# Странствия и странности (сборник)

Билл Пронзини

Странствия и странности

(сборник)

Билл Пронзини

Привет — здорово, лиловая корова

Увидев холодным октябрьским утром, как на его молочном ранчо, на склоне холма, щиплет траву лиловая корова, Флойд Анселмо решил, что ум у него за разум зашел и видения одолевают.

Он свернул на обочину дороги, что обегала его владения, резко ударил по тормозам, осадив на скорости грузовичок, дернул ручник и перегнулся через все сиденье, чтоб глянуть еще разок. Видение не пропало. Флойд таращился на него, мысленно приговаривая: сгинь, пропади. Не сгинуло.

Тряхнув головой, будто сон с себя сбрасывая, Анселмо вышел из машины. И застыл на гравии обочины, ладонью глаза прикрывая от слепящих лучей по-зимнему яркого солнца. Как было, так и осталось.

Боже праведный, подумал Анселмо, не хватало только, чтоб еще и розовые слоны привиделись. А ведь я, кажись, вовсе не из пьющих буду.

Он поднял воротник, кутаясь в него от пронизывающего холодом ветра, глубоко вздохнул и обошел грузовичок. Потом осторожно пробрался по сырой траве от дороги до белой изгороди, легко перебрался через нее и стал подниматься по склону холма.

На полпути приостановился — еще раз глянул. Черти ее задери, корова и взаправду была лиловой! Приятный такой оттенок лилового, на персидскую сирень похоже. На фоне сочной зелени травы и буро-белого однообразия остального стада лилово-сиреневое пятно особенно радовало глаз и впечатляло.

Анселмо взобрался по склону, не дойдя футов двадцати до места, где паслась лиловая корова. Крадучись, держась поодаль, обошел скотину кругом. Она на человека — никакого внимания.

— Послушай-ка, — заговорил Анселмо, — никакая ведь ты ненастоящая.

Корова умиротворенно жевала жвачку и ухом не вела.

— Лиловых коров не бывает, — настаивал Анселмо.

Животное слегка махнуло хвостом.

Анселмо стоял и разглядывал лиловое диво довольно долго. Потом опять вздохнул, теперь уж как бы смиряясь с неизбежным, повернулся и пошел обратно.

Нескольких минут ему хватило, чтоб до дому добраться и заглянуть на кухню, где жена заканчивала мыть посуду после завтрака.

— Чего так скоро? — спросила она.

— Ами, — поведал ей Анселмо, — там, чуть ниже по дороге, на холме пасется лиловая корова.

Жена отерла руки о посудное полотенце.

— Сварю-ка я свежего кофею, — предложила она.

Анселмо дернул себя за ухо.

— Я сказал: ниже по дороге, на холме, пасется лиловая корова.

— Да, дорогой, — кивнула жена и принялась ставить посуду в буфет.

Анселмо вышел на двор. К дому от доильного сарая подходил фермерский скотник Хэнк Райфорд.

— Доброе утро, мистер Анселмо, — приветствовал он.

— Хэнк, — сказал, насупя брови, Анселмо, — видел я эту лиловую корову, что пасется на холме ниже по дороге.

Хэнк поднял глаза на хозяина.

— Сперва думал — видение. Но подхожу ближе, а чертова животина, чтоб ей пусто было, остается лиловей некуда. Ума не приложу, что к чему.

— Ну-у, — протянул Хэнк, и глаза его как-то странновато забегали.

— Ты случаем ее не видал? Или видал?

— Нет, сэр.

Анселмо кивнул.

— Хочешь, поедем со мной, поглядишь?

— Ну-у, — заюлил Хэнк, — у меня тут как раз два-три дела очень срочных, сейчас прямо никуда отойти не могу.

— Может, попозже?

— Во-во! — обрадовался Хэнк, торопливо унося ноги. — Попозже, может.

Анселмо вернулся в дом. Направился прямо к телефону, стоявшему на столике в гостиной, и набрал номер Джима Плейера, редактора местного еженедельника.

— Флойд Анселмо на проводе, — сказал он, когда Плейер взял трубку.

— Чем могу помочь, Флойд?

— Видишь, какое дело, — замялся Анселмо. — Тут вот направляюсь я в город, еду по дороге, к шоссе, и вижу: на холме пасется лиловая корова.

На другом конце повисло молчание.

— Джим? — Анселмо слегка потряс трубку.

— Лиловая корова? — откликнулся наконец Плейер.

— Точно, — подтвердил Анселмо. — Лиловая корова.

Снова молчание — на этот раз покороче. Потом Плейер расхохотался:

— Шутишь? Разыгрываешь меня, так, старина?

— Нет, — прозвучал серьезный ответ.

— Слушай, Флойд, я человек занятой, — слегка закипел Плейер. — В округе за последнее время такое множество идиотов понаблюдало явление НЛО этих чертовых, что у меня совсем нет времени, чт… — Он прервался, закашлявшись. — Может, эту корову твою лиловую и доставила какая-нибудь из летающих тарелок, из тех, какие люди, как они уверяют, видели.

— Джим, — с расстановкой выговорил Анселмо, — я понятия не имею о летающих тарелках. Я только то знаю, что на пастбище моем жует траву лиловая корова. Приезжай туда, если хочешь, я тебе ее покажу.

Плейер помолчал немного. Потом сказал.

— Хорошо, я приеду. Но учти, если ты мне…

— Холм, про который я говорил, на моей земле, примерно в миле от шоссе, — прервал его Анселмо — Я тебя там ждать буду.

— Через сорок пять минут, — с тоской произнес Плейер и повесил трубку.

Анселмо подошел к двери. Не успел он дотронуться до нее, как в комнату вошла жена.

— Ты куда собрался, дорогой?

— Встретить Джима Плейера.

— Это еще зачем?

— Покажу ему лиловую корову, что я видел.

Лоб жены озабоченно взбороздился морщинами.

— Флойд…

— Через часок вернусь, — бросил Анселмо, проходя мимо нее.

Он раскочегарил свой грузовик и двинул вниз по дороге. Доехав до холма, увидел, что лиловая корова спустилась по склону еще ниже и теперь паслась всего в нескольких футах от белой изгороди. Анселмо притормозил и вышел из машины. Прошагал по траве до изгороди, перебрался через нее и встал, разглядывая корову.

Животное продолжало щипать траву, по всему судя, не замечая его присутствия.

Анселмо пошел, через шаг-другой будто примерзая к земле, прямо на корову. Осторожно протянув руку, дотронулся до ее головы. И тут же отступил назад.

— Я было сам начал сомневаться, — сказал он, — только, черт меня побери, если ты не взаправдашняя, и черт меня побери, если ты не лиловая.

Животное переступило задними ногами.

— Откуда ж ты взялась-то? — задался вопросом Анселмо. — Джим Плейер болтал про какие-то летающие тарелки или что-то в этом духе. Не очень-то я во всяком таком понимаю, но т…

Анселмо поперхнулся на последнем звуке. Взгляд его упал на его же собственную руку, ту самую, которой он только что к лиловой коровьей голове притрагивался.

Пальцы становились цвета персидской сирени.

Мимолетное желание овладело Анселмо: повернуться и рвануть наутек, но желание мелькнуло — и пропало. Еще минута — и животное, подняв голову, в первый раз взглянуло прямо на Анселмо.

— Му-у? — произнесло оно явно вопрошающим тоном.

— Му-у, — ответил Анселмо.

Когда через несколько минут из города подъехал Джим Плейер, на склоне холма мирно паслись две лиловые коровы.

Уолт Лайбшер

Инопланетянский рог изобилия

Когда и в самом деле первая летающая тарелка приземлилась, ничего для себя нового земляне в ней не обнаружили. Инопланетянин — точно как и ожидалось от обитателей летающих тарелок — оказался неодолим, неуязвим и неописуемо ужасен. Скажу вам как на духу — пришелец выглядел настолько мерзко и чудовищно, что от землян требовалось невероятное присутствие духа и напряжение воли только затем, чтобы взглянуть на него.

Я сказал «землян», имея в виду мужчин. Женщин это вовсе не касалось. Отнюдь. Какой там дух, какая воля! Бедняжки, видно, совсем рехнулись. Все женщины — поголовно, все до единой! — сошлись на том, что инопланетянин есть уму непостижимая сатанинская прелесть, конец жизни. У меня до сих пор изжога начинается от словечек, которыми они его величали: он и милашка, он и страстяк многочленистый, и сладость-жуть, и любовная тянучка неистощимая — что бы все сие ни означало.

Даже когда доподлинно было установлено, что Смак (так инопланетянин себя называл) просто фуражир, что послан он с заданием пополнить запасы, женщины не перестали боготворить космическое чудо-юдо со множеством щупальцев. Самолюбие всего мужского населения, понятное дело, было здорово задето, когда Белинда Бьёрнсторм, эта целая мафия в одной юбке (а под юбкой немалая сеть борделей помещалась), бросила свой в высшей степени прибыльный бизнес и в одночасье заделалась у Смака Верховной Жрицей Творческого Отрешения От Догм. Все вы, убежден, понимаете, что сие означало.

Да. Так вот, очень скоро мы, мужчины, узнали, за чем именно был послан к нам Смак. За женщинами! — за чем же еще…

Знаю, знаю найдутся среди вас умники, скажут: ничего, мол, нет страшного в том, чтобы позволить инопланетной твари прихватить с собой парочку-другую прелестниц — ну, там побольше или поменьше, — раз уж они сами пылко горят желанием улететь.

