пользуется ею".


"Спасибо вам".


Она не слышала, как мужчина пошел в ванную, но быстро, почти слишком быстро, почувствовала, как жидкость заливает боль в верхней части тела. Затем она почувствовала, как ее мягко укутали в простыни, и ее очень плавно подняли, на удивление очень плавно, и осторожно положили на что-то мягкое, в чем утонуло ее тело. Это была кровать.


"Ты отдыхай здесь. Каждый день, может быть, дважды в день, продолжай выдавливать капсулы витамина Е на свои ожоги. Гарантировано. Помогает шрамам заживать и дышать ".


"Боль. Что-нибудь от боли".


"Немного иглоукалывания рук, моя дорогая. Мы, члены регулярного, Реформированного американского обряда синанджу, знаем эти вещи".


Она почувствовала, как чья-то рука ищет точку у нее на шее, и там почувствовала острую боль, а затем ее тело онемело от плеч вниз.


"Спасибо вам. Спасибо. Большое вам спасибо ".


"У меня вопрос. Что такая испорченная девчонка, как ты, делает в таком приятном бизнесе, как этот?"


Пусси не хотела смеяться, не сейчас. Не такой, какой она была, не здесь, не после ужаса. Но она подумала, что замечание невероятно забавное.


"У обычного устоявшегося реформированного американского обряда есть чувство юмора. В этом наше отличие от восточного обряда. Веселого поросячьего пира и всем прощальной ночи".


Позже, в полдень, когда полиция и офис коронера были по всей квартире и все одновременно задавали ей вопросы, она увидела, как тела выносили, закрыв лица простынями. Она пыталась объяснить, что произошло, но кто-то сказал, что она в шоке, и ей дали успокоительное и обезболивающее. К сожалению, это лишило ее хорошего эффекта от иглоукалывания рук, в который никто не верил, но который сработал так хорошо, и она снова испытала боль и страдания.


Римо покинул Скрэнтонскую версию высотки. Еще не совсем рассвело, и он направился к своей последней остановке, которую указал ему покойный Джон Лаример, также известный как Милый Джонни.


Особняк Стейсов представлял собой великолепное трехэтажное сооружение, сочетающее элементы греческой и английской архитектуры. На его массивном фасаде был красивый укрепленный замок, который открывался с красивой аккуратной щелкой.


Стейс, по словам Ларимера, был очень молодо выглядящим пятидесятипятилетним мужчиной со слегка седеющими волосами и подтянутым, хорошо сложенным телом с тенденцией к полноте в плечах.


Римо Найт-бесшумно прошелся по особняку, проверяя кровати, но не нашел подтянутого мужчины лет пятидесяти пяти с широкими плечами. В комнате для прислуги находился очень худой мужчина, в другой комнате для прислуги - пухлый мужчина и его еще более пухлая жена, два подростка — каждый в своей комнате, и пожилой мужчина, истощенный, высохший и, очевидно, смертельно больной, в помещении, которое, по-видимому, было спальней хозяина.


Итак, Римо разбудил пухлого мужчину в комнате для прислуги, который, испытав внезапный шок, сказал, что в хозяйской спальне действительно был мистер Стейс, но он не выходил оттуда в течение двух дней. Римо снова погрузил пухлого мужчину в сон, осторожно, чтобы это не было постоянным.


Иссохший старый призрак в главной спальне был мягко разбужен прикосновением к его кожистому лбу, и Римо тихо повел его вниз в подвал. Старик едва мог ходить; его ноги шаркали, а глаза медленно и бесцельно вращались по сторонам, как будто он искал потерянную молодость.


"Вы Энтони Стейс, он же Ансельмо Стейсио?" Спросил Римо.


Старик кивнул. "Это больше не имеет значения. Это не имеет значения. Это не имеет значения", - сказал он. Его голос с возрастом надломился.


Римо посмотрел на жидкие седые волосы, морщинистую кожу, свисающую под глазами, костлявые руки с пигментными пятнами, старческую сутулость позвоночника.


"Вы не выглядите так, будто вам за пятьдесят", - сказал Римо.


"Это верно. Я так не выгляжу".


"Что ж, извини, что разбудил тебя, старина, но ты вел себя непослушно-непослушно. Это не всегда невыгодно, но если ты встаешь на пути Наверху, это неизменно приводит к летальному исходу".


"Что ты собираешься у меня отнять, молодой человек? День? Несколько часов? Минуту? Что ты хочешь знать? Это больше не имеет никакого значения".


Старик тяжело опустился на ящик рядом с бойлером.


"Знаешь, ты действительно портишь дух "Праздника свиньи". Ты уверен, что не хочешь быть немного противным или злым? Не хотел бы ты позвать кого-нибудь из своих телохранителей?" Может быть, угрожать мне?"


"Все кончено. Больше ничто не принесет пользы. Это просто не имеет значения. Ничто не имеет значения".


"Ну, ладно. Если ты хочешь так к этому относиться. Давай, испорти весь вечер". И Римо услышал о том, почему Стейс хотел убрать Уилберфорса с дороги, о махинациях ростовщиков через банк, о трех покушениях на жизнь Уилберфорса и о том, что все это больше ничего не значит.


"Что-нибудь еще?"


"У тебя есть все. Просто небольшой совет. Держись подальше от больниц".


Это была улыбка, которую он увидел на лице старика? Римо начал доподлинно выяснять, было ли что-нибудь еще, но возраст мужчины и его подавленный дух казались удручающей броней, и поскольку все имело смысл, и поскольку, казалось, не было никаких незакрытых концов, и больше не о чем было выяснять, Римо попрощался и отправил Ансельмо Стасио, он же Энтони Стейс, в подвал своего особняка накануне Праздника свиньи.


На другом конце города, в доме Уилберфорса, Натан Дэвид Уилберфорс проснулся с жуткой насморком.


Миссис Уилберфорс позвонила врачу.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Миссис Уилберфорс винила себя. Если бы она не была так небрежна с Натаном Дэвидом… если бы она настояла, чтобы он надел резиновые сапоги ... пошла в офис, чтобы убедиться… это были те обеденные часы, которые сделали это. Человек мог волей-неволей выйти по снегу даже босиком, и какое бы это имело значение для правительства? Она могла понять, почему в наши дни так много радикалов. Бесчувственность правительства.


"Это больше, чем резинки", - серьезно сказал доктор. Он говорил приглушенным голосом за дверью палаты Натана Дэвида. "Это пневмония. Нам придется немедленно госпитализировать его".


"Я сообщу новости", - сказала миссис Уилберфорс.


Доктор кивнул и попросил к телефону. Он назвал это пневмонией. Большинство симптомов были пневмонией. И почему, черт возьми, не пневмонией? Вероятно, это была пневмония, и когда пациент попадет в больницу, они смогут провести дополнительные анализы и убедиться, что это пневмония или что-то в этом роде. У него были проблемы с легкими, и мужчине пришлось лечь в больницу, чтобы они могли контролировать то, что у него было, или, по крайней мере, как-то справиться с этим.


Вы не могли сказать ближайшим родственникам, которых вы не знали. Это вызвало панику. Вы должны были дать им что-то, за что можно было бы ухватиться, что-то, что, как они знали, можно было вылечить. Если это окажется неизлечимым, что ж, пусть этим займется специалист. Ему не платили достаточно денег за рождественский визит на дом, чтобы сказать кому-то, что он не знает, что не так с пациентом… что это могло быть смертельно. С другой стороны, было очень возможно, даже вероятно, что это не было смертельно.


Человеческое тело было чудесной вещью. Оно исцеляло само себя многими способами. И если бы это произошло, тогда он спас бы пациента и стал бы героем. Он позвонил в больницу, где у него были привилегии, за которые он боролся, и получил койко-место. Нет, он не мог ждать еще один день. У него заболел пациент, сказал он в приемном покое. Пневмония.


Он извинился за то, что не смог дождаться "скорую", и миссис Уилберфорс со слезами на глазах приняла его извинения.


"Другие вызовы на дом. Мы так заняты".


"Да, я знаю. Быть врачом - тяжелая жизнь, - сказала миссис Уилберфорс и смотрела, как он надевает кашемировое пальто и осторожно переходит неубранную дорожку к своему черному "кадиллаку Эльдорадо" с высокой антенной.


К ночи возникли осложнения, и на рассвете была вызвана специальная бригада врачей, чтобы спасти жизнь Натана Дэвида. Они работали до полудня. Миссис Уилберфорс вызвали в отдельный кабинет. Ее представили одному из приходящих врачей, добродушному мужчине с вытянутым орлиным лицом.


"Мы сделали все, что могли", - сказал доктор.


"Осложнения?" - спросила миссис Уилберфорс.


"Да. Осложнения", - сказал доктор Дэниел Деммет.


Римо был удивлен, увидев, что доктор Гарольд Смит проделал весь путь до Калифорнии, чтобы поздравить его с хорошо проделанной работой. Римо и Чиун провели в номере отеля La Jolla waterfront два дня, уехав в воскресенье, когда Чиун сказал, что по телевизору не показывают ни одной хорошей драмы, только множество толстяков, натыкающихся друг на друга. Мастер Синанджу написал в сети, предполагая, что это был бы гораздо более приятный способ отпраздновать воскресенья и национальные праздники, устроив прекрасную дневную драму, чем все эти столкновения друг с другом и толстяки, неумело причиняющие друг другу боль. Каждая сеть ответила, поблагодарив его за интерес к их программированию. Предполагая, что они просят совета, Чиун ответил, описав, как каждый из них мог бы улучшить свои шоу, убрав насилие, стрельбу, толстяков, натыкающихся друг на друга, и других людей, сидящих и просто разговаривающих. Они могли бы показывать свои дневные драмы от восхода до заката и воодушевлять умы населения красотой. И снова Чиун получал письма с благодарностью за помощь в почтовом отделении, установленном для него компанией Upstairs в северо-восточном штате.


Чиун был в восторге. Для него это означало, что семь полных дней в неделю будут показываться то, что Римо называл "мыльными операми", и их никогда не отменят из-за того, что толстяки столкнутся друг с другом. Но с каждым воскресеньем Чиун все больше разочаровывался, называя телеканалы лжецами, которым следует показать, что такое красота. Римо решил, что было бы разумно объяснить Чиуну, что руководители телеканала на самом деле были друзьями императора, и это было единственное, что Чиун мог понять как причину, по которой он не стал смертельно наказывать руководителей телеканала, которые солгали ему. Чиун наконец смирился с тем, что он называл американским безумием.


Но теперь снова показывали мыльные оперы, и Римо тихо отвел Смита в гостиную, где они могли поговорить. Смит нес свой портфель и был одет в не по сезону тяжелое пальто — не по сезону для Ла-Джоллы в полдень.


"Это ничего не значило", - сказал Римо. "Проще простого. Я перепрыгнул по трубе к источнику и получил источник. Вы получили весь отчет на следующее утро".


"Понятно", - сказал Смит. Он открыл портфель и достал три листа с машинописным текстом. Они были из полупрозрачного материала, который при правильном наложении друг на друга образовывал понятные письмена, по крайней мере, для Смита. Римо не мог разобрать надпись. Это было похоже на заметки.


"Было несколько проблем, и я хочу их уладить. Сколько человек было в процессе, от которого вы избавились?"


"Я не знаю. Давайте посмотрим, раз, два, три, э-э, четыре, толстяк со статуэтками, шесть с парнем в пентхаусе, бабы, трое, я думаю, и э-э, источник, итого восемь. Восемь, - сказал Римо.


"Они все были необходимы?"


"Да. Конечно. Это не развлечение. Я не хожу и не занимаюсь кем-то, потому что он мне не нравится".


"Понятно. И вы, возможно, проходили через Скрэнтон, желая Веселого Поросенка или что-то в этом роде? Мы получаем несколько очень странных историй о той ночи. Город охвачен террором, что не совсем соответствовало вашей цели или цели нашей организации ".


"Ах, это", - сказал Римо, улыбаясь. "Пир свиньи. Это что-то вроде внутренней шутки, которую я придумываю сам с собой".


"Ну, похоже, что в ту ночь вы совершенно свободно поделились этим".


Римо пожал плечами.


"Я думал, вы хорошо осведомлены о нашей миссии. Если об этом станет известно, вся цель нашей организации будет напрасной. Правительство, все. Римо, ты не понимаешь серьезности этого. Мы боремся за то, чтобы сохранить страну живой ".


"А если оно не захочет оставаться в живых, Смитти?"


"Ты начинаешь думать, как Чиун, что один император ничем не отличается от другого? Что единственное, что важно, - это Дом Синанджу? Я знаю, как думает Чиун".


"Чиун стоит своих денег. У тебя нет претензий. Чиун стоит больше, чем его деньги. Когда-то он не оставлял себя и организацию открытыми, как луг.[* Разрушитель № 14, Судный день] Знаешь, Смитти, я имею в виду, давай посмотрим на это дело. Давай действительно посмотрим на это. Синанджу прилагает к этому гораздо больше усилий, чем любая маленькая страна с трехсотлетней историей ".


"Я не жаловался на Чиуна, Римо. Чиун есть Чиун. Но ты, как насчет тебя? Где твоя преданность?"


"С самим собой. И если тебе это не нравится, мы можем покончить с этим. Возможно, ты этого не знаешь, но я невероятно работоспособен. Чиун продолжает получать предложения о работе в почтовом ящике ".


"Я знаю это, Римо. Я прочитал почту. Но каково твое мнение?"


"Я делаю свою гребаную работу".


"Тогда сделай это. Уилберфорс мертв".


"Как он может быть мертв?"


"Когда сердце останавливается, когда мозг перестает функционировать, когда человек больше не дышит, он мертв, Римо. Это то, что мы, даже в маленькой стране, которой триста лет, называем мертвым ".


"Кто его схватил?"


"Пневмония с осложнениями".


Римо поднялся со стула и низко поклонился. "Приношу свои извинения за то, что в очередной раз подвел вас. В следующий раз я буду беречь его легкие ценой своей жизни".


"Это была ваша работа - сохранить ему жизнь".


"Я думал, мы уже установили это. Я могу делать то, что в моих силах. Большего я сделать не могу. Вы хотите спасти кого-то от пневмонии, найдите себе медсестру или врача. Я тебе не нужен ".


"Мы провели вскрытие Уилберфорса. Тайно, конечно. Возможно, он был убит на операционном столе".


"Тогда найдите врачей получше. Чего вы от меня хотите?"


"Я хочу, чтобы вы, не сеяя хаос и не убивая всех без разбора, выяснили, какие врачи могут быть убийцами. Это не просто совпадение. Закон вероятностей гласит, что этих людей убивают".


"Хорошо, что у нас есть математика. Теперь мы точно знаем, что Уилберфорс мертв".


"Мы знаем больше, чем это", - сказал Смит. "Мы почти уверены, что существует медицинская система, которая стала убийцей. У меня здесь список врачей, которых нужно проверить. Я ни при каких обстоятельствах не хочу беспорядочных убийств. Я не хочу иметь дело с еще одним Скрэнтоном ".


"Чтобы у тебя не было другого Скрэнтона, милая. Не злись так".


"Я не сержусь. Мне грустно. Мне грустно видеть, что с вами происходит. В этой стране есть что-то хорошее. Это надежда, в которой сейчас нуждается мир. И если вы или другие не верите в это, тем не менее эта надежда существует, и я очень хотел, чтобы вы тоже разделили ее ".


Римо молчал. Он слышал шум машин внизу на улице, слышал жужжание кондиционера и чувствовал себя неловко.


"Да. Что ж, - сказал Римо, - я не верю в разговоры об этом".


"Хорошо", - сказал Смит. "Я понимаю".


Когда незадолго до часу дня вышел пятиминутный выпуск новостей, Чиун проскользнул в комнату, в которой Римо и Смит просматривали список врачей, подозреваемых в убийстве. Они точно определили местонахождение эксклюзивной медицинской клиники за пределами Балтимора, клиники, часто посещаемой многими высокопоставленными правительственными чиновниками.


"Почему вы не сказали мне, что доктор Смит был здесь?" сердито спросил Чиун. "Когда я услышал голоса, я подумал, нет, это не мог быть доктор Смит, потому что Римо наверняка рассказал бы мне о таком важном визите. Я даже не допускал возможной мысли, что доктор Смит может быть здесь, а меня не проинформируют ".


Чиун грациозно поклонился, и Смит ответил ему коротким кивком.


"Все в порядке. Мы все предусмотрели".


"Я случайно услышал, что возможны нарушения приличий", - сказал Чиун, и в течение четырех с половиной минут Чиун клялся в служении Дома Синанджу императору Смиту, называл безупречное служение Императору Смиту целью Дома Синанджу, мрачно намекал, что в империи Смита есть силы, которые не желают ему добра, и Дом Синанджу здесь, чтобы заверить его, что ему достаточно указать на них, и у него больше не будет забот. Примерно за четыре секунды до начала следующей мыльной оперы Чиун поклялся служить до смерти и вышел из комнаты, прежде чем Смит смог ответить.


"В нем есть определенная грация", - сказал Смит.


"Да, Грейс", - сказал Римо.


Когда Смит ушел и когда органная музыка последовала за последним беспокойством доктора Равенела по поводу того, что Марсия Мейсон не появится на коктейльной вечеринке Дороти Дансмор, потому что ее незамужняя дочь могла быть беременна ребенком от сына Рэда Декстера, страдающего проказой, Римо поговорил с Чиуном.


"Папочка, зачем ты рассказал Смиту всю эту чушь?"


"Император хочет ерунды. Ты говорил ему правду, не так ли?"


"Да. Как ты узнал?"


"Я слышал его раздражение. Ни один император не хочет правды, потому что сам факт того, что человек является императором, сам по себе является ложью. Что бы вы сказали хану, царю или принцу? Что он правит из-за своего экстраординарного умения выбирать родителей? Хах. Они рождаются с ложью и тратят свою жизнь на поиск фактов, подтверждающих эту ложь. Следовательно, факт, подтверждающий ложь, сам по себе должен быть ложью, и поэтому, когда вы имеете дело с императором, вы должны, прежде всего, избегать слишком близкого отношения к правде. Вот почему Смит был раздражен."


"У нас в Америке нет таких императоров. Людей выбирают по заслугам и на выборах".


"На выборах голосуют миллионы, не так ли?"


"Да. Миллионы".


"Эти миллионы когда-нибудь садятся и разговаривают с человеком, за которого они голосуют?"


"Ну, нет, конечно, нет. Но они слышат, как он говорит".


"И есть ли у них возможность сказать, что вы имели в виду под этим, и что вы имели в виду под этим, и почему вы говорите это сейчас, когда вы сказали это вчера?"


"Репортеры допрашивают их".


"Тогда голосовать должны только репортеры".


"А как насчет мерит?" - спросил Римо. Он скрестил руки на груди.


"Самая большая ложь из всех, которая требует самых фантастических измышлений для ее подтверждения. Если человек выбран по этим заслугам, то все, что он делает, должно быть достойно похвалы. Поскольку это невозможно, особенно если человек не родился в синанджу, он должен создавать ложь, чтобы показать, что он всегда достоин похвалы. В будущем тебе не мешало бы говорить Смиту ту ложь, которую он желает услышать ".


"И что бы это за ложь была, Папочка?"


"Что вы любите Америку и что одна форма правления лучше другой".


В гостиничном номере воцарилась тишина, пока Римо обдумывал заявление Чиуна. В том, что второе было ложью, он не сомневался. Но любит Америку? Возможно, в конце концов, он действительно любил. Это было бы то, чего Чиун не мог понять.


Тишину нарушило бормотание Чиуна. Это была знакомая фраза, относящаяся к неспособности даже Мастера Синанджу превратить грязь в алмазы.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Мисс Кэтлин Хал нашла время в своем плотном графике, чтобы встретиться с одним посетителем, который не хотел ее видеть.


"Я хочу видеть администратора клиники Роблера, а не помощника администратора. Как вас зовут, юная леди? И не ходите вокруг да около. За последние два дня мне предоставили больше информации, которая имела меньше смысла, чем с тех пор, как я не знаю когда", - сказала миссис Уилберфорс.


"Не могли бы вы, пожалуйста, присесть?"


"Я постою, спасибо. Я не собираюсь оставаться здесь надолго".


"Если вы сядете, я могу с вами поговорить", - сказал фрагмент девушки с каштаново-рыжими волосами и свободной белой блузкой, которая скрывала бог знает какое непристойное изобретение в виде бюстгальтера вместо прочного, практичного, плотного, обтягивающего, сильного и удерживающего нижнего белья, каким Бог предназначил бюстгальтеры. Если и было что-то удачное во всей этой прискорбной трагедии, так это то, что такие девушки, как эта, больше не стремились осквернить Натана Дэвида.


Когда миссис Уилберфорс подумала о Натане Дэвиде, она глубоко опечалилась и почти мгновенно разозлилась. В ярости.


"Меня зовут мисс Хал. Не могли бы вы присесть, пожалуйста? Я бы хотел вам помочь".


"Хорошо. Тогда я хочу увидеть каждого врача, который лечил Натана Дэвида Уилберфорса. Я знаю, что они были из этой клиники. У меня есть их имена прямо здесь. Прямо здесь, в моей записной книжке ".


"Этот мистер Уилберфорс - здешний пациент, это верно?"


"Его нет. Он мертв. Я подарила вашим врачам здорового мальчика, а они вернули мне труп. Вы убили его. Убийство ". И видя, что это слово каким-то образом взволновало молодую женщину, миссис Уилберфорс выкрикнула слово "Полные легкие". "Убийство. Убийство. Убийство. Больница для убийц".


"Миссис Уилберфорс, пожалуйста. Чем я могу вам помочь? Чего вы хотите?"


