# Дорога гробов

Питер Мэй

Питер Мэй

Дорога гробов


Для пчел


‘Ученые... публикующие работы о неоникотиноидах или долгосрочном воздействии ГМО-культур, вызывают жалобы корпораций... и обнаруживают, что их карьера находится под угрозой.’


Джефф Рач, исполнительный директор PEER (Государственные служащие за экологическую ответственность)


Глава первая


Первое, что я осознаю, это вкус соли. Он наполняет мой рот. Агрессивный. Всепроникающий. Он доминирует во мне, подавляя все остальные чувства. Пока меня не пробирает холод. Подхватывает меня и укачивает в своих объятиях. Держит меня так крепко, что, кажется, я не могу пошевелиться. За исключением дрожи. Неистовая, неконтролируемая дрожь. И где-то в глубине души я знаю, что это хорошо. Мое тело пытается вырабатывать тепло. Если бы я не дрожал, я был бы мертв.


Кажется, проходит вечность, прежде чем я могу открыть глаза, а затем меня ослепляет свет. Жгучая боль в голове, зрачки быстро сужаются, чтобы сфокусировать незнакомый мир. Я лежу лицом вниз, мокрый песок у меня на губах, в ноздрях. Яростно моргаю, смывая слезы с глаз. И тогда это все, что я могу видеть. Песок, простирающийся до размытого горизонта. Сильно ребристый. Платиново-бледный. Почти выбеленный.


И теперь я ощущаю ветер. Он теребит мою одежду, рассылая мириады песчинок в вуали из тонкой, как шепот, марли по пляжу потоками и завихрениями, похожими на воду.


Кажется, что я почти ничего не чувствую в своем теле, когда я заставляю себя встать на колени, мышцы движимы памятью больше, чем волей. И почти сразу мой желудок выплескивает свое содержимое на песок. Море, заполнившее ее, горькое и обжигающее во рту и горле, когда оно покидает меня. Моя голова свисает между плеч, опирающихся на дрожащие руки, и я вижу ярко-оранжевый спасательный жилет, который, должно быть, спас меня.


И тогда я впервые слышу море сквозь шум ветра, отличая его от грохота в моей голове, от ужасного шума в ушах, который заглушает почти все остальное.


Небеса знают, как, но я поднялся и стою сейчас на ватных ногах, в джинсах, кроссовках и свитере под спасательным жилетом, отяжелевшем от моря, утягивающем меня вниз. Мои легкие дрожат, когда я пытаюсь контролировать свое дыхание, и я вижу далекие холмы, которые окружают меня, за пляжем и дюнами, пурпурные и коричневые, серые скалы, прорывающиеся сквозь слой тонкой торфяной почвы, которая прилипает к их склонам.


Позади меня море отступает, мелкое, глубокого зеленовато-синего цвета, через еще больше акров песка к далеким, темным очертаниям гор, которые вздымаются в израненное и задумчивое небо. Небо, разбитое осколками солнечного света, которые ослепляют океан и покрывают холмы пятнами. Проблески синего цвета матросского костюма кажутся поразительными и нереальными.


Я понятия не имею, где это находится. И впервые с тех пор, как ко мне вернулось сознание, я осознаю, с внезапным, острым и болезненным уколом тревоги, что не имею ни малейшего представления о том, кто я такой.


Это затаившее дыхание осознание вытесняет все остальное. Холод, вкус соли, кислота, все еще поднимающаяся из моего желудка. Как я могу не знать, кто я? Временное замешательство, конечно? Но чем дольше я стою здесь, с ветром, свистящим у меня в ушах, дрожа почти бесконтрольно, чувствуя боль, холод и оцепенение, я понимаю, что единственное чувство, которое ко мне не вернулось, - это мое самоощущение. Как будто я вселяюсь в тело незнакомца, в чьи неизведанные воды меня выбросило в слепом невежестве.


И вместе с этим приходит что-то темное. Не воспоминание, но сознание чего-то настолько ужасного, что у меня нет желания вспоминать это, даже если бы я мог. Что-то затемненное... что? Страх? Чувство вины? Я заставляю себя переориентироваться.


Вдали, слева от меня, я вижу коттедж, почти у кромки воды. Ручей, коричневый от торфа, стекает с возвышающихся за ним холмов, прокладывая извилистую тропинку по гладкому песку. Надгробия возвышаются на ухоженном зеленом склоне, беспорядочно разбросанные за ограждением из колючей проволоки и высокой каменной стеной. Призраки веков наблюдают из тишины вечности, как я, пошатываясь, бреду по песку, ноги почти по щиколотку погружаются в его мягкость. Далеко справа от меня, на дальнем берегу, рядом с фургоном, прямо над пляжем, я вижу фигуру, вырисовывающуюся в силуэте, солнечный свет льется с холмов за ним. Слишком далеко, чтобы различить пол, размер или форму. Руки поднимаются к бледному лицу, локти подняты по обе стороны, и я понимаю, что он или она поднесли бинокль к любопытным глазам и наблюдают за мной. На мгновение я испытываю искушение позвать на помощь, но знаю, что, даже будь у меня силы, мой голос был бы унесен ветром.


Поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на тропинке, которая, как я вижу, извивается среди дюн к темной ленте одноколейной дороги с металлическим покрытием, которая цепляется за контур ближнего берега, змеясь за мысом.


Требуется огромное усилие воли, чтобы пробраться через песок и колючую пляжную траву, которая окружает дюны, и, шатаясь, подняться по узкой тропинке, которая ведет между ними к дороге. На мгновение укрывшись от постоянного пронизывающего ветра, я поднимаю голову и вижу женщину, идущую по дороге ко мне.


Она пожилая. Серо-стальные волосы волнами откидываются назад с костлявого лица, кожа туго натянута и блестит на смелых чертах. На ней парка с опущенным капюшоном и черные брюки, которые собираются поверх розовых кроссовок. Крошечная тявкающая собачка танцует у ее ног, маленькие ножки изо всех сил стараются не отставать, чтобы соответствовать ее более длинным шагам.


Когда она видит меня, она внезапно останавливается, и я вижу шок на ее лице. И я паникую, почти сразу же охваченный страхом перед тем, что лежит за черной завесой забытых событий. Когда она приближается, теперь торопливая, обеспокоенная, я задаюсь вопросом, что я могу ей сказать, когда я понятия не имею, кто я и где я, или как я сюда попал. Но она спасает меня от необходимости подбирать слова.


‘Боже мой, мистер Маклин, что, черт возьми, с вами случилось?’


Так вот кто я. Маклин. Она знает меня. Меня охватывает мгновенное чувство облегчения. Но ничего не возвращается. И я впервые слышу свой собственный голос, тонкий и хриплый, почти неслышимый даже для самого себя. ‘Со мной произошел несчастный случай с лодкой’. Не успевают эти слова слететь с моих губ, как я начинаю задаваться вопросом, есть ли у меня вообще лодка. Но она не выказывает удивления.


Она берет меня за руку, чтобы вести по дороге. ‘Ради всего святого, чувак, ты поймаешь свою смерть. Я провожу тебя до коттеджа’. Ее тявкающая собачонка чуть не сбивает меня с ног, бегает у меня между ног, прыгает на мои ноги. Она кричит на нее, а она не обращает на нее ни малейшего внимания. Я слышу, как она говорит, слова срываются с ее губ, но я потерял концентрацию, и она, возможно, говорит по-русски, насколько я понимаю.


Мы проезжаем ворота на кладбище, и с этого слегка возвышенного места мне открывается вид на пляж, куда меня выбросил прилив. Это поистине огромные, извилистые, неглубокие бирюзовые пальцы, лежащие между серебристыми берегами, которые изгибаются к холмам, образующим волнистый силуэт на юге. Небо теперь более изломанное, свет резкий и ясный, облака нарисованы на голубом фоне захватывающими дух мазками белого, серого и оловянного. Они быстро движутся на ветру, отбрасывая стремительные тени на песок внизу.


За кладбищем мы останавливаемся на полосе асфальта, которая спускается между покосившимися столбами ограды, через решетку для скота к одноэтажному коттеджу, который гордо возвышается среди дюн, глядя на пески. На фигурной и полированной деревянной панели, закрепленной между столбами забора, черными буквами выжжено: "Dune Cottage".


‘Ты хочешь, чтобы я вошла с тобой?’ Я слышу, как она говорит.


‘Нет, я в порядке, большое вам спасибо’. Но я знаю, что я далеко не в порядке. Холод настолько глубоко внутри меня, что я понимаю, если я перестану дрожать, я могу погрузиться в сон, от которого, возможно, никогда не проснусь. И я, пошатываясь, бреду по тропинке, осознавая, что она наблюдает за мной, пока я иду. Я не оглядываюсь. За трубчатыми воротами фермы дорожка ведет к какому-то сельскохозяйственному сараю, а в конце подъездной дорожки напротив двери коттеджа, которая встроена в его двускатный торец, стоит садовый сарай на бетонном основании.


Белый хайлендский пони, щиплющий жидкую траву за забором, поднимает голову и тоже с любопытством наблюдает, как я роюсь в мокрых карманах в поисках ключей. Если это мой коттедж, то наверняка у меня должны быть ключи от него? Но я не могу найти ни одного, и пробуем ручку. Дверь не заперта, и когда она открывается, меня чуть не сбивает с ног шоколадный лабрадор, взволнованно лающий и фыркающий, с широко раскрытыми глазами и улыбкой, положив лапы мне на грудь, хлещущий языком по лицу.


А потом он уходит. Через ворота и мчится прочь по дюнам. Я зову его вслед. ‘Бран! Бран!’ Я слышу свой собственный голос, как будто он принадлежит кому-то другому, и с внезапным уколом надежды понимаю, что знаю кличку своей собаки. Возможно, память обо всем остальном находится всего в нескольких шагах от меня.


Бран игнорирует мои звонки и через несколько мгновений пропадает из виду. Интересно, сколько часов меня не было, и как долго он был заперт в доме. Я оглядываюсь назад, на асфальтированную площадку для поворота за домом, и мне приходит в голову, что там нет машины, что кажется странным в этом отдаленнейшем из мест.


Волна тошноты накрывает меня, и я снова вспоминаю, что мне нужно быстро поднять температуру тела, чтобы как можно быстрее снять эту одежду.


Я натыкаюсь на то, что кажется подсобным помещением. Под окном и рабочей поверхностью находятся стиральная машина и сушилка, за корпусом тихо гудит котел центрального отопления. Деревянная скамейка придвинута к стене слева от меня под рядом пальто и курток. Под скамейкой лежат прогулочные ботинки и резиновые сапоги, а на полу засохшая грязь. Я сбрасываю обувь и срываю спасательный жилет, прежде чем неуверенно пробираюсь на кухню, опираясь о дверной косяк, когда толкаю открытую дверь.


Это самое странное чувство - войти в дом, который, как ты знаешь, твой собственный, и все же не найти в нем ни одной знакомой вещи. Слева от меня ряд столешниц и кухонных шкафчиков. Раковина и варочная панель. Микроволновая печь и электрическая духовка. Напротив, под окном, из которого открывается панорамный вид на пляж, стоит кухонный стол. На нем разбросаны газеты и старая почта. Ноутбук открыт, но спит. Среди этих вещей, несомненно, я найду подсказки относительно того, кто я такой. Но есть более неотложные дела.


Я наполняю чайник и включаю его, затем прохожу через арку в гостиную. Французские окна выходят на деревянную террасу со столом и стульями. Вид захватывает дух. Окно-иллюминатор на дальней стене выходит на кладбище. В углу - дровяная печь. Два двухместных кожаных дивана располагаются вокруг стеклянного журнального столика. Дверь ведет в холл, который проходит по всей длине коттеджа, вдоль его позвоночника. Справа другая дверь открывается в большую спальню. Кровать не заправлена, и, когда я, спотыкаясь, вхожу в комнату, я вижу одежду, сваленную в кучу на стуле. Полагаю, моя. Еще одна дверь ведет в смежную душевую, и я знаю, что должна сделать.


Дрожащими пальцами мне удается снять с себя мокрую одежду, оставляя ее лежать на полу, куда она и упала. И на подгибающихся ногах я тащу себя в душевую.


Вода нагревается очень быстро, и когда я ступаю под нее, я почти падаю в обморок от тепла, которое она разливает каскадом по моему телу. Руки вытянуты, ладони прижаты к плитке, я поддерживаю себя и закрываю глаза, чувствуя слабость, и просто стою там, а вода льется мне на голову, пока я не чувствую, как ее тепло очень медленно начинает просачиваться в мою душу.


Я понятия не имею, как долго я там нахожусь, но с теплом и прекращением дрожи возвращается то самое черное облако дурных предчувствий, которое почти окутало меня на пляже. Ощущение чего-то невыразимого, недоступного воспоминаниям. И вместе с этим полное, удручающее осознание того, что я все еще не понимаю, кто я такой. Или, что приводит в замешательство, даже то, как я выгляжу.


Я выхожу из душа, чтобы быстро растереться большим мягким банным полотенцем. Зеркало над раковиной запотело, и поэтому я кажусь просто розовым пятном, когда наклоняюсь, чтобы заглянуть в него. Я надеваю махровый халат, который висит на двери, и пробираюсь обратно в спальню. В доме жарко, душно. Теплый пол под моими ногами. И когда то же самое тепло наполняет мое тело, я чувствую все его боли. Мышцы рук, ног и туловища одеревенели и болят. На кухне я ищу кофе и нахожу баночку растворимого. Я насыпаю его ложкой в кружку и наливаю кипяченой воды из чайника. Я вижу баночку сахара, но понятия не имею, кладу ли я его в кофе. Я отпиваю дымящуюся черную жидкость, почти обжигающую губы, и думаю, что нет. Вкус и так прекрасный.


Почти с чувством трепета я несу его обратно в спальню и кладу на комод, чтобы снять халат и встать перед зеркалом в полный рост на дверце шкафа, чтобы посмотреть на посеребренное отражение незнакомца, смотрящего на меня в ответ.


Я даже не могу начать описывать, насколько это диссоциирует - смотреть на себя, не узнавая. Как будто твое место где-то за пределами этого чужеродного тела, в котором ты обитаешь. Как будто вы просто позаимствовали это, или оно позаимствовало вас, и ни то, ни другое не принадлежит другому.


Ничто в моем теле не знакомо. Мои волосы темные, и хотя не длинные, довольно вьющиеся, они мокрыми прядями падают на лоб. Этот мужчина, оценивающий меня своими льдисто-голубыми глазами, кажется довольно красивым, если я вообще могу быть объективной. Слегка высокие скулы и подбородок с ямочкой. Мои губы бледные, но довольно полные. Я пытаюсь улыбнуться, но в моей гримасе нет ни капли юмора. Она обнажает хорошие, крепкие, белые зубы, и я задаюсь вопросом, не отбеливала ли я их. Сделало бы это меня тщеславным? Откуда-то совершенно неожиданно приходит воспоминание о одном моем знакомом, который пил кофе через соломинку, чтобы не обесцветить ослепительно белые зубы, ставшие пористыми из-за отбеливателя. Или, возможно, это не кто-то, кого я знаю, просто что-то, о чем я где-то прочитал или видел в фильме.