Как же! Если бы красоток парочка-другая, ну, побольше, ну, поменьше, требовалась — вопросов бы не было. Кто бы возражать стал?! Только не о паре-другой речь шла: Смак отбирал сотни тысяч — ни больше ни меньше. Я же говорил: щупальцев у него полно было.

Что мы могли поделать? Мы беспомощными оказались. А женщины, те все скопом и каждая в одиночку так и рвались сопровождать Смака в обратном его путешествии на планету Делдирбну Нойссап.

Нет, поначалу-то мы петушились, твердо стояли. А под конец смягчились.

Почему? Да потому, что женщины наши устроили нам, мужьям и возлюбленным, такой Лисистратов цирк, какого на земле не знавали со времен изобретения яблока.

Пришлось провести национальную лотерею. Победительницам — одной из каждых двадцати женщин — дозволялось улепетывать со Смаком.

Жена моя оказалась среди тех, кому выпало такое счастье. До последнего, до самого отлета я молил ее о пощаде, слово даже давал бросить играть в маджонг. Она и слышать ничего не хотела, и знать ничего не желала, кроме чудища своего поганого.

Она уже по трапу уходить от меня стала, когда я в отчаянии закричал как безумный: «Лапушка, смотри, у него других полон короб. Ты ж будешь всего-навсего одной из множества тыщ. Обо мне бы подумала!»

«Как раз о тебе и думаю», — ответила она. И совсем непонятно почему прибавила: «Бр-р-р!»


Где-то в безбрежье космоса обитает довольный инопланетянин: он может доставать женщин Земли словно из рога изобилия. Тешу себя надеждой, что жена моя счастлива. В конце концов ничего другого мне не остается.

Смак — тварь многолюбимая.

Эдвард Д. Хоч

Зоопарк

В августе, особенно ближе к двадцать третьему числу, детишки всякий раз становились паиньками. Еще бы! В этот самый день в районе Чикаго совершал посадку громадный серебристый космолет с Межпланетным Зоопарком на борту, и профессор Гюго давал ежегодное шестичасовое представление.

Еще до полудня собирались толпы народа, выстраивались длиннющие очереди и из детей, и из взрослых. И у каждого в руке имелся заветный доллар, дававший право взглянуть, что за стадо необычайных созданий доставил профессор в этом году.

Насмотрелись всякого: были и трехногие существа с Венеры, и высоченные, худющие мужланы с Марса, и вовсе какие-то змееподобные страшила космические из дальних краев Вселенной.

И вот опять серебристая круглая громадина корабля медленно опускается совсем рядом с Чикаго, на гигантскую автостоянку трех слившихся воедино городов, и люди благоговейно наблюдают, как плавно поднимаются створки обшивки, являя взорам знакомые клетки с крепкими решетками. На сей раз в них обитала дикая порода из сущего кошмара ночного: маленькие, на лошадок похожие животные, двигавшиеся быстро — на манер пауков, как бы дергаясь, — во все стороны и неумолчно верещавшие и по одному, и парами, и все разом на пронзительном языке. Жители Земли толпились и глазели, а экипаж профессора Гюго быстренько собирал ждавшие своей очереди доллары. Вскоре перед публикой предстал самолично добрый профессор, одетый в многоцветный радужный плащ и высокий цилиндр. «Люди Земли», — произнес он в микрофон. Шум толпы стих, и профессор продолжил:

— Люди Земли, в этом году за ваш всего-навсего один-единственный доллар вы получаете истинное зрелище: вы видите малоизвестную расу конепауков, обитающих на Каане. Специально для вас мы — замечу: солидно поиздержавшись — доставили их сюда, пролетев миллион космических миль. Так подходите ближе! Всмотритесь в них! Понаблюдайте за ними! Вслушайтесь в их речь и расскажите обо всем вашим друзьям и приятелям! Только торопитесь! Мой корабль может оставаться здесь всего-навсего шесть часов!

И толпа сменялась толпою, и все люди испытывали ужас очарования странными этими существами, которые были похожи на лошадок, но бегали по стенкам клетки, будто пауки. «Поглядеть на такое — не жалко и доллар отдать, — произнес один мужчина, торопливо выбираясь из толпы. — Лечу домой, надо успеть и жену привезти сюда».

И так — целый день, пока мимо устроенных внутри космолета клеток не прошло десять тысяч человек. Тогда (шестичасовой срок уже истек) профессор Гюго снова взял в руки микрофон:

— Сейчас мы должны улетать, но на следующий год, в этот же день, мы прилетим снова. Если в этом году наш Зоопарк вам понравился, то позвоните вашим друзьям и знакомым в других городах, расскажите им о том, что вы здесь увидели. Завтра мы приземляемся в Нью-Йорке, а на следующей неделе — в Лондоне, Париже, Риме, Гонконге и Токио. А после — к иным мирам!

Профессор помахал толпе рукой на прощание, корабль взлетел, а люди Земли еще долго говорили между собой, соглашаясь, что в этом году Зоопарк был самым чудесным из всех…


Два месяца и три планеты спустя серебристый космолет профессора Гюго совершил наконец посадку среди знакомых зазубренных скал Каана, и странные конепауки мигом высыпали из клеток. Профессор Гюго произнес несколько прощальных слов, и пассажиры его стремительно разбежались в сотнях разных направлений, отыскивая среди скал родные жилища.

В одном из них вернувшихся самца и детеныша радостно встречала самка. Она проверещала-пробулькала на пронзительном языке приветствие и бросилась обнимать своих ненаглядных. «Как же долго вас не было! Ну как, хорошо слетали?»

Самец солидно кивнул. «Особенно малютке понравилось. Мы в восьми мирах побывали и на много всякого насмотрелись».

Малютка взбежал по стене пещеры. «А одно место, Земля называется, лучше всех. Там чудища такие, они тряпичные покровы поверх кожи носят, а ходят они на двух ногах.»

— Батюшки-светы, — охнула самка. — А не опасно это?

— Ничего, — успокоил ее самец — Нас от них защищали прутья решеток, очень крепкие. Мы все время на корабле оставались. В следующий раз давай и ты полетишь вместе с нами. Такое путешествие стоит девятнадцати коммоков, что берет профессор.

Малютка быстро-быстро закивал: «Это был самый-самый лучший Зоопарк…»

Эдвард Д. Хоч

Последний парадокс

«Жаль, очень жаль, что Г. К. Честертон так и не написал о перемещении во времени, — посетовал профессор Фордли, в последний раз проверяя, все ли готово в уже не раз тщательно выверенной аппаратуре огромной машины, увенчанной стеклянным куполом. — Уж он-то непременно не прошел бы мимо парадокса, изначально присущего всем путешествиям в прошлое или в будущее».

Джон Комптосс, кому через несколько минут предстояло стать первым — в реальной жизни, а не на страницах фантастики — таким путешественником, защелкнул ремни специально для него созданного барокостюма. «Вы имеете в виду, что можно выявить некий парадокс? Думаете, я не доберусь до 2000 года и мне не дано вернуться оттуда с ворохом сногсшибательных сведений?»

Фордли печально покачал головой. «Разумеется, нет, мой мальчик. Прежде я тебе этого не говорил, не хотел пугать понапрасну: но знай: когда ты выйдешь из моей машины времени, ты не окажешься в 2000 году».

«Но ведь… но она же настроена на этот год, да?»

«Разумеется, — Фордли указал на приборы. — Настроена она на движение в будущее, на тридцать пять лет вперед, однако существует некий пустячок, его фантасты, взахлеб писавшие о полетах туда-сюда во времени, до сих пор как-то упускали из виду».

На лицо Джона Комптосса легла тень, он явно расстроился.

«И что же это такое, профессор? По-вашему, я не могу врезаться в самое пекло Кобальтовой войны? Или еще что-нибудь в том же духе?»

«Не в том дело. Скорее… видишь ли… хотел бы я знать, с чего вдруг все эти писатели решили, что перемещение в прошлое или будущее вообще возможно? Нам с тобой теперь известно, что мы способны — в этой машине — увеличить или уменьшить возраст животного почти в той же мере, в какой изменился бы возраст отправившегося в космический полет со скоростью света».

«Конечно, профессор. Мы проделали это с камнями, растениями, даже с мышами…»

Фордли улыбнулся. «Другими словами, воздействие распространялось на все, что попадало в машину. Однако никому и никогда прежде не приходило на ум, что стареть или молодеть может только материал внутри машины времени. Выйдя из нее, вы окажетесь старше, но мир вокруг пребудет неизменившимся.»

«Значит, no-вашему, единственный способ достичь 2000 года — это построить машину времени, в которую вместилась бы целиком вся наша планета?» — недоверчиво спросил Джон Комптосс.

«Совершенно верно, — ответил Фордли. — И такое, разумеется, невозможно. А потому перемещение во времени, подобное тем, что описаны в фантастической литературе, никогда не состоится».

«Стало быть, вы только того добиваетесь, что хотите засунуть меня в эту идиотскую машину да превратить в старика? Только это и ничего больше?»

«Разве этого не достаточно, Джон? Сейчас тебе двадцать восемь, несколько мгновений — и ты станешь на тридцать пять лет старше. Тебе стукнет шестьдесят три…»

«А обратно вернуть меня в полном порядке вы сумеете? Обратно к двадцати восьми?»