"Признайте, что вы шайка убийц. Признайте это. Пусть ваши врачи признают это. Им пришлось импортировать врачей, чтобы убить Натана Дэвида. Местные врачи были недостаточно хороши. Я говорил со своим адвокатом. Я знаю. Вы, врачи, держитесь вместе. Но вы меня не обманете. Я отдал им здорового мальчика, который носил свои резиновые сапоги — он носил их, я проверил. Он надел резиновые перчатки, я дала ему витамины, и ты убил его. Это то, что ты сделал. Мертв. Убит. Целая больница убийц ".


"Миссис Уилберфорс, теперь вы знаете, что это неправда", - сказала мисс Хал. Ее голос был искренним, но нежным, но очень твердым.


"Я не знаю, что это неправда, пока вы не докажете мне это. Пока я не увижу, что эти убийцы расследованы и привлечены к ответственности. Во всей вашей больнице есть только один приличный врач, и он всего лишь анестезиолог. Если бы он был хирургом, Натан Дэвид был бы сегодня жив ".


"Доктор Деммет?"


"Да. Он. Он был порядочным. Он проявлял надлежащую заботу. У него было такое же разбитое сердце, как и у меня. Если бы все врачи были такими, как доктор Деммет, Натан Дэвид был бы сегодня жив. Он был единственным, кто заговорил со мной. Остальные просто опустили головы и ушли, но не доктор Деммет." Миссис Уилберфорс начала рыдать. Она почувствовала мягкую руку на своем плече. Это была девушка.


"Большинство мужчин могут быть такими бесчувственными. Они не знают чувств", - сказала мисс Хал.


Миссис Уилберфорс почувствовала, как странное волнующее покалывание охватило ее тело, но она подавила его, как подавляла все эти вещи всю свою жизнь. Она не собиралась начинать сейчас.


"Я хочу расследования, или я это сделаю… Я это сделаю… Я напечатаю тысячи открыток, в которых будет сказано, что клиника Роблера - рассадник убийц, и разошлю их по почте всем чиновникам повсюду ".


"Вы знаете, что это не так, миссис Уилберфорс", - сказала мисс Хал. Ее рука переместилась на плечо крупной женщины, и когда она начала опускаться к массивной груди Уилберфорс, она почувствовала легкий шлепок по запястью.


"Я не люблю прикасаться", - сказала миссис Уилберфорс.


"Мне жаль. Я не осознавал".


"Все в порядке. Что ты собираешься делать?"


"Я проведу расследование. Я попрошу доктора Деммета заняться этим, но вы должны что-то сделать, миссис Уилберфорс. Вы должны помочь мне. Мне нужна ваша помощь ".


"Не стой так близко. Это заставляет меня нервничать".


"Вы должны вести это расследование очень-очень тихо. Очень тихо. Потому что вы знаете, каковы врачи. Если они заподозрят, что мы проводим расследование, тогда они станут очень оборонительными".


"Тогда вы согласны со мной? Натан Дэвид был ... пожалуйста, прекратите это с руками… вы согласны, что они убили Натана Дэвида. Врачебная халатность".


"Нет, я не знаю. Честно говоря, я с тобой не согласна. Но я хочу, чтобы ты увидела сама. Ты убитая горем мать, и я хочу, чтобы ты точно увидела, что произошло ".


Миссис Уилберфорс смахнула со своих колен мерзкую руку, вторгшуюся в ее дела, и решительно встала.


"Хорошо. Но если я не получу удовлетворения, я буду настаивать на встрече с директором, а затем выложу карты с обвинениями".


"Согласна", - сказала мисс Хал. "Вы остаетесь в городе?"


"Неподалеку. В Балтиморе".


"Будь осторожен на улицах там. Улицы опасны".


"Я не выхожу по ночам и не пьянствую. Мне не о чем беспокоиться".


"Ты права. Ты такая милая. Можно я тебя поцелую?"


"Нет. Нет. конечно, нет".


"Ты напоминаешь мне мою мать. Просто дочерний поцелуй".


"Нет. Определенно нет", - сказала миссис Уилберфорс и вышла из кабинета, топая по коридору.


Кэти Хал вернулась к своему столу.


"Черт", - сказала она и коротко постучала карандашом по небольшой стопке серебряных табличек, отмечающих руководство ежегодным фондом клиники Роблера. Она потянулась к центральному ящику стола, достала изысканное золотое кольцо и играла с ним, набирая номер офиса доктора Деммета. Его там не было. Она набрала его домашний номер. Его там не было. Она набрала номер загородного клуба "Фэйр-Оукс" и дозвонилась до него, отметив про себя, что именно туда ей следовало обратиться в первую очередь. В тот день он был на дежурстве — следовало оставить номер телефона, по которому с ним можно было связаться. Он этого не сделал.


"Привет, Дэн. Это Кэти. Как дела, милый?"


"Нет", - сказал доктор Деммет.


"Нет" - это то, как ты себя ведешь?"


"Что бы вы ни хотели, ответ отрицательный".


"Мне ничего от тебя не нужно, Дэн, кроме твоих денег".


"Ты не втянешь меня в игру в три удара на стороне в зимнем гольфе".


"Половина удара на лунку, Дэн. Это по четыре с половиной на сторону".


"Ты бы никогда не дал мне этого".


"Я отдаю это тебе, Дэн. Ты просто плохой игрок в гольф, Дэн. Ты задыхаешься. Ты неудачник, Дэн. Разве ты до сих пор этого не понял?" В ее голосе звучало шелковистое презрение.


"Я не собираюсь терпеть эти оскорбления за сто долларов с каждой стороны".


"Ты называешь свою цену, малыш Дэнни. Чем она больше, тем быстрее ты задохнешься".


"Что ты задумала, Кэти? Чего ты хочешь?"


"Я иду прямо в клуб".


Кэти Хал повесила трубку посреди разговора. Она сказала своей секретарше, что не вернется в этот день, и поехала в загородный клуб "Фэйр Оукс", справившись о погоде. Снег еще не успел прилипнуть, так что им не пришлось бы использовать красные шарики. Земля, вероятно, была ледяной из-за снега, который растаял на солнце штата Мэриленд, а затем снова замерз ночью штата Мэриленд. Последние три дня у них было мало солнца. На трассе с твердым покрытием вся игра была под контролем. У Деммета было одно преимущество. Его мужская сила. Но если бы он попытался использовать это, Кэти Хал знала, что могла бы нанести ему удар на лунку, может быть, даже на полторы, и легко победить.


Она провела молодость, избивая мужчин. Ей пришлось. Они были единственными вокруг, кого стоило избивать. У них были деньги. Например, сбор средств. Если и существовал последний неохотный пережиток средневекового мужского шовинизма, то это был сбор средств. Женщинам просто не разрешалось. О, были обычные оправдания, как люди не доверяли женщинам, особенно молодым женщинам с большими суммами денег, как корпоративный мир не отреагировал бы на женщину, руководящую операцией по сбору средств, как, ну, это просто не было сделано.


Из-за репутации Роблер как социально прогрессивного учреждения она подала заявление на работу там и была принята на должность заместителя директора по развитию программы. Там были статьи, фотографии и вопросы о том, каково это - быть первой женщиной. Все это было очень впечатляюще, за исключением того, что заместитель директора по сбору средств на самом деле означал только одно. Они дали тебе титул, чтобы люди не подумали, что их оскорбляют, разговаривая с никем. Это относилось и к мужчинам тоже. Для женщины, однако, это дополнительно означало, что она печатала, заполняла, считала цифры и следила за тем, чтобы заместители директора-мужчины получали свой кофе.


Это для одной из первых женщин-выпускниц Йельского университета. Она всегда могла выбрать традиционный путь женщины к богатству, путешествуя на спине. Были предложения руки и сердца. Хорошие. Но мужчины были никудышными любовниками, и, кроме того, ей иногда нравились и девушки. В любом случае, почему она, из-за отсталой социальной системы, по сути, должна зарабатывать на жизнь тем, что торгует своей задницей?


Как и большинство людей, совершивших несколько убийств, она могла требовать справедливости на своей стороне. Все, что для этого было нужно, - это транспортное средство. Она регулярно играла в гольф с доктором Демметом, чтобы дополнить зарплату своего заместителя директора, которая, естественно, была ниже, чем у заместителя директора-мужчины. Деммет рассказал ей об операционной. Рассказы о хирургах, поступающих в настолько подавленном состоянии из-за Quaalude, что им приходилось вставать с операционного стола. Специальная медсестра, которая должна была следить за тем, чтобы инструменты для работы не оставались внутри пациента. Она выучила новое слово: ятрогения. Это относилось к пациентам, погибшим из-за обычного беспорядка и ошибки в больнице, а не из-за какого-либо отдельного случая халатности.


О, но это было трудно определить. Врачи не были глупыми. Вопиющая некомпетентность вывела бы их за пределы экспертных комиссий. И поэтому больницы всегда приводили в порядок свои дома, и это давало профессионалам моральную поддержку в том, что они никогда не давали показаний против другого врача. Ей пришло в голову, что врач может спокойно убить любого, кого выберет, и, если не считать плевка в хирургический разрез, никогда не подвергаться критике.


Затем пришло то первое завещание. Это было случайно. В офисе больше никого не было. Она ответила по телефону. Один из ведущих членов общины хотел оставить свое состояние клинике Роблер, где, как она знала, ее деньги принесут какую-то пользу.


Кэти Хал отправилась навестить женщину, стареющую зануду, по которой мир будет немного скучать и никогда не вспомнит. Женщина решила, что внук, имя которого теперь указано в ее завещании, был расточителем. Он не должен получать ничего, кроме средств к существованию. Кэти Хал сказала старой деве именно то, что та хотела услышать. Что она была абсолютно права.


А потом Кэти Хал увидела внука. Она и раньше видела людей в отключке, но этому мальчику с огненно-оранжевыми волосами в стиле афро понадобится добрый месяц детоксикации, чтобы прийти в себя. У него был текущий счет, на который бабушка переводила 150 долларов в неделю. Бабушка также оплачивала аренду, газ и электричество и следила за тем, чтобы еда доставлялась ежедневно. Примерно в середине недели, когда у него заканчивались карманные деньги, он продавал еду за наркотики. Кэти сказала, что, по ее мнению, культура угнетала его. Наркотики были действительно такими дешевыми. Да ведь она могла принести их ему бесплатно. Она так и сделала. Она также заставила его подписать недатированное заявление и небольшой чек. Он сказал, что не возражает. Все, на что мог бы сгодиться чек, - это 150 долларов в неделю, так что любой чек на сумму больше этой суммы просто отскочил бы.


Кэти знала, что особенностью бизнеса по сбору средств является то, что тот, кто получает завещание в размере 500 000 долларов, пользуется меньшим уважением, чем тот, кто приносит 10 000 долларов наличными, исходя из предположения, что завещания приходят сами по себе, но наличные нужно продвигать.


К тому времени доктор Деммет была по уши в долгах у нее, и, как она выяснила, по уши в долгах перед многими букмекерами Балтимора. У Кэти был именно тот способ, которым он мог погасить эти долги. Деммет сначала назвал план абсурдным. Кэти сказала, что это был не план, а дикая идея, в которую она на самом деле не верила сама.


Она вслух поинтересовалась, как долго старая бидди могла бы прожить без какого-либо внешнего вреда, нанесенного ей. Затем она отметила вслух, какой ужасной была старая женщина. Затем она втянула Деммета в побочную ставку с букмекером, известным склонностью ломать руки, когда на руках не было денег, которые, по его мнению, ему причитались.


Пожилая леди легла на операционный стол при первом сильном насморке, оставив свои деньги не Роблеру — новое завещание было отложено, — а своему внуку, которому его собственные адвокаты сказали, что они удивлены, что он сделал такой большой вклад в клинику Роблера. Он не помнил, как делал это. Они показали ему заявление с текущей датой и огромный чек с текущей датой, и его ответ был:


"Тяжелый, чувак".


Получив еще один крупный грант, директора клиники Роблера увидели в мисс Хал своего нового директора по развитию программ. Еще один Роблер первый. Первая женщина, возглавившая отдел сбора средств. Благодаря разумному использованию Деммета и поступлению все большего количества денег под ее контроль, Кэти Хал стала реальной властью в больнице. Следующим шагом была должность помощника администратора, а также главного организатора сбора средств.


Она была на подъеме и все еще могла лечь в постель с кем хотела.


И затем пришло решение, которое казалось таким ясным и простым, что она удивилась, почему она не сделала это намного проще. Если люди могли умирать и оставлять деньги Роблеру, они также могли умереть и зарабатывать деньги для нее.


Она подозревала, что ей, возможно, придется нанять больше врачей, но оказалось, что достаточно было просто Деммета. Он был, безусловно, лучшим анестезиологом в округе и мог провести любую операцию по своему выбору. Шаг за шагом он стал главным врачом службы заказных убийств Кэти Хал.


Вся эта идея о жизни и смерти дала ей ощущение власти. А затем она открыла для себя кое-что о власти, что знают очень немногие, потому что они не в состоянии ее почувствовать. Власть - это наркотик. Сначала тебе это нравится, а потом тебе это нужно.


Именно тогда Кэти Хал поняла, что все правительственные чиновники, которые пользовались клиникой Роблера, могут каким-то образом быть использованы для укрепления власти и богатства Кэти. А потом эта неряшливая старая исследовательница-лесбиянка с пятого этажа сделала странное открытие, и пока оно все еще проверялось, если оно окажется правдой, это может дать Кэти большую власть, о которой она когда-либо даже мечтала.


Сегодня Деммету придется подвергнуть это открытие еще одной проверке.


Деммет ждал в баре клуба, потягивая легкое вино. На нем была свободная, но теплая бежевая куртка, красные кашемировые брюки и клетчатые туфли для гольфа.


"Ты уже определился со ставками, Дэн?" - спросила Кэти. Но она уже знала. Если Деммет пил только легкое вино, ставка должна была быть серьезной. Он пил спиртное только перед незначительными матчами.


"Четыре с половиной удара в бок?"


"Я это сказал".


"Почему бы нам не сравнять все, что я тебе должен. Все. Удваивай или ничего".


"Это означало бы, что ты будешь должен мне вдвое больше, чем уже не можешь заплатить".


"Я могу сделать для вас больше специальных блюд".


"Этому есть предел, Дэн. Даже для клиники Роблера. Это не похоже на то, что мы открываем супермаркет для убийств".


"Иногда ты ведешь себя так, как будто ты есть", - сказал Деммет. "Например, Уилберфорс. Что все это значило? Я так понимаю, человек, который хотел его убрать, отказался заплатить цену?"


"Это верно", - сказала Кэти Хал. "Но человек, который хотел убрать Уилберфорса, мертв. Я не хотел, чтобы власти слишком пристально следили за его смертью, и они бы это сделали, если бы Уилберфорс продолжил свое налоговое расследование. Так что Уилберфорсу тоже пришлось уйти ".


"Вы хотите сказать, что нам не заплатят за Уилберфорса?"


Кэти кивнула.


"Что ж, я выполнил свою работу. Мне платят", - сказал Деммет.


"Хорошо, прекрасно. Теперь ты должен мне только половину того, что не можешь заплатить".


"Почему ты меня надуваешь? Я знаю, что ты меня надуваешь", - сказал Деммет.


"Все, что ты должен в счет одолжения, Дэн".


"Я не собираюсь стрелять в кого-то на улице".


"Тебе не придется убивать ни души".


"Мне это не нравится".


Кэти сделала знак дремлющему бармену в другом конце клубной стойки.


"Два мартини, очень сухих. Один со льдом и прямо для меня", - сказала она бармену.


"Что ты делаешь?" Спросил Деммет.


"Я заказываю нам напитки. Мы собираемся поиграть ради развлечения, верно?"


"Это очередная афера. Я знаю это. Я знаю тебя, Кэти. Ты все еще обманываешь меня".


"Он не хочет изюминку. Ему нравятся зеленые оливки. Это верно. Зеленые оливки в сухом мартини со льдом. Правильно. Вкусно".


"Ты не заманиваешь меня в игру вслепую, Кэти".


Принесли мартини, прозрачные, в запотевших снаружи бокалах ощущалась прохлада. Кэти Хал подняла свой и сделала глоток. Было сухо и зябко, и это приятное чувство разлилось по ее крови.


"За ваше здоровье".


Деммет провел свое, не выпивая.


"Ты боишься нанести мне эти четыре с половиной удара в бок и отступаешь".


"Нет. выпей. Продолжай".


"Ты хитрая, Кэти. Хитрая. Но знаешь кое-что, ты еще и глупая. Ты очень глупа, Кэти. Ты дурак, если хочешь знать правду. Ты мог бы получить весь набор и пирожные без..."


"Шшшш".


"Я не собирался сказать ничего плохого. Ты могла бы иметь все, ничем не рискуя. Все, что тебе нужно было сделать, это стать миссис Дэниел Деммет".


Кэти Хал смеялась в свой бокал, разбрызгивая напиток по краям. Она вытерла стойку салфеткой для коктейлей. Она все еще смеялась.


"Мне жаль, Дэн. Я не хотел смеяться".


"Ладно. Четыре с половиной удара в бок, сучка", - сказал Деммет и плеснул ей в лицо своим напитком. Но она все еще смеялась над первой футболкой.


"Ваша честь, Дэн. У меня пока нет сил нанести удар", - сказала она, балансируя на своем водителе, ее лицо было вишнево-малинового цвета, глаза превратились в истеричные щелочки. "Не ударяй слишком сильно, сегодня не тот день, чтобы взрывать это".


Доктор Дэниел Деммет подбросил мяч и расставил ноги, генератор ярости, подключенный к водителю. Он бы забросил этот мяч в глотку фарватера, дальше, чем могла бы дотянуться любая смеющаяся женщина. Он уничтожит ее на этой первой лунке. Он сломит ее на этой первой лунке. Он соблазнится опасностью закаленных фарватеров и использует это в своих целях. Он мог бы пробить эту дыру, если повезет, с отличным закаленным беговым фарватером.


Клюшка медленно полетела назад, его тело изогнулось, снова вниз через левый бок, наизнанку, и при соприкосновении выдвиньте запястья и доведите дело до конца. Мяч вылетел, сначала низко, затем взлетел. На вершине он начал слегка изгибаться вправо, образуя срез. Мяч попал точно в фарватер, но срез мяча отбросил его по неровностям в покрытый листьями лес. Он никогда не найдет это.


Он снова быстро выровнялся и, пытаясь как можно быстрее похоронить воспоминание о катастрофическом срезе, нанес быстрый ответный удар, удар, которым нужно было закончить удар. На этот раз он не врезался в деревья; он ударил мячом прямо в них. Он побежал обратно к тележке для гольфа, которую делил с Кэти Хал, достал из сумки три мяча, подбежал обратно к мишени, сосредоточился на том, чтобы снова не толкать мяч вправо, и отбил его, крутанувшись вправо. Только его неспособность отбить мяч надежно удерживала его в игре.


"Ты лжешь на пять", - сказала Кэти и подошла к первой мишени. Она покачала бедрами. Она сделала тренировочный замах, затем отошла от мяча, глубоко вздохнула и сделала еще один тренировочный замах. Затем она окопалась, покачала клюшкой перед мячом и очень медленным замахом назад нанесла небольшой петляющий удар в сто двадцать ярдов вверх по фарватеру. Он остался на фарватере и набрал здоровые восемьдесят пять ярдов при броске вперед.


"Давай, давай. Давай. Ты собираешься ждать весь день на футболке?" заорал Деммет. "Что, черт возьми, ты на ней использовал?"


"Я справился с пятью деревянными".


"Ты использовал пять деревянных с проклятой мишени на лунке в четыреста тридцать пять ярдов?"


"Я буду играть в свою игру, Дэн".


На четыре удара позади, Деммет знал, что должен сделать что-то драматичное. Поскольку дорожка была ледяной, а мяч лежал высоко на кочке замерзшей травы, он объявил Кэти, что собирается использовать своего водителя, и почему она не посмотрела? Она посмотрела. Деммет сделал то же самое. Играя в драматический догоняющий гольф, Деммет ударил по мячу низко и прямо. Он приземлился с жесткой слюной на нем. Мяч отскочил и помчался к грину. Это было похоже на езду по льду. Машина не останавливалась, пока не проехала триста восемьдесят ярдов. Деммет победоносно посмотрел на Кэти Хал, ее лицо покраснело в холодный зимний день.


"Ну?" сказал он.


"Что ж, довольно неплохо", - сказала Кэти Хал, чей следующий выстрел пришелся в пятидесяти ярдах от грина. Она сделала свой третий выстрел. Деммет, находясь сбоку, попытался нанести удар с высокой подачи, но мячи для гольфа не кусаются на замороженной зелени. Мяч отскочил от грина. Ко второй подаче, даже с учетом гандикапа, он был готов. К третьей подаче он проиграл шесть ударов. К четвертой - семь. К пятой игре он отказался от первых девяти и предложил срезать путь к десятой лунке. Они были одни на поле для гольфа.


Когда они ехали на своем электромобиле по обсаженной деревьями тропинке, Кэти убрала его ногу с педали акселератора. Тележка остановилась.


"Дэн, ты знаешь, что тебе не победить меня".


"Посмотрим. Посмотрим. Пошли. Здесь холодно".


"Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это связать меня, но ты даже этого не собираешься делать". Она положила руку в перчатке на его брюки. "Теперь я кое-что хочу от тебя, Дэн, и я буду готов заплатить за это, хорошо? Я не хочу, чтобы ты оставался неоплаченным. Я ничего не хочу у тебя забирать. - Она поцеловала его в мочку уха. Оно покраснело от холода.


"Чего ты хочешь?" спросил он.


"Я хочу, чтобы ты убрал миссис Уилберфорс от меня".