Я кажусь худым и подтянутым, только с намеком на брюшко, формирующееся вокруг моей талии. Мой пенис вялый и очень маленький — сморщенный, я надеюсь, только от холода. И я ловлю себя на том, что улыбаюсь, на этот раз по-настоящему. Значит, я тщеславен. Или, возможно, просто неуверен в своей мужественности. Как странно не знать себя, ловить себя на том, что ты догадываешься, кто ты такой. Не ваше имя или то, как вы выглядите, а сущность вас. Я умный или глупый? У меня вспыльчивый характер? Меня легко заставить ревновать? Я милосердный или эгоистичный? Как я могу не знать этих вещей?


А что касается возраста... Ради Бога, сколько мне лет? Как трудно сказать. Я вижу начало седины на висках, тонкие гусиные лапки вокруг глаз. Тебе за тридцать? Сорок?


Я замечаю шрам на моем левом предплечье. Не недавний, но довольно заметный. Какая-то старая травма. Какой-то несчастный случай. У меня на линии роста волос ссадина, кровь медленно просачивается сквозь черные волосы. И я также вижу на своих кистях и предплечьях несколько маленьких красных выпуклых комочков с крошечными струпьями в центре. Какие-то укусы? Но они, кажется, не причиняют боли или зуда.


От размышлений о себе меня отрывает звук лая за дверью. Бран возвращается со своей прогулки среди дюн. Я надеваю халат и иду впускать его. Он прыгает вокруг меня от возбуждения, прижимается к моим ногам и тычется мордой в мои руки, ища в них утешения. И я понимаю, что он, должно быть, голоден. В багажном отделении есть жестяная миска, которую я наполняю водой, и пока он жадно лакает, я ищу собачий корм и, наконец, нахожу его в шкафчике под раковиной. Полный пакет мелких самородков цвета охры и еще одна миска. Знакомый звук перекладываемой в миску еды приводит на кухню жадно сопящего Брана, и я отступаю и смотрю, как он поглощает ее.


Моя собака, по крайней мере, знает меня. Мой запах, звук моего голоса, выражение моего лица. Но как долго? Он выглядит как молодой пес. Два года или меньше. Итак, он недолго был со мной. Даже если бы он мог говорить, много ли он мог бы рассказать мне обо мне, моей истории, моей жизни до того, как он вошел в нее?


Я снова оглядываюсь вокруг. Вот где я живу. На дальней стене кухни висит карта того, что, как я узнаю, является Внешними Гебридскими островами Шотландии. Откуда я это знаю, я понятия не имею. Это то, где я нахожусь? Где-то на этом измученном штормами архипелаге на крайней северо-западной окраине Европы?


Среди беспорядка бумаг на столе я беру разорванный конверт. Вытаскиваю сложенный листок. Счет за коммунальные услуги. Электричество. Я разворачиваю его и вижу, что оно адресовано Нилу Маклину, Дюнный коттедж, Лускентайр, остров Харрис. И я сразу узнаю свое полное имя и где я живу.


Я сажусь за ноутбук и провожу пальцами по трекпаду, чтобы пробудить его ото сна. Главный экран пуст, если не считать значка жесткого диска. С док-станции я открываю почтовую программу. Она пуста. Ничего даже в ее корзине. Папка с документами тоже не показывает ничего, кроме мерцающей пустоты, как и мусорное ведро на скамье подсудимых. Если это действительно мой компьютер, то, похоже, я не оставил в нем никаких следов от себя. И что-то в жестком белом свете, которым он светит в мои глаза, почти причиняет боль. Я закрываю крышку и решаю посмотреть еще раз позже.


Мое внимание привлекают книги, которые стоят на полках в книжном шкафу под картой. Я напряженно встаю и подхожу взглянуть. Там есть справочники. Оксфордский словарь английского языка, тезаурус, большая энциклопедия. Словарь цитат. Затем ряды дешевых книг в мягкой обложке, криминальные романы, вегетарианская кухня, рецепты из северного Китая. Потрепанные, пожелтевшие страницы. Но какой-то инстинкт подсказывает мне, что они не мои. На книжном шкафу стопка книг в твердом переплете кажется более новой. История Гебридских островов. Фотокнига под названием просто Гебриды . Здесь есть несколько туристических карт и листовок, а также потрепанный буклет с интригующим названием Тайна островов Фланнан . Я поднимаю глаза на карту на стене и провожу ими по неровной береговой линии Внешних Гебридских островов. Требуется мгновение, чтобы найти их, но вот они. Острова Фланнан. В восемнадцати, может быть, двадцати милях к западу от Льюиса и Харриса, значительно севернее Сент-Килды. Крошечная группа островов в огромном океане.


Я снова опускаю глаза на буклет в моих руках и открываю его, чтобы найти введение.


Острова Фланнан, иногда известные как Семь Охотников, представляют собой небольшую группу островов, расположенных примерно в тридцати двух километрах к западу от острова Льюис. Получив свое название в честь ирландского проповедника 7-го века святого Фланнана, они были необитаемы с тех пор, как в 1971 году был автоматизирован маяк на Эйлин М òр, самом большом из островов, и являются местом действия давней тайны, которая произошла в декабре 1900 года, когда все три смотрителя маяка исчезли без следа.


Я еще раз смотрю на карту. Острова кажутся крошечными, такими затерянными и одинокими в этом безбрежном океане, и я не могу даже представить, каково это - жить там, проводя недели или месяцы подряд только в компании своих коллег-смотрителей маяка. Я протягиваю руку, чтобы коснуться их дрожащими кончиками пальцев, как будто бумага может соприкасаться с кожей. Но никаких откровений. Я снова опускаю руку, и мои глаза блуждают по юго-западному побережью Харриса, чтобы найти Лускентайр и желтый цвет пляжа, который они называют Тр àиг Лосгаинтер. За ней пролив Тарансей и сам остров Тарансей, горы которого я увидел поднимающимися из океана позади меня, когда впервые, пошатываясь, поднялся на ноги на пляже.


Как меня прибило туда? То, что на мне был спасательный жилет, наводило на мысль, что я был на лодке. Где я был? Что случилось с лодкой? Был ли я один? Так много вопросов переполняют мое замешательство, что я отворачиваюсь, боль наполняет мою голову.


Бран сидит в арке, наблюдая за мной, и когда я ловлю его взгляд, он с надеждой поднимает голову. Но меня отвлекает бутылка виски, которую я вижу на столешнице, несколько дюймов золота улавливают свет из окна, придавая ей внутреннее сияние. В шкафчике наверху я нахожу стакан и наливаю на три хороших пальца. Не раздумывая и не колеблясь, я добавляю немного воды из-под крана. Вот так мне нравится моя uisge beatha . Совершенно бессознательно я открываю для себя разные мелочи. Даже то, что я знаю, как виски по-гэльски называется.


Вкус изумительный, теплый и дымный, с легкой сладостью. Я смотрю на этикетку. Каол Ила. Островной виски. Бледный и с торфянистым привкусом. Я несу свой стакан и бутылку в гостиную, ставлю бутылку на кофейный столик и, подойдя к французскому окну, смотрю на пески и свет, который скользит по ним между тенями быстро бегущих облаков. Вспышка на противоположном берегу привлекает мое внимание. Мимолетный отблеск света на стекле. Я оглядываю комнату позади меня. Каким-то образом ранее я заметил бинокль, стоящий на каминной полке. Я беру их, ставлю свой стакан рядом с бутылкой и подношу к глазам двойные линзы. Мне требуется мгновение, но затем появляется он. Наблюдатель на дальнем берегу, которого я видел с пляжа. Теперь я вижу в свой собственный бинокль мужчину. Я вижу его довольно отчетливо. У него длинные волосы, развевающиеся на ветру, и клочковатая, всклокоченная борода на худом, злобном лице. И он наблюдает, как я наблюдаю за ним.


Меня все еще немного трясет, и поэтому трудно держать бинокль ровно и держать мужчину в фокусе. Но я вижу, как он опускает бинокль и поворачивается, чтобы забраться в фургон позади себя. Я вижу спутниковую тарелку, прикрепленную к торцу автомобиля, и что-то похожее на небольшую радиомачту. Поворачивая налево, я нахожу потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей. Оба находятся на возвышенности, открытой местности, которая, как я знаю, называется махаир, это область плодородных лугов вокруг прибрежных окраин островов, где весной в изобилии цветут дикие цветы и ягнята пасутся, принося на тарелку почти сладкое, готовое к засолке мясо.


Я возвращаю бинокль на место над плитой, поднимаю стакан и опускаюсь на диван, с которого открывается вид на пляж. Интересно, который час. Трудно сказать, утро сейчас или день, и я впервые осознаю, что на мне нет часов. И все же, судя по полоске бледной кожи вокруг моего левого запястья, на загорелой от солнца или ветра руке, ясно, что это моя привычка так поступать.


Солнечные лучи теперь льются через окно, и я чувствую их тепло на своих ступнях. Я медленно потягиваю из своего бокала, пока Бран забирается на диван рядом со мной, устраиваясь поудобнее и кладя голову мне на колени. Я рассеянно провожу пальцами по его голове, лениво поглаживая шею, чтобы успокоить нас обоих, и я не помню, чтобы я даже допила свой виски.


Глава вторая


Я понятия не имею, как долго я спал. Сознание возвращается из темного сна без сновидений, принося с собой физическую боль все еще травмированного тела и воспоминание о том, что я ничего не помню. О себе, или о том, что случилось со мной за несколько часов до того, как меня выбросило на берег в Лос-Анджелесе.


Но я тоже поражен. Сердце колотится, когда я осознаю, что солнце скользнуло за холмы и опустилось где-то на западе, разбрызгивая розовые сумерки, как пыль, в умирающий день. Что-то разбудило меня. Звук. Бран поднял голову ото сна, принюхиваясь к воздуху, но не кажется встревоженным.


Голос из багажного отделения зовет меня по имени. ‘Нил?’ Женский голос. И она не одна. Я тоже слышу мужской голос, когда они закрывают за собой наружную дверь. Я мгновенно вскакиваю на ноги, мой пустой стакан из-под виски катится по полу. Бран поднимается и вопросительно смотрит на меня.


Еще до того, как мои посетители успевают открыть дверь на кухню, я выхожу в коридор и поворачиваю к спальне. ‘Нил, ты дома?’ Сейчас они на кухне, и я роюсь в одежде на стуле в спальне, чтобы найти пару джинсов, прыгая с одной ноги на другую, пока натягиваю их, падаю обратно на кровать, чтобы стянуть пояс на бедрах и застегнуть их.


‘Сейчас буду с тобой’. Я натягиваю футболку через голову. Нет времени искать носки или обувь. Я мельком вижу себя в зеркале, когда спешу из спальни, лицо бледное под моим загаром, волосы в беспорядке завиваются.


Они стоят в гостиной, когда я прохожу. Люди, очевидно, которые меня знают. И все же я не замечаю в себе ни проблеска фамильярности ни в одном из них.


Они оба моложе меня. Под тридцать, возможно, чуть за тридцать. Его светлые волосы коротко подстрижены по бокам, на макушке оставлены более длинными и зачесаны назад с узкого лба. Он хорош собой, мужчина, заботящийся о своем имидже, с плотно подстриженной бородой, которая длиннее дизайнерской щетины, украшающей худощавое лицо с миндалевидными зелеными глазами. Я уверен, что на нем толстовка с дизайнерской надписью и безупречные джинсы поверх безупречно белых кроссовок Adidas, которые выглядят так, словно их только что достали из коробки. Засунув руки в карманы куртки, он немного сутулится, но по его плечам и узким бедрам можно сказать, что он хорошо сложен. Он улыбается мне широкой, открытой, заразительной улыбкой и кивает через холл в сторону спальни. ‘Господи, у тебя там женщина? Надеюсь, мы ничего не потревожили’. Его акцент сильно отличается от моего. Он из Северной Англии, но утонченный. Средний класс. Я думаю, это скорее государственная школа, чем средняя.


‘Извини’. Я смущенно провожу рукой по волосам. ‘Я заснула’. По сравнению с этим мой собственный голос звучит довольно грубо. Шотландский, но не островной. Возможно, Центральный пояс.


Она смеется. ‘Что ж, это мило. Приглашает нас выпить, а потом сваливает спать пораньше’. Ее акцент похож на его, но шире. Мягкий голос с легкой дрожью. Почти хрипловатый. Соблазнительный. Она на шесть дюймов ниже его, но все еще довольно высокая. Лет пяти шести, возможно, или семи. Короткие, мальчишеские, каштановые волосы обрамляют почти эльфийское лицо. Глубокие карие глаза подчеркнуты красновато-коричневыми тенями для век. Широкие губы с красной полоской. Она стройная, в поношенной кожаной куртке-бомбере, наброшенной на квадратные плечи поверх белой футболки и модных мешковатых джинсов. "Когда мы не увидели машину у входа, мы подумали, что, возможно, тебя здесь нет’.


Итак, у меня есть машина, но я понятия не имею, где она. И меня внезапно охватывает желание рассказать им все. А это почти ничего. Только то, что меня выбросило на берег и я понятия не имею, кто я такой. Эти люди знают меня. Они могли бы рассказать мне так много. Но я боюсь придать форму тому черному облаку тревоги, которое нависло надо мной. О событиях за пределами памяти. Из моего сознания просто стерлись вещи, которые, боюсь, я никогда даже не захочу признавать. И все, что я говорю, это: ‘Я забыл’.


‘Это именно то, что сказала Салли. “Держу пари, он забыл”." И он очень хорошо имитирует ее акцент."


‘Так где же машина?’ Спрашивает Салли.


И я ловлю себя на том, что паникую. ‘Прикалываюсь’.


‘О, черт". Она наклоняется, чтобы взъерошить голову Брана, и он утыкается лицом в ее ладонь. ‘Что случилось? Вот так ты порезался головой?’


Моя рука инстинктивно тянется к линии роста волос, где кровь, которую я видел ранее, теперь засохла и превратилась в коросту. Но я не хочу идти дальше по этому пути. ‘О, это было не так уж и много. Я верну машину завтра’.


Он спрашивает: ‘Как ты добралась домой?’


Мои мысли лихорадочно соображают. Ты не можешь просто солгать один раз, и я очень быстро понимаю, что я плохой лжец. ‘Гараж подвез меня обратно’.