Фордли кашлянул. «Разумеется, мой мальчик. Но ты должен запомнить все, что с тобой происходило. Нельзя исключить того, что мои кинокамеры что-нибудь да упустят».

Молодой человек вздохнул: «Ладно, давайте покончим с этим делом. Теперь, когда я не побываю в 2000 году, вся затея для меня яйца выеденного не стоит, так, обман один».

«Заходи в машину, — тихо сказал Фордли, — и… счастливо тебе».

«Спасибо». Тяжелая дверь с металлическим лязгом закрылась за Джоном, и сразу же конденсирующиеся водяные пары туманом затянули стеклянный купол.

Профессор Фордли подошел к пульту, проверил настройку и показания приборов. Да, все верно: тридцать пять лет в будущее… Но не в будущее мира, а в будущее Джона Комптосса…

Огромная машина слегка подрагивала, словно вздыхала от тягот, вызванных человеческим ее бременем. Прошло почти десять минут, прежде чем стрелка индикатора времени совместилась с отметкой «35 лет», и тогда Фордли потянул на себя рычаг обратного хода.

Ожидая возвращения путешественника во времени, профессор проверил камеры, приборы и сотни вспомогательных инструментов, столь необходимых для осуществления опыта. Да, все они работали нормально. Удалось! Ему удалось проделать это и с человеческим существом…

Над пультом вспыхнул зеленый сигнал. Фордли подошел к тяжелой стальной двери. Вот он и настал — момент величайшего триумфа.

Дверь медленно-медленно отворилась, и неясная, расплывчатая фигура показалась из тумана.

«Джон! Джон, мальчик мой! С тобой все в порядке?»

«Нет, профессор, — ответил из тумана как-то странно звучавший голос. — Для опыта своего вы не того человека выбрали. Не того человека…»

«Что с тобой произошло, Джон? Дай мне взглянуть на тебя!»

«Профессор, он умер в возрасте шестидесяти лет… А есть такое местечко, откуда даже ваша машина не в силах никого вернуть. Такое местечко, где вовсе нет времени…»

Туман слегка рассеялся, и тогда профессор глянул путешественнику в лицо…

И вопль ужаса вырвался у него…

Хайфорд Пирс

Могущество почты

Теперь-то, когда человечество разбрелось по всей галактике, все выглядит, будто так оно и должно быть. Один маленький вопрос: почему раньше этого не сделали? Почему доступа к звездам пришлось дожидаться до 19… года, когда никому не известный англо-китайский купец снизошел до размышлений над полученной корреспонденцией? Впрочем, наверное, все величайшие открытия человечества — от огня до колеса, от пенициллина до термоядерного синтеза — по прошествии времени казались неизбежными и само собой разумеющимися.

Кто помнит безликих, тех, кто снял печати с книги тайн ядерной энергии, кто помнит человека, сбросившего первую атомную бомбу? Человечество помнит Альберта Эйнштейна.

Кто помнит безликие тысячи построивших первый лунник, кто помнит человека, первым ступившего на чуждый мир иных планет? Человечество помнит Жюля Верна, Френсиса Лея и Уильяма Кэмпбелла.

Так же, как помнит человечество и Чап Фу Райдера.

Основные конторы Чап Фу Райдера обосновались в Нью-Йорке, неподалеку от Большого Центрального вокзала. Оттуда он управлял импортно-экспортной фирмой, окутавшей весь земной шар. 8 ноября 19.. года, в пятницу, секретарша принесла ему ежедневную почту. Время: 11 часов 34 минуты утра.

Чап Фу Райдер нахмурился. Уж полдень почти, а почту только-только доставили. Сколько ж лет минуло с тех полузабытых пор, когда было по две доставки в день — утром и днем? Никак не меньше двадцати пяти. Где ж тогда столь превозносимый со всех сторон прогресс технической эры? Вспомнилось детство в Лондоне, задолго до войны, — тогда было по три доставки в день. Тогда отец Чапа отправлял утром письмо, приглашая приятеля на чашку чая, и еще до вечера, к файф-о-клоку, получал письменный ответ. Есть над чем призадуматься, есть отчего деловому парню головой покрутить.

Чап Фу Райдер покачал головой и стал разбирать почту.

Получен пакет с его складов в Бруклине — расстояние 7 миль. Отправлен по почте восемь дней назад.

Получена распечатка портфеля ценных бумаг от его советника по инвестициям в Бостоне — расстояние 188 миль. Отправлена по почтё семь дней назад.

Получен запрос от его таможенного брокера в Лос-Анджелесе — расстояние 2451 миля. Отправлен по почте четыре дня назад.

Получен прейскурант от торговца жемчугом из Папеэти, что на Таити, — расстояние 6447 миль. Отправлен почтой три дня назад.

Чап Фу Райдер потянулся за логарифмической линейкой.

Затем, вызвав по телефону управляющего филиалом фирмы в Гонолулу, попросил его отправить письмо управляющему филиалом в Кейптауне — расстояние 11 535 миль.

Кейптаунский управляющий позвонил Чап Фу Райдеру спустя два дня, уведомляя, что в Кейптауне уже наступило утро понедельника.

Чап Фу Райдер призадумался. Длина экватора — 24 901,55 мили. Ни одна точка на поверхности Земли не может быть удалена от любой другой точки на расстояние, превышающее 12 450,78 мили.

Он взял в руки Всемирный Справочник.

Бангкок находился в 12 244 милях от Лимы. Чап улыбнулся: у него были конторы и в том, и в другом городе.

Письмо из Бангкока добралось до Лимы за одни-единственные сутки.

Чап Фу Райдер снова взялся за логарифмическую линейку.

Экстраполяция была сногсшибательной.

Для подтверждения гипотезы требовался дополнительный эксперимент. Чап вытянул губы трубочкой, потом придвинул конверт и тщательно выписал на нем адрес:

Альфа Центавра IV,

Звездосветный Бульвар, д. 614,

Проживающему.

Чап глянул на часы: порядок, почта будет открыта еще в течение часа. Он собственноручно бросил конверт в щель, над которой красовалась надпись «ИНОГОРОДНЯЯ», и отправился домой.

На следующее утро, придя в контору, он обнаружил в кипе почты конверт, адресованный на Альфу Центавра. Насупив брови, Чап вытащил его. Все поле конверта покрыл штамп с фиолетовой надписью: «Адресат неизвестен. Вернуть отправителю».

Чап Фу Райдер закурил первую за день сигарету и, дабы скрыть чувство неудовлетворенности, пустил к потолку дым аккуратнейшими колечками. Получился ли эксперимент исчерпывающим? Конверт действительно возвращен. Однако подозрительно быстро. Чап мысленно вновь прошелся по всей логической цепочке собственных умозаключений, после чего, вооружившись лупой, внимательно изучил конверт. В конце концов ничто не указывало на то, какое почтовое отделение оттиснуло на нем фиолетовый штамп.

Чап с размаху вдавил сигарету в пепельницу и положил перед собой лист бумаги. Писал он твердым почерком, не раздумывая:

Высокочтимому Председателю

Верховного Галактического Совета

Созвездие Стрельца

Сэр! Считаю себя обязанным привлечь Ваше внимание к определенным упущениям, обнаружившимся в системе Вашего Главного Почтового Ведомства. Только вчера я отправил письмо…

Чап Фу Райдер дожидался утренней доставки. И она прибыла.

Среди прочего был доставлен похожий на пухлый конверт кремовый пергамент, изящно сложенный и скрепленный затейливой красной печатью. На одной стороне значилось имя Чап Фу Райдера, оттиснутое явно золотой краской.

Храня полную невозмутимость, Чап сломал печать, развернул пергамент и прочел послание.

От Исполнительного Секретаря

администрации Доверителя

Галактической Конфедерации:

Уважаемый сэр!

В ответ на Ваше письмо от 14-го текущего месяца Доверитель настоятельно просит меня уведомить Вас, что, как Вы и предполагали, Галактическая Конфедерация действительно существует прежде всего в качестве Почтового Союза, цель которого — содействовать развитию связей в Торговле и Коммерции между 27000 членами означенного Союза. Любой цивилизации открыт доступ в нашу Конфедерацию при соблюдении единственного необходимого для членства условия: цивилизация должна самостоятельно и независимо обнаружить наш Почтовый Союз, действующий на основе принципа «быстрее света». Его Превосходительство с удовлетворением отмечает, что Вы — от лица своих соплеменников, населяющих планету Терра, — свершили долгожданный акт выполнения квалификационного условия. В связи с чем Полномочный Посол Галактической Конфедерации прибудет на Терру в ближайшие два дня.

Соблаговолите принять, мистер Райдер, от имени Доверителя выражение его самой всеобъемлющей признательности.

«…содействовать развитию связей в Торговле и Коммерции…»

Чап Фу Райдер с трудом удержался, чтобы не потереть от радости ладонь о ладонь. Вместо этого он нажал кнопку внутренней связи, созывая на экстренное совещание четверых своих сыновей. Звезды приближались к человечеству. «Райдер Факторинг, Лимитед» будет готово к их приему. Чап Фу Райдер вызвал по селектору почтовую службу фирмы и наказал ей быть полностью готовой принять большую посылку из созвездия Стрельца.