"Хорошо. Я сделаю еще одно специальное предложение".


"Мы не можем. Мы уже сделали слишком много. И то, что она идет по пятам за своим сыном, может быть просто чересчур. У нас все идет хорошо. Мы не хотим все испортить." Ее голос был шелковисто-мягким. "Кроме того", - сказала она.


"Кроме чего?"


"Кроме того. Я хочу попробовать кое-что новое на миссис Уилберфорс".


"Например, что?"


"Ну, это особый наркотик".


"Отдай это ей сам. Положи это в ее сливовый сок".


"Я пытался, Дэн. Но я не могу подобраться к ней близко. Его нужно вводить в период сильного возбуждения, чтобы оно эффективно действовало в небольшой дозировке. Если кровь не течет по венам, это займет слишком много времени, и ее могут найти слишком скоро."


"Какого рода сильное возбуждение?" Спросил Деммет.


Кэти провела рукой по передней части его брюк.


"Такого рода сильное возбуждение", - сказала она.


"О, понятно. И вы хотите, чтобы я доставил это?"


"Да".


"Как я могу? Вы видели миссис Уилберфорс. Это все равно что трахнуть танк".


"Не думай о ней. Думай обо мне, пока делаешь это. Подумай об этом", - сказала Кэти Хал, расстегивая его ширинку и опуская голову, наклоняясь в гольф-каре, когда их разгоряченные тела посылали маленькие струйки влаги вверх, в протекающие сосны над ними.


Позже Деммет спросил Кэти, какой "специальный препарат" ему следует использовать.


"Это моя цена за сегодняшнюю победу, Дэн. Ты не спрашиваешь".


Он пожал плечами. На самом деле это не имело значения.


Той ночью он встретился с миссис Уилберфорс в ее номере в мотеле, чтобы снова обсудить операцию ее сына. Он попытался представить теплые губы Кэти Хал там, на поле для гольфа, но при мысли о Кэти и миссис Уилберфорс его вырвало в туалет. В ванной он вымыл лицо и достал из кармана специальное кольцо, которое дала ему Кэти. Он надел его на палец и повернулся к двери, за которой ждала миссис Уилберфорс.


Возможно, было бы проще просто сбросить ее со скалы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Вестибюль клиники Роблера был высотой в три этажа. На всех трех этажах стояла рождественская елка, массивная тридцатифутовая ель, украшенная разноцветными гирляндами и тонкими стеклянными шарами, а также украшенная красными фетровыми чулками с белыми надписями на них.


Это было первое, что увидели двое мужчин, вошедших в вестибюль через тяжелые вращающиеся двери. Они остановились сразу за дверями.


"Птахххх", - сплюнул старик, высохший крошечный азиат, который, несмотря на поздний декабрьский холод, был одет только в синюю мантию.


"Прекрати это, Чейн", - сказал мужчина рядом с ним. По-видимому, это был молодой человек, но его лицо скрывали почти черные солнцезащитные очки. Воротник его пальто был поднят до ушей, а нижняя часть лица была скрыта белым шелковым шарфом. Пожилой азиат держал его за правый локоть, как будто хотел поддержать.


"Пта-а-а-а," Чиун снова сплюнул. "Посмотри на это. У вас, жителей Запада, есть способ взять что угодно и превратить в мусор. Как дерево может быть уродливым? Легко. Отдай это белому мужчине для украшения ".


"Чиун", - сказал Римо приглушенным шелковым шарфом голосом. "Вон там находится стойка регистрации. Просто зарегистрируйся у нас. И помни, кто мы такие".


"Я бы с радостью отказался от своих знаний о наших личностях, если бы вместе с ними я мог избавиться от своих воспоминаний об этом чудовище".


Римо вздохнул. "Просто зарегистрируй нас". Он подошел к ряду кожаных диванов и сел в ожидании.


Охранник в форме сидел за столом, выполняя двойные обязанности секретаря в приемной и оператора коммутатора.


Он поднял глаза на пожилого азиата, стоявшего у высокого прилавка, его лицо было едва видно над его крышкой.


"Да?" сказал он.


"Счастливого Рождества", - сказал Чиун.


"Счастливого Рождества?"


"Да. Я думал, что привнесу праздничное настроение в твою жизнь. Тебе нравится эта елка?" спросил он, указывая через плечо, но не соизволив обернуться.


"У нас такое бывает каждый год", - сказал охранник.


"Это не ответ на совершенно хороший вопрос", - сказал Чиун. "Тебе нравится дерево?"


"Наверное, да", - пожал плечами охранник. "Я никогда по-настоящему на это не смотрю".


"Избавь себя от лишних хлопот. Не смотри на это".


"Вы имеете какое-то отношение к рождественским елкам?" спросил охранник.


"Нет", - сказал Чиун. "Я доктор Парк. Палата готова для моего пациента, мистера Уильямса. Что это за палата?"


"О, да", - сказал охранник, выпрямляясь на своем деревянном табурете с высокой спинкой и ножками. "Вы находитесь в новом крыле. Номер 515". В его голосе прозвучало новое уважение — хотя он понятия не имел, кто такой мистер Уильямс или кто этот пожилой мужчина перед ним, его предупредили прямо из кабинета помощника администратора, что к нему придет очень важный пациент по имени Уильямс, и он должен проявить всю вежливость. И это означало всю вежливость.


"Как нам это найти?" Спросил Чиун.


"Я отведу вас туда". Охранник поднялся на ноги


"В этом нет необходимости. Просто укажи".


"Вон тот коридор. Идите по нему до конца. Это новое крыло. Поднимитесь на лифте до пятого".


"Спасибо", - сказал Чиун.


"Доктор?" сказал охранник, все еще стоя.


Чиун кивнул, показывая, что он слушает.


"Тебе не холодно?"


"Холодный?"


"В одном этом халате?"


"Почему мне должно быть холодно? Ваша печь сломана?"


"Я имею в виду на улице. Всего пятнадцать часов на улице".


"Шестнадцать", - сказал Чиун.


"То же самое", - сказал охранник. "Тебе не было холодно?"


"Мне никогда не бывает холодно, когда на улице шестнадцать. Запомни. Не смотри на это дерево".


Он отошел от охранника, который почесал в затылке, посмотрел на дерево, затем снова почесал в затылке.


"Как у нас все прошло?" Спросил Римо, когда Чиун встал перед ним.


"Отлично. Мы в номере 515. Но мы должны быть осторожны, чтобы не простудиться. Я думаю, у них сломана печь ".


"Здесь, кажется, достаточно тепло", - сказал Римо.


"Я знаю. Но снаружи всего шестнадцать".


"Мне казалось, что мне пятнадцать, Папочка".


"Почему бы тебе не поговорить с охранником? Ты можешь сравнить заметки по своим любимым предметам: уродливые деревья и неправильные показания температуры".


"Отведите меня в мою палату", - сказал Римо. "Я болен, и мне нездоровится, и я бы предпочел лечь спать".


"Это что, шутка?"


"Отведи меня в мою комнату".


В знак признания того, что это стоило 275 долларов в день, номер Римо был светлым и жизнерадостным, с окнами вдоль двух стен просторной гостиной и мягкими приглушенными лампами в единственной спальне. Вместо обычного рвотно-зеленого цвета, который можно найти на стенах больницы, комнаты были оклеены обоями со светлым солнечно-желтым цветочным рисунком.


Номер был также украшен маленькой пластиковой рождественской елкой на винном шкафу из орехового дерева и двумя нарядными блондинками-медсестрами.


"Мистер Уильямс", - сказал один из них, когда Римо вошел в комнату. "Я мисс Бейнс, а это мисс Маршалл. Мы здесь для того, чтобы сделать ваше пребывание приятным".


Римо начал что-то говорить, но Чиун резко обогнал его, повелительно махнул закутанной в мантию рукой в сторону двери и сказал: "Убирайся".


"Уходите?" Спросила мисс Бейнс.


"Я доктор Парк. Если вы нам понадобитесь, мы вам позвоним".


Медсестра неловко улыбнулась, но они с мисс Маршалл вышли из палаты.


"Тебе не обязательно было так командовать", - сказал Римо после того, как они ушли.


"Насколько я понимаю, именно так действуют врачи", - сказал Чиун. Он огляделся. "Что вы думаете об этой комнате?"


"Лучше, чем в некоторых мотелях, в которых мы бывали".


"Одна вещь нарушает его симметрию".


Римо вопросительно поднял бровь.


"Это", - сказал Чиун. Он достал маленькую пластиковую рождественскую елку из шкафчика из орехового дерева. Держа его на расстоянии вытянутой руки, как бы для того, чтобы убедиться, что оно не заразит его неподобающей близостью, он отнес его к шкафу, бросил внутрь и плотно закрыл дверцу.


"Вот так. Так-то лучше".


"Тебе не следовало этого делать, Чиун. Ты мог бы сделать ремонт теннисными мячиками".


"Отремонтировал его, чтобы ты мог снова отказать мне в обещанном подарке?"


"Обещал, Папочка?" - спросил Римо, который не мог припомнить, чтобы подобное обещание касалось рабства Барбры Стрейзанд.


"В глазах справедливого человека то, что должно быть сделано, - это обещание миру и самому себе. Это отличает справедливых людей от бледных кусочков свиных ушей".


"Верно, Чиун, верно, верно, верно". Римо попытался сменить тему. "Тебе ясен наш план?"


"Да, мне ясен план, но мне оскорбительно называть его "нашим" планом. Это ваш план. Вы мистер Уильямс, человек с большим состоянием. Я ваш врач. Мы попытаемся найти что-нибудь подозрительное в больнице. Вы сообщите людям, что у вас проблемы с налогами, и надейтесь, что кто-нибудь обратится к вам ".


"У тебя все получится".


"Я рад, что вы поделились со мной своей мудростью".


"Ты знаешь, почему мы делаем это таким образом, не так ли. Чиун?"


"Да. Потому что ты глуп".


"Нет. Потому что на этот раз мы будем умнее. В Скрэнтоне я все делал по-твоему. Я перескочил черту и достиг вершины. Это было прекрасно. За исключением того, что парень, которого я должен был защищать, был убит. Я устранил семь или восемь или что-то около того человек, и это не принесло ни капли пользы ".


"Это был мой путь?" Спросил Чиун. "Разгуливать, как пьяный солдат, желая людям "Веселого поросячьего пира" и усеивая местность трупами?" Нет. Мой способ - устранить человека, который создает проблемы. Играйте в игры со столькими людьми, сколько хотите, но если вы не найдете нужного человека, вы ничего не добьетесь. Не обвиняйте меня в своей неспособности правильно определить цель. В конце концов, я всего лишь бедный слуга, которому не позволено знать ваши с доктором Смитом секреты."


"Что ж, на этот раз мы собираемся выяснить, кто несет ответственность, прежде чем отправимся кого-нибудь шлепать".


"И для этого нам необходимо играть в актерские игры врача и пациента?"


"Конечно, Чиун. В этом-то и прелесть. С нашими деньгами мы сможем бесплатно пользоваться больницей. Никто не помешает тому, кто отправил двадцать пять тысяч долларов наличными вперед".


"Это большие деньги?"


"Очень много, - сказал Римо, - даже для больницы. Это может продлиться до двух недель, если у вас не будет Синего Креста и синего Щита".


"Я оставляю за собой право судить о вашем плане".


"Это сработает как заклинание", - сказал Римо. "Больше никакого насилия".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Доктор Дэниел Деммет вошел в кабинет, небрежно бросил золотое кольцо на стол, налил себе стакан водки из барной стойки, затем сел в мягкое кожаное кресло, угрюмо уставившись на водку, прежде чем поднести его к губам и залпом выпить половину.


"Немного рановато для тебя, не так ли?" - сказала Кэти Хал, сидя по другую сторону большого стола со стеклянной столешницей в своем кабинете.


"Здесь хорошо в любое время суток". В голосе Деммета слышались слезы, жалобный скулеж.


"Но не для врача", - сказала она.


"Для такого врача, каким я являюсь, это вполне приемлемо", - сказал он.


"Это то, что тебя беспокоит?"


"Да. Если хочешь знать, я начинаю уставать от всего этого".


"Ты просто расстроен, потому что миссис Уилберфорс тебя не завела". Кэти Хал улыбнулась.


"Да", - сказал он. "Возможно, это часть всего этого. Что вообще было за дело с кольцом?"


"Просто исследование", - сказала Кэти Хал. "Я пробую кое-что новое. Тебе не о чем беспокоиться".


"Она умрет?" Спросил Деммет. Он допил остатки своей водки.


"Конечно", - сказала Кэти Хал. "Мы же не могли оставить ее в живых, не так ли? Не тогда, когда она бегала повсюду и болтала без умолку о том, как мы поступили с ее милым маленьким сыном".


"Ну, мне это больше не нравится".


"Может быть, и нет. Но вашим букмекерам это нравится, потому что ваши счета оплачены. Вашему банковскому счету это нравится, потому что впервые за долгое время он пополняется регулярно. И мне это нравится, потому что… потому что мне это нравится ".


"Выпьешь со мной?" Спросил Деммет, слегка помахивая бокалом.


"Как насчет того, чтобы сделать перерыв? Тебе сегодня днем в операционной, не так ли?"


"Да", - мрачно сказал он. "Но сегодня я могу прийти таким пьяным, каким захочу. Мне не нужно никого убивать. Поддерживать жизнь людей я могу как пьяным, так и трезвым. Но убивать людей, для этого подойдет только трезвый ".


"Не сентиментальничай со мной. Сегодня у меня нет времени держать тебя за руку".


"Нет?"


"Нет. В клинике Роблера зарегистрировался очень важный человек".


"Давайте убьем его прямо сейчас. Прежде чем у него появится шанс пожаловаться на еду".


"Это тот, кого мы хотим оставить в живых".


"Что отличает его от других?"


"Пока никто не знает", - сказала Кэти Хал. "Он путешествует под именем Уильямс. Он привел своего врача и заплатил двадцать пять тысяч долларов наличными авансом за пользование больничными помещениями."


"Уильямс? Я не знаю никаких знаменитых Уильямсов".


"Очевидно, это не его настоящее имя. Но я выясню, кто он на самом деле. Вполне может быть, что он захочет пожертвовать Роблеру немного денег в случае его внезапной кончины".


"Что ж, пока вы не решите его прикончить, он меня не касается. И даже тогда, возможно, это не так".


"Что это значит?" Требовательно спросила Кэти Хал.


"Мне это дерьмо больше не нравится. Их просто слишком много. А миссис Уилберфорс была уродливым старым быком, но она ни к чему не имела отношения. Не совсем".


"Она была угрозой. Способ справиться с угрозами - это устранить их".


"Это тоже способ справиться с жаждой. Ты не собираешься выпить со мной?" Спросил Деммет.


"Нет", - сказала Кэти Хал. Она улыбнулась, но в движении ее губ не было юмора. Улыбка была стальной, точной, как микрометр, и совершенно лишенной теплоты.


"Ну, я полагаю, это сделает кто-нибудь другой", - сердито сказал Деммет. Он сердито вышел из кабинета.


Кэти Хал смотрела, как за ним закрывается дверь, затем посмотрела на стакан на своем столе и на золотое кольцо.


Доктор Дэниел Деммет, возможно, струсил. Это сделало бы его одновременно опасным и — если эксперимент с миссис Уилберфорс сработал так же хорошо, как и с Энтони Стейсом, — расходуемым.


Она положила золотое кольцо в сумочку, пока у нее не появилась возможность снова наполнить ее.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Миссис Уилберфорс была найдена там, где ее оставил доктор Деммет, на кровати в своем номере мотеля.


Он забрал ее рано утром. Прошло так много времени с тех пор, как у нее был мужчина. Это было так давно. Она издевалась над мужчинами и запугивала их, а когда вокруг не было настоящих мужчин, она использовала своего сына как суррогатного мужчину, пытаясь сломить его дух, волю и тело. Но затем, когда Деммет просто взял и занялся с ней любовью, не заботясь о ее чувствах, почти так, как будто его мыслей там не было, она поняла, что все это время хотела, чтобы мужчина восстал против нее и овладел ею.


Деммет так и сделал и оставил ее в постели, думая о том, каким приятным был секс, и о том, как невероятно, что милый доктор Деммет мог быть частью сокрытия смерти Натана Дэвида. Он рассказал ей, как сильно пытался спасти его, но ничего не мог поделать.


Она подумала об этом как раз перед тем, как закрыть глаза и попытаться заснуть. Но сон не приходил. Сначала была боль в левом виске, затем боль в правом виске, а затем непрерывная пульсирующая боль, из-за которой казалось, что внутри ее головы что-то колотится, пытаясь вырваться наружу.


Она встала и направилась в ванную маленького номера мотеля, где достала из своей личной аптечки маленькую бутылочку аспирина. Она проглотила две из них. Когда она запрокинула голову, чтобы глотнуть воды из маленького бумажного стаканчика, ее глаза заметили свое отражение в зеркале аптечки.


Она посмотрела на себя, затем наклонилась вперед, чтобы внимательно изучить свое лицо. Предполагалось, что секс омолаживает людей, думала она. Излучает счастье. Но на ее лице не было никакого сияния. В уголках ее глаз появились морщинки и тяжелые мешки под ними. А в начале дня не было ни морщин, ни мешков. Головная боль, решила она, была сильнее, чем она думала. Должно быть, это действительно был настоящий хаос в ее организме, если так поступить с ее лицом. Она надеялась, что головная боль была всего лишь головной болью, а не первым симптомом какой бы ужасной болезни ни подхватил Натан Дэвид. Пневмония. Это было бы ужасно. Хотя, конечно, у нее был бы этот милый доктор Деммет, который ухаживал бы за ней, возвращая ей здоровье.


Она вернулась в постель, стараясь не думать о своей головной боли, но было пять утра, прежде чем она, наконец, заснула.


Она проспала дольше обычного времени пробуждения в 6:45. Горничная вошла в палату в 9:30, увидела ее в постели и снова выскользнула. Когда горничная вернулась в 12:30, она по-прежнему не увидела на двери таблички "Не беспокоить", вошла и увидела, что миссис Уилберфорс все еще спит в кровати. На этот раз она заподозрила неладное и тихонько позвала, пытаясь разбудить ее. Но с кровати не последовало ответа.


Горничная позвонила менеджеру, который накануне проверял миссис Уилберфорс.


"Что это?" - спросил менеджер, когда он наконец добрался до комнаты. "Я надеюсь, это важно".


"Эта женщина не просыпается", - сказала горничная. "Я думаю, она больна".


Управляющий остановился в дверях. "Давайте посмотрим", - сказал он. "О да, это миссис Уилберфорс. Она зарегистрировалась вчера". Он нерешительно остановился в открытом дверном проеме палаты. "Миссис Уилберфорс", - позвал он. "Миссис Уилберфорс". Под одеялом не было никакого движения.


"Миссис Уилберфорс", - позвал он снова, на этот раз громко.


"Она не отвечает", - сказала горничная. "Я думаю, она больна".


"Ну, лучше бы она заболела, иначе у твоей задницы будут настоящие неприятности", - прошипел менеджер, который перенял эту манеру разговаривать с молодой горничной-пуэрториканкой после того, как девушка совершила непростительный грех, отказавшись провести с ним день в одном из пустых номеров мотеля, и, что еще хуже, пригрозил рассказать все его жене, если он будет настаивать на своих расспросах.


Менеджер сглотнул один раз. Вторжение в женские спальни было не из тех вещей, которые менеджеры делали с радостью. "Держи свой твифт прямо здесь", - прошептал он девушке, убедившись, что у него есть свидетель его проникновения. Он бесцеремонно прошел мимо девушки и обошел край кровати.


Он начал выкрикивать имя миссис Уилберфорс в адрес формы, спрятанной под одеялом. Ответа по-прежнему не было. Он осторожно схватился за кусок одеяла, который, как он думал, скрывал руку. Он слегка покачнулся.


"Миссис Уилберфорс".


Из-под одеяла донесся слабый стон. Управляющий осторожно стянул покрывало с лица человека под одеялом. Он помолчал, вглядываясь в лицо, затем резко отпрянул.


"Это не миссис Уилберфорс", - взволнованно сказал он.


"Это не так?" - спросила девушка, входя в комнату.


"Нет. Подойди, посмотри", - сказал он, махнув девушке рукой вперед. Она подошла ближе, сначала нерешительно, затем смелее. Она обошла заведующую сбоку и посмотрела вниз на лицо фигуры на кровати. У нее непроизвольно вырвался вздох.


Лицо, которое лежало там, было уродливым, как грех, старым, как время. Кожа была высохшей и коричневой с глубокими потрескавшимися морщинами глубокой старости. Волосы были седыми, и изредка на щеках и подбородке торчали длинные волоски — длинные белые жесткие волоски, такие выращивают ведьмы.


"Миссис Уилберфорс - гораздо более молодая женщина", - сказал менеджер. "Я сам зарегистрировал ее вчера. Это не она".


Голова на подушке слегка шевельнулась. Мышцы век, казалось, дрогнули, а затем медленно, как будто ожидая прихода смерти и дарования ей отсрочки, слезящиеся глаза открылись и безучастно посмотрели на мужчину и женщину у кровати.


Губы слегка шевельнулись, но не было слышно ни звука. Они снова шевельнулись, мышцы в уголках рта спазматически дернулись, а затем рот открылся, и оттуда просочилось усталое царапанье:


"Я миссис Уилберфорс".


Чиун смотрел телевизор, а Римо лежал на диване, практикуясь в медитации, когда зазвонил телефон, стоявший рядом с зеленым бархатным диваном.


"Это Смит", - произнес голос, полный лимонов и горечи. "Я только что узнал, что миссис Уилберфорс… Полагаю, вы с ней встречались… доставлена в клинику Роблера".