Салли говорит: ‘Всю дорогу от Тарберта? Господи, как это было мило с их стороны. Тебе следовало позвонить. Джон приехал бы и забрал тебя’.


Джон расстегивает свою толстовку и позволяет себе откинуться на спинку другого дивана, расставив ноги и положив руку поверх подушек. ‘Более того, где тот напиток, который ты нам обещал?’ И я серьезно благодарен за смену темы.


Салли снимает куртку и бросает ее на спинку дивана, прежде чем опуститься рядом с Джоном, который обнимает ее за плечи. Мне ясно, что они не только постоянные гости, которым непринужденно в моем доме, но и пара, которой комфортно друг с другом. ‘Да ладно, Нил, мы здесь умираем от жажды’.


‘Конечно", - говорю я, радуясь возможности сбежать на кухню. ‘Что бы ты хотел?’


‘Как обычно", - кричит она в трубку.


Я чувствую, как снова поднимается паника. Я должен знать, что они пьют. Как я могу объяснить, что я не знаю? Я снова обыскиваю шкафы, на этот раз в поисках выпивки, но не могу найти даже банки пива. Затем я открываю холодильник, и в дверце стоит бутылка водки, на две трети полная. Каким-то образом я просто знаю, что водка - не мой напиток. Я просматриваю полки в поисках тоника. Ничего. ‘ Кажется, у меня закончился тоник, ’ отвечаю я, надеясь, что все правильно понял.


Я слышу ее вздох. ‘Мужчины! Неужели я должна все делать сама?’


И она проскальзывает через арку на кухню, ее глаза горят и полны озорства. Она заговорщически прикладывает палец к губам и, прежде чем я успеваю отреагировать, обнимает меня за шею, притягивая к себе, открывает рот, находит мой и просовывает свой язык между моими губами и зубами. Что-то в ее запахе и прикосновениях возбуждающе знакомое, и, несмотря на этот первый момент шока, я обнаруживаю, что реагирую. Руки скользят по ее спине и притягивают ее к себе, прижимаясь к ней. А потом мы отрываемся друг от друга, и у меня одновременно перехватывает дыхание и я поражен. Она громко спрашивает: ‘Ты проверил кладовую?’


Я оглядываюсь по сторонам. Я не имею ни малейшего представления, где находится кладовая. ‘Нет’.


Она тянет меня за руку в багажное отделение. ‘Давай посмотрим’. Я виновато оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Джон нас не видит. Каким-то образом я был втянут в заговор обмана, который, должно быть, был мне знаком только вчера и, без сомнения, задолго до этого. Но сейчас, в моем незнании этого, я нахожу ее внезапную близость волнующей, почти опьяняющей.


Слева от стиральной машины она открывает шкаф от пола до потолка, чтобы увидеть полки, заставленные банками и упаковками с едой, бутылками и приправами. Она наклоняется к нижней полке и достает упаковку из шести банок тоника в пластиковой обертке. ‘Честно, Нил, ты бы забыл о своей голове, если бы она не была прикручена’. Она улыбается и тянется, чтобы легко поцеловать меня в губы, затем спешит обратно на кухню. ‘Я это починю. Проходи, налей себе виски и составь компанию Джону’.


Я прохожу, чтобы забрать свой стакан, который закатился под кофейный столик, и ставлю его рядом с бутылкой. Я действительно не хочу еще пить. Мне нужно, чтобы голова была ясной.


Джон ухмыляется. ‘ Я вижу, ты занимался этим до того, как мы приехали сюда. Поэтому ты спал?’


Я заставляю себя улыбнуться. ‘Нет. У меня только что был один. И это было давно’. Я встаю, подхожу к французским окнам и киваю в сторону дальнего берега. ‘Мужчина вон в том фургоне наблюдал за мной в бинокль’.


Джон презрительно выдыхает сквозь поджатые губы. ‘Буфорд? Он странный, этот. Очевидно, жители Сейлебоста обратились в совет, чтобы попытаться добиться его выселения. Но это обычный выпас скота или что-то в этом роде, и он отстаивает права путешественников. Салли входит, протягивает ему стакан и садится рядом. ‘Он, должно быть, сумасшедший, паркует здесь свой фургон. Он разметил ее по всему периметру, чтобы ее не унесло ветром. Должно быть, это все равно что жить в чертовой аэродинамической трубе. Он поднимает свой бокал. ‘Ура’.


Салли чокается с ним бокалами и приподнимает бровь, глядя на меня. "Не присоединишься к нам?’


Теперь Джон ухмыляется. ‘Думаю, с него уже хватит". Затем: "Полагаю, вчера ты не добрался до Фланнанов. Это была настоящая вонь. Местные говорят, что начинается равноденствие.’


Я не могу представить, почему мне могло захотеться отправиться на острова Фланнан, но, кажется, безопаснее согласиться с тем, что я этого не делал. ‘Нет, у меня так и не получилось’.


‘Я так и думал’.


Салли делает глоток водки с тоником, и я слышу, как звякает лед в ее стакане, и замечаю, что в нем есть ломтик лимона. Она действительно знает толк в моей кухне.


Джон спрашивает: "Итак, как продвигается книга?’


Каждое произнесенное предложение похоже на ловушку, расставленную, чтобы поймать меня. ‘Книга?’ Я невинно хмурюсь, или, по крайней мере, надеюсь, что хмурюсь.


Салли упрекает его. ‘Тебе следовало бы знать лучше, чем задавать писателю подобный вопрос’.


Джон смеется и говорит: ‘Что, вдохновение исчезло, как те смотрители маяка, о которых ты пишешь? В прошлый раз, когда мы разговаривали, ты сказал, что почти закончил’.


Я стараюсь избегать дальнейших ловушек. ‘Я рассчитываю закончить это где-то в этом месяце’. И внезапно я понимаю, что даже не знаю, какой сейчас месяц. Я оглядываю комнату и вижу календарь Джоломо, висящий на стене. Ярко раскрашенная картина с изображением коттеджей, стоящих над выступом скал, и лодок, стоящих на якоре в штормовом заливе. Под ней на тридцати квадратах изображен сентябрь.


Салли избегает встречаться со мной взглядом. ‘ Полагаю, это означает, что ты скоро уезжаешь.


Я киваю, наполовину изображая сожаление. ‘Полагаю, так и есть’.


Кажется, что прошла вечность, прежде чем они ушли. Мы сидим и разговариваем. Или, по крайней мере, Джон говорит, а я слушаю, изо всех сил стараясь не ввязываться в разговор, из которого я не могу выбраться. Трудно сосредоточиться. Несмотря на ранний сон, я вымотан. Мое тело чувствует себя разбитым. И я осознаю, что Салли наблюдает за мной. Молчаливая, оценивающая, как будто она может читать мои мысли, или отсутствие таковых.


Хотя он, кажется, ничего не замечает, Салли, должно быть, чувствует мое нетерпение избавиться от них, потому что именно она, наконец, встает и говорит, что им следует уйти. ‘Нил устал", - говорит она ему. ‘Мы можем сделать это в другой раз’.


Джон осушает свой стакан и поднимается на ноги. ‘Может быть, тот удар в твоей машине был немного больше, чем ты показываешь, а?’


Я просто улыбаюсь и провожаю их через дом к двери. ‘ Извините, что я такая плохая компания, ’ говорю я и с порога оглядываюсь в поисках их машины. Но никакой машины не видно.


Салли легонько целует меня в щеку, а Джон пожимает мне руку. ‘Выспись как следует ночью", - говорит он. ‘Завтра тебе станет лучше’. Очевидно, не осталось незамеченным, что я не в себе. Я почти улыбаюсь про себя. Как я могу быть, когда понятия не имею, кто я?


Я стою на ступеньке, ветер треплет мои волосы, и смотрю, как они подходят к дороге и поворачивают налево. Над ними, на дальней стороне однопутной дороги, стоит дом с видом на мой и пляж за ним. Впервые я бросаю взгляд на внешний вид моего собственного дома. Традиционный дизайн, но ему не может быть больше года или двух. Хорошо изолированный, с двойным остеклением, теплый и удобный внутри, обеспечивающий защиту современной техники от элементов этой суровой окружающей среды. Как я здесь оказался? Всегда ли я жил сам по себе?


На мгновение я отвлекаюсь на Брана, мчащегося среди дюн, лающего и гоняющегося за кроликами, а когда я оглядываюсь, то вижу Джона и Салли, поднимающихся по подъездной дорожке к дому на вершине холма. Я понимаю, что они соседи. Салли оборачивается и машет рукой, прежде чем они заходят внутрь. В доме есть двухэтажное стеклянное крыльцо в виде двускатного торца, пристроенное с передней стороны. Я могу только представить, насколько впечатляющими должны быть виды изнутри, хотя, учитывая, что Джон и Салли - соседи и друзья, я, должно быть, видел их достаточно часто.


Вдоль дороги, которая изгибается вверх по холму под хмурым небом и меркнущим светом, выстроилась всего горстка домов. Восходящий горизонт, не прерываемый ни единым деревом и очерченный стенами из сухого камня. Далеко на западе, за пляжем и морем, которое, кажется, светится каким-то внутренним светом, на фоне заходящего солнца возвышаются горы Тарансай, небо за ними проясняется от освежающего юго-западного ветра.


Я кричу Брану, и он мчится обратно.


Оказавшись внутри, я слышу, как он лакает воду из своей миски в кладовке, когда я иду на кухню и включаю свет.


Итак, я пишу книгу.


Я подхожу к книжной полке, беру брошюру о тайне островов Фланнан и сажусь, чтобы открыть ее. В нем я прочитал, что самый большой из семи островов, Эйлин М òр, что по-гэльски означает "Большой остров", возвышается на 288 футов над уровнем моря и был выбран в конце девятнадцатого века в качестве места для установки маяка, который будет безопасно направлять проходящие суда вокруг мыса гнева и далее к заливу Пентленд-Ферт. Площадь острова составляет менее 39 акров, а высота построенного там маяка составляет 74 фута. Впервые он был зажжен 7 декабря 1899 года и дважды вспыхнул на высоте. Впервые зажженная 7 декабря 1899 года, она дважды осветила лучом при свечах расстояние в 24 морских милях от моря.


Почти ровно год спустя, 15 декабря 1900 года, капитан парохода "Арктор", направлявшегося в Лейт на восточном побережье Шотландии, сообщил по радио, что свет погас. Но кто бы ни принял это сообщение в штаб-квартире пароходства Cosmopolitan Line, он не сообщил об этом в Управление Северного маяка, и только 26 числа того же месяца спасатели, задержанные из-за плохой погоды, наконец высадились на остров и обнаружили, что спасатели Джеймс Дукат, Томас Маршалл и Дональд Макартур бесследно исчезли.


Читая, я обнаруживаю, что погружаюсь в тайну. Полностью напечатано красочное стихотворение Уилфрида Уилсона Гибсона, написанное об этом событии двадцать лет спустя. В нем он представляет, что за спасателями при приземлении наблюдали три огромные птицы, которые слетели со скалы, испуганные их появлением, чтобы нырнуть в море. И когда мужчины вошли на маяк, запах извести и смолы, который встретил их, был таким же "знакомым, как наше ежедневное дыхание", но теперь пахло смертью. На столе они нашли нетронутую еду из мяса, сыра и хлеба, а на полу - перевернутый стул. На мужских койках никто не спал, и нигде на острове от них не осталось и следа.


Этой причудливой версии событий в брошюре, которую я читаю, противоречат выдержки из фактического отчета помощника смотрителя Джозефа Мура, который был первым человеком, вошедшим на маяк после прибытия спасательного судна Hesperus . Не упоминая о еде на столе или перевернутом стуле, он написал:


Я поднялся наверх и, подойдя к въездным воротам, обнаружил, что они закрыты. Я направился к входной двери, ведущей на кухню и кладовую, обнаружил, что она тоже закрыта, как и дверь внутри нее, но сама кухонная дверь была открыта. Войдя на кухню, я посмотрел на камин и увидел, что огонь не разжигали несколько дней. Затем я поочередно зашел в комнаты и обнаружил, что кровати пусты в том виде, в каком они оставили их ранним утром. Я не стал тратить время на дальнейшие поиски, поскольку слишком хорошо знал, что произошло что-то серьезное. Я выскочил наружу и направился к лестничной площадке. Когда я добрался туда, я сообщил мистеру Маккормаку, что это место пустынно. Он с несколькими мужчинами поднялся во второй раз, чтобы убедиться, но, к сожалению, первое впечатление было слишком верным. Мистер Маккормак и я проследовали в световой зал, где все было в надлежащем порядке. Лампу почистили. Фонтан наполнился. Жалюзи на окнах.


На острове, кажется, есть две пристани. Одна на восточной стороне и одна на западной. В то время как на восточной стороне все было нормально, на западной площадке исчез ящик с веревками и снастями, перила были прогнуты, каменный блок весом 20 центнеров сдвинут с места, а спасательный круг сорван с креплений — все это на высоте 110 футов над уровнем моря. Внизу на камнях были разбросаны веревки, и единственный вывод, к которому смогли прийти следователи, заключался в том, что странная волна разбилась о скалы и унесла мужчин.


Согласно моей брошюре, единственным несоответствием в этой теории был тот факт, что в правилах говорилось, что один из смотрителей всегда должен оставаться на территории маяка. И хотя ботинки и непромокаемые куртки двух хранителей исчезли, непромокаемое пальто, которое носил третий, Дональд Макартур, все еще висело на крючке в холле. Так что, если он и нарушил правила и вообще вышел на улицу, то сделал это без пиджака. Никто не мог объяснить почему.


Я закрываю брошюру и провожу рукой по лицу, впервые ощущая щетину, покрывающую мои щеки и подбородок. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз брился? Но я больше сосредоточен на тайне исчезающих хранителей и задаюсь вопросом, что я написал о них. Полагаю, довольно много, поскольку, по-видимому, я близок к завершению.


Я пересаживаюсь, чтобы сесть перед своим ноутбуком, и пробуждаю его от сна, чтобы, как и раньше, меня приветствовал почти пустой экран. На этот раз я просматриваю его более тщательно. Я открываю свой браузер, чтобы просмотреть его историю. Но ее нет. Он был настроен на приватный просмотр. Папки с файлами cookie и загрузкой пусты. Взгляд в верхнюю часть экрана говорит мне, что я подключен к Интернету. И даже когда я смотрю, я осознаю, насколько хорошо знаком с этим ноутбуком и его программным обеспечением. Компьютеры - это не какая-то чуждая мне технология. Я разбираюсь во всем. Я проверяю Последние сообщения и обнаруживаю, что там тоже пусто, если не считать почтовой программы и браузера, которые я открывал только в эти последние часы. И я понимаю, что, должно быть, заметал следы. Для чего бы я ни использовал свой компьютер, я не хотел, чтобы кто-то еще знал. Все это очень расстраивает, когда я пытаюсь узнать то, чего я явно приложил немало усилий, чтобы никто другой не узнал.