Аллан Э. Нурс

До полного слияния

— Да тут попросту нет вопросов, — убеждал Тетеринг. — Наша служба создана именно в расчете на вас. Со средним да обыкновенным — какие проблемы? Анализировать его легко, удовлетворить — и того легче. Порой, поверьте, обидно с таких деньги брать. Зато человек столь выдающейся избирательности, умудрившийся продержаться столь долго… — Тетеринг с чувством развел руками. — Вы для нас — вызов, друг мой. Вы из нас все жилы вытянете. Но! «Слияние Инкорпорейтед» вызов ваш принимает с удовольствием. И вам не придется жалеть о результате — готов повторить вам это трижды.

— А расскажите-ка еще разок, — попросил Фрэнк Бейли, сомнения которого вовсе не рассеялись.

— Охотно, — кивнул Тетеринг— Ну, что до принципа, то он очевиден. До сей поры ни единой супружеской паре в истории не удавалось достичь полного слияния — вот и вся недолга. Такая вот простенькая задачка.

— Будет вам, — буркнул Фрэнк Бейли, — уж больно по-рекламному загибаете.

— Никоим образом! — вспыхнул Тетеринг, — Говоря о слиянии, я имею в виду слияние. В самом полном значении слова. Конечно, нельзя отрицать: и прежде бывало, когда в виде, знаете ли, случайного исключения в браках достигалась слитность, скажем, в физическом смысле… Зато эмоционально, интеллектуально, духовно — никогда! Да и на физическом-то уровне, если разобраться… — Тетеринг умолк, словно продолжить ему помешала какая-то боль. — Да и чего большего ожидать в эдаких-то обстоятельствах? Мужчину или женщину выбираешь наобум, словно бочонок лото из мешочка вытаскиваешь, несовместимы оба абсолютно — по тысяче и одной тончайших, неуловимейших причин, вот и… обрекаете обоих на жизнь в самом тесном, самом непреходящем из контактов… — Он вздохнул. — Стоит ли удивляться тому, что брак есть фарс? Он смешон! И всегда был смешон.

— Пока на свет не явилось «Слияние Инкорпорейтед», — съехидничал Фрэнк Бейли.

— Вот именно, — ничтоже сумняшеся подхватил Тетеринг. — Со времен Жутких Пятидесятых много переменилось. Отпала надобность действовать наудачу… Теперь мы имеем дело с ЭВМ-анализом и характер-обрисовкой. У нас есть Хуньяди и его невропантограф. Теперь мы предлагаем вам супружество-совершенство, в котором достигается полнейшее слияние. Никакого риска, никаких гаданий. Каждый зубчик одной личности сопрягается с каждым зубчиком другой, каждый штифтик точно входит в каждый паз.

Фрэнк Бейли почесал подбородок.

— Где-нибудь и впрямь должна существовать женщина, на какой стоило бы жениться, — признал он. — Хотя лично я представления не имею, где.

— Вот-вот, а каков у вас шанс отыскать ее без квалифицированной помощи? Величина бесконечно малая! Даже если вы увидите ее, то как узнаете, что эта — та самая? Как, на основании чего, хотите вы судить да рядить? — Тетеринг улыбнулся. — Средства познать и выявить характер доступны уже десятки лет, однако у нас у первых хватило решимости пустить их в дело. Стоит вам знак подать — и мы начнем.

— Кажется, — сказал Фрэнк Бейли, — ваша взяла, по рукам. Результаты вы, разумеется, гарантируете?

— Безоговорочно! — радостно воскликнул Тетеринг. — Стопроцентная совместимость, или ваши деньги подлежат возврату, а договор и союз — расторжению. Готов повторить вам это трижды.

Для Фрэнка Бейли достаточно было и раза. Когда он подписывал заказ-наряд, рука его ни на миг не дрогнула. В конце концов, подумалось ему, а что, собственно, он теряет?

Характер-обрисовка вымотала всю душу. Стало ясно, что «Слияние Инкорпорейтед» работать спустя рукава не намерено. Ну, прикидывал Фрэнк, заполню вопросник-другой, ну, поговорим по душам со спецами в очках из толстенных стекол, вряд ли потребуется что-то большее. Не тут-то было: неделю спустя он выпал из их ежовых рукавиц человеком, потрясенным, а точнее, вытряхнутым до основания.

Начали с замеров физических параметров, и Фрэнк на себе познал, что имел в виду Тетеринг, когда говорил: «Тщательно». У него измерили рост и обхват, ширину плеч и длину руки. Мерили рулеткой и штангенциркулем повсюду, до крайней точки стыдливости. Ему экранировали глаза, определяя точный оттенок их цвета, исследовали волосы на быстроту роста, тщательно вычислили соотношение кости — мышцы — жир. Ни единая деталь физического его облика не избегла скрупулезного внимания исследователей.

Промеряли и другое: его симпатии и антипатии, его вкусы и пристрастия, его сознательные желания и подсознательные устремления. Люди в белых халатах суетились вокруг него, сновали туда-сюда от компьютера и обратно, кодируя уже полученные данные, проверяя их и торопясь задать все новые и новые вопросы.

Для определения габаритов его «Я» использовались точнейшие приборы и новейшие препараты. С помощью невропантографа его сознание вывернули наизнанку и жгутом скрутили, выжав из него самые потаенные эмоциональные реакции Фрэнка, затем передали их на трубки Хуньяди в компьютере. С дюжины разных сторон интервьюеры волна за волной приступом шли на его мозг, пока Фрэнк не оказался на грани взрыва, готов был у всех на глазах дать волю бурному своему гневу.

И каждый фрагмент извлеченных из него сведений шел на ленту, а каждый клочок ленты воздействовал на компьютер, который пробивал отверстия в перфокартах. Когда все это наконец завершилось, Фрэнк Бейли предстал взору ученых мужей в поэлементной наготе, готовый к электронному сватовству.

Как и предупреждал Тетеринг, пришлось подождать. Его собственное обследование явилось всего-навсего первым шагом. Куда более трудоемким делом оказалось просеять сквозь компьютерное сито массив возможных партнерш. Пачка за пачкой перфокарты с исходными данными вводились в машину, и день за днем Фрэнк вышагивал из угла в угол, убежденный, что рано или поздно все карточки окажутся проверены и забракованы, ни единой не останется.

Но вот однажды утром появился Тетеринг, буквально сияющий от удовольствия.

— Дело сделано, друг мой! Момент настал. Смотрите!

Все больше и больше волнуясь, Фрэнк вертел в руках две карточки — свою собственную и совершенной своей половины.

— Где она? — допытывался он. — Когда я ее увижу?

— Прямо сейчас, — ответил Тетеринг. — Если, разумеется, у вас не сыщется причин отложить, подождать…

Как ни был от природы осторожен Фрэнк Бейли, но такой причины отыскать он не сумел.

Звали ее Барбара, и поначалу Фрэнк был убежден, произошла чудовищная ошибка.

Она оказалась далека от его идеала красоты: волосы пепельно-каштановые, бюст едва-едва под семьдесят пять, зубы передние слегка выдаются. Очки сводили на нет всяческие ожидания чуда, да и привычка заикаться при малейшем волнении к иллюзиям не располагала. Видно было, что и она настолько потрясена их первой встречей, что за целый день ни словечка не проронила: казалось, Фрэнк Бейли вовсе не тот, кто грезился ей идеальной парой.

Однако мало-помалу они привыкали друг к другу.

В первый день ни он, ни она ничего не ели. Барбара любила экстравагантные соусы и изысканные салаты, к тому же готовить она не умела вовсе. Фрэнк же отдавал предпочтение мясу с картошкой и не терпел никакой такой чепухи на обеденном столе. Но уже на другой день на столе этом каким-то чудом появилась еда, вполне приемлемая для обоих. А на третий день рацион их состоял сплошь из пищи богов.

Они разговорились и выяснили, что интересы их, по виду разные, совпадают в основе. Если она непостижимым для себя образом неожиданно душой отозвалась на Фрэнков вкус в чуждом ей джазе, то его позабавили любимые ею квартеты Моцарта, он нашел, что они превосходная комическая разрядка. Их пристрастия в книгах и развлечениях не совпадали, а скорее дополняли и дополняли друг друга до тех пор, пока ни тот, ни другая не в силах были определить, где кроется первоисточник их увлеченности.

Отношения были платоническими — до поры до времени. В первый день о браке и помину не было. На другой день они сошлись в том, что все плотское на самом деле не имеет никакого значения, и часами говорили о духовных ценностях и духовном единении. На третий день оба одновременно пришли к выводу, что у примитивизма и некоторой доли первобытности есть свои приятные стороны… Страсть свела их вместе на полу ванной комнаты в четыре часа утра — и в том для них не было ничего неожиданного.

Каждый день знаменовался новым открытием и новым откровением: они чувствовали, что становятся все ближе и ближе друг другу.

— Это чудесно, — говорила Барбара. — И глупо было бы ожидать всего этого сразу, едва мы встретиться успели.

— Дурацкие ожидания, — соглашался Фрэнк.

— Все же, — раздумчиво продолжала она, — должно быть, кроется тут какой-нибудь порок. Как мы узнаем когда бы то ни было, что достигнута завершенность? Сегодня лучше, чем вчера, завтра станет лучше, чем сегодня. Где этому конец?