"Что с ней не так?"


"Я не знаю. Ее нашли больной в ее номере мотеля за городом около часа назад. Вы, конечно, понимаете связь?"


"Сначала ее сын, потом она. Почему, я не знаю".


"Попробуй выяснить".


"Есть что-нибудь новое в других местах? Что-нибудь появилось в связи с расследованиями Налогового управления?"


"Ничего, о чем мы знаем. Над чем бы Уилберфорс ни работал, это было в основном в его голове. Мы, вероятно, никогда не узнаем. Оставайтесь на связи. Кстати, эта линия защищена. Мы поручили нашим собственным людям проверить это."


Римо медленно вернул трубку на место, затем спрыгнул с дивана. Он посмотрел на спину Чиуна, который, казалось, был в трансе, зацикленный на изображениях на экране телевизора. Не было необходимости беспокоить его, особенно потому, что у него не было ни малейшего шанса побеспокоить его. Чиун не ушел бы со съемочной площадки, пока не закончатся его выступления. Комнату могли разбомбить, затопить или поджечь. Когда дым рассеется, вода спадет и обломки осядут, Чиун все еще будет там, в полном восторге, наблюдая, как доктор Лэнс Равенел с мудростью и добротой решает мировые проблемы.


На Римо была коричневая футболка, коричневые брюки двойной вязки и кожаные слипоны на резиновой подошве, изготовленные вручную в Италии.


"Ну, я ухожу, Чиун", - громко сказал он.


Ответа не было.


"Я могу никогда не вернуться. Это моя самая опасная миссия", - сказал Римо.


Тишина.


"И все же это гораздо, гораздо лучшая вещь, которую я делаю, чем когда-либо", - сказал Римо.


"Почти все, что угодно", - выплюнул Чиун в ответ, а затем снова замолчал, оставив в комнате только голос телевизора.


"Чиун, ты дерьмо", - заорал Римо.


Но ответа снова не последовало, и Римо надел темные очки, которые ему не очень нравилось носить и ношение которых приводило Чиуна в бешенство.


Римо купил их, когда однажды поздно вечером бродил по улицам Сан-Франциско с Чиуном. Сан-Франциско был одним из их любимых городов, потому что его космополитичная полиглотская натура не нашла ничего необычного в том, что восьмидесятилетний азиат в церемониальных одеждах идет по улице с суровым худощавым американцем, и до тех пор, пока Римо держал Чиуна подальше от Чайнатауна, к ним в Сан-Франциско никто не приставал.


В этот день они забрели на Юнион-сквер, и Чиун настоял на том, чтобы зайти в тамошний большой универмаг.


Римо пошел посмотреть клюшки для гольфа. Когда он вернулся, то обнаружил Чиуна в углу первого этажа магазина, наблюдающего, как окулист надевает женщине очки.


Чиун громко кудахтал. Окулист и женщина то и дело оборачивались, чтобы посмотреть на него, и Чиун смотрел в ответ.


"Что ты делаешь, папочка?" - Спросил Римо.


"Смотреть, как этот мужчина портит глаза той женщине".


"Ш-ш-ш", - сказал Римо. "Кто-нибудь тебя услышит".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Подумай, сколько глаз я могу спасти, если все будут только слушать".


"Чиун. Некоторым людям нужны очки".


"Неправильно. Никому не нужны очки, чтобы видеть".


"Конечно, знают. Ты видел эти забавные маленькие глазные диаграммы, которые все начинаются с буквы "Е". Некоторые люди не могут прочесть буквы ".


"Ахах, но они не пишут слова по буквам", - торжествующе сказал Чиун. "Кому захочется читать эти буквы?"


"Дело не в этом. Некоторые люди просто даже не могут разглядеть, что это за буквы".


"Это потому, что их глазные мышцы работают неправильно. Мышцы нетренированы. И все же, вместо того, чтобы тренировать мышцы для правильной работы, что делают люди? Они идут к так называемому врачу, который помещает эти осколки стекла перед их глазами. Это гарантирует, что у человека никогда не будет шанса натренировать глазные мышцы для правильной работы. Этот человек совершает ужасную вещь ".


"Некоторые люди не могут контролировать свои глазные мышцы", - сказал Римо в мягком протесте.


"Это верно", - согласился Чиун. "Большинство из них - американцы. Эта страна - выгребная яма лени. Мы были во многих местах, но только в этом месте вы видите, что почти все носят очки. Вам нужны еще какие-нибудь доказательства лени?"


"Это неправда, Чиун. Одна из причин, по которой у многих людей в этой стране возникают проблемы со зрением, - это просмотр телевизора ".


У Чиуна отвисла челюсть от изумления. "Ты лжешь", - сказал он.


"Нет, это правда. От слишком большого количества телевизора болят глаза".


"О", - простонал Чиун. "О, позор. Ты хочешь сказать, что эти прекрасные драмы могут повредить моим глазам?"


"Ну, может быть, не твое. Но большинства людей".


"О, какой позор. Сказать такое только для того, чтобы задеть мои чувства". Он вопросительно посмотрел на Римо.


Римо покачал головой. "Правду, папочка".


Чиун на мгновение замолчал, обдумывая весь ужас происходящего, затем хитро улыбнулся и поднял вверх указательный палец с длинным ногтем. "Аааа, - сказал он, - даже предположим, что то, что вы говорите, правда. Подумайте о том, сколько пользы эти прекрасные драмы приносят для души и сердца".


Римо вздохнул. "Это правда, Папочка. Они прекрасны. Они обогащают жизнь каждого, слепого или зрячего. Я бы предпочел, чтобы вся страна ослепла, чем допустить, чтобы великолепие этих шоу сократилось хотя бы на одну минуту ".


"Для тебя еще есть надежда, Римо", - сказал Чиун. "Но не для него", - сказал он, указывая на окулиста. "Он должен сказать этим людям, чтобы они упражняли глазные мышцы, а не заматывали их стеклянной повязкой, которая мешает им когда-либо правильно пользоваться глазами".


"Что это за шум?" - раздался женский голос. Он принадлежал молодой блондинке со скандинавским акцентом, которая вышла из задней комнаты оптического отдела.


Чтобы успокоить ее, Римо купил пару почти черных солнцезащитных очков, хотя ему и не нравилось их носить. Чиун был, конечно, прав. Оставленный в покое, тренированный глазной мускул был более чем способен заслонять свет, впускать его, фокусироваться, видеть. Солнцезащитные очки были просто еще одним костылем для мускулистого калеки.


Примеряя разные оправы, Чиун потребовал от женщины, чтобы она попыталась найти ему очки без стекол, а с деревянными линзами. "Поскольку он настаивает на том, чтобы испортить свое зрение, мы должны, по крайней мере, защитить его от летящего стекла".


Римо остановился на самых темных линзах, которые смог найти. Он сунул очки в карман и не надевал их до поступления в клинику Роблера, когда они стали частью его маскировки миллиардера.


Римо услышал, как зазвучала органная музыка, означающая рекламный ролик, и Чиун, обернувшись, увидел Римо в его темных очках.


"Это очень хорошо", - сказал Чиун. "Вы приходите в эту больницу в поисках чего-то, и первое, что вы делаете, это прикрываете глаза, чтобы ничего не видеть. Истинно американский подход к проблеме". Он снова повернулся к телевизору, ставя Римо на более низкую ступеньку в интересующей его лестнице, чем леди-сантехник с лошадиным лицом, продающая мыло.


Римо ткнул Чиуна пальцем в спину и вышел в коридор.


Стены и полы из кремово-коричневого мрамора казались холодными, но Римо прикоснулся к стене и обнаружил, что она теплая. Последнее новшество в области отопления. Стены с подогревом. Очевидно, что клиника Роблер не беспокоилась о том, откуда поступят ее следующие деньги.


Через три двери от своей комнаты он увидел шкаф и проскользнул внутрь. На верхней полке он нашел то, что хотел; когда он вышел несколько мгновений спустя, на нем был белый медицинский халат в полный рост.


В темных очках и халате он был похож на похмельного плейбоя, что, по мнению Римо, характеризовало большинство врачей, которых он когда-либо знал.


Он спустился на четвертый этаж по лестнице и грубо прервал медсестру, разговаривавшую по телефону за столом. "Где находится отделение неотложной помощи?"


"Первый этаж, доктор", - ответила она. "Вон тот лифт".


"Ваш воротничок немного потерся, сестра", - сказал Римо. "Лучше поосторожнее с этим".


"Да, сэр, доктор", - сказала она и, озадаченная, смотрела, как он уходит. Ей стало интересно, кто он такой.


Римо решил дойти до отделения неотложной помощи пешком и был поражен, когда пробирался по больничным коридорам в оперативный центр больницы. Его никто не остановил; никто не поинтересовался, кто он такой. Он мог бы согласиться с этим, если бы было очевидно, что люди думали, что он врач, и просили его делать докторские вещи. Но никто этого не сделал. Он заглядывал в разные смотровые комнаты в поисках миссис Уилберфорс, но никто не попросил у него совета или помощи.


Он испытывал физическое одобрение в том смысле, что его присутствие терпели, но у него не было профессионального признания, поскольку никто не обращался к нему за помощью. Он не знал, хорошо это или плохо, но решил, что это оскорбительно и вызвано отсутствием у него стетоскопа. Проходя мимо врача в коридоре, он стащил стетоскоп с шеи мужчины, пальцем сняв его с воротника. Доктор продолжал идти вперед, не обращая внимания на свою потерю, и Римо надел стетоскоп себе на шею.


Стетоскоп творил чудеса. Не успел он пройти и пятидесяти футов, как у Римо попросили совета по трем отдельным случаям.


Он просунул голову в одну комнату, из ушей у него свисал стетоскоп, и его спросили его мнение о пациенте, страдающем от перелома ноги. Он прописал аспирин и длительный постельный режим. Он назвал другого пациента мошенником, занимающим больничное пространство, в котором нуждались действительно больные люди. В третьей палате у него впервые появился шанс воспользоваться стетоскопом. Он был поражен тем, что через него действительно можно было что-то слышать.


На смотровом столе лежала толстая женщина, которую осматривал молодой человек в белом халате, очевидно, интерн. Он с надеждой поднял глаза, когда вошел Римо.


Римо приложил стетоскоп к животу женщины и разразился смехом. "Послушайте это урчание", - сказал он. "Ух ты, какой грохот. Похоже на приготовление горохового супа".


"Что вы думаете, доктор?" - спросил интерн.


"Я бы сказал, что две столовые ложки Пепто Бисмола каждые три часа должны подействовать. А вам, леди, лучше покончить с пивом".


Интерн придвинулся ближе к Римо и прошептал ему на ухо: "Но она жалуется на головные боли".


Римо официозно кивнул. "Верно", - сказал он. "Это от пива. Это дрожжи в пиве. Он взрывается внутри тела, и газ создает давление в полости черепа. Я помню, как брат Теодор объяснял это на последней медицинской лекции, на которую я ходил. Понаблюдайте за этими дрожжами. А вы, леди, кончайте с пивом ".


"Ну, я никогда..." - сказала женщина в спину Римо.


Он остановился у двери, обернулся, улыбнулся и сказал: "О счете тоже не беспокойся. Просто пришли его мне".


Затем он вышел в коридор, двигаясь по нему, надеясь, что кто-нибудь еще попробует его стетоскоп.


В конце коридора была пара тяжелых металлических распашных дверей с большими стеклянными панелями из проволочной сетки. Римо заглянул через панели, затем толкнул дверь. Он понял, что находится в комплексе отделений неотложной помощи.


Там было четыре комнаты; все, кроме одной, были пусты. В этой комнате он нашел миссис Уилберфорс. Войдя в дверь, он нашел в кармане халата маску для лица и надел ее.


На столе неотложной помощи лежала фигура, частично прикрытая сверкающими белыми простынями, а вокруг нее суетилась команда мужчин и женщин, врачей и медсестер, все были заняты. Две медсестры массировали ноги пациента. Врач и медсестра ритмично давили на область грудной клетки, делая что-то вроде коллективного искусственного дыхания.


Взгляд Римо был прикован к другому врачу, который стоял рядом с пациентом, набирая жидкость в шприц, возможно, для инъекции в сердце, которая должна была превратить его в адреналин.


Этот доктор не выглядел счастливым, подумал Римо. Он посмотрел на руки мужчины, держащие шприц и маленькую ампулу с адреналином, увидел, как они дрожат, и понял, в чем дело — доктор был пьян.


Римо вошел в комнату, тихо насвистывая, свист превратился в шипение воздуха через его маску.


Несколько голов повернулись в его сторону.


"Привет, ребята", - сказал он. "Просто продолжайте делать то, что делаете. Если я замечу что-нибудь не так, я дам вам знать".


Он ободряюще поднял свой стетоскоп. Лица снова повернулись к пациенту.


Римо небрежно подошел к пациенту сбоку. Это была женщина, но женщина в возрасте, как Римо мог видеть по мельканию ее лица, когда молодая медсестра время от времени снимала кислородную маску с ее носа и рта. Римо вспомнил визит к миссис Уилберфорс в Скрэнтоне, большую, пышущую здоровьем боевую секиру, которую он шлепнул по заднице. Затем он посмотрел вниз на сморщенную старую женщину, лежащую в кровати.


Черт возьми, подумал он. Где миссис Уилберфорс?


Он повернулся, чтобы уйти, но в этот момент его взгляд упал на табличку с именем, помеченную магией, в изголовье кровати. "Уилберфорс", - гласила надпись.


Он снова посмотрел на лицо женщины. Как это могло быть? Но глаза… крючковатый нос ... это могло быть… это могло быть. Он посмотрел еще раз, пристально. Это было. Но как? Несколько дней назад она выглядела как член преторианской гвардии, но теперь она была маленькой и слабой, немощной и старой.


Как это могло быть?


Он снова посмотрел на врача, который, все еще дрожа, закончил наполнять шприц. За спиной пациента беспорядочно прыгал экран электрокардиограммы. Искусственное дыхание продолжалось; массаж конечностей продолжался.


В палату вошел еще один человек. Как и врач со шприцем, на ней не было больничного халата. На ней был облегающий желтый свитер и короткая белая юбка, открывавшая длинные полные ноги.


Она вошла в палату властно, как будто больница принадлежала ей. Медсестра заметила движение у двери и подняла глаза, как будто собираясь сделать посетителю выговор, но когда она увидела, кто это был, она вернулась к массажу правой ноги.


Рыжеволосая красотка подошла и встала рядом с мужчиной со шприцем.


"Как дела, доктор Деммет?" спросила она.


"Серьезный случай, мисс Хал", - ответил он. Его голос был дрожащим, надтреснутым.


"О?"


"Общее расстройство функций организма. Прогрессирующий маразм".


"Ты можешь спасти ее?"


"Я не знаю", - сказал доктор.


"Попытайтесь", - сказала женщина. Ее глаза встретились с глазами доктора. "Попытайтесь", - повторила она. Это было почти как вызов, подумал Римо.


"Я собираюсь", - сказал доктор.


"Ты сделаешь это. Ты сделаешь это".


Доктор наклонился вперед, ввел шприц женщине между ребер и ввел порцию адреналина прямо в сердце.


Женщина в желтом свитере некоторое время отрешенно наблюдала за происходящим, затем оглядела комнату. Ее взгляд остановился на Римо, стоявшем позади толпы врачей и медсестер. Он понял, как неуместно он, должно быть, выглядит в своих черных очках.


Женщина подошла к нему.


"Кто бы вы могли быть?" - спросила она.


Римо решил, что он будет эксцентричным.


"Уильямс - мое имя, болезнь - моя игра".


"Уильямс? Вы тот самый мистер Уильямс?"


Римо кивнул. Он видел, что женщина была впечатлена. Ее прекрасные, умные глаза загорелись, как будто подсвеченные изнутри.


"Но почему ты здесь?" спросила она.


"Мне нравятся больницы. Я всегда хотел быть врачом. Каждую среду я играю в гольф. У меня есть собственный стетоскоп. Я хотел быть здесь. Я бы не пропустил это ".


Кэти Хал кивнула. "Я Кэти Хал, помощник администратора. Я хотела спросить у вас, не нужно ли вам чего-нибудь".


Римо покачал головой. "Нет. Прекрасно провожу время прямо здесь, наблюдая, как эти замечательные люди работают над бедной старой леди. Забавно. Я слышал, она не так стара, как кажется ".


"Так мне сказали", - сказала Кэти Хал.


"Необычный случай", - сказал Римо.


Кэти Хал кивнула.


"Что-то вроде мгновенного старения", - сказал Римо. "Никогда раньше не слышал ни о чем подобном".


"Я понимаю, что иногда такое случается. Это может быть вызвано потрясением нервной системы. Я понимаю, что эта женщина недавно потеряла сына, с которым была очень близка ".


Римо не ответил. Он наблюдал за доктором, стоявшим у кровати. Как его звали ... доктор Деммет? Он колотил кулаком в грудь женщины. Электрокардиограмма теперь плавно сигналила, переходя в холмы, пологие долины. Деммет стучал изо всех сил. "Живи, черт возьми, живи", - кричал он.


"Мммм", - сказал Римо. "Да, шок. Ее сын, Нейтан. Они были очень близки". Наблюдая за доктором, он не заметил блеска в глазах Кэти Хал, когда тот упомянул имя "Натан". Никто ничего не говорил о Натане. Она внезапно поняла, что мистер Уильямс был не просто эксцентричным миллиардером; он был чем-то большим. И опасным.


Деммет сжал кулаки и в отчаянии потряс ими перед собственным лицом. "Хорошо", - сказал он тяжелым и угрюмым голосом. "Ты можешь остановиться сейчас. Она ушла ".


Он посмотрел туда, где стояли Римо и Кэти Хал.


"Я не смог спасти ее", - сказал он Кэти Хал через мертвое тело миссис Уилберфорс.


"Это ужасный позор, доктор Деммет", - сказала Кэти Хал, и Римо показалось, что он уловил сарказм. "Вне досягаемости вашего медицинского мастерства, без сомнения".


Деммет посмотрел на нее, затем вниз, на пациентку, и пока Римо наблюдал, гнев из-за ее смерти, казалось, исчез с его лица и сменился чем-то похожим на облегчение. Он помедлил мгновение, затем повернулся и вышел из отделения неотложной помощи. Это было странно, подумал Римо. За доктором Демметом следовало бы немного понаблюдать.


"Кажется, он очень тяжело это воспринимает", - сказал Римо Кэти Хал в разговоре.


"Да", - сказала она. "Некоторые врачи принимают личное участие. Это усложняет им жизнь". Она помолчала, затем бодро спросила: "А у вас, мистер Уильямс, все было в порядке?"


"Отлично", - сказал Римо.


"Медицинское обслуживание в порядке?"


"Я не знаю. Я привела своего собственного врача. Он никому другому не позволит ко мне прикасаться".


"Планируешь пробыть здесь долго?" спросила она.


Кем она себя назвала? Помощником администратора? Этого может хватить. Возможно, она как раз тот человек, который распустит слух, который Римо хотел распространить по больнице.


Он заговорщически наклонился к ней. "Не слишком долго. Просто пока какие-нибудь умники из Налоговой службы не отстанут от меня".


"О, понятно. Проблемы с налогами".


"Проклятие класса миллиардеров", - сказал Римо.


"Что ж, будем надеяться, что они разрешатся сами собой".


"Да, будем надеяться".


"Я живу в больнице, мистер Уильямс. Коммутатор всегда может связаться со мной. Если вам что-нибудь понадобится ... совсем ничего, или если я могу помочь, не стесняйтесь звонить мне в любое время. Днем или ночью. Она посмотрела на Римо взглядом, в котором было столько электричества.


К тому времени, как он вернулся в свою палату, Римо чувствовал себя довольно хорошо. В больнице всего несколько часов, а у него уже был подозреваемый в лице этого доктора Деммета. И он уже пустил слух, что у него проблемы с налогами и, возможно, он был бы признателен за некоторую помощь в их устранении. Это могло бы продвинуть предложение. В общем, хорошего рабочего дня. Сплошная голова и никаких мускулов. Больше никаких Скрэнтонов. Он бы нашел свой путь в этом деле. Да, он бы нашел. И когда он закончит и аккуратно распутает дело, без крови и убийств, почему Смит будет в восторге, и даже Чиун вынужден будет признать, что Римо может кое-что выяснить.


Да, действительно.


По мнению Римо, задуманный план был так же хорош, как и совершенное действие. Он уже ощутил сияние победы. Он помедлил у своей больничной палаты, затем толкнул дверь и прыгнул в палату, его белый халат развевался вокруг него, стетоскоп хлопал у груди.


"Да-дааааа", - протрубил он.


"Что это за да-да-а-а?" - спросил Чиун, который теперь сидел у окна, глядя на отвратительный центр Балтимора в нескольких милях отсюда.


"Это называется триумфальным вступлением", - сказал Римо. "Я доктор Лэнс Равенел, пришедший спасти мир от агонии псориаза".


"Заткни свое лицо", - сказал Чиун. - "Доктор Равенел - неподходящий объект для твоего отсталого чувства легкомыслия".


"Мммм", - сказал Римо, чувствуя себя так, словно из него вытеснили всю атмосферу радости. "Это так?"


"Да, это так. Доктор Равенел - благородный представитель благородной профессии. Профессия исцеления. Вы видите, как он снова делает людей здоровыми в прекрасных историях".


"Это всего лишь истории".


"В этих историях больше правды, чем в ваших так называемых фактах", - сказал Чиун.


"Пфууу".


"Вы говорите мне, что нет правды в том, как доктор Равенел исцеляет больных?"


"Помнишь, в Сан-Франциско? Ты сказал мне, что болезнь - это признак отсутствия дисциплины со стороны пациента? Ты передумал?"