Я разочарованно выдыхаю сквозь зубы и уже собираюсь отключиться, когда замечаю папку, невинно расположенную между загрузками и музыкой . Она помечена просто, Фланнанс . Я дважды щелкаю, и она открывается, чтобы показать длинный список файлов. Глава первая, глава вторая ... дохожу до двадцатой главы . Снова дважды щелкаю, на этот раз на Первой главе , которая запускает программу текстового редактора my Pages. Открывается документ. Там есть верхние и нижние колонтитулы и заголовок главы, но ни единого слова текста. Я смотрю на него, пораженный его пустотой, прежде чем открыть Глава вторая . Точно то же самое. С нарастающим чувством дезориентации я открываю каждый отдельный документ и нахожу каждый из них пустым.


Теперь я откидываюсь назад и смотрю на свой пустой экран, чувствуя себя все более и более сбитым с толку. Что бы я ни сказал Джону и Салли или кому-либо еще, я не пишу книгу о тайне островов Фланнан. Я мошенник.


Я чувствую, как внутри меня нарастает чувство разочарования, бурлящее, как расплавленная лава, чтобы извергнуться взрывом гнева. Мой стул падает на пол, когда я внезапно встаю, совсем как в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона. В этом доме должно быть что-то, что откроет мне больше о том, кто я такой. Должна быть! В конце концов, я здесь живу. Я не призрак. Я должен оставлять следы.


И следующие полчаса я провожу, роясь в каждом ящике и каждом шкафу, в исступлении вытаскивая из них всякую всячину, в поисках чего угодно, я не знаю чего. Я достаю каждую книгу с полок книжного шкафа, встряхивая каждую по очереди за корешок, на случай, если среди их страниц что-то спрятано. К тому времени, как я направляюсь в спальню, пол усеян мусором, остатками моего отчаяния.


Но я останавливаюсь в дверях, мое внимание привлекает карта, лежащая на кофейном столике рядом с бутылкой виски. Карта артиллерийской разведки, аккуратно сложенная в блестящих потрескавшихся обложках. Я подхожу к столу и поднимаю его. Карта South Harris Explorer. Она изрядно помята и порвана на некоторых сгибах. Она большая и громоздкая, когда я открываю ее, чтобы увидеть мириады контурных линий, которые очерчивают очертания этой нижней половины острова Харрис. Пейзаж, изрытый бесчисленными озерами, рваные клочки воды, отражающие штормовое небо. Красным цветом обозначена главная дорога А859, такая, какая она есть, с второстепенными дорогами, выделенными прерывистыми черными линиями и желтым цветом. Лосгайнтир, где меня выбросило на берег всего несколько часов назад, представляет собой огромный желтый треугольник. Я нахожу кладбище и свой дом рядом с ним. Затем мой взгляд привлекает толстая линия ярко-оранжевого цвета, прослеживающая часть ломаной линии от южной оконечности пляжа, которая ведет почти прямо вверх и через холмы к скоплению озер на восточном побережье. Это линия, которую я, должно быть, сам нарисовал на карте маркером. Но не так давно. Она совсем выцвела, и я задаюсь вопросом, как долго я, должно быть, был здесь, чтобы чернила потеряли свой цвет.


Держа его под светом и прищурившись, чтобы прочесть мелкий шрифт, я вижу, что дорожка, по которой идет мой фломастер, называется Беалах Эò рабхат . Гэльский. Но я понятия не имею, что это значит. Я не могу представить, почему я мог пометить этот трек оранжевым, но, по крайней мере, это дает мне возможность поискать где-нибудь еще. Отправная точка завтра. Потому что я ничего не могу с этим поделать сейчас, в темноте.


Я кладу карту, все еще открытую, на стол и иду в спальню, чтобы продолжить поиски. Здесь нет ничего, кроме чистой одежды и белья. Свободная спальня в другом конце коридора используется, похоже, как гардеробная. Там есть еще одежда. Чемодан на шкафу, но он пуст. Только когда я поворачиваюсь, чтобы выйти обратно, я вижу сумку, висящую на крючке с обратной стороны двери. Холщовый ранец. Я хватаю его и сажусь на кровать, чтобы открыть. Наконец, кое-что личное. Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю застежки и роюсь внутри, чтобы найти чистый блокнот и бумажник. К моему сильному разочарованию, граничащему почти с гневом, я нахожу в кошельке только деньги. Банкноты и несколько монет. Ни кредитных или визитных карточек, ни семейных фотографий. Ничего. Я швыряю чертову штуковину в стену и опускаю лицо на руки, пальцы скручиваются в хрупкие когти, царапающие мою кожу. И мой голос разрывает тишину дома, когда я поднимаю голову к небесам. ‘Ради Бога! Кто я, черт возьми, такой?’


Конечно, никто не отвечает, и я остаюсь сидеть здесь в отчаянной тишине, опустошенный. Возможно, я все-таки призрак. Возможно, я умер где-то там, в море. По словам Джона, вчерашний день был паршивым. И я отменил свою поездку на острова Фланнан. По крайней мере, я так сказал. Но что, если бы я ушел? Как я туда попал и какова была цель моего визита? Конечно, не для того, чтобы изучить книгу. Но что-то произошло. Я знаю это, я чувствую это. Что-то ужасное. Может быть, я утонул. Может быть, это просто мое тело выбросило на берег на пляже. И это был только мой дух, который поднялся с песка, чтобы преследовать это место. Возможно, именно поэтому я не могу найти никаких следов себя.


Я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони и по боли, которую чувствую, понимаю, что я не призрак. Я поднимаю глаза, когда Бран скачет по коридору, чтобы остановиться в дверях и посмотреть на меня. ‘Скажи мне, Бран’, - говорю я ему. "Скажи мне, кто я. Что я здесь делаю?’ И он склоняет голову набок, приподняв уши. Он знает, что я обращаюсь к нему, и, возможно, он улавливает вопрос в моем голосе. Но у него нет ответов для меня.


Эмоционально и физически истощенная, я с трудом поднимаюсь, и он следует за мной в спальню. У меня даже нет сил пройти и выключить свет на кухне. Вместо этого я сбрасываю джинсы и футболку и плюхаюсь на кровать. Если бы я могла, я бы заплакала. Но в моих глазах нет слез, только сухое ощущение жжения. У меня пересохло во рту. Я должен выпить воды. Я должен поесть. Но я слишком устал. Я ложусь на спину, отраженный свет льется из холла в темноту спальни, и закрываю глаза, лишь смутно осознавая, что Бран запрыгивает на кровать и сворачивается калачиком у моих ног.


Глава третья


Я просыпаюсь во второй раз от шума, которого я не слышу, но который каким-то образом передается из моего подсознания, чтобы заставить меня по спирали вынырнуть из глубочайшего сна и вырваться на поверхность сознания, кровь пульсирует у меня в голове. Я моргаю в темноте, зрачки сужаются, чтобы сфокусироваться на свете, который косым прямоугольником падает на пол и дальнюю стену зала. И я вижу, как сквозь него проходит тень.


‘Кто там?’ Я знаю, что это мой голос, но он кажется бессвязным. Я чувствую, что мне должно быть страшно, и все же я не боюсь. Я слышу, как Бран издает странный горловой звук, и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он поднимает голову в темноту, яростно принюхиваясь. Но его не потревожили, чтобы он встал с кровати.


Силуэт выходит в холл из гостиной, и я сразу понимаю, что это Салли.


‘Иисус!’ Я не уверен, почему я говорю шепотом. ‘Ты напугал меня до чертиков’.


‘Почему? Ты думал, я не приду?’


‘Я не знал, что ждал тебя’.


‘Идиот!’ Я слышу улыбку в ее голосе и перекатываюсь на бок, когда она начинает раздеваться, одежда падает на пол, пока я не вижу плавный изгиб ее бедер и темные круги ареол вокруг твердых сосков.


‘ А как насчет Джона? - спросил я.


‘А что насчет него? Ты не ожидал, что он присоединится к нам, не так ли?’ И она, ухмыляясь, скользит в кровать рядом со мной.


‘Разве он не поинтересуется, где ты?’


‘Он все еще принимает это лекарство. Вырубает его. Он не выйдет на поверхность еще восемь часов’. Я понимаю, что должен знать, от чего это лекарство, поэтому не спрашиваю.


Я не знаю, тревожиться мне или возбуждаться. Близость ее обнаженного тела к моему немедленно возбуждает. Аромат ее духов, тепло, исходящее от гладкой кожи, которая внезапно скользит по моей. Бедро на бедре, когда она двигается между моих ног, вкрадываясь своим телом поверх моего. Твердые груди прижимаются к моей груди, ее дыхание мне в лицо. Я чувствую прохладные ладони на каждой щеке, когда она держит мою голову и приближает свои губы к моим. Я могу только представить, что мы делали это много раз раньше, но для меня это как в первый раз, и такое чувство, что она зажгла огонь внутри меня. Это бушует и обжигает и разжигает неутолимое желание просто поглотить ее.


Я хватаю ее за руки и внезапно переворачиваю на спину и слышу ее тихий вздох удивления. Почти подсознательно я осознаю, как Бран спрыгивает с кровати и раздраженно удаляется по коридору. Мой рот снова находит ее, и наш голод друг по другу безграничен. Она извивается подо мной, когда я провожу ртом по каждой частичке ее тела. Груди, соски, живот и мягкий пушок на ее лобке. Вдыхать ее опьяняюще. Я чувствую, что теряю контроль, движимый, одержимый и желающий обладать ею.


Но она дает отпор, равная битва за обладание, и мы вступаем в войну нашими ртами и руками, все разумные мысли приносятся в жертву на алтарь физического желания, что в конечном итоге приводит нас к безумному, захватывающему дух заключению, которое оставляет нас задыхающимися и блестящими от пота, уставившимися на тени на потолке широко раскрытыми глазами, ожидающими возвращения какого-то подобия здравомыслия.


Наконец она говорит, как будто только сейчас переводя дыхание: ‘Это было потрясающе’.


Я киваю, не находя слов. Затем я понимаю, что она не может меня видеть, и говорю: ‘Это было’.


Она приподнимается, чтобы опереться на локоть и вглядеться в мое лицо в полумраке, слегка проводя пальцами по моей груди. ‘Лучше, чем в первый раз. Лучше, чем в последний. Что на тебя нашло, Нил? Ты кажешься... Я не знаю, другим.’


Дюжина ответов проносится у меня в голове, каждый легкомысленный или уклончивый, и все они не соответствуют истине. Я чувствую, как нервы, как бабочки, порхают в моем животе. Настал момент поделиться, потому что я уверен, что больше не смогу держать это в себе. И все же я все еще боюсь говорить о том, что я даже не могу вспомнить. В конце концов, все, что я говорю, это: ‘Я есть’.


Я поворачиваю голову и вижу, что она наполовину хмурится, наполовину улыбается. ‘ Это ты? В каком смысле?’


Я делаю глубокий, трепетный вдох. ‘Говорят, что все, чем является любой из нас, - это совокупность наших воспоминаний. Именно они делают нас теми, кто мы есть. Уберите их, и все, с чем вы останетесь, - это пустота. Как компьютер без программного обеспечения.’


Кажется, она на мгновение задумывается об этом. ‘Я пытаюсь представить, на что это могло бы быть похоже", - говорит она. ‘Странно. Я полагаю, воспоминания - это просто опыт. Мы учимся на своем опыте. Так что без них... - смеется она. ‘ Мы бы снова были как дети.


‘Нет, если бы все, что ты забрал, было воспоминаниями о себе. Кто ты, что ты такое. Все, чему ты научился в жизни, осталось. Из уравнения вычеркнули только тебя’. Полагаю, я пытаюсь найти способ объяснить это самому себе. Но это нелегко, и я не уверен, что я хоть сколько-нибудь близок к этому, но теперь ее полуулыбка исчезла, и осталось только хмурое выражение.


‘О чем ты говоришь, Нил?’


Я вздыхаю. Пути назад нет. ‘Салли, единственная причина, по которой я знаю, что я Нил Маклин, это потому, что я увидел это имя в счете за коммунальные услуги. Единственная причина, по которой я знаю, что тебя зовут Салли, это потому, что так тебя назвал Джон.’


Она смеется. ‘Это должно быть смешно?’ Затем: "Я не знаю, почему я смеюсь, потому что это не так’. И эта мысль прогоняет ее смех и улыбку. ‘Нил, ты меня пугаешь’.


‘Я просто рассказываю тебе, как это бывает, Салли. Восемь часов назад, может быть, десять, я не знаю, как долго это было, я обнаружил, что меня выбросило на берег вон там. Я промокла насквозь, замерзла на морозе и осталась жива только потому, что на мне был спасательный жилет. Я не знаю, где я была и как я туда попала.’ Я сажусь, подтягивая колени к груди, обхватываю лицо руками и дышу в них. Затем я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее с напряжением, которое, как я вижу, отражается в ее тревоге. ‘Я не помнил, кем я был или что произошло. И до сих пор не помню’.


Хмурое выражение ужаса отбрасывает глубокие тени на ее лицо. ‘Как это возможно?’


‘Я не знаю, но это так. Я - пустота, которая остается, когда ты забираешь воспоминания. Я не могу вспомнить не только свою жизнь, всю свою историю, это то, кто я есть. Какой я. На что я способен. Я колеблюсь, слишком напуганный, чтобы облечь мысль в слова. ‘Я чувствую, как будто я что-то сделал ...’ Я ищу подходящее слово. ‘Ужасно. Я не знаю. Шокирует. Каждый раз, когда я пытаюсь вытеснить воспоминания из своего подсознания, я обнаруживаю, что теряюсь в каком-то черном тумане страха. За ним, я знаю, есть ясность. Но я просто не могу до нее добраться. И теперь я не уверен, что хочу этого.’


Наступает долгое молчание. ‘Ты действительно странно вел себя сегодня днем’.


Я киваю.


‘Ты ведь не завела свою машину, не так ли?’


‘Нет’.


- Так где же это? - спросил я.


‘Я не знаю’.


Ей требуется несколько мгновений, чтобы переварить это. ‘Должно быть, ты все-таки поехала к Фланнанам’.


Я пожимаю плечами. ‘Я не знаю, зачем мне это’.


‘Ты все время ходишь туда, Нил. Проводи исследования для своей книги’.


‘Я не пишу чертову книгу!’ Мой повышенный голос пугает ее. ‘Что ты имеешь в виду?’


‘Это вы с Джоном сказали мне это. Что я пишу книгу. О тайне островов Фланнан’.


‘Только потому, что это то, что вы нам сказали’.