— Кто говорит, что он непременно настанет? — вопрошал Фрэнк, отметая крупицы сомнений, упорно точивших его мозг. — Тетеринг обещал нам стопроцентное исполнение… и, принимая во внимание его гонорар, мы его получили. Когда перестанет становиться день ото дня лучше, когда все в обыденность обратится, тогда мы и увидим конечную точку. А до той поры зачем мучиться?

Только в обыденность ничто не обратилось. Каждый день все больше возбуждал отличием от предыдущего, по мере того как покорялись новые и новые вершины слияния. Загадочным образом получилось так, что они стали одинаково думать, знали, что скажет другой, еще до того, как произносилось первое слово. Разговоры их теперь велись скачками, смысл постигался полностью при едва ли половине высказанных слов. Их бытие вдруг оказалось сверх-заряжено каким-то непонятным возбуждением, будто под действием таинственно-неразличимого наркотика. Казалось, этому не будет конца.

Но какая-никакая, а конечная точка, конечно, должна была быть.

Однажды вечером они сидели на диване, опустошенные после целого дня исступленной совместимости, как вдруг Барбара отпрянула и внимательно глянула на мужа. Фрэнк почувствовал, как у него по спине холодок пополз. И он, набычившись, уставился на жену.

— Очень странное у меня ощущение, — сказала Барбара.

— Знаю, — сказал Фрэнк. — У меня у самого такое же ощущение уже несколько дней.

— Н-н-н-н-но я имею в виду: сию минуту, прямо сейчас, как волной окатило, — настаивала Барбара. — Я ч-ч-ч-чувст-ст-вую, будто таю, будто сгораю я, плавлюсь! Ничего похожего прежде не было!

— Ты права, — внезапно встревожился Фрэнк. — И впрямь ничего похожего…

— Не нравится мне это, — крикнула она, отшатываясь от него, как от раскаленной печи.

— И мне не нравится, — протянул он, начиная подниматься.

— Что-то происходит!

— Что-то происходит!

— ПОМОГИ…

Разом все смолкло, лишь эхо удавленного крика какое-то время качалось в воздухе.

Затвердевая, ОНО приходило в себя, потом ОНО встало с дивана и отправилось на кухню варить кофе.

Джеймс Э. Томпсон

Принцип синхронности

Впервые Джо Эндерби заметил, что творится нечто странное, тогда, когда его кот вдруг выразил свое мнение по поводу напечатанного в утренней газете. Никогда прежде кот Джо Эндерби такого не делал.

Тут, видимо, придется кое-что пояснить. Эндерби, чиновник, служивший в страховой компании средней руки, имел обыкновение сразу после завтрака, до того, как отправиться на службу, читать утреннюю газету. И о прочитанном привык рассуждать вслух, приговаривая: «Вот это толково», «Этого еще не хватало!», «Он что, с ума сошел?».

И в то утро, когда все началось, Эндерби растянулся на диване, а Мельхиадес, здоровущий серо-полосатый кот, клубочком свернулся у него на коленях. Как обычно, Эндерби читал утреннюю газету. Просмотрел отчет о речи члена сената США (имя сенатора оглашено не будет) по вопросам внешней политики и пробормотал: «Рехнулся этот деятель, что ли?» А кот — очень заметно и твердо — кивнул головой.

Подивившись забавному совпадению, Эндерби с улыбкой спросил Мельхиадеса: «Ты, стало быть, полагаешь, что сенатор рехнулся?» Кот опять кивнул. Озадаченный — где это видано, чтоб кошки кивали или качали головой в ответ на что бы то ни было! — человек обратился к животному: «Кисонька, что с тобой, что тебя гложет? Хочешь выйти погулять?» На сей раз кот, словно говоря «нет», покачал головой.

Эндерби снова уткнулся в газету и вычитал в ней мнение видного педагога (его имя тоже не будет оглашено), утверждавшего: «Студенты-радикалы — сущие расисты: от них пышет предубеждением против всей расы полицейских». Эндерби вслух произнес: «Ну, хоть капля смысла в этом есть, а?» Он, может, и не обратил бы внимания на то, что разговаривает сам с собой, если б не заметил, как Мельхиадес отрицательно качает головой.

«Черт побери, кисонька, ты что, понимаешь, о чем я говорю?»

Кот кивнул.

Это уже слишком, подумал про себя Эндерби, видно, заработался, переутомился. Мелькнула мысль, не зайти ли ему сразу к психиатру, но в конце концов Эндерби решил поехать, как обычно, на службу, а к врачу заглянуть, может быть, днем.

По пути на работу он включил в машине радио и стал быстро нажимать кнопки, в поисках чего-нибудь стоящего, переключаясь со станции на станцию:

«И тогда генерал Грант отдал приказ…» (Щелк.)

«Забить их всех каменьями!» (Щелк.)

«За какой же из грехов побиваете вы меня камнями? И они отвечали: за то, что никакого ты добра не творил, побиваем мы тебя камнями…» (Щелк.)

Четвертая станция передавала мягкую, успокаивающую музыку без слов, и Эндерби, задумавшийся было о странных совпадениях, через несколько минут выбросил эти мысли из головы.

Мелодия кончилась, и, прежде чем включить следующую, ведущий рассказал анекдот, в котором упоминались «самолеты, летевшие клином». Как раз в тот момент, когда из динамика доносились эти слова, Эндерби заметил на свободной полосе дороги — впереди и чуть правее — стаю собак. На бегу стая вытянулась в идеальный клин.

К конторе Эндерби прибыл в одно время с пятью сослуживцами, и в дверях они едва не устроили свалку. Посмеялись, немного посудачили о том о сем и разошлись.

В компании в тот день дела шли, как всегда, нормально. Вот только с телефонными звонками странности происходили. Первым по номеру Эндерби позвонил мистер Денвер из Кливленда, а вторым — мистер Кливленд из Денвера. Беседуя со вторым, Эндерби по ошибке обратился к нему: «Мистер Денвер», — клиент тут же поправил: «Нет, нет, не фамилия моя Денвер, а я звоню из Денвера! Вы крайне невнимательны!»

Третьим в то утро позвонил некто мистер Дейтон из Буффало. Поговорив с ним. Эндерби не удержался: «Теперь что же? Звякнет какой-нибудь мистер Буффало из Дейтона? Это ж индейцем надо быть, чтобы носить такую фамилию».1 Он ошибся. Звонок был действительно из Дейтона. Но звонил не индеец по фамилии Буффало. Звонивший оказался норвежцем по имени Эрик Быкк.

То была последняя капля. Едва мистер Быкк покончил с делами и дал отбой, Эндерби бросился к сослуживцам, расспрашивая, не было ли у них необычных звонков. И выяснил:

Одна сотрудница говорила по телефону шесть раз: три раза на проводе оказывался город Вашингтон и три раза — штат Вашингтон. Во всех шести случаях клиентами были мужчины, звали которых — Джордж.2

Другая сотрудница, только что вернувшаяся из отпуска, который она провела в Мексике, разговаривала по телефону пять раз, и все пять раз ее собеседниками становились люди, говорившие с мексиканским акцентом.

Одному чиновнику трижды звонили либо полицейские, либо из полицейского участка; на него же выпал ошибочный звонок (номер неверно набрали): кто-то хотел соединиться с полицейским управлением. Звали чиновника мистер Копп.3

Эндерби позвонил психиатру и записался к нему на прием после обеда.


Поведав о всех происшествиях за день, Эндерби поинтересовался у доктора Визельхаузе: «Вы не могли бы подыскать хоть какое-нибудь объяснение: что все это значит?»

«Разрешите задать вам еще один вопрос, — сказал психиатр. — Когда кошка реагировала на газетные заметки, кошачье мнение всегда совпадало с вашим собственным?»

«Да-а-а… Кажется, так».

«Значит, кошка преподносила вам то, чего вы сами желали? Иными словами, вела себя как особа заботливая и воспитывающая?»

«По-вашему?..»

«Да, — сказал, как отрубил, врач. — Это очевидно. Вы все еще страдаете комплексом инфантильной привязанности к матери и повсюду ищете поддержки и одобрения. Этим и вызваны ваши галлюцинации при виде ласкового женского существа…»

«Мой кот — самец».

«Это не существенно. Для подсознания — а в данном случае мы имеем дело с ним — все коты и кошки суть существа женские, равно как все собаки — мужские. Символически».

«Но доктор! Этот котяра — самый удалой боец во всей округе. В ближайших трех кварталах не осталось кота, которому он не задал бы трепку, в тех же трех кварталах его любая собака боится. Он почти так же женствен, как Мухаммед Али!4»

«Хм-м, — хмыкнул психиатр. — Я всегда полагал, что для мистера Али, да и для боксеров-чемпионов вообще, определение психологического пола сопряжено с рядом проблем. Как бы то ни было, но совершенно ясно, что кошка должна символизировать материнскую особу. Если бы имел место мужской символ, то он свидетельствовал бы о наличии комплекса отцовской привязанности, а от него я вас уже излечил».

Когда Эндерби выходил из кабинета врача, сестра в приемной разговаривала по телефону с человеком по имени мистер Кот.


Вечером к Эндерби заглянул его старинный друг Сэм Николл, и они принялись обсуждать случившееся в тот день. Куривший трубку Николл принес с собой импортный табак, крепкий запах которого выгнал кота из дому. Эндерби давно уже восхищался другом как кладезем всевозможных, подчас самых чудных познаний, а потому спросил, чем, по мнению Николла, можно объяснить сегодняшние события.