"Нет. Это то, что вызывает болезни. Но если врачи не могут заставить людей правильно мыслить и положить конец их болезни, тогда они должны сделать это каким-то другим способом. Это их дар. Ты не должен порочить. Меньше всего тебя, у которого вообще нет даров."


"С каких это пор ты стал представителем AMA?"


"Я не знаю, что это такое, эта АМА, но если это предполагает говорить только правду, то я за это".


Римо только хмыкнул, теперь уже совершенно подавленный после того, как был так возбужден. Победа больше не казалась такой уверенной, как тогда, когда он прыгнул в дверь. Еще предстояло сделать кое-что.


И ему было о чем еще подумать. Старение миссис Уилберфорс не давало ему покоя, и теперь он понял, о чем это ему напоминало. Энтони Стейс в Скрэнтоне. Римо искал энергичного мужчину средних лет, а вместо этого нашел хрупкого, как пергамент, старого призрака, который, казалось, приветствовал смерть, предпочитая старость.


С ним тоже это случилось? Это внезапное старение? И что он сказал Римо? "Держись подальше от больниц". С ним тоже это случилось? Кэти Хал говорила, что шок может произвести такой эффект, но Римо никогда не слышал о таком сильном потрясении.


"Чиун, как человек стареет?"


"Пожертвовав лучшие годы своей жизни неблагодарному щенку, который не признает даже лучших подарков". Чиун все еще злился.


"Чиун, на минуту забудь о Барбре Стрейзанд. Я только что видел, как умерла женщина. Три дня назад она была большой, сильной, громкой громадиной, которая могла бы сломать спину медведю ".


"Похоже, невелика потеря", - сказал Чиун.


"Нет. Но только что она выглядела на сто лет старше. Она была худой и морщинистой. Черт возьми, Чиун, она была старой. А неделю назад я столкнулся с человеком, который был таким же. За одну ночь он постарел ".


"И вы этого не понимаете?"


"Нет", - сказал Римо.


"В мире есть много вещей, которых мы не понимаем. Как американский мясоед узнает секреты синанджу? Что делает его способным взобраться на стену, разорвать связь, противостоять зелью?"


Римо ждал, что Чиун ответит на его собственные вопросы, как он обычно делал, но ответа не последовало. Римо сказал: "Я изменился, Чиун. Вот как я мог делать эти вещи".


"И ты изменился, потому что пожелал измениться сам".


"Вы хотите сказать, что эти люди состарились, потому что сами того пожелали?"


"Нет", - сказал Чиун. "Я говорю, что они состарились, потому что сами не захотели оставаться молодыми. Возможно, одно из специальных лекарств вашей страны сделало их старыми. Но этого не могло произойти, если бы они этого не допустили. Никто не меняется, если он не позволяет себе измениться. Стареют только те, кто ждал, чтобы состариться".


"Спасибо, что вообще не ответили".


"Звоните мне в любое время", - сказал Чиун и снова уставился в окно.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


"Его зовут доктор Деммет. Нет, я не знаю имени. Просто Деммет".


"Минутку", - сказал Смит. "Позвольте мне прогнать это через компьютер".


Римо услышал, как положили трубку, затем он услышал, как Смит работает за маленькой компьютерной консолью в своем кабинете. Тридцать секунд спустя трубку сняли.


"Если там что-то есть, мы должны получить это примерно через минуту", - сказал Смит. "Что насчет этого Деммета? Почему он?"


"Я действительно не знаю", - сказал Римо. "Это было просто выражение его лица в отделении неотложной помощи". Римо вспомнил, снова увидел напряженное лицо Деммета с тонкими губами, его очевидные смешанные эмоции, когда миссис Уилберфорс начала тонуть. Его безумные усилия спасти ее, сохранить ей жизнь, но затем выражение облегчения на его лице, когда он больше ничего не мог для нее сделать. "Все дело было в том, как он выглядел", - снова сказал Римо.


"Не так уж много конкретной информации", - сухо сказал Смит. "Едва ли на двадцать пять тысяч долларов".


"Ну, вообще-то, - раздраженно сказал Римо, - я думал распространить анкету среди здешнего персонала. Кто из вас убийца? Если не вы, перечислите пятерых подозреваемых в порядке убывания вероятности. Затем, когда я соберу их все вместе, я собирался отправить их вам, и вы могли бы прогнать их через этот идиотский компьютер, который, вероятно, решил бы, что виновной стороной был я. Черт возьми, конечно, у меня пока нет ничего конкретного, я только что приехал ".


"Подождите", - прервал его Смит. "Сейчас придет распечатка".


Он помолчал целую минуту, затем начал читать;


"Деммет, Дэниел, доктор медицины, родился в Элктоне, штат Мэриленд".


"Пропустим "кто есть кто". Продолжайте, пожалуйста, - сказал Римо.


Смит помолчал мгновение, затем сказал: "Деммет был одним из врачей-консультантов, когда умер Натан Уилберфорс. Он был анестезиологом, когда умер Боулдер, сотрудник налоговой службы".


"Для тебя это достаточно конкретно?" Римо злорадствовал.


"Это наводит на размышления", - сказал Смит.


"Наводит на размышления моя левая ноздря. Она твердая".


"Наводит на размышления. На твоем месте я бы следил за Демметом по погоде".


"Спасибо", - раздраженно сказал Римо. "А на моем месте, что бы вы сделали, если бы увидели, что женщина за пару дней постарела на сорок лет?"


"Что это должно означать?" Римо осознал, что внезапно Смит стал полностью внимательным.


Он рассказал директору об Энтони Стейсе, а затем о миссис Уилберфорс. Когда он закончил, в трубке повисла тишина.


"Ты сейчас не так быстр со своими предложениями, не так ли?" Сказал Римо. "Иногда тебе кажется, что здесь, в поле, все просто. Я не думаю, что вы имеете какое-либо реальное представление о том, какой работой я занимаюсь ".


"В целом посредственная работа", - сказал Смит. "Что касается старения, у меня нет объяснений. Я попытаюсь получить отчеты о вскрытии двух тел".


"Ты сделаешь это. Ты сделаешь это. А тем временем я останусь здесь и буду выполнять тяжелую, трудную работу, которая решает проблемы, подобные этой ".


"Я тронут", - сказал Смит. "Я и не представлял, как усердно вы работаете".


"В этом-то и проблема", - сказал Римо. "Никто не понимает, как усердно я работаю".


"Я буду иметь это в виду". Смит повесил трубку.


Римо осторожно положил телефон обратно, сдерживая порыв разломать его на мелкие пластиковые кусочки, только потому, что счет за телефон должен был перейти к Смиту, а он не хотел снова с этим мириться. Он оглядел большую гостиную, освещенную теперь только коническим всплеском света от лампы высокой интенсивности на стене над его головой.


Чиун спал на тонкой циновке в углу комнаты. Римо понаблюдал за ним, затем пошел в спальню и лег на кровать. Медленно он начал глубоко дышать, опускаясь в низ живота, пытаясь избавиться от напряжения и раздражения. Дыши. Глубоко. Опускайся в пах. Задержи дыхание. Освобождение. Два счета на вдох. Два счета на задержку. Два счета на медленный выдох. Он делал это снова и снова. И еще раз.


Дыхательные упражнения стерли его окружение. Его восприятие ослабло. Уровень его сознания снизился. Напряжение начало покидать его тело и разум. Чистая тишина. Чистый покой.


"Хнннннккккк". Звук был такой, словно не смазанная циркулярная пила вспарывает мокрое зеленое дерево. Он пронзил уши Римо, как нож для колки льда. Что, черт возьми, это было?


"Хнннннккккк" раздалось снова, на этот раз еще громче.


Это был Чиун. Храпящий.


"Прекрати это, Чиун", - крикнул Римо в открытую дверь.


"Хнннннкккккк".


"О, ради Бога", - прорычал Римо. Он встал с кровати и хлопнул дверью.


Прежде чем он вернулся в свою постель, это повторилось.


"Хнннннкккккк".


Римо вышел в гостиную и посмотрел на спящего Чиуна.


Чего бы ему хотелось, так это подойти к Чиуну, ткнуть его носком ботинка в бок и заставить перестать храпеть. Чего бы ему не хотелось, так это сломанной ноги, или того хуже, что за этим обязательно последовало бы.


"Как парень может здесь спать?" спросил он вслух.


"Хнннннкккккк".


Римо надел туфли на резиновой подошве и вышел в уже затемненный больничный коридор. Раздражение вскипело в нем, и на мгновение он подумал о том, чтобы познакомить весь персонал больницы с уникальным способом Римо наблюдать за пиршеством свиньи. Нет. Смит сошел бы с ума от еще одного Скрэнтона.


Вместо этого он шел по коридорам, сначала слыша, как его ботинки на резиновой подошве хлюпают по отполированному мраморному полу, затем пытаясь забыть о своем разуме в своем теле и практикуясь в ходьбе бесшумно.


Он нашел темный коридор за углом от своей комнаты и начал практиковаться в боковом обходе ниндзя. Он стоял спиной к стене, затем начал двигаться по коридору, перекрещивая левую ногу через правую, поднимая правую левую и полностью разгибая ее, затем снова левой. Он делал это взад и вперед, все быстрее и быстрее, пока не стал двигаться со скоростью спринтера. Четыре раза по коридору, четыре раза обратно. Это не принесло пользы, и во время своего последнего обратного путешествия он услышал, как его подошва скрипнула на последнем шаге, и неряшливость только усилила его раздражение.


Он побежал прямо вверх по коридору, через пожарную дверь, вниз на следующий этаж, по коридору, вниз еще по одному лестничному пролету на следующий этаж, по другому коридору, тренируясь двигаться бесшумно, и, наконец, толкнул пожарную дверь и оказался в коридоре рядом с главным вестибюлем клиники. Он все еще не чувствовал усталости, он не тяжело дышал, и он не был в мире с самим собой.


Он поднялся по лестнице на пятый этаж и вышел из своей палаты по длинному коридору в заднюю часть нового крыла, где было больше палат для пациентов. Он стоял, прислушиваясь к дыханию пациентов. Пост медсестры должен был быть дальше по коридору, и он обратил свой слух в том направлении. Он слышал, как шариковая ручка с жирными чернилами скользит по листу бумаги. Медсестра была там и писала. Но, возможно, это была не медсестра. Он прислушался внимательнее. Он мог слышать слабое шуршащее потрескивание жесткой ткани, движущейся в унисон с ручкой. Вероятно, это была нейлоновая форма медсестры. Достаточно хорошо, подумал он.


Он сосредоточил свое внимание на двери третьей комнаты по коридору. Она была слегка приоткрыта.


Римо попытался заглушить все остальные звуки с пола. Он внимательно прислушался. ДА. В той комнате находились два человека. Оба мужчины. Нет, подождите. Одна из них была женщиной. Дыхание мужчины было поверхностным и носовым. Дыхание женщины более глубоким и медленным.


Нет, Римо, ты ошибаешься. Что женщина может делать в больничной палате с мужчиной?


Он снова прислушался. Нет. Это были мужчина и женщина. Даже если этого не должно было быть.


Это было бы все, что ему нужно сегодня вечером, чтобы завершить вечер, провал в его упражнениях на прослушивание.


Он двигался вдоль ближайшей стены, пока не оказался напротив приоткрытой двери. Он все еще не мог видеть медсестру — если это была медсестра — за ее столом.


Он прошел по мраморному полу через вращающуюся дверь в темную комнату. Там было две кровати. Мужчина на одной, женщина на другой.


Хорошо. Слушание было правильным. Он чувствовал себя довольно хорошо. Все еще он задавался вопросом, что мужчина и женщина делали в одной комнате. Что это было — больница для совместного проживания? Неужели больше ничего святого не было?


Чувствуя облегчение и отдохнувший, он вышел в коридор. Он посмотрел в конец коридора и увидел медсестру на своем посту, которая писала отчеты о пациентах. Она выбрала этот момент, чтобы поднять глаза и увидеть его. Ее лицо расширилось от удивления. Ее рука инстинктивно потянулась к телефону.


Римо подошел к ней, улыбаясь.


"Привет", - сказал он.


"Кто вы?" - спросила она, все еще держа руку на телефонной трубке.


"Ну, вообще-то, я тайный следователь государственной комиссии по борьбе с пороком и нравственностью, и мне интересно, что эти мужчина и женщина делают вместе в комнате 561".


"Это мистер Даунхаймер. Его жена останется с ним, пока он восстанавливается после операции. Но кто сказал, что вы можете подняться сюда?"


"Ничто не останавливает меня в поисках безнравственности", - сказал Римо. "Это должно быть искоренено, где бы оно ни было, если мы собираемся сохранить моральные устои республики. Вы знаете, что это республика, а не демократия ".


"Но..."


"Многие люди думают, что это демократия, но на самом деле это не так. Спросите Чиуна. Он думает, что это империя, но на самом деле это тоже неправильно, вы знаете. Республика. Вот и все, республика ".


"Думаю, я собираюсь вызвать дежурного", - сказала она, снимая трубку.


"Я никогда не встречал дежурного, который знал бы разницу между демократией и республикой", - сказал Римо. "Но если вы думаете, что он может принять участие в нашем разговоре, зачем идти вперед и звонить ему. На самом деле, однако, было уже поздно, и я собирался уходить."


"Дежурный проводит вас", - сказала она.


"На свободе? Я никуда не ухожу. Я просто возвращаюсь в свою комнату ".


"Где ваша палата?" Медсестра была блондинкой и дерзкой, на бейджике с именем Нэнси. Римо на мгновение подумал, не пригласить ли ее к себе в палату. Но нет, Чиун бы расстроился. Кроме того, она выглядела как хорошая медсестра, а это означало, что она не покинет свой пост.


"Я в палате 515", - сказал Римо. "В той стороне". Он ткнул большим пальцем через плечо. "Мистер Уильямс".


"Тот самый мистер Уильямс?"


"Я не знаю, тот ли я мистер Уильямс. Я просто старый добрый мистер Уильямс. Просто еще один обычный, любящий повеселиться миллиардер-отшельник, уклоняющийся от уплаты налогов".


Медсестра была взволнована. "О, О". Она убрала руку от телефона. "Я слышала, что вы на этом этаже, но никогда не думала, что увижу вас".


"Сделай мне одолжение, Нэнси, и никому больше не говори, что я здесь. Я не хочу, чтобы вокруг были репортеры. Хорошо?"


"Конечно".


"Хорошо. Ты завтра вечером снова работаешь?"


Медсестра кивнула.


"Отлично. Может быть, я ускользну, чтобы увидеть тебя снова, и мы сможем еще немного поговорить".


"Это было бы неплохо".


Римо повернулся от стола направо, к двойным дверям. На дверях была прикреплена пластиковая красно-белая табличка с надписью:


ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. НЕ ВХОДИТЬ. ПОСЕТИТЕЛЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.


"Вы не можете пройти этим путем, мистер Уильямс", - крикнула медсестра.


"О? Что здесь такое?"


"Исследовательские лаборатории больницы. Туда никому не разрешается входить. Вам придется идти длинным обходным путем".


"Хорошо", - сказал Римо. "Увидимся завтра". Он улыбнулся ей и тихо побежал по коридору.


К тому времени, как он вернулся в свою палату, он чувствовал себя лучше. Медсестра Нэнси была приятной, он избавился от гнева и напряжения, и ему даже не пришлось никого убивать.


Он лег в кровать, слегка улыбаясь самому себе, чувствуя себя в мире со всем миром, и, прежде чем он задремал, последнее, что он услышал, было:


"Хнннннкккк".


"Проклятый китаец", - прошипел он себе под нос и заснул, но не раньше, чем задумался о том, что может находиться за закрытыми дверями исследовательских лабораторий.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Я не спал всю ночь". Чиун надел длинную зеленую мантию и стоял, глядя в окно гостиной.


"Ты не сделал этого?" - спросил Римо.


"Нет. Я продолжал просыпаться, слыша этот ужасный звук. Но когда я проснулся, я ничего не видел. Я ничего не слышал. Это было очень странно. Ты этого не слышал?"


"Это был долгий, ужасный звук, как сумасшедший гусь? Какой-то hnnnnkkkkkkk'?"


"Да. Так оно и было".


"Нет. Я этого не слышал. Мы будем наблюдать за этим вместе сегодня вечером".


Чиун поискал в его лице что-то меньшее, чем честность, но не увидел там ничего, кроме вкрадчивости.


"Временами ты хороший сын".


"Спасибо тебе, Папочка".


"Даже если ты не подаришь мне единственный рождественский подарок, который я ищу, после того, как я сделал тебе ту прекрасную елку".


Римо со вздохом отвел взгляд. Возможно, когда-нибудь ему придется представить Чиуну Барбру Стрейзанд.


Он принял душ, а позже спросил Чиуна: "Что ты будешь делать сегодня, Папочка?"


"Я думал, что посмотрю на этих замечательных врачей, как они исцеляют больных и спасают умирающих. Совсем как доктор Равенел в прекрасных драмах. Мне позволено это делать?"


"Конечно", - сказал Римо. "Вы тот самый известный корейский врач, доктор Пак, не так ли?"


"А ты?"


"Сегодня я собираюсь заглянуть за некоторые закрытые двери", - сказал Римо.


Он был в белом докторском халате, украденном стетоскопе и черных солнцезащитных очках, когда прогуливался по коридорам исследовательских лабораторий.


Римо остановился в коридоре лицом к дверям, ожидая увидеть, нет ли какого-нибудь движения внутрь или наружу. Медсестры и врачи на этаже проигнорировали его присутствие. Он просунул голову в палату 561, где проживали мистер и миссис Даунхеймер. Они сидели на краешках своих кроватей, между ними была прикроватная тумбочка, и играли в Калах, древнюю африканскую игру с камнями. Оба подняли глаза, когда Римо остановился в дверях.


"Доброе утро", - сказал он.


"Доброе утро", - ответила миссис Даунхеймер.


"Наслаждаешься пребыванием?" Спросил Римо.


"Да, спасибо".


"Я заглядывал к вам прошлой ночью. Вы спали очень крепко". Римо оглянулся через плечо вдоль коридора. У двери по-прежнему никого.


"Да. Я действительно чувствую себя отдохнувшим", - сказал мистер Даунхеймер.


"Продолжайте в том же духе. Кто выигрывает?"


"Я такой", - сказал Даунхаймер.


"Я здесь", - сказала миссис Даунхеймер.


Римо услышал шаги в конце коридора. "Ну, а теперь берегите себя", - сказал он и попятился в коридор.


Широкоплечий мужчина в белом медицинском халате, с черными сальными волосами до плеч, проходил через двойные железные двери. Они открылись с тяжелым скрипом.


Мужчина захлопнул за собой дверь, затем проверил ручку, чтобы убедиться, что она заперта. Удовлетворенный, он прошел по коридору мимо Римо к лифту. Проходя мимо Римо, он кивнул. Римо кивнул в ответ. Он не был уверен, был ли этот человек врачом или нет. Он решил не потому, что у мужчины не было стетоскопа, точно так же, как мужчина решил, что Римо врач, потому что у него был стетоскоп.


Римо стоял в дверях, наблюдая за спиной мужчины, пока тот не завернул за угол к ряду лифтов. Римо снова помахал Даунхеймерам и направился в конец коридора к тяжелым железным дверям. Как бы невзначай он прошел мимо поста медсестры, кивнув дежурной. Она вежливо сказала: "Доброе утро, доктор", затем посмотрела, как он направился к дверям.


Он порылся в кармане своего медицинского халата, постукивая ногтями друг о друга, чтобы имитировать звук клацающих по кольцу ключей. Он встал своим телом между медсестрой и дверной ручкой, изобразил, как вставляет ключ в замок, затем левой рукой сдавил дверную ручку, надавливая на нее за стопорный штифт, пока ручка не поддалась и дверной засов не выскользнул на свободу.


Он вернул воображаемые ключи в карман, повернулся, улыбнулся медсестре и вошел через правую дверь, плотно закрыв ее за собой.


Он находился в большой комнате, наполненной звуком. Слева тянулась вереница маленьких кабинетов, а справа находилась большая лаборатория, напомнившая Римо химические лаборатории, которые он видел в средней школе Уикуахика в Ньюарке.


За исключением звука.


Комната была заставлена клетками. Клетки были заполнены лабораторными животными — крысами, кошками, собаками, несколькими обезьянами. Их общий шум был похож на рев, и Римо понял, что тяжелая арматура дверей заслонила шум от внешних коридоров.


В задней части лабораторной комнаты стояли длинные столы. Другие столы были расставлены между клетками. На столах стояли стойки с пробирками и инструментами. Вдоль боковых стен, частично закрывая вид из окон, стояли высокие белые шкафы. Один из них был наполовину открыт, и в нем Римо увидел запасы химикатов и лекарств в маленьких бутылочках и колбах.


Римо вошел в комнату, и животные притихли. Он чувствовал, что они смотрят на него, наблюдая за его движениями.


И что теперь? Он понял, какой пустой тратой времени была вся эта идея. Итак, в больнице была частная исследовательская лаборатория. Какое, черт возьми, это имело отношение к чему-либо, кроме исследований?


На мгновение он подумал, не уйти ли, затем пожал плечами и двинулся между клетками.


В первой клетке содержался черный уличный кот. На передней стенке клетки была аккуратно прикреплена табличка с надписью: "Клайд. Родился 14.11.172". Кот нагло наблюдал за Римо, пока тот читал белую бирку. Кот облизал губы. Римо просунул палец в клетку, чтобы пощекотать кошачью шею. Кот, съежившись, отступил в дальний конец клетки.


Не очень-то похоже на кошку, решил Римо и перешел к следующей клетке.