Я качаю головой. ‘ После того, как ты ушла, я проверил свой компьютер. Я нашел двадцать шаблонов глав, и ни в одной из них не было ни единого слова. Если это действительно то, что я тебе сказал, Салли, то я лгал. Я не пишу никакой книги.’


‘Тогда что ты здесь делал все это время?’


‘Ты скажи мне, потому что у меня нет ни малейшей идеи’. Мое разочарование выплескивается наружу, и я слышу, как мой голос становится все громче. Я заставляю себя успокоиться. ‘Прости. Это не твоя вина. Это просто... ну, ты, должно быть, знаешь обо мне гораздо больше, чем я сам.’


Ее голос тих, и я чувствую, что она ушла в себя. ‘Что ты хочешь знать?’ Теперь в ее тоне не хватает теплоты. ‘В конце концов, я могу рассказать вам только то, что вы рассказали нам’.


‘Что ж, давайте начнем с этого’.


Она откатывается, чтобы выскользнуть из кровати и начать одеваться. Интимности между нами давно нет. Когда она заканчивает, она садится на край кровати спиной ко мне, и я не могу видеть ее лица, когда она говорит. ‘Вы были на острове около восемнадцати месяцев. Взял это место в бессрочную долгосрочную аренду. Вы сказали, что-то вроде творческого отпуска после академической карьеры в Эдинбурге. Время’ которое ты использовал для написания своей книги об исчезновении людей с маяка. Она полуоборачивает голову в мою сторону. ‘По крайней мере, ты так сказал’. Затем: "Ты всегда был немного загадочным в себе. Чем именно ты зарабатывал на жизнь. Был ли ты женат или нет. Ты не носишь кольца, но я мог видеть по более светлой полоске кожи на твоем безымянном пальце, которая была у тебя до недавнего времени.’


‘Тебе не показалось странным, что я никогда не рассказывал тебе больше о себе?’


Я вижу, как она пожимает плечами. ‘В данных обстоятельствах, я полагаю, я действительно не хотела знать. Я чувствовала твое нежелание и никогда не давила на тебя. Иногда люди могут знать друг о друге слишком много. Уберите тайну, и вы избавитесь от волнения.’


‘ А как насчет тебя и Джона? - спросил я.


Мы с Джоном женаты восемь лет. Мы приехали в Харрис чуть меньше года назад из Манчестера. Тоже своего рода творческий отпуск. Единственной нашей целью была попытка залатать разваливающийся брак’. В тонком смешке, срывающемся с ее губ, нет веселья.


Я нарушаю последовавшее молчание. ‘ Тогда я должен чувствовать себя виноватым?’


- По поводу чего? - спросил я.


‘Мы’.


‘Нет’. Ее голос ровный, без эмоций. ‘Нам с Джоном очень быстро стало очевидно, что брак не подлежит восстановлению. Вначале все было так напряженно. Но говорят, что свет, который горит вдвое ярче, горит вдвое дольше.’ Она делает паузу. ‘И мы все сгорели’. Затем вздох. ‘Но мы взяли в аренду на год, так что решили потерпеть’. Она снова полуоборачивается. ‘Потом я встретила тебя’. Она полностью разворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. ‘И это то, что спасло мой рассудок’.


Я вглядываюсь в ее лицо и нахожу в нем напряженность. В линии ее рта, в темноте ее глаз. ‘И Джон понятия не имеет?’


На этот раз она философски пожимает плечами. ‘Я так не думаю. Но, кто знает? Если и так, он не подает виду. И, в любом случае, он часто возвращается в Манчестер, чтобы уладить дела, как он говорит. Может быть, он с кем-то там встречается. Ее улыбка бледная. ‘По крайней мере, это облегчает нам задачу’. Пауза. ‘Или делал’.


Взгляд, которым она одаривает меня, настолько пронзительный и агрессивный, что я почти не могу выдержать ее взгляда.


Она говорит: "Я даже представить не могу, каково это - не знать, кто ты. У тебя должно быть что-то в доме. Личные вещи. Вещи, которые, по крайней мере, позволили бы вам начать заполнять пробелы.’


Я качаю головой. ‘Вот что странно. Там ничего нет. Ни фотографий, ни паспорта, ни чековых книжек. Даже никаких кредитных карточек’.


‘Ну, тогда как ты живешь?’


Мой вздох рожден крайним раздражением. ‘Я не знаю. У меня есть деньги в кошельке. Но помимо этого ...’


Она хмурится еще сильнее. ‘Это нереально, Нил, ты знаешь это? Ты не мог это выдумать’.


‘Я знаю. Я знаю’. Затем я вспоминаю о карте. ‘Единственное, что я нашел ...’ И я проскальзываю мимо нее и встаю с кровати, чтобы пройти в гостиную. Я слышу ее прямо у себя за спиной и беру с кофейного столика карту Ordnance Survey Explorer. ‘Это’. Она смотрит на нее через мое плечо. ‘Это просто карта’.


Я провожу пальцем по линии оранжевого фломастера. ‘Но я нарисовал на ней вот это. Следуя какой-то тропинке, которая поднимается в холмы’.


Она присматривается внимательнее. ‘О, да. Беалах Э ò рабхат .’ И почему-то я знаю, что она совершенно неправильно произносит гэльский. ‘Дорога гробов. Прошлой весной мы с Джоном прошли всю трассу пешком.’


Я смотрю на нее, полный непонимания. ‘Дорога гробов?’


‘По-видимому, еще не так давно люди на восточном побережье Харриса перевозили своих мертвых через холмы, чтобы похоронить их здесь, на западной стороне’.


‘Почему?’


‘Почва на восточной стороне настолько тонкая, что вы не можете копать достаточно глубоко, чтобы сделать могилу. Поэтому они обычно перевозили гробы через то, что они называли Беалах Э ò рабхат, чтобы похоронить тела в махаире на западном побережье ’. Она улыбается. ‘Хотя я не уверен, что они действительно использовали гробы. Деревья на этом острове можно пересчитать по пальцам одной руки, так что вокруг было бы не так уж много леса. Может быть, у них была только одна, которую они использовали снова и снова для перевозки тел и просто хоронили их в саване или во что-то еще.’


‘С чего бы мне выделять дорогу гробов оранжевым?’


Ее улыбка бледна и не совсем сочувственна. "Это ты мне скажи, Нил’. Она снова поворачивается к карте. ‘Но она обрывается примерно на трети пути вверх, так что, возможно, там что-то есть".


‘Например, что?’


‘Откуда мне знать? Весной мы с Джоном ничего не видели. Ну, я имею в виду, кроме валунов, озер и кучи пирамид. Я где-то читал, что иногда, когда погода была действительно плохой, носильщики гробов останавливались на дороге и сбрасывали тела в озеро или хоронили их где только могли найти, и просто отмечали место пирамидой из камней.’


Я бросаю карту обратно на стол и тяжело опускаюсь на диван. ‘Есть только один способ выяснить. Я пройдусь по дороге гробов завтра’.


Она смотрит на меня сверху вниз, и впервые с тех пор, как я признался в потере памяти, я вижу, как смягчается выражение ее лица. ‘Это довольно долгий путь, чтобы добраться только до того места, где начинается дорога гробов, Нил. Прямо вокруг устья залива и через дамбу Сейлбост. Как ты доберешься туда без машины?’


‘Я пойду пешком’.


Она поджимает губы. ‘Я могла бы тебя подвезти. И пройтись с тобой по дороге гробов’.


‘Что бы сказал Джон?’


‘Я скажу ему, что еду в Тарберт, и заберу тебя с дальней стороны кладбища. От нашего дома так далеко ничего не видно’.


И меня переполняет чувство благодарности.


Глава четвертая


Когда я просыпаюсь, идет дождь. Проливной дождь, налетевший на переднем крае сильного юго-западного ветра. Я вижу, как он прорезает пляж почти горизонтально. Облако низкое, почти черное в своей наибольшей плотности. Когда я стою у французских окон, глядя через пролив в сторону Тарансея, я вижу, как дождь падает с него темными полосами, которые сменяются пятнами серо-голубого света и случайными вспышками водянистого солнечного света, которые вспыхивают короткими пятнами полированного серебра на поверхности моря.


Я спал сном мертвеца, не потревоженный снами, хорошими или плохими. Величайшим кошмаром было проснуться и встретить рассвет нового дня с воспоминаниями, которые простираются не дальше вчерашнего дня. Я чувствую себя опустошенным, опустошенным, лишенным оптимизма и поглощенным депрессией. Единственный свет в моей тьме - это Салли.


Я помню, каково было заниматься с ней любовью прошлой ночью. Вся тайна и волнение секса с незнакомцем. Как нами обоими двигало какое-то неконтролируемое внутреннее побуждение. А затем мое откровение о потере памяти привело к отдалению между нами и охлаждению нашего тепла. Я чувствовал, как она ускользает, единственная существенная вещь, за которую я должен был держаться. А затем ее предложение пройти со мной по дороге гробов, как спасательный круг. Я больше не был один.


Пока Бран доедает еду в своей миске, я натягиваю поверх джинсов непромокаемые леггинсы и засовываю ноги в поношенные прогулочные ботинки. Моя зеленая непромокаемая куртка на флисовой подкладке теплая. Я застегиваю молнию и беру с полки походную палку, прежде чем открыть дверь, чтобы встретить дождь.


Бран выбегает передо мной, бежит к пляжу, пока не видит, что я повернула в другую сторону, затем бросается за мной. В окне дома, который стоит на другой стороне дороги, я замечаю женщину, которую встретил вчера на дороге. Ту, у которой тявкающая маленькая собачка. Она машет, и я машу в ответ, прежде чем повернуть на восток и немного наклониться под дождем, который льет со стороны пляжа, обжигая мою щеку.


Однопутная дорога петляет между покосившимися столбами ограды, мимо кладбища и группы домов по другую сторону дороги, амбара с покатой ржаво-красной крышей. Впереди, вдоль подъема, горстка одиноких деревьев, которые могут быть шотландскими соснами, вырисовываются силуэтами на фоне светящегося серого неба. Деревья, чьи ветви были ободраны и превращены ветром в странные горизонтальные скелеты, которые тянутся на восток, как старые телевизионные антенны, ищущие сигнал.


За кладбищем дорога изгибается и спускается вниз, туда, где между двумя белыми столбами ворот с красными верхушками находится решетка для скота. За ней мощеная дорожка спускается к коттеджу на пляже, который я видел вчера. Я сворачиваю туда, чтобы постоять и подождать, повернувшись спиной к дождю, подальше от дома Джона и Салли, и Бран смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая.


Проходит почти пять минут, прежде чем появляется машина Салли. "Вольво универсал". Она останавливается рядом со мной, и, когда я забираюсь внутрь, она выпрыгивает и обегает вокруг, чтобы поднять заднюю дверь. Бран вмешивается без приглашения. Очевидно, мы делали это раньше.


Машина быстро набирает скорость, и она включает вентилятор на полную мощность, разгоняясь вверх по склону, мимо корявых, низкорослых кустарников, упрямо цепляющихся за песчаную почву. Еще больше деревьев-скелетов подчеркивают унылый сентябрьский пейзаж, вереск позднего сезона вносит единственный колорит в каменно-серые холмы. Я осознаю, что Салли смотрит на меня.


‘Я полагаю, ты не проснулся внезапно, вспомнив все?’


Мой смех лишен юмора. ‘Я бы хотел’. И мне приходит в голову, что сейчас меня формируют только воспоминания, которые я создаю, и создали со вчерашнего дня. Кто я есть, или, скорее, кем я был, потерян. Новый я выковывается из момента, и я задаюсь вопросом, насколько этот новый я отличается от старого.


Мы едем в тишине по дороге, которая изгибается и извивается, огибая контуры суши, и почти на каждом повороте открывается вид на пляж, огромный и доминирующий. Даже в это самое пасмурное утро вода необыкновенно голубая, каким-то образом излучая свой собственный свет. Затем, когда мы следуем вдоль береговой линии, вокруг нас поднимаются холмы, летняя зелень травы уже бледнеет и становится зимне-коричневой.


Это долгий путь до устья залива, и я рад, что не шел по нему один под таким дождем. Мы не встречаем других транспортных средств, и в конце дороги мы выезжаем на главную автомагистраль A859, которая поворачивает на север в сторону Тарберта и на юг в Левербург. Слева от нас, залитое дождем здание автобусной остановки из плексигласа, приютило одинокую несчастную душу, ожидающую автобуса в город, рядом с которым установлена телефонная будка, возможно, для того, чтобы пассажиры могли позвонить кому-нибудь, чтобы их забрали, когда автобус высадит их. На холме к северу мы видим вереницы грузовиков и дорожных катков, укладывающих ленту густого черного гудрона на новую, более широкую отрезок дороги. Мы поворачиваем на юг, и дорога здесь все еще однопутная, с проезжими местами. Через полмили мы проезжаем идущий в противоположном направлении автобус, который поднимет настроение одинокому пассажиру, ожидающему у поворота на Лускентайре. Затем длинный прямой участок дамбы, который стрелой пересекает неспокойное море, пока не сворачивает направо, а слева от нас на север простирается огромное пространство соленого болота, поразительно зеленого цвета, пронизанного извивающимися лентами неподвижной воды, отражающими серое небо.


В конце дамбы, у указателя Seilebost, мы поворачиваем налево на покрытую металлом дорожку, мимо крошечной скатной крыши над кругом из камней, эрзац-колодца с грубо вырезанной деревянной табличкой, изображающей туриста и легенду Фрита Ратхада "Дорожка Харриса". Напротив вывеска проекта строительства сельской канализации, финансируемого Европейским союзом, и я задаюсь вопросом, как бы люди выживали в таком месте, как это, без европейских денег, которые никогда бы не поступили из Вестминстера.


Трасса вьется мимо группы коттеджей, постепенно поднимаясь в предгорья, внизу на равнине простирается солончаковое болото, и по мере того, как мы поднимаемся над ним, становятся очевидны масштабы Тр àиг Лосгайнтир позади нас. Мы бросаем машину там, где асфальт уступает место камню, траве и рекам воды, текущим по следам, оставленным сельскохозяйственными машинами. Затем мы подходим к деревянным воротам, где у нас есть выбор: продолжать движение на север или повернуть на восток. Мы выбираем последнее, следуя за Браном, который поворачивает, не задумываясь. Знакомый маршрут. Он перепрыгивает через перелаз, и мы следуем за ним по дорожке, направляясь в промокшую пустыню травы и вереска, которая пролегает между бесплодными скалистыми холмами, возвышающимися со всех сторон.


Дождь не прекращался. Здесь, на холмах, мы более беззащитны, ветер проносится между вершинами, спеша на восток, тот же ветер, который, должно быть, бросал дождь в лица всем этим носильщикам гробов на протяжении веков.