Сосредоточенно попыхтев своей трубкой, Николл признался: «Знаешь, а ведь и со мной случилось кое-что непонятное. Я решил было, что это так, совпадения просто, а дело, надо полагать, сводится к проявлениям синхронности».

«Чего?»

«Синхронности. Люди зовут такие случаи совпадением, но это только с толку сбивает. Это не случай и не случайность. Происходящее в определенное время связано со всем, что в то же самое время происходит».

«Что ты имеешь в виду?»

«Есть такая идея, она лежит в основе китайской книги пророчеств „Ай Чинь“. Ты бросаешь стебельки, а потом открываешь книгу на соответствующей странице потому, что то, как упали стебельки, связано с тем, что заботило и беспокоило тебя в момент, когда ты бросал стебельки».

«Так, а что заставляет всякое разное случаться в одно и то же время?» — спросил Эндерби.

«А-а-а, — назидательно поднял палец Николл, — тут-то и ошибка. Ты все еще ищешь причину вне самих событий. Когда ты задаешь вопрос, а кот твой кивает или качает головой, ты представляешь дело таким образом, будто кот, должно быть, обрел человеческий разум и вполне понимает твои вопросы. Вроде того, как есть люди, которые считают, что совпадения — это и не совпадения вовсе, а какие-то „знамения“ антропоморфического Бога, надзирающего за всей Вселенной. Те, кто, стремясь отыскать опору в жизни, наугад раскрывает Библию, рассуждают точно так же. А вот китайцы, обращающиеся за советом к „Ай Чинь“, так не думают. Суть не в каком-то разуме, повелевающем всем и вся, или любой другой причине. Никакой причины вообще нет. Синхронность — такой же фундаментальный принцип природы, как и причинность. — Сэм помолчал немного, потом принялся рассуждать дальше: — Наверное, относительная значимость двух принципов меняется в зависимости от времени и места…»

«Двух принципов? Каких таких двух принципов?»

«Принципа причинности: результат имеет причину и следует за ней — и принципа синхронности: связанные события совершаются одновременно. Древние утверждали, что в пространстве за Луной не существует таких вещей, как случай или судьба, что в разных частях Вселенной действуют различные законы. Поскольку мы отказались от взгляда Аристотеля-Птолемея на Вселенную, то стремились уверовать в противоположное: будто вся Вселенная — единый кусок и повсюду в ней царят одни и те же законы. А что, если мы ошибаемся? — Николл отложил давно погасшую трубку и, подкрепляя свою речь, оживленно размахивал руками. — Земля движется. Наверное, мы вошли в такой участок космического пространства, где синхронность более значима, а причинность менее значима. Наверное, определяемые причинностью законы, по которым творилась предыдущая история Земли, не применимы в том месте, где мы теперь оказались».

«Интересная идея, — сказал Эндерби. — Ты случаем не знаешь, как бы ее можно было проверить?»

«Если я прав, то, возможно, изменились некоторые основные физические постоянные. То есть постоянные, которые мы считали основными или… Давай-ка посмотрим новости: вдруг за день произошли такие странности, которые пресса не обошла вниманием».

Эндерби включил телевизор. Первое услышанное им слово — «кошка» — прозвучало в тот момент, когда Мельхиадес замяукал за дверью, требуя впустить его с улицы. Эндерби впустил кота, уселся в кресло и стал слушать. Комментатор вечерней программы новостей и в самом деле рассказал, что ученые многих исследовательских лабораторий отметили беспричинные погрешности в работе приборов и оборудования, что, например, амперметры и вольтметры давали совершенно произвольные показания. Ни Эндерби. ни Николл не знали физику настолько, чтобы разобраться во всем, о чем вещал комментатор: впрочем, судя по тону и голосу, какими все это сообщалось, сам комментатор понимал и того меньше.

Следующий сюжет программы новостей касался дорожных происшествий, число которых резко возросло. «И эти происшествия повлекли за собой смерть…» Фразу комментатор не закончил. Не успел. Едва было произнесено слово «смерть», как тут же сам комментатор, дежурная бригада на телестудии и двадцать миллионов телезрителей, включая Эндерби и Николла, одновременно упали замертво.


Собрал и перевел с английского Владимир Мисюченко.

Рэй Брэдбери

Чикагская бездна

Этот старик забрел в почти безлюдный парк под тусклым апрельским небом в полдень вместе с легким ветерком, тянувшим откуда-то из воспоминаний о зиме. Его волочившиеся ноги были в покрытых желто-коричневыми пятнами обмотках, волосы длинными седыми патлами торчали во все стороны, как и его борода, в которой прятался рот, казалось, дрожавший от неистребимого желания откровенничать.

Он медленно обернулся, словно там, среди руин, в беззубом силуэте города, потерял столько вещей, что никак не мог сообразить, что именно, и побрел дальше, пока не нашел скамью, на которой в одиночестве сидела женщина. Окинув ее изучающим взглядом, он качнул головой, присел на дальнем уголке и больше не смотрел на нее.

Три минуты он сидел с закрытыми глазами, рот его не переставал шевелиться, голова двигалась, словно носом чертила в воздухе какое-то слово. Дописав, он открыл рот и внятно, отчетливым голосом произнес его:

— Кофе.

Женщина оцепенела.

Узловатые пальцы старика запрыгали, разыгрывая пантомиму на невидимой салфетке у него на коленях.

— Ключиком — раз! Ярко-красная банка с желтыми буквами! Сжатый воздух — с-с-с! А теперь протыкаем фольгу — ш-ш-ш! Как змея!

Словно от пощечины, женщина мотнула головой и с ужасом, как зачарованная, уставилась на двигающийся язык старика.

— Запах, аромат, благоухание. Налитые, темные, дивные бразильские зерна, свежий помол!

Вскочив на ноги, шатаясь, как подстреленная, женщина нетвердо шагнула прочь.

Старик широко раскрыл рот: «Нет, я…»

Но она уже побежала, и вот ее нет.

Старик вздохнул и поплелся по парку, пока не подошел к скамье, на которой сидел молодой человек, поглощенный заворачиванием сушеной травы в маленький квадратик тонюсенькой бумаги. Нежно, почти ритуально, его тонкие пальцы расправляли траву, он с дрожью свернул трубочку, сунул ее в рот, как загипнотизированный, прикурил и откинулся назад, зажмурившись от вожделения, вбирая ртом и легкими странный вонючий воздух.

Старик проследил за унесшимся с полуденным ветерком дымком и произнес:

— «Честерфилд».

Молодой человек изо всех сил стиснул колени.

— «Рейлиз», — произнес старик. — «Лаки страйк».

Молодой человек уставился на него.

— «Кент». «Кул». «Мальборо», — произнес старик, — Были такие сигареты. Белые, красные, янтарные, цвета зеленой травы, небесно-голубые, чистого золота, с красным пояском из пленки наверху, с треском срывали вместе с целлофаном, и синяя марка госпошлины…

— Заткнись, — буркнул молодой человек.

— Покупаем в аптеке, у газировщицы, в подземке…

— Заткнись…

— Успокойся, — сказал старик. — Знаешь, это я от твоего дыма задумался…

— Нечего задумываться, — Молодой человек повернулся так резко, что самокрутка выпала и рассыпалась на его коленях. — Смотри, что из-за тебя наделал!

— Извини. Такой чудный день, такой дружеский.

— Никакой я тебе не друг.

— Мы все теперь друзья, иначе зачем же жить?

— Друзья? — фыркнул молодой человек, бесцельно перебирая рассыпавшуюся траву и бумажку. — Может, и были «друзья» тогда, в семидесятые, но сейчас…

— Семидесятые. Ты, наверное, еще малышом был. Тогда еще были «Баттер фингерз» в ярко-желтой обертке. «Бейби руфс». «Кларк Барз» в оранжевом фантике. «Милки уэйз» — будто все мироздание проглатываешь — звезды, кометы, метеоры. Вкусно.

— Вовсе не было вкусно. — Молодой человек вдруг поднялся — Что это с тобой?

— Я помню грейпфруты и лимоны — вот что со мной. Ты помнишь апельсины?

— Черт побери, конечно. Проклятие, апельсины. Хочешь сказать, я врун? Хочешь обидеть? Ты что, свихнулся? Не знаешь, что ли, закона? А я ведь могу тебя сдать, ты это знаешь?

— Знаю, знаю. — Старик пожал плечами. — Погода сбила с толку, захотелось сравнить…

— Сравнить слухи, вот что тебе скажут в полиции, спецполицейские, так и скажут, слухи, из-за тебя, ублюдок, еще в историю влипнешь.

Он схватил старика за лацканы, они затрещали, пришлось вцепиться снова, собрать их в кулак, и он заорал сверху вниз в лицо старику: «С каким бы удовольствием я вытряс из тебя душу! Так давно никому не врезал…»

Он тряхнул старика, толкнул и, само собой, добавил кулаком, а там уж распалился и принялся его дубасить. На старика дождем посыпались удары, а он стоял, будто в грозу под потоками ливня, и его щеки, плечи, брови, шея покрылись кровью, а молодой человек выкрикивал марки сигарет, со стоном выдавливал названия конфет, изрыгал имена сигар, со слезами в голосе вопил о сластях, пока старик не рухнул на землю и, содрогаясь, не покатился под ударами ног. Молодой человек остановился и заплакал. При этом звуке съежившийся и стиснувший от боли зубы старик отнял пальцы от расквашенного рта и с изумлением воззрился на своего противника. Молодой человек рыдал.