В ней содержался еще один кот, тоже черный, но у этого усы на лице были седыми, а животное истощенным. Он тихо лежал в углу клетки, и когда Римо подошел к проволочной сетке, он с большим усилием и явным дискомфортом поднялся на ноги и встал в центре клетки. Кот зевнул, и Римо увидел, что у него не хватает многих зубов — десны были старыми, морщинистыми и темными.


Оно выглядело как дедушка всех кошек. Нет: бабушка. Римо взглянул на бирку на клетке:


"Наоми. Родилась 14.11.72".


"Наоми", - сказал Римо. "Милая Наоми". Он сунул палец в клетку, и кошка посмотрела на него с презрением, как будто это было что-то, что притащила собака. "Вот, милая Наоми", - мягко сказал Римо.


Кот отказался двигаться, отказался признать его палец.


Римо пожал плечами. "Пошел ты к черту, кэт", - сказал он.


Он начал уходить, направляясь к входной двери, когда остановился. Что-то было не так. Что это было?


Он повернулся обратно к двум клеткам. Клайд и Наоми. Мать и сын? Бабушка и сын? Они выглядели так. Клайд был молодым и резвым; другой кот постарел и устал. Бедная старушка Наоми.


Старый?


Римо вернулся и посмотрел на бирку на клетке.


Наоми. Родилась 14.11.72.


Он посмотрел на другую клетку.


Клайд. Родился 14.11.72.


Два кота были одного возраста. Но как это могло быть? Клайд был молод и выглядел здоровым; другой кот был старым и усталым. Неужели Римо наконец-то что-то заподозрил?


Римо прошелся вдоль других рядов клеток. Он увидел, что они разделены на пары. С одной стороны от пары было молодое животное; рядом с ним древний экземпляр. Но все бирки указывали, что каждое животное в паре родилось в один и тот же день. Кто-то, что-то, каким-то образом состарило одно из животных.


То, что он видел с миссис Уилберфорс. До этого с Энтони Стейсом в Скрэнтоне.


Все пары животных в лаборатории были одинаковыми. Одно старое, другое молодое, но бирки на клетке с указанием их возраста были абсолютно одинаковыми. Упакованный маразм.


Римо сидел за столом в задней части зала, готовясь просмотреть папки, когда раздался голос. "Эй. Что ты там делаешь?" Римо обернулся. Дородный мужчина с черными волосами до плеч стоял в двойных дверях. Он быстро двинулся вперед, к Римо. "Я спросил, что ты здесь делаешь?"


"Я слышал тебя. Я не глухой".


"Что ты делаешь?"


"Все в порядке", - сказал Римо. "Доктор Деммет сказал, что мне не помешает осмотреться".


"Ну, у него нет никакого права давать кому бы то ни было разрешение разгуливать здесь. Кто вы вообще такой?" Из кабинета вышел еще один мужчина. На нем также была белая медицинская униформа из двух частей. Он был молодым блондином и даже крупнее первого мужчины. Он посмотрел на Римо, затем на темноволосого мужчину в дверях. "Кто, черт возьми, этот парень, Фредди?" он спросил. "Будь я проклят, если знаю. Предполагалось, что ты наблюдаешь за этим местом". Обращаясь к Римо, он сказал: "Я спросил тебя, кто ты?"


- Меня зовут Уильямс, - представился Римо.


"Вы врач?"


"Нет, вообще-то, я пациент. Но я так много слышал о ваших замечательных экспериментах здесь со старением, что подумал, что хотел бы увидеть сам. И доктор Деммет сказал, что все будет в порядке".


"Это нехорошо. Нехорошо ни для кого, кроме нас", - сказал Фредди, темноволосый мужчина. "Эл", - добавил он. "Позвони боссу, объясни насчет этого парня".


"В этом нет необходимости", - сказал Римо. "Я ухожу". Он отошел от стола к ряду клеток.


Черноволосый мужчина шагнул ему навстречу,


"Тебе придется подождать", - холодно сказал он.


"Если вы настаиваете", - сказал Римо. Блондин направился в один из кабинетов в задней части. Римо посмотрел в сторону клеток Клайда и Наоми. Двумя щелчками правой руки он открыл обе дверцы клетки.


"Привет. Что ты делаешь?" Спросил Фредди.


"Открываем клетки".


Он пошел назад по проходам, открывая дверцы клеток. Фредди бросился к клеткам Клайда и Наоми, но прежде чем он смог закрыть их, Клайд выпрыгнул на пол. "Прекрати это, ублюдок", - заорал он на Римо. Римо, насвистывая, продолжал идти по проходам, распахивая дверцы клеток. Фредди закрыл их так быстро, как только мог, не переставая рычать. Шум вывел блондина из его кабинета.


Он двинулся к Римо, но прежде чем он смог добраться до него, пол лаборатории был завален животными. Два шимпанзе были на свободе, прыгали вверх-вниз по клеткам, визжа во всю глотку. Молодо выглядящий шимпанзе совершил прыжок и приземлился на один из лабораторных столов, где начал переворачивать флаконы и пробирки.


"Поймай эту чертову обезьяну", - крикнул Фредди Элу, который пронесся мимо Римо, проигнорировав его и погнавшись за шимпанзе.


Римо, все еще насвистывая, небрежной походкой направился к входной двери лаборатории. Он вышел, затем, словно спохватившись, дотянулся до упора верхней двери и запер ее.


Проходя мимо стола медсестры, он наклонился к ней и сказал: "Они будут заняты там некоторое время. На вашем месте я бы их не беспокоил".


Как раз перед тем, как свернуть в коридор, ведущий к его палате, Римо оглянулся. В открытую дверь вбегал шимпанзе, а за ним мчались Фредди и Эл.


"Счастливого поросячьего пира", - крикнул Римо.


Позади себя он мог слышать пронзительную болтовню шимпанзе и тяжелый топот ног Фредди и Ала, когда они пытались загнать его в угол.


Адский способ управлять больницей, когда обезьяны бегают на свободе, подумал он. Подожди, пока Чиун не услышит об этом.


Но Чиуна не было в его палате. Он совершал свой обход.


"Я доктор Парк. Что, кажется, здесь не так?"


Врач у кровати отвел взгляд от пациента и посмотрел на крошечного сморщенного азиата в зеленом халате.


"Доктор кто?" спросил он.


"Доктор Парк. Я здесь для консультации. О, я понимаю. Вы не хотите говорить при пациенте. Правильная техника. Подойдите сюда и скажите мне, что не так ".


Чиун отступил назад. Высокий темноволосый врач с минуту вопросительно смотрел на него, затем, едва заметно пожав плечами, подошел к Чиуну.


"Пациент, - тихо сказал он, - мужчина средних лет. У него закупорка желудка неопределенной природы. Показана операция".


"Вы уверены, что он не притворяется?"


"Притворяешься?"


"Да. Я полагаю, что большинство людей здесь притворяются".


"Почему?" - спросил доктор, забавляясь.


"Кто знает?" Сказал Чиун. "Похоже, это национальное развлечение. Тем не менее. Я осмотрю пациента".


Он прошел мимо высокого врача и подошел к кровати. Пациент, мужчина лет пятидесяти с красным, обтянутым кожей лицом, с надеждой посмотрел на него.


"Какова природа твоей боли?" Чиун спросил его.


Мужчина положил руку на нижнюю часть живота. "Здесь", - сказал он.


Чиун мгновение смотрел на пятно. "Вы едите мясо?" он спросил.


"Мясо? Конечно".


"Больше не ешь мяса. За исключением утки. Ешь рис и рыбу". Чиун кивнул головой для пущей убедительности.


Пациент посмотрел на него, затем через плечо Чиуна на другого врача.


"Если я тебя вылечу, ты пообещаешь?" Спросил Чиун.


"Конечно. Я обещаю".


"Хорошо". Чиун стянул с мужчины покрывало, обнажив его длинные костлявые ноги. Чиун провел пальцами с длинными ногтями вниз по левой ноге мужчины, ощупывая, прощупывая. Он дотянулся до верхней части стопы, на мгновение сжал и удовлетворенно кивнул, когда пациент поморщился. Он надавил указательным пальцем левой руки на это место и просунул правую руку под стопу. Затем он прижал два пальца друг к другу, зажав между ними ногу мужчины.


"Ой. Больно", - крикнул мужчина.


"Молчать", - приказал Чиун. "Я лечу тебя". Он вернулся к своей задаче, на этот раз с большим нажимом.


Пациент прикусил губу от боли, а затем ахнул, когда Чиун в последний раз повернул ступню между пальцами. "Ну вот", - сказал он. "Дело сделано".


Доктор, который наблюдал за этим, выступил вперед. "Что именно сделано?"


"Боль пациента. Она скоро пройдет. Его желудок заработает. Он снова будет здоров. Он больше не будет есть мяса и, следовательно, больше не будет страдать от этой болезни ".


Доктор посмотрел на пациента, который сначала выглядел ошеломленным, затем на его лице медленно расплылась улыбка.


"Привет. Живот. Больше не болит".


"Конечно, нет", - сказал Чиун. "Выполняй мои приказы. Больше никакого мяса".


Высокий доктор подошел к пациенту и начал надавливать кончиками пальцев на его живот. "Здесь больно? Здесь? Здесь?"


Пациент покачал головой. "Говорю вам, док, больше не больно".


Доктор пожал плечами и повернулся к Чиуну. "Доктор Парк, вы говорите?"


"Да. Кому еще мы можем помочь?"


"Прямо сюда".


Пока они шли по больничным коридорам, Чиун рассказал о своем прошлом. Он изучал медицину под личным руководством этого великого врача, Лэнса Равенела.


"Лэнс Равенел?"


Чиун кивнул.


"К сожалению, я никогда о нем не слышал".


"Разве вы не смотрите "Как вращается планета" по дневному телевидению?"


"Как вращается планета? доктор Равенел?"


"Да. Прекрасная история о нем", - сказал Чиун. "Он очень хороший врач".


Так Мастер Синанджу пытался передать мудрость так называемому врачу в Соединенных Штатах Америки. И он получил отплату от этого так называемого врача, который наложил на него руки и действительно заявил, что отведет его к властям. После чего Мастер Синанджу действительно поместил этого так называемого врача в чулан для метел. Это Мастер объяснил Римо позже в их комнате.


"Я испытываю отвращение к состоянию американской медицины, Римо", - сказал он.


"Забудь об этом? Ты убил доктора?"


"Убить? Я? Здесь, в этом учреждении, чтобы помочь больному? Я только усыпил его ".


"Слава Богу за это. И что произошло потом?"


"Я разговаривал с другими врачами. Их не заинтересовал мой план".


"Который был?"


"Я объяснил им правду о том, что люди в этой больнице не были больны, а притворялись. Я сказал им, что они должны делать. Они слушали? Нет".


"Что ты сказал им делать?"


"Ага", - сказал Чиун. "Блестящий план. Возьмите шестерых самых больных людей. Казните их в качестве урока остальным. Это показало бы им, что они должны прекратить это притворство".


"Но они не захотели слушать", - сказал Римо.


"Правильно", - ответил Чиун. "Они предпочли бы свои таблетки и свои ножи. Что угодно, только не использовать свои головы".


"Не расстраивайся, Папочка. Мир просто не готов к твоему плану по освобождению больниц".


"Я испытываю отвращение, Римо. Они даже не слышали о докторе Равенеле. Я начинаю думать, что эту программу, должно быть, разработали в Англии. Я понимаю, что у них в Англии очень хорошая медицина и врачи. Думаю, я скажу этим врачам, что им следует уехать в Англию, чтобы стать такими же хорошими врачами, как у них в Англии ".


"Сделай это сам, Чиун", - сказал Римо. "Я уверен, они будут в восторге от твоего предложения".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Римо решил поговорить с доктором Демметом, решение, которое было принято несколько ранее Кэти Хал.


Она нашла Деммета в рентгеновской лаборатории, где он замещал радиолога, наблюдая за работой стажера, который обрабатывал рентгеновские пластины.


Когда он увидел входящую в дверь Кэти Хал, сплошные сиськи и ягодицы в короткой белой юбке, Деммет сказал стажеру, чтобы он пораньше пообедал. Интерн ухмыльнулся Деммету после того, как сам посмотрел на Кэти Хал, и когда молодой врач ушел, он демонстративно запер за собой дверь.


"Наглый ублюдок", - сказала Кэти Хал после того, как дверь закрылась.


"Не хуже большинства. Врачи, которых они выпускают сегодня, - дерьмо", - сказал Деммет. Он сидел за столом, просматривая отчеты, и его голос был хриплым.


"Хочешь выпить?" спросил он. Кэти Хал покачала головой. Когда он полез в ящик стола и достал пинтовую бутылку водки, она подошла к его столу и присела на край стола по левую руку от него.


"Ты не возражаешь, если я выпью в одиночестве, а?"


Она покачала головой. "Ты много чего делаешь в эти дни", - сказала она. В ее голосе звучала мягкая, сексуальная, безошибочно узнаваемая насмешка.


"Почему бы и нет? Это одна из вещей, которые я делаю действительно хорошо". Он налил ликер в стакан для воды и залпом выпил треть. Затем он снова наполнил стакан, закрыл бутылку и убрал ее.


"Все еще жалеешь себя?" спросила она. Медленно она подняла ноги и положила их на открытый ящик его стола, подтянув колени поближе к груди. Ее юбка свободно свисала с бедер. "Раньше тебя интересовало нечто большее, чем жалость к себе", - призывно сказала она.


"Раньше я был кем угодно", - сказал Деммет, снова отпивая из стакана. "Знаешь, я был довольно хорошим врачом".


"И ты раньше был игроком, который не платил своему букмекеру и собирался закончить жизнь в цементных ботинках на дне реки. Так что не рассказывай мне о том, что могло бы быть дерьмом", - сказала она.


Он снова выпил, затем мрачно спросил: "Чему я обязан такой честью?"


"У нас есть работа, которую нужно сделать".


"О?"


"Да. Тот Уильямс, который зарегистрировался. Он мошенник. Он рыскал по больнице, задавая вопросы".


"Ну и что?"


"Он задавал вопросы о тебе", - сказала она. "Я думаю, что он человек из правительства".


"Пусть он спросит. Что он собирается выяснить?"


"Он может узнать, что вы присутствовали при каждом из тех сотрудников налогового управления, которые таинственным образом умерли во время мелких операций. Не знаю, как вы, но я бы предпочел, чтобы он этого не узнал".


"Ну, тогда ты мешаешь ему узнать", - сказал Деммет, опорожняя стакан и аккуратно ставя его в темное, влажное, зеленое кольцо на промокашке своего стола. "Я закончил убивать людей ради тебя".


"Это не для меня. Это для тебя", - сказала Кэти Хал.


"Ни за что", - сказал Деммет. Он снова достал бутылку из ящика стола, и Кэти Хал вытащила ноги из ящика и положила их перед собой на край стола. Она медленно провела руками по задней части своих белых бедер и молча наблюдала, как Деммет наливает себе напиток.


Она слегка покачала головой. Достаточно того, что Деммет становился пьяницей. Но он терял самообладание, и это могло привести к летальному исходу. Прежде чем она допустит, чтобы это стало фатальным для нее, она позаботится о том, чтобы это стало фатальным для него.


Деммет угрюмо отпил из своего стакана, затем повернулся к ней.


Он посмотрел на ее лицо, и она тепло улыбнулась ему. Затем он позволил своему взгляду опуститься на длинные изогнутые ноги, молочно-белую упругость бедер. Она продвинула руки дальше по задней части своих ног, пока они не встретились перед ней. Она начала поглаживать себя, нежно, с любовью, кончиками пальцев.


"Прошло много времени, Дэн", - сказала она. Ее улыбка была белоснежной и приглашающе теплой. "Как насчет этого?" спросила она.


"Я бы лучше выпил", - сказал он.


"Ты так думаешь, Дэн. Но помни. Помни, как это бывает. Помни, какие трюки я делаю". Он посмотрел ей в лицо, и она коснулась кончиком языка своих приоткрытых губ. "Помнишь?" - сказала она с придыханием.


"Помнишь поле для гольфа? И время, проведенное на столе в морге? И в моем кабинете? Сколько раз в моем кабинете, Дэн? Дюжину? Сотню?"


Она встала и подошла к нему, просунув руку под его рубашку и начав перебирать волосы у него на груди. Она приблизила лицо к его уху. "Помнишь?" - насмешливо спросила она.


Деммет отпил из своего стакана. "Я не хочу вспоминать".


"Но ты не можешь забыть, не так ли, Дэн?" - сказала она. Ее рука скользнула с его груди вниз по животу. "Ты можешь, Дэн?" Вопреки себе Деммет почувствовал, что возбуждается, его тело пробуждается. Она скользнула кончиком языка в его левое ухо. Деммет попытался сосредоточиться на стакане водки, стоявшем перед ним. Ее язык смочил внутреннюю часть его уха, а затем он почувствовал посасывание на своем ухе, когда она прикоснулась к нему губами.


С приглушенным ревом Деммет поднялся на ноги. Он обнял Кэти Хал и уткнулся лицом в ее шею.


"Ты сука", - закричал он. "Ты великолепная сексуальная исчадие ада, сука".


Его плечи вздымались. Кэти Хал могла чувствовать их, когда ее подбородок покоился на его левом плече. Он плакал. "Да", - сказала она. "Я отличная секс-маньячная сучка, и я хочу отличного секс-маньячного мужчину. Тебя. Прямо сейчас. Не заставляй меня ждать".


Ее руки нащупали его ремень. Она ослабила его, и Деммет почувствовал, как брюки начали сползать с него. Он использовал свой вес, чтобы прижать ее спиной к пустому столу с серой пластиковой столешницей. Левой рукой он задрал ее юбку до бедер. Под юбкой у нее ничего не было.


Он хотел причинить ей боль, взять над ней верх, наказать ее своим сексом. Но когда они соединились, он почувствовал, как ее тело начало дрожать, и движение и контакт были слишком сильными для него, и он почувствовал, что теряет контроль, и движение усилилось, а затем он поплыл, просто поплыл сквозь мир взрывающихся фейерверков и громких звуков, и он почувствовал, как ее кончики пальцев ущипнули его за обнаженные ягодицы, и это было больно, но изысканно, и его излияние было взрывным, и все его существо было сосредоточено на этом, настолько сильно, что он даже не почувствовал, среди уколов был укол булавкой, когда игольное кольцо вдавливалось в его левую ягодицу и выделяло жидкость в мягкие ткани.


Он лежал рядом с Кэти Хал, измученный, дрожащий, испытывающий отвращение к самому себе, и услышал ее смех. "В тот раз неплохо, Дэн", - сказала она. "Я думаю, ты продержался около двенадцати секунд".


"Ты шлюха", - сказал он, отстраняясь от нее. "Ты злобная шлюха".


"О, да ладно, Дэн. Прекрати это. Выпей, и тебе станет лучше. Насколько я помню, это то, в чем ты говорил, что у тебя хорошо получается".


"Ты шлюха", - сказал он.


Кэти Хал встала и разгладила свою одежду. "Если ты так себя чувствуешь", - сказала она. "Я ухожу".


"Я не собираюсь трогать Уильямса", - сказал Деммет.


"Я это знаю", - сказала Кэти Хал. "Так что давай просто забудем об этом. Я сделаю это сама". Она повернулась и вышла из комнаты, снова заперев ее за собой.


Деммет проводил ее взглядом, затем застенчиво подтянул брюки и застегнул ремень. Только когда он снова сел за стол, он почувствовал небольшой укол боли в левой ягодице. Он просунул руку под себя и затем с ужасом осознал, что, вероятно, вызвало боль. Отвращение к тому, что он сделал, сменилось ужасом от того, что, как он боялся, Кэти Хал только что сделала с ним.


"Где доктор Деммет?" Спросил Римо.


"Я не знаю, сэр. Я проверю". Она набрала три цифры на своем телефоне и после короткого разговора повесила трубку, сказав Римо:


"Сегодня он замещает доктора Уокера в радиологии. Он в рентгеновском кабинете в палате 414".


"Спасибо, сестра".


Возле палаты 414 Римо увидел молодого рыжеволосого мужчину, громко стучащего в дверь.


"Что здесь происходит?" - спросил Римо.


"Я доктор Ройс. Сегодня я работаю с доктором Демметом, я только что вернулся с ланча, и он не отвечает на мой стук в дверь".


"Позвольте мне взглянуть на эту дверь", - сказал Римо, становясь перед интерном. Защищенный его телом, он нажал кончиками пальцев на дверь рядом с ручкой. Дерево раскололось, металл замка отломился в точке поворота, и дверь распахнулась в комнату.


"Просто застрял", - сказал Римо интерну.


Он вошел в палату, молодой врач последовал за ним, и огляделся в поисках Деммета. Там никого не было видно. Римо почувствовал холодный ветерок и посмотрел направо. Окно за рядом картотечных шкафов было открыто. Посмотрев на него, Римо увидел полоску белой ткани, развевающуюся на ветру за открытым окном. Стажер тоже это увидел и побежал к нему.


Он выглянул наружу. "Доктор Деммет", - крикнул он. "Что вы делаете?"


"Все в порядке, малыш", - раздался голос, в котором Римо узнал голос Деммета. "Все в порядке. Ты хорошо поработал над этими пластинками".


"Войдите оттуда, сэр", - крикнул интерн.


"Больше никогда, малыш. Больше никогда".


Интерн повернулся и посмотрел на Римо с беспомощным выражением на лице. Римо оглядел комнату. Слева было еще одно окно. Он взобрался на картотечные шкафы, открыл окно и вылез через него.