Я впервые замечаю, что, хотя парка Салли сохраняет ее тело сухим, на ней нет леггинсов, а ее джинсы уже промокли насквозь. Туристка в хорошую погоду. Я оделся инстинктивно, надев те непромокаемые вещи, которые нашел в багажном отделении. Испытал себя в защите от непогоды. И уверенность Брана в том, куда мы направляемся, говорит мне, что мы проходили этот путь много раз раньше.


Смотреть вперед обескураживает, потому что трасса бесконечно поднимается вдаль, и поэтому мы оба сосредотачиваемся на своих ногах, избегая выбоин и валунов, на которых могут подвернуться лодыжки. И когда время от времени мы поднимаем глаза, наши сердца замирают, потому что кажется, что мы вообще не прошли никакого расстояния. Пока мы не оглянемся назад и не будем вознаграждены самым захватывающим видом на пляж далеко-далеко внизу, сияющий серебром и бирюзой.


‘Смотри!’ Голос Салли заставляет меня повернуть голову, и я вижу, куда она указывает, на небольшую группу пирамид, собранных на склоне холма. Я вижу их еще больше впереди нас. Каждая из них отмечает место, где кто-то был похоронен с миром у их ног. Вид, за который можно умереть.


Под нами, справа от нас, в ложбинке собирается лох, отражающий небо, его поверхность колышется от ветра, и я проверяю свою карту, сложенную в прозрачный пластиковый пакет на молнии. Осталось совсем немного, прежде чем моя оранжевая линия подойдет к концу. Мы обходим три больших валуна, натянутых поперек трассы, чтобы помешать автомобилям проехать дальше, и тропинка начинает подниматься еще круче.


Холмы теперь поднимаются почти отвесно с обеих сторон, к вершинам, теряющимся в облаках, трасса, извиваясь, уходит во мрак, все еще поднимаясь к тому, что может быть, а может и не быть ее вершиной. До сих пор было много искусственных вершин.


‘Должно быть, мы почти на месте", - говорит Салли. Она запыхалась, ее лицо порозовело от напряжения и пронизывающего дождя. Она отводит взгляд вправо от нас. ‘Похоже, когда-то здесь добывали камень’. Поверхность утеса изломана, изрезана швами и неровностями, под ней в хаосе лежат валуны, некоторые из них размером с дом и наклонены под странными углами.


Но я качаю головой. ‘Взрывы прошлого ледникового периода, Салли. Вода замерзает и расширяется в расщелинах, пока скала не раскалывается от давления’. Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь. ‘Природа - это динамит". И мне интересно, откуда я это знаю.


Салли улыбается мне в ответ. ‘Что, ты теперь геолог?’


Я пожимаю плечами. ‘Кто, черт возьми, знает? Может быть, так и есть’.


Я поворачиваю обратно на трассу и останавливаюсь. Два валуна, размером примерно с обувные коробки, но почти овальной формы, лежат друг на друге в равновесии. Они необычной формы, и я не могу понять, как природа могла прийти к такому ненадежному расположению.


‘Что это?’ Салли следит за моим взглядом, но не видит ничего необычного.


‘Кто-то расположил эти камни вот так’.


Она хмурится. ‘Откуда ты знаешь?’


Я качаю головой. Это трудно объяснить. ‘Это просто выглядит неестественно. Но я думаю, что большинство людей прошли бы мимо, не заметив’.


‘Я бы и второго взгляда на них не обратила’. Салли бросает на меня любопытный взгляд. ‘Значит, кто-то их туда положил?’


‘Да, я так думаю’.


Пауза. - Ты? - спросил я.


‘Это возможно’. Я снова вытаскиваю карту, стирая капли дождя с пластика ледяными пальцами. ‘Это было бы примерно в том месте’.


‘Где Бран?’ В голосе Салли слышится намек на тревогу. Я поднимаю глаза и нигде его не вижу.


‘Бран!’ Я кричу во весь голос. И я слышу его лай, прежде чем вижу его. Затем он появляется на склоне справа от нас, выходя из-за одного из тех огромных валунов, отложившихся на холме, которые были частью добычи от взрыва льда тысячи лет назад. Огромная каменная плита, расколотая по одному из швов. ‘Сюда, мальчик!’ Но он стоит на своем, лает на меня, как на идиота, и мне приходит в голову, что он ожидает, что я последую за ним, как будто мы всегда выбираем этот путь. Я поворачиваюсь к Салли. ‘Давай’.


Я помогаю ей идти по земле, которая поднимается и опускается у нас под ногами, торфяное болото засасывает наши ботинки, пропитывая их коричневой жижей. Я использую свою палку для равновесия, слегка приподнимаясь, когда мы достигаем первого из валунов, и смотрю, как Бран поворачивает и сбегает вниз, в ложбину, окруженную скальными обломками, похожими на гигантские надгробия, беспорядочно расположенные вокруг ровной площадки с примятой травой под утесом, полностью защищенной от ветра. И когда мы достигаем вершины подъема, чтобы посмотреть вниз, мы останавливаемся как вкопанные.


‘Иисус Христос", - слышу я, как говорит Салли, слова срываются с ее губ, когда она их произносит. Под нами, полностью скрытая от посторонних глаз и настолько защищенная от непогоды, насколько это вообще возможно в этой жестокой среде, находится большая коллекция пчелиных ульев. Квадратные, похожие на ящики ульи, высотой в два и три уровня, некоторые выкрашены в оранжевый цвет, другие просто выветрены, из серебристого дерева. Похоже, что они были расположены произвольно, подняты с земли на деревянных поддонах, привязаны веревкой и сверху нагружены небольшими валунами. Я быстро подсчитываю. Их восемнадцать, и я не уверен, что когда-либо в своей жизни видел что-то столь неожиданно неуместное.


Нам требуется всего несколько минут, чтобы спуститься в лощину, и мы бродим среди ульев, как воины, бредущие среди мертвых в битве, которая велась задолго до нашего прибытия.


‘Я не понимаю", - говорит Салли. ‘Кто положил их сюда? Это был ты?’


Я чувствую, как на меня нисходит странное спокойствие, и я останавливаюсь у одного из ульев. ‘Они называют это Национальным’, - говорю я. ‘Ну, модифицированный национальный, потому что он был изменен по сравнению с оригинальным ульем Лангстрот, с сотами, установленными на подвесных рамах. Практически универсальный в Британии’. И с опытом, который, кажется, исходит скорее из расовой памяти, чем из сознательных воспоминаний, я поднимаю камни с крыши и развязываю улей, снимая саму крышу, чтобы показать то, что, как я знаю, называется коронной доской. Но это не обычная корончатая доска. Прозрачный пластик позволяет нам заглядывать в улей.


Я осознаю, что Салли рядом со мной, когда мы смотрим на вскрытую упаковку белого сахара, лежащую поверх одиннадцати сотовых рамок, которые свисают с откидных полок по обе стороны. Пчелы собрались вместе здесь, справа, между двумя или тремя рамками, переползая друг через друга. Маленькие, коричневатые, со слабыми полосками. ‘Что они делают?’ - спрашивает она.


‘Сбиваются в кучу, чтобы согреться. Apis mellifera . Медоносные пчелы. Это их выводковая камера. Здесь может быть до шестидесяти тысяч пчел’. Я понятия не имею, откуда все это берется. ‘Для сбора меда наверху должна быть еще одна камера, супер, с маточником-эксклюзионом, чтобы она не откладывала в нее яйца. Но это конец сезона. Мед будет собран.’


‘Для чего нужен сахар?’


‘Чтобы кормить пчел всю зиму, поскольку мы украли большую часть меда, которым они обычно питаются’. Я заменяю крышу, тщательно обвязывая ее, затем добавляю вес камней. ‘В вереске все еще есть пыльца, но они не отважатся выйти на улицу в такой день, как этот. Единственный реальный корм здесь - сам вереск. Но весной махаир покроется полевыми цветами. Пчелы не смогут улететь слишком далеко, и это будет настоящий праздник пыльцы и нектара.’


Я отступаю назад и обнаруживаю, что она смотрит на меня. Любопытство и замешательство, и в ее глазах больше, чем намек на недоверие. ‘Ты помнишь все это", - говорит она. ‘И все же ты не помнишь, кто ты. Или меня’.


Я пожимаю плечами. Я не могу этого объяснить.


‘Это твои, не так ли? Эти ульи’.


‘Я предполагаю, что они должны быть’.


‘Но ты никогда не рассказывал мне о них. За все то время, что мы провели вместе, за все те интимные моменты, тебе ни разу не пришло в голову сказать, что ты держал пчел. Ты не хотел, чтобы я знал, не так ли?’ В этом больше, чем намек на обвинение.


Я позволяю своим глазам блуждать по ульям, а затем поднимаю их на валуны, которые стоят вокруг этой крошечной поляны, подобно множеству безмолвных свидетелей. "Мне кажется, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Они полностью скрыты здесь. Бог знает, сколько пешеходов проходит по дороге гробов в летние месяцы, но ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что за этими скалами есть ульи.’


‘Но почему?’ Я вижу сомнение в ее глазах. Подозрение. Хотя я ничего не могу сказать, чтобы развеять это.


Я почти кричу на нее: ‘Я не знаю!’ И она делает полшага назад. Бран лает, удивляясь, почему я повысила голос.


Когда мы спускаемся обратно с холма, дождь прекратился, но ветер усилился и дует прямо нам в лица. Наверное, я видел это много раз, но вид отсюда просто великолепный. Такое чувство, что мы находимся среди облаков и смотрим вниз на мир. Облачные образования, надвигающиеся с Атлантики, разорваны ветром, солнечный свет пробивается сквозь них лучами чистого золота на черном фоне, пересекая прибывающий поток воды и серебро песка, как прожекторы на сцене. Собственная театральная постановка природы, ослепительная и величественная.


Мы с Салли не разговаривали почти пятнадцать минут. Что бы ни происходило у нее в голове, она придерживается своего мнения, в то время как я испытываю необоснованное чувство вины. В конце концов, я больше не могу этого выносить. ‘ Прости, ’ говорю я, не глядя на нее.


‘Зачем?’ Ее голос холодный.


‘Все. Кричу на тебя. Не рассказываю тебе о пчелах’. И мое разочарование снова выплескивается на поверхность. ‘Господи! Какого черта мне было бы так скрывать содержание пчел?’


‘Ты мне скажи’.


‘Я бы хотел, чтобы я мог’.


Спускаться легче, чем подниматься, но молчание между нами все еще тяжелое.


Я бросаю на нее взгляд. ‘ Ты сказала, что я регулярно ездил на острова Фланнан.’


Она бросает на меня взгляд. ‘Да’.


‘Кто-нибудь отвез меня, или у меня есть лодка?’


‘У тебя есть лодка’.


- Куда? - спросил я.


‘Вы пришвартуете его в гавани в Роделе’.


- И где это находится? - спросил я.


Она снова смотрит на меня, чтобы понять, серьезно ли я, затем она почти смеется. Но смех быстро проходит, а вместе с ним и улыбка. ‘Это прямо на южной оконечности Харриса. За Левербургом. Она выходит через пролив на Северный Уист.’


‘Не могли бы вы отвезти меня туда?’


- Когда? - спросиля.


‘Сейчас’.


Проходит много времени, прежде чем она отвечает. ‘Честно говоря, Нил, я не уверена, почему я должна тебе еще доверять. Ты лгал мне, скрывал от меня кое-что’.


Ничего из этого я не могу отрицать. ‘Но у меня, должно быть, были свои причины’.


‘Очевидно’.


Я делаю глубокий вдох. ‘За все те часы, что мы провели вместе, ты, должно быть, получил некоторое представление о том, какой я мужчина. Доверял мне, испытывал ко мне чувства’.


‘ Да, любила. И до сих пор люблю. ’ Она останавливается, вынуждая меня тоже остановиться, и я поворачиваюсь к ней лицом. ‘ Но я никогда по-настоящему не знала тебя, Нил. Как я и говорила тебе прошлой ночью. Я просто не спрашивал. А ты не рассказывал.’


‘Тогда воспользуйся презумпцией невиновности, Салли. Пожалуйста. Я не уверен, что смогу справиться с этим сам’.


Она долго смотрит на меня, прежде чем вздохнуть с глубоким смирением. ‘Иди сюда’. И она раскрывает руки, чтобы обхватить меня за талию и притянуть к себе. Крепко обнимая меня, она повернула голову и прижалась к моему плечу. Я закрываю глаза и чувствую, как ветер свистит вокруг нас, треплет нашу одежду и волосы. ‘Конечно, я отвезу тебя в Родель’.


Я не уверен, как долго мы так стоим, просто обнимая друг друга, когда я слышу лай Брана где-то на трассе под нами. Мы расходимся, и я вижу его в сотне или более ярдов от нас, лающим на человека, прислонившегося к воротам у подножия холма. Он поднес к глазам бинокль и наблюдает за нами. И, когда он опускает их, я вижу, даже с такого расстояния, что это тот человек, который вчера наблюдал за мной с дальнего берега. Буфорд, как сказал Джон, его зовут. Одинокий путешественник со своим караваном, остановившимся на мачай-ре.


‘Какого черта ему нужно?’ Спрашивает Салли. ‘Ты думаешь, он следил за нами?’


‘Я не знаю. Во всяком случае, не до ульев. Почему бы нам не спросить его?’


Но пока мы смотрим, он засовывает бинокль в глубокие карманы своих непромокаемых плащей и поворачивается, чтобы поспешить прочь к дороге, длинные пряди волос развеваются на ветру позади него.


‘Пошли’. Я беру Салли за руку, и мы увеличиваем скорость нашего спуска. Но поверхность трудная, скользкая от грязи и залитая дождевой водой, стекающей с холмов, и к тому времени, как мы подъезжаем к воротам, Буфорд достигает полукруга асфальта, где его "Лендровер" припаркован рядом с "Вольво" Салли. Он дает задний ход своему автомобилю и ускоряется вниз по трассе. Когда, наконец, мы добираемся до машины, Буфорд поворачивает на север, к А859, и набирает скорость на повороте дамбы.


Глава пятая


Однопутная дорога из Левербурга прорезает холмы над южным побережьем, прежде чем свернуть в крошечное поселение Родел, где на вершине над гаванью возвышается церковь Святого Климента шестнадцатого века, выходящая окнами на залив Саунд. Церковь покрыта строительными лесами, платформы установлены на разных уровнях для облегчения реставрационных работ. Мы проезжаем мимо высокой каменной стены и ворот, чтобы свернуть на узкую петлю дороги, которая круто спускается к гавани внизу.