— Пожалуйста… — взмолился старик.

Молодой человек зарыдал еще сильнее, он заливался слезами.

— Не плачь, — сказал старик. — Не вечно же мы будем голодать. Перестроим города. Послушай, я вовсе не хотел, чтобы ты расплакался, а только чтобы ты задумался. Куда мы идем? Что делаем? Что наделали? Ты не меня бил. Ты хотел побить кого-то другого, а я тебе просто подвернулся под руку. Гляди, я уже сижу. Со мной все в порядке.

Молодой человек перестал плакать, с высоты своего роста уставился на старика, и тот выдавил кровавую улыбку.

— Ты… Нельзя, чтобы ты повсюду болтался, — сказал молодой человек, — и сеял горе. Я на тебя найду управу!

— Погоди, — Старик с трудом встал на колени. — Нет.

Но молодой человек с воплем бросился вон из парка.

Оставшись один, старик, не поднимаясь на ноги, стал ощупывать свои кости, нашел среди гравия свою окровавленную вставную челюсть.

— Вот дурак, — послышался голос.

Старик посмотрел назад и вверх. Неподалеку, прислонившись к дереву, стоял худой человек лет сорока, на его длинном, бледном лице были написаны усталость и любопытство.

— Вот дурак, — повторил он.

Старик раскрыл рот:

— Вы стояли там все время и не вмешались?

— Драться с одним дураком за другого? Ну нет уж. — Незнакомец помог ему встать на ноги и отряхнул его. — Я дерусь, когда дело того стоит. Давайте-ка пошли ко мне домой.

— Зачем?

— Парень в любой момент может вернуться с полицией. Я не хочу, чтобы вас увели у меня из-под носа, вы слишком дорогой товар. Я слышал про вас, много дней искал. И, нужно же, стоило вас найти, как вы снова беретесь за свои знаменитые штучки. Что это вы брякнули тому парнишке, что он как с цепи сорвался?

— Я говорил про апельсины и лимоны, конфеты, сигареты. Я было вспомнил надувные игрушки, вересковые трубки, палочки для чесания спины, когда он спустил на меня собак.

— А я его почти что и не виню. Меня и самого подмывало задать вам трепку. Давайте, давайте-ка поживее. Вон уже и сирена, быстрее!

И они торопливо ушли в другую сторону, к выходу из парка.

Он пил домашнее вино, потому что это было легче. Еда должна подождать, пока голод возьмет верх над болью в разбитой губе. Он прихлебывал и кивал головой.

— Хорошо, большое спасибо, хорошо.

Незнакомец, который поспешно увел его из парка, сидел напротив за легким кухонным столиком, а жена незнакомца ставила на замызганную скатерть разбитые и склеенные тарелки.

— Эта драка, — наконец произнес муж. — Как это произошло?

От этих слов жена почти выронила тарелку.

— Успокойся, — сказал муж. — За нами не следили. Продолжайте, старик, расскажите-ка, отчего это вы будто святой, только что снятый с креста? Знаете, а ведь вы знаменитость. Все о вас слышали. Многим хотелось бы встретиться с вами. Я сам первый, я хочу знать, какая сила толкает вас. Итак?

Но старик был поглощен овощами на выщербленной тарелке перед ним. Двадцать шесть, нет, двадцать восемь горошин! Он насчитал неслыханное количество! Он нагнулся над невиданными овощами, словно молящийся над святыми четками. Двадцать восемь восхитительных горошин плюс несколько строчек полусырых спагетти гласили, что сегодняшний бизнес был недурен. Но проглядывавшие из-под прядей макарон трещины на поверхности тарелки свидетельствовали, что все эти годы бизнес был просто никуда. Старик навис над тарелкой, считая и пересчитывая, подобно огромной и непонятной птице, с лету шлепнувшейся, чтобы перевести дух, в этой промозглой квартире, и наконец сказал наблюдавшему за ним самаритянину:

— Эти двадцать восемь горошин напомнили мне кино, которое я видел в детстве. Комик — знаете это слово? — смешной человек из фильма, встретил сумасшедшего в ночном заведении…

Муж с женой негромко рассмеялись.

— Нет, это еще не шутка, простите, — извинился старик. — Сумасшедший посадил комика за пустой стол, никаких ножей, никаких вилок, никакой еды. И крикнул: «Обед подан!» Боясь, что он его убьет, комик решил подыграть. «Превосходно!» — воскликнул он, прикидываясь, будто жует бифштекс, овощи, десерт. Он откусывал пустоту. «Отлично». — И глотал воздух. «Удивительно!» Э… теперь можете смеяться.

Но муж с женой, притихнув, лишь смотрели на небогатый набор разбросанных по столу тарелок.

Старик потряс головой и продолжал:

— Комику захотелось ублажить сумасшедшего, и он произнес: «Ну что за сочные персики! Отличные!» «Персики? — взвизгнул сумасшедший и вытащил пистолет. — Я не подавал персиков! Ты, наверное. ненормальный!» И выстрелил комику в спину!

В воцарившейся затем тишине старик подцепил первую горошину и взвесил чарующую массу на погнутой жестяной вилке. Он уже было отправил ее в рот, как…

В дверь требовательно постучали.

— Спецполиция! — донеслось из-за двери.

Ни слова не говоря, дрожащая, трясущаяся жена убрала лишнюю тарелку.

Муж спокойно встал и подвел старика к стене, в которой со скрипом сдвинул панель. Он вошел внутрь, панель со скрипом встала на место, и его поглотила темнота, когда по ту сторону стены, невидимая для него, открылась дверь в квартиру. Возбужденно забормотали голоса. Старик представил себе спецполицейского в темно-синей форме, с пистолетом в руке, который входил, чтобы узреть только жалкую мебель, голые стены, липнувший к ногам линолеум, забитые картоном окна без стекол, тот эфемерный засаленный налет цивилизации, который остался на пустынном берегу после накатившегося штормового прилива войны.

— Я ищу старика, — властно произнес за стеной утомленный голос.

«Странно, — подумал старик, — сейчас даже слуги закона выбиваются из сил».

— Весь в заплатах…

«Ну, — подумал старик, — по-моему, у всех одежда в заплатах!»

— Грязный. Лет около восьмидесяти…

«Но разве не все грязные, не все состарились?» — сам себе заметил старик.

— Выдайте его и получите вознаграждение, недельный паек, — сказал полицейский голос, — Плюс десять банок овощей, пять банок супа в виде премии.

«Настоящие жестяные банки с яркими типографскими этикетками», — подумал старик. Банки, как огненные метеоры, проносились в темноте над его веками. Вот это вознаграждение! Не десять тысяч долларов, не двадцать тысяч долларов, нет-нет, а пять сказочных банок не заменителя, а самого настоящего супа и десять, сосчитай, десять блестящих, как в красочном цирке, банок экзотических овощей вроде горошка в стручках и солнечно-желтой кукурузы! Подумать только. Подумать!

Последовала длинная пауза, за время которой старику почудилось, что он слышит, как неясно скулит его неспокойно ворочающийся желудок, сейчас погруженный в дрему, но упивающийся видением обедов повкуснее комочков кошмара старых иллюзий и политики, прокисшей в затянувшихся после Дня уничтожения сумерках.

— Суп… овощи, — в последний раз повторил полицейский голос. — Целых пятнадцать полновесных банок.

Дверь хлопнула.

Башмаки протопали через многоквартирный дом-развалюху, и тут же, словно крышки гробов, застучали двери, пробуждая в живых еще душах Лазаря громкие стенания по красочным банкам и настоящим супам. Тяжелые шаги удалились. В последний раз со стуком захлопнулась дверь.

Наконец потайная панель заскрипела и отворилась. Муж с женой не глядели в его сторону, когда он выходил. Он знал почему, и ему хотелось притронуться к их локтям.

— Даже у меня, — чуть слышно промолвил он, — даже у меня самого появилось искушение выдать себя за вознаграждение, поесть супа.

Они все еще не глядели на него.

— Почему? — спросил он. — Почему вы меня не выдали? Почему?

Муж, словно ему внезапно что-то пришло в голову, кивнул жене. Она подошла к двери, запнулась, муж нетерпеливо кивнул еще раз, и она бесшумно, как комочек паутины, исчезла за дверью. Они слышали, как она прошелестела по длинному коридору, тихонько поскребывая в двери, они открывались, и оттуда доносились вздохи и приглушенное бормотание.

— Что это она? Что вы задумали? — поинтересовался старик.

— Узнаете. Присядьте-ка. Доешьте, — сказал муж. — Расскажите мне, почему вы такой дурак и почему делаете из нас дураков, которые ищут вас повсюду и притаскивают сюда.