Узкий двухдюймовый каменный выступ тянулся вдоль стены здания снаружи окна четвертого этажа. Римо выбрался на него. Он напряг ноги, направляя толчок своего тела внутрь, к стене, преодолевая неправильное распределение веса, которое направило большую часть его силы вниз, наружу, с выступа, на открытое пространство. На ходу он поднял голову. В двадцати футах от него был угол здания. Деммет был в десяти футах за углом справа. Упираясь одной рукой в стену, Римо двигался, как краб, нога за ногу, заворачивая за угол здания, используя руку как клешню, перенося вес своего тела на стену, двигаясь неуклонно, потому что, если бы он остановил свое движение вперед, сила тяжести сбросила бы его вниз. Он достиг угла здания, в двадцати футах от него, и использовал обе руки, плавно двигаясь за углом. Деммет был перед ним, упершись пятками в выступ, закинув руки за голову, держась за фарфоровый электрический изолятор. Деммет увидел его.


"Чего ты хочешь?" Спросил Деммет.


"Давайте зайдем внутрь, и я расскажу вам об этом".


"Кто вы такой?"


- Меня зовут Уильямс, - сказал Римо.


Он продолжал двигаться к Деммету, потому что прекратить движение означало упасть.


"Я слышал о тебе", - хрипло сказал Деммет, и Римо понял, что он пьян. "Я не хочу с тобой разговаривать".


"Лучше, чем стоять здесь на холоде", - сказал Римо.


"Холодно? Какой холод?" Спросил Деммет. Он захихикал. Конвульсии смеха сотрясали его тело. Римо видел, как его пальцы начали соскальзывать с верхней опоры. У Деммета опустились руки. Он на мгновение взмахнул руками, словно пытаясь удержать равновесие на выступе шириной в два дюйма, а затем повернул лицо к Римо с выражением, в котором было больше печали, чем испуга.


"Я не хочу стареть", - сказал он. Последнее слово было произнесено долго и громко, когда из его легких выпустили воздух, потому что Деммет потерял равновесие и падал вперед, вниз, к парковке четырьмя этажами ниже. Он приземлился на крышу фургона "Флитвуд" с хлопающим шлепком. Римо тем временем продолжал двигаться вдоль стены, а затем влетел в окно, которое открыл Деммет.


Интерн стоял там, на его лице был шок.


"Извини, парень", - сказал Римо. "Я пытался".


Стажер тупо кивнул и прошел мимо Римо, оглядывая картотечные шкафы и глядя вниз на тело Деммета, неподвижно распростертое на крыше машины на стоянке.


Интерн сглотнул, затем посмотрел налево. Впервые он заметил выступ, на котором Деммет ненадежно примостил пятки. Шириной всего в два дюйма. Как этот доктор… как его звали, Уильямс?… смог ли он пройти по этому коридору, чтобы попытаться добраться до Деммета?


Он повернулся обратно к комнате. "Как ты..." Но комната была пуста. Римо ушел.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


История о чудесном прохождении Римо по двухдюймовому выступу перед четвертым этажом клиники Роблер, несомненно, облетела бы всю больницу, если бы первым человеком, которому рассказал интерн, не была Кэти Хал.


Но мисс Хал, помощник администратора больницы, тщательно объяснила молодому интерну, как важно, чтобы мистер Уильямс не упоминался. Как он планировал сделать существенный подарок исследовательской программе больницы, подарок, который вполне мог бы открыть большое количество специальных вакансий для ярких молодых врачей, но этот подарок был бы утрачен, если бы появилась огласка.


"В конце концов, - объяснила она, тепло обнимая молодого человека и прижимаясь грудью к его предплечью, - он действительно не имел никакого отношения к трагической смерти доктора Деммета. Я имею в виду, он просто пытался спасти его, но не смог. Нет причин для огласки этого ".


Стажер, впечатленный в равной степени ее логикой и чувством свободы, согласился.


"Я думаю, это лучший вариант действий", - сказала она. "Почему бы тебе не зайти ко мне в офис завтра поздно вечером, и мы еще немного обсудим это?" сказала она, открыто приглашая.


Взволнованный молодой стажер согласился и ушел. Когда дверь за ним закрылась, Кэти Хал вернулась за свой стол, чтобы подумать.


Кем бы он ни должен был быть, этот мистер Уильямс им не был. Он определенно не был каким-то миллиардером-отшельником, пытающимся спрятаться в больнице. Он определенно не пытался найти способ избежать неприятностей с налоговой службой.


Он был правительственным агентом. В этом больше не было никаких сомнений. Он доказал это своим глупым властным намеком и неуклюжим шнырянием по лаборатории.


Он, вероятно, был туп, но он также был опасен. Невозможная прогулка по тому непроходимому выступу показала это. Кэти Хал подошла к своему окну, широко открыла его и посмотрела на выступ. Шириной в два дюйма. Это казалось невозможным, по крайней мере, так она думала, когда интерн впервые рассказал ей эту историю. Но молодой врач, хотя и нервничала, не была в истерике или шоке. Он просто сообщал о факте, и Кэти Хал, которая пошла в офис Деммета, чтобы убедиться, что Деммет не оставил записки, в которой фигурировала она, была первым человеком, с которым он поговорил.


Прогулка была невозможна… и все же он это сделал. Уильямс, должно быть, настоящий мужчина.


При этой мысли она слегка улыбнулась про себя.


Ключевым словом было "мужчина". Он был мужчиной, несмотря на весь свой талант. И у нее были способы ладить с мужчинами.


Доктор Смит из штаб-квартиры CURE в Фолкрофте в Рае, штат Нью-Йорк, уже слышал о смерти Деммета, когда разговаривал с Римо тем днем.


"Вы ответственны за это?" - спросил он.


"Нет, черт возьми", - сказал Римо. "Он был моим главным подозреваемым".


"И что?"


"Так что теперь я не знаю. Прямо перед тем, как упасть, он сказал что-то странное о том, что не хочет стареть. Это отчасти напомнило мне Стейса и миссис Уилберфорс".


"Я получил отчеты о вскрытии Стейса и миссис Уилберфорс", - сказал Смит.


"И?"


"Отчеты свидетельствовали о сильном старении. Старческий маразм. Общее разрушение тканей организма и функций организма, обычно связанное с очень преклонным возрастом. Однако Стейсу было пятьдесят пять, а миссис Уилберфорс шестьдесят два".


"Есть идеи?" Спросил Римо.


"Нет. Компьютер сообщает, что нет известного химического вещества, которое могло бы вызвать такой эффект".


"Я думаю, что есть", - сказал Римо. "Здесь есть экспериментальная лаборатория, и я видел в ней несколько животных, выглядящих старыми".


"Что ж, придерживайтесь этого", - сказал Смит.


"Хорошо. Я собираюсь посидеть здесь и разобраться во всем. Никакого насилия".


"Хорошо. Больше никаких Скрэнтонов. Кстати, не стесняйтесь использовать Чиуна".


"Использовать Чиуна? Что ты имеешь в виду?"


"Ну, он, кажется, довольно хорош в продумывании вещей. Используй его мозги, если тебе это нужно".


"Вы намекаете, что я недостаточно умен, чтобы разобраться в этом самому?"


"Что-то в этом роде", - согласился Смит.


"Ну, к твоему сведению, Смитти, твой так называемый корейский гений прямо сейчас ищет в этой больнице Маркуса Уэлби. Как насчет этого?"


"Чиун, вероятно, найдет его. Используй его".


"Хорошо". Римо повесил трубку. Было досадно, что ты решил использовать мозги после того, как тебя выгнали за использование мускулов, когда Наверху намекали, что ты не годишься ни для чего, кроме мускулов. Это были 25 000 долларов, из-за которых Смит разозлился. Смит берег деньги Кюре, как свои собственные, и требование Римо 25 000 долларов, чтобы произвести впечатление на персонал больницы и гарантировать его свободу и неприкосновенность частной жизни, застряло у Смита в горле, как неочищенный грейпфрут.


"Сука, сука, сука", - сказал себе Римо, откидываясь на кровать. Дверь распахнулась, и он посмотрел в ее сторону, ожидая увидеть Чиуна, но вместо него вошел высокий рыжеволосый мужчина с пышной грудью, которого он видел у постели миссис Уилберфорс.


"Мистер Уильямс, - сказала она, - помните меня? Я Кэти Хал, помощник администратора".


"Конечно", - сказал Римо.. "Милое у вас тут местечко".


"Спасибо, нам нравится. Я просто заскочила посмотреть, нет ли чего-нибудь, что вам понравилось бы". Она придвинулась ближе к дивану Римо и посмотрела на него сверху вниз, глаза ее сверкали.


"Нет, если только в вашем штате нет врача по имени Маркус Уэлби. Или запасной певицы по имени Барбра Стрейзанд ". В ответ на ее непонимающий взгляд он сказал: "Нет? Тогда, я думаю, мне ничего не нужно ".


"Я имел в виду нечто более конкретное".


"Например, как".


"Например, экскурсия по больнице. Я так понимаю, вы сами там осматривали".


"Да, немного".


"Я слышал о вашей сегодняшней попытке спасти доктора Деммета. Это было очень смело".


"Не совсем", - сказал Римо. "Любой бы сделал то же самое".


Она наклонилась вперед над его диваном, ее груди выпирали почти над ним. "Ты очень странный мужчина", - сказала она. "Я не против сказать тебе, что, когда я услышал, что ты приезжаешь, я подумал, что ты окажешься капризным старикашкой. Я никогда не ожидал тебя".


"Улучшение?" - спросил Римо, разглядывая ее груди, потому что она, казалось, хотела, чтобы он этого сделал, и он не хотел ее разочаровывать. Кроме того, это были очень красивые груди.


"Несомненное улучшение. Итак, вы действительно хотели бы осмотреть наше исследовательское оборудование? Мы занимаемся интересной работой ".


Римо улыбнулся и поднялся с дивана, задев ее, когда вставал. Он надел туфли на резиновой подошве, и Кэти Хал посмотрела вниз на его ноги. "Это твоя единственная обувь?"


Он кивнул. "Почему?"


"Они вызывают статическое электричество. И там слишком много воспламеняющихся веществ. Персонал сошел бы с ума, если бы увидел тебя там в них. Вот что я тебе скажу. Подожди здесь, я принесу тебе безопасную обувь ".


Римо откинулся на спинку дивана. "Я подожду".


"Это будет стоить ожидания", - сказала она, выходя из комнаты.


Он наблюдал, как ее изящные ягодицы со свистом удаляются. В такие моменты он действительно понимал, насколько постыдным было то, что Чиун лишил его удовольствия от секса. Секс был просто еще одной дисциплиной, еще одним навыком, которому нужно было научиться. Римо усвоил это, и теперь ему было трудно оставаться бодрым. Он, вероятно, мог бы заснуть во время акта, если бы не звуки страсти, обычно издаваемые его партнерами. Глядя на Кэти Хал, он решил, что сейчас ему вдвойне стыдно, потому что в другое время, в другом месте и в другой обстановке он хотел бы встретиться с мисс Хал.


Римо вспоминал давние удовольствия, когда двое мужчин вошли в его палату, толкая инвалидное кресло. Это были черноволосый Фредди и светловолосый Эл, которых он встретил в лаборатории тем утром. Если они и узнали его без докторского халата и черных солнцезащитных очков, то ничем этого не показали.


"Мистер Уильямс?" спросил темноволосый.


Позади себя Римо увидел, как блондин запер дверь в палату.


"Да".


"Мы не смогли найти обувь вашего размера, поэтому мисс Хал сказала привезти вас в инвалидном кресле".


Римо поднялся на ноги и направился к креслу, стараясь не рассмеяться вслух над неуклюжей ловушкой. Насколько глупым они его считали?


"Как получилось, что вы не смогли найти обувь моего размера, если вы не знали, какой у меня размер?"


"Errrr. На самом деле, у нас вообще больше не было обуви. Так что запрыгивай сюда, и мы отвезем тебя наверх ".


"Конечно", - весело сказал Римо, гадая, что они задумали.


Он плюхнулся в инвалидное кресло. "Эй, я никогда раньше не ездил ни на одной из этих штуковин. Можно мне покрутить колеса?"


"Столько, сколько ты захочешь", - сказал темноволосый мужчина, обходя его сзади. "Он точно может, не так ли, Эл?"


Блондин у двери усмехнулся. "Конечно. Все, что он захочет".


Римо откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и закрыл глаза. "Домой, Джеймс", - сказал он.


"Ты дома", - сказал мужчина позади него. "Умный парень".


Римо был неосторожен. Он не обратил внимания и теперь почувствовал, как игла вонзилась в мышцы его плеча. Черт возьми, подумал он. Это мог быть яд. Что за глупый поступок. Внезапно у него начала болеть голова.


"Самая большая доза за все время", - сказал блондин у двери.


Голова Римо раскалывалась. Он попытался подняться, но почувствовал, как что-то коснулось его лица, что-то из ткани. Затем он почувствовал, что его руки поднимают. Его руки были заправлены в рукава. Он почувствовал, как его руки обхватили его тело, и они, казалось, были зафиксированы на месте. Это было ... что-то… что это было? Смирительная рубашка. Они надели на него смирительную рубашку.


Двое мужчин подняли его на ноги. Если бы только у него перестала болеть голова. "Что это за дрянь?" хрипло спросил он.


"Ты недостаточно взрослый, чтобы знать об этом", - сказал один из мужчин. "Пока", - добавил он со смешком.


Римо почувствовал, как его грубо швырнули на диван, а затем услышал, как скрипнула обтянутая резиной инвалидная коляска, когда ее вывозили из комнаты. Он услышал, как за двумя мужчинами захлопнулся дверной замок. Его голова, казалось, раздулась вдвое по сравнению с нормальным размером. Боль за глазами была невыносимой. Во рту пересохло, и он почувствовал, как по телу пробежал озноб.


Он должен был выйти. Запертая дверь помешала бы кому-либо заглянуть к нему. Он лежал на животе, скрестив руки перед собой, придавленный собственным весом.


Он напрягся, чтобы перевернуться на спину. Каждое движение вызывало новый приступ боли в голове. Теперь боль распространялась из-за глаз в центр черепа, в мозг.


Чем они его накачали? Наркотик от старения. Но что он мог с этим поделать?


Измученный, он лежал на спине. Он лежал так мгновение, надеясь восстановить силы, но чувствовал, как силы покидают его, словно вода, текущая из открытого крана.


Он не мог ждать. Он пытался игнорировать боль, проникнуть глубоко в свою сущность за новой силой, но боль была непреодолимой. Римо вздохнул и предпринял последнюю попытку задействовать все резервы, которые у него еще могли быть. Ему удалось повернуть правую руку так, чтобы пальцы были направлены вверх, в сторону от его тела, к потолку. Под скрюченными пальцами он почувствовал грубые нитки смирительной рубашки. Некуда двигаться. Нет способа сделать это. Нет. Продолжай пытаться. Он отвел правую руку назад, с силой прижимая ее к левому бедру, освободив на полдюйма места в рукаве куртки. Со всей силой, на какую был способен, он провел кончиками пальцев вверх по материалу куртки.


Он сделал это снова. И еще раз. Каждый раз, когда кончики его пальцев касались ткани, ему казалось, что по его черепу бьют молотком. Кончики пальцев кололо, голова кричала. Ему разрывали голову. Он мог слышать, как ее разрывают.


Нет. Это была ткань. Она поддавалась под настойчивыми ударами его пальцев. Затем он почувствовал, как она распалась, и три средних пальца его правой руки просвечивали сквозь ткань. Он обхватил ткань кончиками пальцев, пытаясь ухватить как можно больше и как можно крепче. Он медленно сжал бицепс правой руки. Его рука начала подниматься, сгибаясь в локте. Ткань порвалась. Он надавил сильнее, и, наконец, его рука высвободилась, разорвав тяжелую саржевую ткань.


Измученный, в агонии, Римо отдыхал. Головная боль усилилась. Казалось, что вся его голова наполнена воздухом. Нельзя терять время на отдых. Он вцепился свободной правой рукой в ткань около правого бедра, скрутил кончики пальцев и дернул. Куртка с громким скрежетом разорвалась. Теперь его левая рука могла двигаться. Он мог двигаться. Теперь ему предстояло встать, отпереть дверь и позвать на помощь. Он начал подниматься в сидячее положение, опираясь на руки, заведенные за спину.


От этого движения боль стала невыносимой. Римо откинулся назад, затем почувствовал, как его окутывает крепкий сон… он надеялся, что сон будет достаточно глубоким, чтобы забыть о боли в голове, и убедил себя, что небольшой отдых - это все, что ему нужно, чтобы стать новым человеком, когда его голова безвольно упала набок, и он провалился в беспамятство.


"Дело сделано", - сказал темноволосый мужчина Кэти Хал. "Где он?"


"Мы заперли его в его комнате", - сказал Эл, блондин. "Он никуда не денется. Не с такой дозой. Это в десять раз больше, чем было использовано раньше".


Кэти Хал улыбнулась. "Это будет интересно. Вернитесь минут через двадцать и посмотрите, что с ним происходит. Но будьте осторожны. Я возвращаюсь в свой офис".


Двое мужчин ухмыльнулись друг другу, посмотрели на ее удаляющуюся фигуру, длинную, длинноногую и пышную, затем снова ухмыльнулись друг другу, предвкушая совершенно особый вид награды, который Кэти Хал могла предложить лучше всех.


У Кэти Хал, однако, были другие идеи. Уильямс подошел слишком близко, и теперь его смерть привлекла бы к делу других людей из правительства, очень любопытных, очень эффективных. Кэти Хал пришло время забрать свое новое открытие и уехать.


"Римо".


Что это был за звук? Это был голос. Но сейчас он не хотел ни с кем разговаривать. Он просто хотел спать, забыть эту ужасную головную боль.


"Римо".


Он не отвечал. Кто бы ему ни звонил, он не разговаривал. Он просто игнорировал этот голос. Если он не ответит, кто бы это ни был, он уйдет. Римо просто хотел спать.


"Ты не можешь уснуть, Римо. Я тебе не позволю".


Но ты должен дать мне поспать. Мне больно. Пожалуйста, дай мне поспать, кто бы ты ни был.


"Тебе больно, Римо, но это доказательство того, что твое тело живет. Ты должен позволить своему телу бороться. Ты должен использовать свою волю, чтобы дать своему телу повод для борьбы. Прикажи своему телу бороться, Римо."


Это был Чиун. Почему бы тебе не уйти, Чиун? Я не хочу драться. Я просто хочу спать. Я чувствую себя таким усталым. Таким старым.


"Никто не стареет, кто не будет стареть, Римо. Только ты можешь остановить это. Ты должен снова стать молодым. Я помогу тебе, Римо. Сожми правую руку в кулак".


Может быть, если бы он сжал правую руку в кулак, Чиун ушел бы. Просто уходи, Чиун. Позже мы поговорим.


Римо сжал правую руку в кулак.


"Хорошо", - раздался голос. "Теперь твою левую руку. Держи правую крепко".


Правая рука. Левая рука. Было ужасно, когда Чиун сбивал с толку. Почему он всегда так поступал с Римо? Бедный Римо. Бедный Римо.


Римо сжал левую руку в кулак.


"Теперь ты должен быстро разжимать и сжимать руки. Это будет больно, но я сделаю это с тобой. Я приму твою боль. Римо. Разжимай и сжимай руки".


Все, что угодно, Папочка, если ты будешь вести себя тихо. На празднике свиньи нельзя кричать. Все, чего я хочу, это тишины. И отдыха.


Римо несколько раз быстро сжал и разжал руки.


"Хорошо. Видишь, Римо, ты можешь жить. Ты должен жить, потому что твое тело хочет жить. Ты дал ему волю к жизни. Ты хочешь жить, Римо, не так ли?"


Я просто хочу спать, Папочка.


"Теперь твой желудок, Римо. Думай о своем желудке. Сконцентрируй всю сущность своей силы на своем желудке. Так, как я учил тебя много лет назад. Мы должны заставить кровь приливать к желудку. Ты можешь почувствовать, как она течет по твоим венам, Римо. Боль пройдет, Римо, если мы доставим твою кровь в желудок."


Все, что угодно, лишь бы боль ушла. Чиун не дал бы ему уснуть. Может быть, если бы Римо сделал то, что он хотел, Чиун позволил бы ему уснуть.


Он сосредоточил свою волю на животе.


"Хорошо, Римо. Заставляй себя. Еще и еще. Кровь твоего тела должна течь к твоему желудку, должна переносить яд в твой желудок".


Да, Чиун, да. Должен отвести кровь в желудок. Подальше от головы. Больше не будет головной боли, если кровь попадет в желудок. Умный, сообразительный Чиун.


Римо почувствовал, как кровь приливает к центру его тела; он почувствовал там тепло; его руки все еще ритмично сжимались и разжимались.


"Ты чувствуешь это, Римо? Ты чувствуешь кровь у себя в животе?"


"Почувствуй это", - еле слышно сказал Римо. "Почувствуй это сейчас".


"Хорошо", - сказал Чиун, и тут Римо почувствовал, как твердый, как камень, кулак врезался ему в живот. Какой грязный трюк. Чиун ударил его в живот. Его желудок, скрученный узлом, распрямился, снова скрутило, затем его сотряс спазм, и Римо почувствовал, как рвота побежала по трубкам и попала ему в рот, и он перекатился на бок, его вырвало на ковер больничной палаты. Волна за волной конвульсии сотрясали его желудок, пока он изрыгал его содержимое на пол.


Грязный ублюдок, Чиун. Грязный китайский ублюдок. Ударь меня, когда мне плохо.


Его тело сотрясалось в конвульсиях, когда его рвало. Затем… казалось, прошли часы… он остановился. Он сплюнул, чтобы прочистить рот.


Головная боль прошла. Мучительная усталость исчезла. Была только боль в области живота, куда Чиун ударил его.