Сама гавань крошечная, она построена на окружающих ее мысах, которые почти сходятся. Через промежуток между ними видны горы Северного Уиста, мрачно мерцающие за проясняющимся небом. Ветер немного стих, и вспышки голубого цвета нарушают монотонные серо-серебристые волны, которые лежат низко над морем.


Здесь есть восемь или десять лодок, пришвартованных в защитных рукавах из камня и бетона, которые отражают более крупные, охватывающие рукава, предоставленные природой. Пара рыбацких лодок и полдюжины моторных лодок разных размеров. И три маленькие парусные шлюпки. В самом дальнем конце, отражаясь в спокойной глубокой воде, стоят сгрудившиеся серые здания отеля Rodel. И припаркованный у входа синий "Форд Мондео".


‘Это твоя машина", - говорит Салли. Она останавливает "Вольво" на траве, и мы обходим ее. Дверь не заперта, ключ в замке зажигания, на брелоке висят еще два ключа, которые, как я полагаю, должны быть ключами от моего дома. Я протягиваю руку, чтобы взять их, и маленький диск из полированного дерева, в который продета связка ключей, кажется странно, успокаивающе знакомым. В остальном в машине пусто, если не считать затхлого запаха мокрой собаки. Я наклоняюсь, чтобы открыть бардачок, но нахожу только пару дорожных карт, одну с Гебридских островов, другую с Шотландии. Я выпрямляюсь и обхожу багажник, чтобы открыть его. Там есть комплект непромокаемых плащей и пара заляпанных грязью веллингтоновых ботинок. Я захлопываю его и смотрю на лодки, которые покачиваются на легкой зыби.


‘Которая из них моя?’


Салли следит за моим взглядом. Она озадаченно пожимает плечами. ‘Этого здесь нет’. И почему-то я не удивлен. Но все же я спрашиваю: ‘Ты уверен?’


‘Так и должно быть. Я достаточно часто катался с тобой по ней. Возможно, ты скрывал от меня свою склонность к пчелам, но твоя страсть к лодкам не была секретом’.


Голос, донесенный ветром и зовущий меня по имени, пугает нас, и мы оборачиваемся, чтобы увидеть мужчину в джинсах, резиновых сапогах и вязаном джемпере Eriskay, взбирающегося с одной из моторных лодок на дальний причал. Он засовывает руки в карманы и обходит нас, чтобы поприветствовать, с широкой улыбкой на обветренном лице. Из-за выпадения волос он кажется старше своих лет, потому что, когда он подходит к нам, я вижу, что у него молодое лицо. Он протягивает большую мозолистую руку, и мы обмениваемся рукопожатием. "Я начал беспокоиться, когда ты так и не привез Dry White обратно, а твоя машина все еще стояла там. Он бросает взгляд на Салли и кивает в знак согласия. ‘Миссис Харрисон’. Она кивает в ответ, и "Совпадение", которым она отвечает, явно предназначено для меня. Я сразу узнаю это гэльское имя Кеннета, но, кроме этого, в нем нет ничего знакомого.


‘Когда я с ней встречался, Коиннич?’ И как только я спрашиваю, я понимаю, какой это глупый вопрос.


Он хмурится. ‘Что ты имеешь в виду?’


Салли быстро говорит: "Он имеет в виду, во сколько. Мы пытались выяснить, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до Фланнанов’. Коиннич задумчиво втягивает воздух губами. ‘Точно сказать не могу. Начало дня. Но вам, должно быть, потребовалось немало времени, чтобы добраться туда. Погода уже ухудшалась. Однако вы, должно быть, добрались туда до шторма’. Я быстро киваю. ‘Да’.


‘Что ты делал, провел там ночь?’


‘Это верно’. Я почти благодарен ему за то, что он подсказал мне ответы.


‘Так где она сейчас?’


Я осознаю, что отвечаю пустым взглядом, и чувствую, как поднимается паника. "Белое драй", - поясняет он для меня.


И Салли снова вмешивается. ‘Он отвез ее в Уиг. Мы собираемся исследовать несколько пещер вдоль побережья, если погода улучшится. Я только что привез его забрать машину.’


Я смотрю на нее, поражаясь тому, как легко она может лгать, в то время как я становлюсь косноязычным и совершенно неубедительным. Однако, почему-то Коиннич кажется менее впечатленным, и он бросает на нас странный взгляд, голубые кельтские глаза перебегают с одного на другого.


Мы возвращаем обе машины на дорогу и паркуем одну за другой за церковными воротами, где табличка гласит: Fàilte Gu, Tùr Chiliamainn . Добро пожаловать в церковь Святого Климента. Ранее, когда мы въезжали в Родель, Салли рассказала мне, что однажды мы занимались любовью в тауэре, в то время как группе туристов читали лекцию об истории церкви в нефе внизу. ‘Это было безумием", - сказала она, смеясь. ‘Но риск быть пойманной сделал это... Я не знаю, захватывающим’. И теперь я задаюсь вопросом, возможно, повторное посещение сцены нашего безумия пробудит воспоминания.


Солнце отражается на мокрой каменной дорожке, когда мы идем по ней через кладбище к двери. Внутри совершенно пусто, местами из-за сырости позеленел древний люизийский гнейс. Крестообразный дизайн, в каждом из трансептов есть крошечные часовни и три обнесенные стенами гробницы. Мы поднимаемся по узким каменным ступеням, ведущим в камеру на вершине башни, которая находится в западном конце нефа, и протискиваемся в крошечную комнату, освещенную только узкой щелью, из которой лучники, возможно, когда-то выпускали стрелы, отражая атаки.


Я наклоняюсь и выглядываю из ее освинцованного окна через Пролив в сторону Уистов. Ветер почти совсем стих, и, кажется, нет разделительной линии между морем и небом. ‘Как мы вообще могли заниматься здесь любовью?’ Говорю я. ‘Помимо нехватки места, любой производимый нами шум эхом разнесся бы по всему зданию’.


Она смеется, и когда я поворачиваюсь и выпрямляюсь, ее лицо оказывается очень близко к моему, и я ощущаю жар ее тела. ‘На самом деле, мы были довольно шумными. Но там, внизу, было шумнее’. Я чувствую ее дыхание на своих губах, прежде чем она целует меня. Мягкий поцелуй, полный нежности. Она отступает всего на несколько дюймов, и я едва могу удерживать ее в фокусе. Ее голос шепотом разносится по этой каменной комнате. "Что-нибудь возвращается к тебе?’


Я задумчиво поджимаю губы. ‘ Пока нет. Может быть, нам стоит попытаться немного усерднее.’


На этот раз нежность в поцелуе сменяется чем-то более диким, и я чувствую, как все мое тело наполняется желанием. Когда мы снова прерываемся, ее дыхание учащается. ‘Это так странно", - шепчет она. ‘Все в тебе знакомо, и все же это как быть с незнакомцем’. Она снова целует меня, и я чувствую, как ее рука опускается, чтобы сомкнуться вокруг моего возбуждения. Я делаю полшага назад, и она прижимает меня к стене. Поверхность твердая, холодная и шероховатая. ‘По-прежнему ничего?’


‘Нет. продолжай’.


И мы занимаемся любовью во второй раз на моей памяти. Странный, животный акт, каким-то образом неподвластный нашему контролю. Неловко и больно в этом замкнутом пространстве, каждый из нас разделся ровно настолько, чтобы сделать союз возможным. Но необычайно интенсивный, заставляющий нас снова задыхаться и потеть. Я покрываю ее лицо и шею мелкими поцелуями, а она держится за меня так, как будто может никогда не отпустить.


Когда, наконец, она переводит дыхание, она говорит: ‘А теперь?’


Я снова качаю головой. ‘Ничего. Но если сначала...’


Ее смех эхом разносится по этой крошечной комнате, и что-то в его распутном характере вызывает во мне сильные чувства. Пока это не стихает, и ее улыбка не гаснет, и при свете из окна я вижу напряженность в ее глазах. Она проводит рукой по моему лицу, обводя все его контуры, и я закрываю глаза. ‘Был ли я влюблен в тебя?’ Я спрашиваю ее.


Когда она не отвечает, я открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня, теперь в ее взгляде насмешка. ‘Это странный способ спрашивать меня в прошедшем времени. Как будто тебя больше нет.’


‘Я знаю, что я чувствую сейчас, Салли. Но я уже не тот, кем был два дня назад. Я хочу знать, что он чувствовал’.


В ее улыбке лишь намек на грусть. ‘Он сказал мне, что любит меня, Нил. Но, похоже, он рассказал мне много такого, что не соответствует действительности’.


Чувство вины захлестывает меня. Как я мог солгать ей? О написании книги. О пчелах, даже если только умолчал. ‘А как насчет тебя? Ты любил меня?’


Я вижу, как она проглатывает свои эмоции. ‘Я сделал’.


‘ А теперь? - спросил я.


Она улыбается. ‘Похоже, это процесс открытия’.


Глава шестая


В третий раз за два дня что-то внешнее будит меня. Я дезориентирован. Уже темно, но не поздно. Старомодные часы со светящимися стрелками на прикроватном столике говорят мне, что уже десять минут первого. Затем я вспоминаю, как лег на кровать после того, как Салли высадила меня в коттедже где-то после обеда, и понимаю, что, должно быть, проспал весь день и весь вечер.


Мы поели в ресторане Anchorage на пирсе в Левербурге. Суп, затем пирог с заварным кремом, салат и пару бокалов белого вина. Салли сказала мне, что мы часто там ужинали, и персонал приветствовал нас приветливыми улыбками. Но я совсем не помнила это место.


Теперь я в полной боевой готовности. Потому что Бран спрыгнул с кровати с опасным низким рычанием в горле. Через несколько секунд я полностью просыпаюсь и жалею, что не оставила свет в доме включенным. Но было уже светло, когда я засыпал. Я тянусь к прикроватной лампе и опрокидываю ее, ругаясь себе под нос, когда слышу, как разбивается лампочка.


Бран лает. Он все еще в комнате, но теперь стоит в открытом дверном проеме. Не то чтобы я мог его видеть. Темнота настолько плотная, что почти физическая. Ни лунного, ни звездного света, ни уличных фонарей, ни какого-либо света из близлежащих домов, просачивающегося в окна.


‘Салли?’ Я зову, больше с надеждой, чем ожидая. Бран бы так не отреагировал, если бы это была она. Я вознаграждена тишиной, нарушаемой только продолжающимся рычанием Брана, и я спускаю ноги с кровати, чтобы встать и ощупью добраться до стены. К моему ужасу, мы остаемся в темноте, даже после того, как я выключаю свет.


Теперь моя тревога превращается в страх. В доме есть кто-то, кого Бран не узнает, и нет электричества. Я нащупываю дверной косяк и вваливаюсь в холл. Я знаю, что дверь в гостиную открыта. Я шугаю Брана и стою очень тихо, напрягаясь, чтобы уловить хоть какой-нибудь звук. Но Бран не может долго сдерживаться и снова лает. Я пользуюсь шумом, чтобы проскользнуть в гостиную. Снаружи разрыв в облаках позволяет неожиданному лунному свету омыть серебром пляж, и в отраженном свете я вижу, как тень внезапно отделяется от темноты, заполняя мое зрение, вспышка на мгновение освещает длину лезвия, что сигнализирует о смертоносных намерениях. Я инстинктивно поворачиваюсь боком, чтобы сделать себя меньшей мишенью, тянусь к рукоятке ножа, чтобы остановить его опускающуюся дугу, и переношу весь свой вес за плечо, когда толкаю его в грудь нападающего.


Он меньше, легче меня, и я чувствую, как мне в лицо обдает его дыхание, кислое от застоявшегося сигаретного дыма, когда он, пошатываясь, отступает назад. Я отчаянно цепляюсь за его запястье, пока он пытается высвободить его, а затем снова толкаю, заставляя нас обоих растянуться на диване, стоящем спиной к кухне. Я приземляюсь сверху, выбивая весь воздух из его легких, и мы падаем на пол, его нож соскальзывает по половицам.


Но когда мы переворачиваемся, моя голова ударяется о то, что должно быть углом кофейного столика, и внутри нее взрываются свет и боль. На несколько долгих мгновений я становлюсь инвалидом, все мои силы иссякают, конечности становятся слабыми и бесполезными. Я слышу, как Бран яростно лает в темноте, и осознаю, что нападавший ползет по полу за своим ножом. И я ничего не могу с этим поделать.


Поворачивая голову, я вижу его силуэт, поднимающийся на колени. Луна продолжает разбрызгивать прерывистое освещение по пляжу за французскими окнами, и его лицо погружено в темноту. Нет, в момент абсурдной ясности мне приходит в голову, что я узнал бы это, даже если бы мог видеть. И вместе с этой ясностью приходит осознание того, что я не смогу помешать ему вонзать в меня свой нож столько раз, сколько ему захочется. Это один из тех моментов, когда ваша собственная смертность становится, возможно, впервые в вашей жизни, чем-то большим, чем то, что нужно запереть и иметь дело с этим в отдаленном будущем. Это здесь и сейчас, и смерть всего в нескольких шагах.


Я делаю последнюю попытку перекатиться и встать на колени, и обнаруживаю, что меня сбивает с ног фигура, которая, кажется, состоит только из тьмы. Но это тьма, одновременно плотная и человеческая, и она бросается на человека с ножом. Бран лает не переставая, и мое замешательство переполнено шумом его лая и грохотом двух мужчин, сцепившихся в физической борьбе. Слившихся в единое целое, пока я пытаюсь осмыслить происходящее.


Мой нападавший и его сообщник падают вместе на кофейный столик, который разлетается под ними вдребезги. Я чувствую, как летящее стекло порезало мне щеку, и один из них вскакивает на ноги и убегает. Через кухню и наружу, в багажное отделение. Второй мужчина поднимается медленнее, запыхавшийся, и я слышу, как он задыхается, прежде чем броситься в погоню. Бран следует за ними, лая всю дорогу до двери, и я некоторое время лежу, тяжело дыша, позволяя голове проясниться, прежде чем пытаюсь встать. Я, пошатываясь, бреду на кухню, опираясь на все, до чего могу дотянуться, прежде чем, спотыкаясь, вхожу в багажное отделение и выхожу через открытую дверь на ступеньки.


Холодный воздух - это физическое насилие, но он приводит меня в чувство настолько, что я выхожу на подъездную дорожку, откуда вижу тень человека, убегающего по дороге в направлении кладбища. Только один, и я не знаю, первый это мужчина или второй. Я оборачиваюсь, осматривая горизонт, а затем пляж, в поисках каких-либо признаков другого. Но когда облака над головой закрывают луну усиливающимся бризом, ночь снова окутывает землю покровом тьмы, которая душит землю.


В коттедже напротив загорается свет. Пожилая леди с тявкающей собачкой пробудилась ото сна. Я поворачиваюсь и кричу Брану, чтобы он заткнулся, и он прекращает свой лай. И за шумом ветра я слышу отдаленное тявканье собаки старой леди, приглушенное дверями и окнами.