— Почему я такой дурак? — Старик сел. Старик жевал медленно и горошины, которые ему вернули, брал по одной. — Да, я дурак. С чего же началось мое дурачество? Много лет назад я взглянул на мир в развалинах, диктатуры, опустошенные государства и страны и сказал: «Что я могу сделать? Я старый, слабый человек, ну что? Восстановить разрушенное? Ха!» Но однажды ночью я лежал в полусне на кровати и услышал в голове старую патефонную пластинку. Две сестрички по имени Дункан пели песенку моего детства, называлась «Воспоминание»: «Воспоминания — вот все, чем я живу, ну что ж, попробуй ими жить и ты». Я спел песенку, но это была не песенка, это был образ жизни. Что есть у меня такого, что можно отдать людям, которые забывают? Память! Но как это поможет? Это будет модель для сравнения. Рассказывать молодым, что было когда-то, рассуждать о том, что утрачено. Оказалось, чем больше я вспоминаю, тем больше могу вспомнить! В зависимости от того, с кем сижу, я вспоминал искусственные цветы, дисковые телефоны, холодильники, наперстки, велосипедные зажимы, не велосипеды, нет, а велосипедные зажимы для брюк. Ну разве это не нелепо, не странно? Анти-маскара. Вы знаете, что это такое? Ну да ничего. Один человек попросил меня вспомнить приборы на торпедо «кадиллака». Я все вспомнил. Рассказал до мельчайшей детали. Он слушал. И по лицу у него катились крупные слезы. Слезы счастья или печали? Не знаю, я только вспоминаю. Не литература, нет, моя голова не для пьес и стихов, они стираются, они умирают. Что до меня, так я просто вместилище для хлама, так, посредственность, третьесортный хранитель никчемных вещей, хромированных отбросов и утиля, оставшихся от увлекшейся скачками цивилизации, которая не смогла остановиться перед пропастью. Так что все, что я предлагаю, на самом деле сверкающий мусор, хронометры, по которым все помирали, нелепые механизмы из нескончаемого потока роботов и одержимых роботами хозяев. И все равно так или иначе, но цивилизация должна вернуться на свою стезю. Те, кто может предложить изысканную салонную поэзию, пусть вспоминают, пусть предлагают. Те, кто может ткать и мастерить сачки для бабочек, пусть ткут, пусть мастерят. Мой дар куда скромнее и того, и другого и вообще, наверное, ничтожен с точки зрения длинного подъема, восхождения, скачка к нашей старой, милой и глупой вершине. Но я-то должен видеть себя нужным. Потому что вещи, глупые или нет, если о них помнят, — это вещи, которые будут снова искать. Что же, я буду бередить их еле дышащие желания растравляющими укусами памяти. И, может статься, они снова соберут по винтику те Великие часы, что и есть и город, и государство, а там и весь мир. Пусть одному хочется вина, другому мягких кресел, а третьему планера с крыльями, как у летучей мыши, чтобы парить на мартовских ветрах и строить еще больших электроптеродактилей, чтобы носиться в поисках еще более могучих ветров и брать с собой еще больше народу. Кому-то хочется идиотских новогодних елок, а какой-то мудрый человек собирается их рубить. Сложите все это вместе, колесико к желанию, желание к колесику, и я тут как тут — смазать их, но ведь я их и так смазываю. Хе, в свое время я бы вопил: «Только лучшее — лучшее, только качество — настоящее!» Но розы вырастают на кровавом навозе. Посредственности нужны, чтобы могло расцветать превосходное. Ну что же, я буду самой лучшей посредственностью изо всех и буду драться со всеми, кто говорит: лезь под лавку, подай назад, сотрись в порошок, и пусть кусты шумят над твоею живой могилой. Я буду против превращения людей в бродячие орды человекообезьян, овцечеловеков, жующих у краешка тучных лугов, на которых наслаждаются феодальные помещики-волки, те, что прячутся на верхних этажах оставшихся небоскребов и по уши завалились едой, про которую народ уже позабыл. Этих мерзавцев я буду убивать консервным ножиком и штопором. Я буду давить их призраками «бьюика», «киссель-кара» и «муна», я буду пороть их лакричным кнутом, пока они не взмолятся о пощаде. Могу ли я сделать все это? Можно только попробовать.

С последними словами старик отправил в рот последнюю горошину, его хозяин-самаритянин просто добро глядел на него изумленными глазами, а по всем концам дома двигались люди, со стуком открывались и закрывались двери, и у дверей этой квартиры скопился народ, и тут муж сказал:

— И вы спрашиваете, почему мы не выдали вас? Да вы слышите, что там творится?

— Похоже, там весь дом.

— Весь. Старик, старый дурень, помните вы… кинотеатры или, еще лучше, кинотеатры для автомобилистов?

Старик улыбнулся:

— А вы?

— Почти. Глядите, слушайте, сегодня, сейчас, уж если хотите быть дураком, если хотите рисковать, то делайте это одним махом. Зачем тратить силы на одного, или двух, или трех, если…

Муж открыл дверь и кивнул стоящим за ней. Молча, по одному и парами вошли жильцы дома. Вошли в эту комнату, как входят в синагогу или церковь, или в того рода церковь, которую называли кино, или в то кино, которое было «для автомобилистов», и день клонился к вечеру, солнце спускалось по небу, и скоро в ранние вечерние часы, в темноте, комната будет тускло освещена единственной лампочкой, и голос старика будет рассказывать, а они — слушать и держаться за руки, и это будет, как в давние времена, с балконами и темнотой или с автомобилями и темнотой, и будут только воспоминания, слова о поп-корне и слова, обозначающие жевательную резинку, и лимонад, и конфеты, но слова, все равно слова…

И пока люди входили и устраивались на полу и старик наблюдал за ними, не веря, что он собрал их здесь, сам того не ведая, муж сказал:

— Ну, разве не лучше так, чем рисковать на улице?

— Да. Странно. Я боюсь боли. Боюсь, что меня ударят или будут за мной гнаться. Но язык мой двигается. Я должен слышать, что он хочет сказать. Это намного лучше.

— Хорошо. — Муж втиснул ему в ладонь красный билетик. — Когда все закончится, где-то через час, вот билет от моего друга из транспортного ведомства. Каждую неделю один поезд пересекает страну. Каждую неделю я получаю билет для какого-нибудь идиота. На этой неделе это вы.

Старик прочитал на сложенной красной бумажке станцию назначения — Чикагская бездна — и спросил:

— А что, она еще существует?

— В это же время, в будущем году озеро Мичиган может прорваться через последний пласт, и на месте ямы, где в свое время был город, образуется новое озеро. По краю кратера еще теплится кое-какая жизнь, и есть ветка, по которой раз в месяц ходит поезд на Запад. Как только уедете отсюда, двигайтесь не переставая, забудьте, что встречались с нами или знали нас. Я дам вам списочек людей вроде нас. Когда пройдет много времени, поищите их, так, среди массы. Но, ради Бога, на улице — ни с кем, целый год, объявите мораторий. Не раскрывайте свой удивительный рот. А здесь… — Муж подал ему желтую карточку. — Мой знакомый зубной врач. Скажите ему, чтобы вставил вам новые зубы и чтобы рот открывался только для еды.

Несколько человек, слышавших это, рассмеялись, и старик тихо рассмеялся, и все уже собрались, десятки людей, и час был поздний, и муж с женой прикрыли дверь, встали подле нее. повернувшись к нему в ожидании особого последнего раза, когда старик мог открыть рот.

Старик встал.

Его слушатели затихли.


В полночь поезд, ржавый и шумный, подошел к неожиданно погрузившейся в снег станции. Под безжалостной белой пылью плохо умытые люди набились в повидавшие виды вагоны и повлекли старика по коридору, пока его не занесло в пустое купе, служившее когда-то уборной. Скоро на полу извивались и ворочались в темноте шестнадцать человек, пытаясь во что бы то ни стало уснуть.

Поезд рванулся в белую пустоту.

Старик, говоря про себя: «Тихо, молчать, нет, не говори ничего, нет, стой спокойно, думай, осторожно, прекрати!» — попытался приткнуться к стенке и почувствовал, как его закачало, затрясло, начало бросать из стороны в сторону. В полуметре от него, так же, как и он, притиснутый к стенке, сидел восьмилетний мальчик, его щеки источали резко выделявшуюся болезненную бледность. Сна ни в одном глазу, блестящими глазами он, казалось, наблюдал — да, наблюдал — за ртом старика. Поезд гудел, ревел, шатался, скрежетал и несся вперед.

В пронзающем ночь громыхании, под затянутой снегом луной прошло полчаса, а рот старика был закупорен, как заколоченный. Прошел час — он был по-прежнему как окостенелый. Еще час — и мускулы на его щеках начали размякать. Мальчик по-прежнему не спал. Мальчик видел. Мальчик ждал. Поезд мчался, как снежная лавина, и за ним в образовавшийся туннель ночной воздух втягивал провалы тишины. Пассажиры, все еще скованные привитым страхом, одуревшие от путешествия, спали, и ни до кого у них не было дела, но мальчик не сводил с него глаз, и старик в конце концов наклонился вперед, самую малость.

— Ш-ш-ш. Мальчик. Как тебя звать?

— Джозеф.

Поезд тоже летел во сне, и его бросало, и он тяжело вздыхал, это чудовище, с трудом пробивавшееся сквозь тьму без времени к завтрашнему утру, представить которое было невозможно.

— Джозеф. — Старик наслаждался этим словом, он перегнулся вперед, сверкающие глаза смотрели добро. Лицо засветилось привлекательной бледностью. Глаза раскрывались все шире, пока не стали казаться незрячими. Он вглядывался в далекую, невидимую для других вещь.

Поезд заревел на повороте. Люди качнулись в заснеженном сне.

— Так вот, Джозеф, — прошептал старик. Он медленно поднял палец вверх. — Жили-были…

Перевел с английского В. Артемов.