Римо открыл глаза, поморщился от яркого послеполуденного солнца, проникшего в комнату, и повернулся к Чиуну.


"Черт возьми, Чиун, это больно".


"Да", сказал Чиун, " это было больно. Я причинил тебе боль, потому что ненавижу тебя. Я хочу причинить тебе боль. Для меня не имеет значения, сколько боли я причиняю тебе. Вот почему я ударил тебя в живот, вместо того чтобы позволить тебе просто лежать там и тихо умирать. Я никогда раньше не осознавал, как сильно я тебя ненавижу, Римо. Я буду бить тебя в живот снова и снова. Потому что я ненавижу тебя ".


"Все в порядке, Йента. Прекрати это, ладно?"


Римо перекатился в сидячее положение и затем почувствовал на своих плечах и груди изодранную смирительную рубашку. Он посмотрел на нее сверху вниз.


"Господи. Я забыл", - сказал он.


"Это была игра "Правда или последствия", верно? Ты позволил кому-то прийти и надеть на тебя куртку этого сумасшедшего. Это очень подходящая одежда для тебя, Римо. Очень к лицу. Тебе следует носить его постоянно ".


Римо встал, срывая с себя обрывки куртки. "Это был наркотик от старения, Чиун. Он почти доконал меня. Я чувствовал, что старею и устаю".


"И теперь вы знаете убийцу?"


"Эта женщина, Кэти Хал, которая руководит больницей. Она меня подставила. Я собираюсь увидеться с ней сейчас", - сказал он.


Он осторожно сделал несколько шагов к двери, затем остановился. Дверь была сломана, сорвана с петель, как будто ее ударили тараном. Римо повернулся к Чиуну. "Я вижу, вы торопились попасть внутрь".


"Я думал, что оставил вариться суп", - сказал Чиун. - "Иди".


Римо обнаружил, что может ходить совершенно нормально. Он надел ботинки и вышел в коридор.


Кабинет Кэти Хал находился дальше по коридору от исследовательских лабораторий. Римо увидел, как открылись двери лаборатории, и достаточно быстро нырнул на лестничную клетку, всего на долю секунды. Темноволосый мужчина и блондинка прошли мимо него, направляясь по коридору к палате Римо. В этой комнате Мастер Синанджу включил свой телевизор и приготовился просмотреть дневной рацион из мыльных опер, действие, которое всегда приносило мир в его душу, несмотря на насилие и уродство, свирепствующие в мире.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Римо решил сначала заглянуть в исследовательскую лабораторию, на случай, если Кэти Хал была там.


Подойдя к двойным железным дверям, он увидел, что замок был заменен на новый.


"Прошу прощения, сэр. Вы не можете туда войти".


Римо повернулся к говорившей, медсестре, работавшей там за столом.


"Спасибо", - сказал он. "Я обязательно упомяну об этом в своем отчете".


Он двинулся к двери и на этот раз не потрудился подделать использование ключа. Он сжал кончики пальцев в кулак, затем резко ударил рукой по двери. Она вздрогнула и открылась.


Оказавшись внутри, он закрыл за собой дверь.


"Кэти", - позвал он.


"Ее здесь нет", - донесся женский голос из одного из кабинетов слева.


Римо шагнул вперед. В третьем кабинете за столом сидела пожилая женщина, ее карандаш был занесен над длинным желтым блокнотом, на котором были написаны цепочки цифр. Она смотрела на дверной проем.


"О, боже мой", - сказала она, увидев Римо. "Посетителям сюда вход воспрещен".


"Я не посетитель", - сказал Римо. "Я из AMA. Доктор Шива. Мисс Хал сказала, что вы расскажете мне о препарате от старения".


"О, вы знаете. Что ж, я очень рада познакомиться с вами". Женщина встала и подошла к Римо. "Я доктор Хилди. Вы знаете, я разработала препарат".


"Как это работает?"


Женщина прошла мимо Римо в лабораторию. Она взяла закупоренную пробирку, наполовину заполненную прозрачной густой маслянистой жидкостью.


"Вот оно", - сказала она. "А это некоторые из результатов нашей работы", - добавила она, махнув в сторону клеток с животными. Впервые с тех пор, как он вошел, Римо услышал болтовню животного.


"Да, я знаю", - сказал он. "Фредди и Эл показали мне на днях. Но как действует наркотик?"


"Если вы помните, доктор Шива, около года назад некоторые ученые обнаружили неопознанный белок в телах пожилых людей. Этот белок нельзя было обнаружить в телах молодых. Мне пришло в голову, что если при старении вырабатывается этот белок, возможно, белок может вызывать старение. Здесь мы смогли, с помощью и финансированием мисс Хал, получить белок синтетическим путем и значительно усилить его действие ".


"И это сработало?"


"Безусловно, имеет, как показывают эти животные".


"А как насчет экспериментов на людях?"


"О, нет", - сказала она. "У нас никогда не было ничего подобного. И в любом случае, какова была бы цель? Полезно научиться быстрее доводить животных до зрелости, но не людей. О, нет."


"Как вводится белок?" Спросил Римо. "Путем инъекции?"


Она кивнула. "Сначала мы попробовали его в пище, но это было слишком медленно. Лучший способ - ввести его в кровоток. Скорость всасывания жидкости, - сказала она, держа пробирку, - очень велика. Она может всасываться любыми мягкими тканями тела. Инъекция происходит быстрее всего ".


"Но если бы я потер им, скажем, руку, это сработало бы?"


"Да", сказала она, "хотя жесткая кожа, покрывающая руку, замедлила бы его действие. Но, например, ваш язык впитал бы его гораздо быстрее. Любая мягкая открытая ткань".


"Понятно", - сказал Римо. "Что ж, спасибо, доктор Хилди. Вы не возражаете, если я сам осмотрюсь, не так ли?"


"Конечно, нет. Я буду внутри, если понадоблюсь".


"Замечательно. Я тебе позвоню".


Доктор Хилди вернула пробирку в держатель и пошла обратно в свой кабинет. Бедняжка ничего не знала, подумал Римо, и понятия не имела, как используется ее великое открытие. Он подождал, пока она скроется из виду в своем кабинете, прежде чем осторожно взял пробирку и сунул ее в нагрудный карман рубашки.


Затем он направился обратно к двери. Кабинет Кэти Хал был дальше по коридору налево.


Они были так удивлены, увидев спину старика, сидящего на полу и смотрящего телевизор, что Фредди и Эл не заметили разорванную смирительную рубашку на диване, когда вошли в номер Римо.


"Уильямс?" - переспросил Фредди.


Чиун медленно повернулся, его обтянутое кожей лицо подсвечивалось синим от мерцающего света телевизионной трубки.


Фредди, темноволосый, посмотрел на него и хихикнул. "Я знал, что с Уильямсом что-то не так. Глаза выдавали его. Он отчасти китаец".


Чиун посмотрел на них, по-прежнему ничего не говоря.


Эл откинул светлые волосы с глаз. "Это жутко", - сказал он. "Посмотри на него. Это заняло всего около получаса".


"Как ты себя чувствуешь, Уильямс?" спросил Фредди. "Головная боль еще не прошла? Ты знаешь, на кого ты похож? Как Конфуций. Ты древний. Но не волнуйся, чувак. Осталось недолго. Довольно скоро разные части тебя перестанут работать, и довольно скоро после этого ты будешь мертв. Он снова хихикнул. "Звучит забавно?"


"Вы, два идиота, были разносчиками яда?" Спросил Чиун. Но на самом деле это был не вопрос, а скорее констатация факта.


"Видишь? Твоя память уже начинает отказывать. Ты не помнишь нас, не так ли?" Сказал Фредди.


"Нет", - сказал Чиун. "Но ты будешь помнить меня в те несколько мгновений, которые тебе еще предстоит прожить".


Фредди и Эл вошли в комнату.


"О, ты пугаешь меня до смерти… старина", - саркастически огрызнулся Фредди. "Разве он не пугает тебя ужасно, Эл?"


"О, слава богу, Бетси, да. Я описываюсь в штаны".


"Так поступают с необученными младенцами. И со зверями", - сказал Чиун.


"Эй, эй, эй. Довольно бодро", - сказал Эл.


Чиун проигнорировал его. "Поскольку ты умрешь, я собираюсь назвать тебе причину".


"О, да", - передразнил Фредди. "Назови нам причину, прежде чем разорвешь нас на части голыми руками". Он подмигнул Элу.


"Ты умрешь, потому что поднял руку на ребенка Мастера Синанджу".


Эл покрутил пальцем у виска. "Он умер, Фредди. Может быть, большая доза разрушает мозг. Чокнутый, как фруктовый пирог".


Фредди сказал: "Нам лучше одеть его обратно в куртку, чтобы он не устроил скандала. Как ты вообще из этого выбрался, Уильямс?"


Чиун медленно поднялся на ноги, поворачиваясь при этом лицом к двум мужчинам через пять футов коврового покрытия.


Он молчал


"Ну, это не имеет значения", - сказал Фредди. "Давай вернем тебя к этому". Он вышел вперед, протягивая руки, чтобы положить их на плечи Чейна.


Кончики его пальцев были всего в нескольких дюймах от плеч Чиуна, когда рука Чиуна двинулась, расплывшись желтым пятном. Фредди почувствовал, как шея сбоку стала влажной. Он прижал руку к голове и почувствовал под ладонью, что его правое ухо отрезано.


"Ублюдок", - заорал он и, повернувшись к Чиуну, нанес удар правой рукой с разворота. Но удар не задел ничего, и Фредди снова почувствовал боль, но на этот раз с левой стороны головы. Другого уха у него не было, и кровь ручьем стекала по челюсти и шее. Чиун стоял неподвижно, словно прирос к одному месту. Фредди закричал, закрывая руками зияющие раны там, где были его уши. Эл шагнул вперед, чтобы помочь ему, но прежде чем он успел вмешаться, он увидел, как мелькнули две руки с длинными ногтями, и услышал хруст, когда они врезались в голову Фредди. Это был тошнотворный, ломающийся звук; Фредди упал на пол, и Эл понял, что он мертв.


Эл остановился на полпути к своему подопечному, затем повернулся и побежал к двери. Но рядом с ним — клянусь Богом, старик двигался вдоль стены — была фигура в зеленом, а затем мрачный восточный призрак встал перед дверью, подняв руку, чтобы остановить его. Эл сглотнул, затем бросился в атаку, и Чиун обрек его на медленную, затяжную смерть, перед тем как испытать которую, Эл намочил штаны.


Чиун перешагнул через тела и вернулся к телевизору, из которого теперь гремела органная музыка и показывали вступление к его персональному повторному показу "Как вращается планета". Чиун оглядел трупы, кровь, рвоту, различные части тел и печально покачал головой. Римо придется убрать этот беспорядок. Комната становилась отвратительной.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Кэти Хал склонилась над картотекой, засовывая бумаги в портфель, когда Римо вошел в ее кабинет. Он бесшумно подошел к ней, обнял и обхватил ее груди.


Он нежно сжал их, его пальцы разминали кончики через ее тонкий свитер. Он почувствовал ее мгновенное возбуждение и прижался нижней частью тела к ее.


"Не останавливайся", - сказала она. "Продолжай".


"Разве так можно разговаривать с человеком, который по возрасту годится тебе в дедушки?"


Он отпустил ее, отступил назад, и она обернулась. На ее лице отразился шок при виде его, затем она расслабилась и расплылась в улыбке.


"Я удивлена, что вы все еще на ногах, - сказала она, - мистер Уильямс. Это действительно мистер Уильямс?"


"Да, это он. Римо Уильямс".


"Вы действительно миллиардер-отшельник?"


"Боюсь, что нет. Просто обычный садовый ассасин".


"Понятно", - сказала она. "Как ты себя чувствуешь? Головная боль еще не прошла?"


"Я только что пережил это".


"Это нормально. Процесс старения начинается в любой момент. Возможно, вы уже способны это чувствовать. Начинает ли кожа в уголках ваших глаз немного стягиваться? Это потеря эластичности, которая приходит с возрастом. И на тыльной стороне ваших рук. Ваши вены должны стать более выраженными, а кожа должна начать покрываться морщинами. Это уже произошло? Не беспокойтесь. С минуты на минуту."


"Хорошо. Это даст мне то, чего я с нетерпением жду", - сказал Римо.


"Как ты сюда попал? Фредди и Эл спустились за тобой".


"Они скучали по мне. Я уверен, что они нашли достаточно, чтобы занять себя".


"Римо Уильямс, да? С кем ты работаешь? Налоговое управление? ФБР?"


"Ничего подобного. Я вроде как внештатный сотрудник правительства. Скажи мне, Кэти, поскольку это больше не имеет значения, что все это значило? Это были просто деньги?"


Она улыбнулась, показав ровные, кристально белые зубы. "Поскольку это не имеет значения, я скажу тебе. Конечно, дело было в деньгах. Но не в той мелочи, которую я получил за то, что убивал людей на столе".


"А большие деньги?"


"Этой больницей пользуются две дюжины высших должностных лиц федерального правительства для ежегодных осмотров, обычного медицинского лечения и тому подобного. Можете ли вы представить, сколько другие правительства заплатили бы за то, чтобы я обеспечил мгновенную старость, скажем, государственному секретарю? Может быть, накануне большой конференции на высшем уровне?"


"Кэти, это совершенно непатриотично", - сказал Римо.


"Конечно, но очень продуктивно. И я как раз собирался начать. Я решил, что миссис Уилберфорс будет нашей последней подопытной кроликой. А потом ты пришел сюда и подобрался слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Кстати, зачем ты сюда поднялся? Я ненавижу смотреть, как умирают люди ".


"Я пришел, потому что подумал, что, поскольку я все равно собирался покинуть этот мир, я сделаю это на ура, а не хныкая".


Она улыбнулась. "Ты можешь попробовать. Но я делаю это с мужчинами. Десять секунд - это все, что они могут выдержать".


"У меня должно было быть в запасе столько-то времени", - сказал Римо.


Он подхватил ее на руки и отнес обратно к шкафу с документами, где осторожно опустил на пол.


"Я думаю, что позиция, с которой мы начинали, была бы удовлетворительной", - сказал он.


"Я далека от того, чтобы подавлять фантазии старика", - сказала она. Она отвернулась к открытому ящику с документами и улыбнулась про себя. Лекарство, конечно, действовало. И чем дольше она будет держать его здесь, тем увереннее будет результат. Может быть, она позволит ему продлить это. Она подарит ему, возможно, целых тридцать секунд экстаза. Она почувствовала, как ее юбка задирается вокруг бедер, а затем почувствовала Римо. Он казался странно маслянистым, но смазка была какой-то возбуждающей. Может быть, секунд сорок, подумала она.


Тогда это было в разгаре, но он был таким, каким никто другой никогда не был. Его тело было сильным, и своими руками он контролировал ее движения. Она сосчитала до пятнадцати, а затем начала внутреннее движение, которое, как мужчины всегда говорили ей, они никогда раньше не испытывали, но он сопроводил его своим собственным движением и набуханием, и она продолжала считать, но когда дошла до тридцати, остановилась, потому что была слишком занята, постанывая от удовольствия. Это было удовольствие снова, и снова, и снова, и несмотря на все это, она жалела, что ей действительно не нужно убивать этого Римо, потому что после всех этих лет она нашла мужчину, чьи действия соответствовали ее аппетитам. И было удовольствие снова и снова.


Как долго это продолжалось, она не знала, но затем, не достигнув собственного пика, он ушел, удаляясь от нее.


Она зависла там, над картотекой, пытаясь отдышаться. Она тяжело вздохнула и повернулась. Он был застегнут на молнию, а в пальцах держал пробирку из лаборатории. Она узнала это. Он бросил это в ее корзину для мусора.


"Пусто", - сказал он. "Нет смысла хранить пустой контейнер".


"Это было..." - сказала она, указывая.


"Верно", - сказал он. "Твое масло для старения. Знаешь, если оно не сработает так, как ты хотела, ты всегда можешь упаковать его в виде сексуальной смазки".


"Но почему?" - спросила она.


"Салфетки, милая. Всасывание. Прямо сейчас этот сок должен разливаться по твоей крови. Тебе лучше сесть. Ты не слишком хорошо выглядишь ".


Римо грубо подтащил ее к столу и усадил на стул.


"А вы? Знаете, это и на ваших салфетках тоже", - сказала она.


"Прости, милая. У меня иммунитет".


Она вытянула руки перед собой на столе, затем прижала их к голове, когда боль взорвалась за глазами, в висках. Это была ослепительная вспышка, а затем прошла.


"Боль будет усиливаться, прежде чем станет лучше", - сказал Римо. Он убрал ее руки с головы и положил их перед ней на стол. "Это позор", - сказал он. "Посмотри на эти руки. У такой молодой женщины, как ты, такие старушечьи руки. Тебе следует сменить моющее средство".


Когда она посмотрела на свои руки, она увидела, что они действительно выглядели более жесткими, сухими, почти морщинистыми. Она с ужасом увидела, как на ее глазах маленькие вены на тыльной стороне ее рук начинают набухать и проступать под кожей. Она старела. Старела. Прямо за своим столом, на ее собственных глазах.


Она посмотрела на Римо с безнадежной паникой на лице.


Он пожал плечами. "Таков бизнес, милая", - сказал он, а затем ушел, захлопнув дверь по пути к выходу. Пройдут часы, прежде чем кто-нибудь сможет войти. К тому времени Кэти Хал была бы вне этого. Навсегда.


Он чувствовал себя прекрасно, когда шел по коридору к своей палате.


Он просвистел "Укрась коридоры".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


"Ради всего святого, Чиун, что собирается сказать Смит?"


Чиун бесстрастно сидел, глядя в свой телевизор.


"Не смей вести со мной эти свои "не беспокоить", - сказал Римо. "Я знаю, что ты смотришь повторы. Просто посмотри на это место. Уши к полу, чтобы громко плакать. Тела, рвота, кровь. Ты что, никогда не убираешься?"


Чиун слушал только доктора Ланса Равенела.


"И ты знаешь, что Смит не хотел никакого насилия. Больше никаких Скрэнтонов. А теперь ты взбесился. Что с тобой вообще не так? Если у вас нет никакого рождественского настроения, по крайней мере, вы могли бы быть в хорошем настроении на праздник свиньи ".


Доктор Равенел разговаривал с миссис Клэр Вентворт в своем кабинете в Брукфилдской больнице о прогнозе для ее дочери, которая страдала от передозировки Квалуда.


"Я думаю, завтра у нас будут для вас хорошие новости", - сказал доктор Равенел.


На экране телевизора выдающийся актер встал и подошел к миссис Вентворт, которую он любил двадцать лет назад, еще до ее замужества со старым Джосайей Вентвортом, магнатом одежды.


"Да", - сказал доктор Равенел. "Я думаю, у нас будет для вас прекрасный рождественский подарок. Я думаю, с нашей дочерью все будет в порядке ", - сказал он, показывая любому, кто был достаточно отсталым, чтобы не догадаться об этом шесть лет назад, что дочь миссис Вентворт была отцом его.


Равенел обнял ее одной рукой. Камера сделала обратный кадр. Доктор Равенел и миссис Вентворт вырисовывались силуэтами на фоне гигантской рождественской елки.


"Счастливого Рождества", - сказала миссис Вентворт.


"Очень веселого Рождества", - сказал доктор Равенел.


"Ваше дерево прекрасно", - сказала миссис Вентворт.


"Да, это так. Самая красивая рождественская елка, которую я когда-либо видел", - сказал доктор Равенел.


"Ааааааа", - сказал Чиун, протягивая руку и выключая телевизор.


Он поднялся. Римо ничего не сказал.


Чиун обернулся.


"В этой стране ничему нельзя доверять. Ничему. Эти врачи оказываются мошенниками. А у людей, суждениям которых вы доверяете, оказывается, нет вкуса. Почему ему понравилось то дерево?"


"Это было красивое дерево, Чиун".


"Нет. То, что я подарил тебе, было прекрасным деревом. Даже если это не было оценено по достоинству. Ты не собираешься сделать мне подарок, который я искал?"


Римо покачал головой. "Я не могу".


"Хорошо. На его месте вы можете убрать этот беспорядок".


Римо покачал головой.


Поэтому после взаимного тридцатисекундного молчания было решено, что они оставят мусор в комнате для уборщика и Смита, и будь проклята его реакция.


Они молча спустились на лифте вниз. В вестибюле за стойкой сидел тот же охранник, который приветствовал их по прибытии.


Чиун жестом попросил Римо подождать и подошел к охраннику.


"Ты помнишь меня?" спросил он.


Охранник выглядел озадаченным, затем его лицо просветлело. "Конечно. Доктор Парк, не так ли?"


"Да. Скажи мне, ты смотрел на это дерево?" Спросил Чиун, махнув через плечо на огромное дерево позади себя.


Охранник сказал: "Забавно, я никогда не смотрел, пока вы не упомянули об этом. Но теперь я смотрю на это все время. Это прекрасно". Он встал, потянулся вперед и взял Чиуна за руку. "Я хотел поблагодарить вас за то, что помогли мне увидеть это. То, как вы это сделали, было действительно умно. Спасибо вам, доктор Парк. И счастливого Рождества".


Чиун просто посмотрел на него, затем вернулся к Римо.


"Неудивительно, что он работает больничным охранником", - сказал он. "Он сошел с ума".


Они вышли на хрустящий декабрьский холод, Римо шел первым.


Он был на полпути вниз по ступенькам, когда Чиун остановил его.


"Римо", - позвал он.


Римо медленно повернулся и посмотрел на Чиуна, который ждал на верхней ступеньке.


"Счастливого Рождества", - сказал Чиун.


"Спасибо", - искренне поблагодарил Римо.


"Даже если ты не сделаешь мне подарка".