Я провожу Брана обратно в дом и захлопываю дверь, поворачивая замок, чтобы запереть ее изнутри, и ощупью пробираюсь вдоль стены подсобного помещения туда, где, как я знаю, блок предохранителей установлен в углублении над бойлером. Пластиковая крышка откинута, и я нащупываю главный выключатель. Когда я включаю его, света нет, но я слышу гудение бойлера, когда он возвращается к жизни. Два шага к двери, и я нахожу выключатель, затем стою, моргая от внезапного болезненного яркого электрического света.


Мне требуется некоторое время, чтобы смириться с тем фактом, что я все еще жив, и что, кроме беспорядка в другой комнате и раны в моей голове, ничего не изменилось. За исключением того, что это произошло. Потому что кто-то только что пытался убить меня. Какой-то неизвестный человек вошел в мой дом глубокой ночью и попытался всадить нож мне между ребер. Только по милости Божьей и вмешательству второго злоумышленника моя жизнь была спасена.


Ничто, абсолютно ничто с тех пор, как я оказался выброшенным на берег в полубессознательном состоянии на трассе Лосгаинтер, не имело смысла. Моя потеря памяти. Моя неспособность найти ни единого ключа к разгадке моей личности, кроме моего имени, даже в моем собственном доме. Мой роман с Салли. Книга о тайне островов Фланнан, которую я не пишу. Ульи на дороге гробов. Моя пропавшая лодка. Теперь кто-то пытается убить меня. И кто-то другой вмешивается, чтобы спасти меня. Вес всего этого почти сокрушителен.


Бран все еще взволнован и возбудим, танцует вокруг меня, сопит и фыркает, все еще на грани лая. Но я удерживаю его ногой в комнате для обуви, пока закрываю за ним дверь. Он не понимает, но по всему полу гостиной разбито стекло, и я знаю, что должна убрать это, прежде чем впущу его обратно. Он обиженно лает на меня через дверь, когда я беру метлу и лопату из кухонного шкафа и начинаю подметать. У меня уходит почти пятнадцать минут на то, чтобы осмотреть каждое отражающее пятнышко стекла, а затем пропылесосить пол на всякий случай.


Я поправляю маленький столик, который был перевернут, заменяю лампу, которая стояла на нем, благодарный за то, что лампочка осталась целой. Затем перейдите в спальню, чтобы собрать осколки разбитой лампочки с прикроватной тумбочки и пройтись пылесосом по ковру, чтобы собрать все осколки, которые я мог пропустить.


Сам процесс уборки после нападения позволил мне успокоиться. Мое сердце снова бьется почти нормально, и сосредоточенность на поиске каждой стеклянной полки заставила меня перестать слишком много думать об этом. Я не хочу думать об этом. Я не хочу думать ни о чем. Я хочу вернуться в позавчерашний день и быть тем, кем я был тогда. С любыми секретами, которые у меня могли быть. По крайней мере, я бы знал, какими они были.


Наконец я пропускаю Брана обратно, и он бегает по дому, обнюхивая каждый угол. Странные, угрожающие запахи. Он все еще в полной боевой готовности, даже если я оставила это позади. Ну, не совсем позади меня. Это больше похоже на то, что я скатился к отрицанию.


И в этот момент я замечаю, как лезвие ножа моего нападавшего блеснуло там, где оно лежит, почти скрытое под корпусом телевизора. Я опускаюсь на колени и наклоняюсь, чтобы выудить его и с чувством благоговения подержать в руке. Это охотничий нож с девятидюймовым лезвием, острым как бритва по изогнутому краю и зазубренным с другой стороны. Его черная рукоятка имеет захваты для пальцев. Мои внутренности превращаются в воду, когда я представляю, как бы я себя чувствовал, если бы это холодное, смертоносное лезвие рассекло мою плоть, вены и органы. И я несу его с собой через спальню, чтобы положить под подушку, прежде чем забраться обратно в постель, Бран подпрыгивает, чтобы растянуться во всю длину для удобства. Если кто-нибудь снова придет за мной, на этот раз я буду готов.


День второй, AML. После потери памяти. Утро встречает меня засохшей кровью на подушке и струпом, образовавшимся над моим правым виском, где я ударился о кофейный столик во время вчерашней борьбы. У меня раскалывается голова, которая, возможно, вызвана как недосыпанием, так и моей травмой. По моим подсчетам, за последние двадцать четыре часа я проспал целых пятнадцать. Полагаю, мне, должно быть, это было необходимо, но это не улучшило ни моего физического, ни психического самочувствия.


Сейчас чуть больше шести, а Бран уже встал, терпеливо сидит в багажном отделении, ожидая, когда я открою дверь и выпущу его. Я подчиняюсь, и он убегает прочь через дюны, за которым наблюдает горный пони, который обычно пасется среди прибрежной травы. Я раскладываю еду и воду для него и оставляю дверь открытой до его возвращения, затем ставлю чайник кипятиться и разливаю кофе ложкой по кружкам.


Пока я жду, я прохожу в гостиную. Единственным свидетельством борьбы не на жизнь, а на смерть, которая произошла здесь прошлой ночью в полночь, являются искореженные остатки кофейного столика. Я поднимаю его и несу в комнату для гостей, а когда возвращаюсь, гостиная кажется больше, почему-то пустой. Я подхожу к французским окнам и смотрю на пляж, наблюдая, как солнечный свет гоняет тени по бирюзовому и серебряному цвету, прежде чем они наперегонки бегут по пурпурно-серым холмам за ним. Мое внимание привлекает фургон Буфорда, и я понимаю, что это потому, что его "Лендровер" исчез. И мне интересно, где он может быть в это время утра. Что он делает весь день, каждый день? И чем я его заинтересовал?


Чайник закипает, и я готовлю кофе, добавляя молоко, чтобы остудить его настолько, чтобы можно было пить, затем сажусь за стол с видом на раскинувшийся передо мной пляж. Я закрываю глаза, позволяя теплому кофе снова разлиться по моему горлу, и пытаюсь сосредоточиться на том, что мне нужно сделать сейчас. Что мне делать дальше? Я не могу продолжать жить в этом вакууме невежества. У меня нет ни цели, ни причины вставать утром без прошлого или какого-либо будущего. Каким-то образом я должен разобраться во всем этом, выяснить, кто я такой и что я здесь делаю.


Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на карту на стене. Если то, что я рассказал Джону и Салли об академической карьере в Эдинбурге, правда, почему я провел последние полтора года на острове Харрис, притворяясь, что пишу книгу? Мой взгляд останавливается на скоплении точек на карте, которые обозначают острова Фланнан. Салли говорит, что я регулярно посещаю острова. Но если я не пишу эту книгу, тогда почему? Должно быть, у меня была причина. Я ни за что на свете не могу придумать ничего, что связывало бы Семерых Охотников с восемнадцатью ульями, спрятанными на дороге гробов. Но эти острова кажутся таким же хорошим местом для начала поиска ответов, как и любое другое.


Я слышу, как возвращается Бран, скребущий когтями по ламинированному полу, и его жаждущее лаканье воды перед тем, как загремит еда, когда он утыкается лицом в свою миску. Я обхожу стол, сажусь перед ноутбуком и открываю свой браузер, ища изображения островов Фланнан. В интернете, кажется, полно, в основном любительских фотографий, сделанных туристами, и не особенно полезных. Я трачу почти десять минут на то, чтобы просмотреть их, прежде чем натыкаюсь на сайт Королевской комиссии по древним и историческим памятникам Шотландии и подробную карту острова-маяка Эйлин Мòр.


По форме немного напоминающая черепаху, лежащую на спине, она открывает неровную береговую линию с возвышающимися вокруг нее скалами. Отмечены обе пристани, восточная и западная, на южной стороне острова, а также расположение кранов, которые, должно быть, использовались для подъема тяжелых снастей и припасов на берег. От каждой из них ведут тропинки, которые сходятся почти в центре острова, прежде чем направиться к самому маяку. Справа от дорожки отмечена вертолетная площадка, что наводит меня на мысль, что сервисных инженеров нужно доставлять на остров и обратно на вертолете. Я удивлен, увидев "Часовню", отмеченную на карте, прямо под маяком, и мне интересно, кто, должно быть, жил здесь когда-то достаточно долго, чтобы построить место поклонения.


Бран проходит мимо, садится рядом с моим стулом и смотрит на меня снизу вверх, затем толкает мой локоть своей мордой в поисках моей руки. Я рассеянно глажу его по голове и гладлю за ушами. Моя лодка уплыла, Бог знает куда. И мне интересно, как я оттуда выберусь.


Глава седьмая


Гавань в Роделе пустынна, когда я выезжаю из церкви и паркуюсь перед отелем. Там стоит пара других машин, но вокруг ни души. Я понятия не имею, где живет Коиннич, и бреду по набережной к лодке, из которой я видел, как он вылезал вчера. Это моторная лодка Sea Ray 250 Sundancer с двигателем 454 Magnum Alpha One. Кажется, я знаю о ней каждую мелочь, хотя и не уверен, откуда. Это изящный автомобиль, белый с фиолетовой отделкой и пластиковым капотом, который может быть установлен для укрытия водителя в плохую погоду. Хотя я знаю, что она не продержалась бы долго при ветрах, с которыми она столкнется у этих берегов. Это лодка с хорошей погодой.


Я отворачиваюсь, когда слышу, что меня зовут, и поворачиваюсь назад, чтобы увидеть, как Коиннич выходит снизу, поднимается на пару ступенек слева от водительского сиденья и выпрямляется, упираясь ладонями в поясницу. ‘Ты сегодня одна?’ - спрашивает он.


‘Да’.


‘Так что же привело тебя обратно в Родел, когда твоя лодка стоит в Уиге?’ И что-то в том, как он это говорит, заставляет меня думать, что вчера он не поверил ни единому слову из рассказа Салли.


‘Я хотел спросить, не могу ли я позаимствовать твой’.


Он смеется, и его веселье кажется достаточно искренним. ‘Я занимаюсь бизнесом не ради твоего здоровья, Нил. Но я возьму тебе напрокат машину. Куда ты идешь?’


‘Острова Фланнан’.


Он хмурится и смотрит на небо. ‘Ну ... сейчас достаточно ясно, хорошо, но прогнозируют шквалы, надвигающиеся с юго-запада. Возможно, вас не высадят’.


‘Я рискну’.


‘Ты не будешь рисковать с моей лодкой, парень. Если волна будет слишком большой, даже не пытайся. Тебе лучше взять надувную лодку с собой’.


Я киваю.


Он бросает на меня странный взгляд. ‘Какого черта ты вообще находишь, чем там заниматься во время этих поездок?’


Интересно, спрашивал ли он меня об этом раньше, и что бы я мог ответить, если бы спрашивал. Все, что я говорю, это: ‘Мне нравится одиночество’.


‘ А как насчет твоей книги? - спросил я.


Итак, я сказал ему и эту ложь. ‘Что насчет этого?’


‘Ну, вы, должно быть, уже собрали достаточно материала для этого, не так ли?’


‘Она почти закончена, Коиннич. Мне просто нужно еще несколько фотографий’.


Он приподнимает бровь. ‘Не лучший день для этого сегодня’. Затем пожимает плечами. ‘Но это твое дело, не мое. Приезжай в отель, мы оформим документы, и ты сможешь отправиться в путь до того, как поступят неприятности.’


Я вижу острова и маяк издалека, и, оглядываясь назад, я вижу темный силуэт Внешних Гебридских островов, протянувшихся вдоль восточного горизонта. До сих пор море было добрым ко мне, со средней зыбью и слабыми ветрами. Я изучил карты Coinneach, и хотя я не помню, чтобы когда-либо видел их, они кажутся мне успокаивающе знакомыми.


Во всей этой воде вокруг меня есть ощущение возвращения домой. Я полностью спокоен с этим. И это вселяет в меня чувство уверенности.


Приближаясь с юго-запада, я сбрасываю скорость и медленно курсирую между Гилтайр-Биг и более крупным Эйлин-Тай. Обогнув мыс, я направляюсь на запад и вижу необычные двойные арки, которые поднимаются из моря между двумя горными хребтами Мхаг, Бхеаг и Мхор. Нагромождения естественных черных скал, вылепленных природой и покрытых белыми шапками олуш, воздух над ними полон кружащих морских птиц, кайр и лохов, чьи жалобные крики наполняют воздух.


Последнюю милю или около того дельфины следовали за мной, описывая поверхность воды игривыми дугами, снова и снова кружа вокруг лодки. Но теперь они ушли, и впереди простирается сам Эйлин М òр, лежащий обманчиво низко в воде. С высокой точки на ее западной стороне она спускается к плоской центральной площади, прежде чем снова подняться к небольшой вершине на востоке. Маяк расположен на центральном пике, который является самой высокой точкой острова, возвышаясь, кажется, из ниоткуда. Но даже когда я приближаюсь к нему, иллюзия того, что остров лежит низко, рассеивается. Отвесные скалы поднимаются из зыби, камни уложены слоями, один на другой, и пронизаны пластами розового гнейса.


Поскольку волна надвигается с юго-запада, я направляюсь к более защищенной восточной пристани, становясь на якорь как можно ближе к берегу, насколько осмеливаюсь. Я опускаю надувную лодку, которую привязал к корме лодки, осторожно забираюсь в нее и дергаю за шнур стартера, чтобы запустить подвесной мотор.


Я подъезжаю на волне к причалу и сразу вижу, что он годами не обслуживался, размытый и разбитый временем и постоянным нападением океана. Бетонные ступени, инкрустированные ракушками, уходят в темно-зеленую воду, белеющую вокруг них во время прилива. Я медленно подталкиваю надувную лодку к ним, прежде чем повернуться боком и выключить мотор, затем прыгаю с веревкой в руке на нижние ступеньки, надеясь, что мои ноги найдут опору. С трудом я тащу тендер на десять футов вверх к разрушенному бетонному пирсу и закрепляю его за ржавое железное кольцо, вделанное в скалу.


В ста пятидесяти футах или больше надо мной находится платформа, где когда-то стоял кран, поднимавший грузы с бесчисленных судов снабжения сквозь ветер и брызги, чтобы погрузить их на верхнюю платформу, откуда тросовый трамвай доставил бы их остаток пути до самого маяка.


Ступени, на которые я приземлился, круто взбираются вверх по склону утеса, прежде чем вернуться, продолжая подниматься, к бетонному блоку посадки, куда кран будет доставлять поступающие материалы. На берегу моря находятся ржавые обрубки того, что, должно быть, когда-то было перилами безопасности, давно сорванные разрушительной силой и яростью Атлантики. Это адский подъем, тупики забились в трещины и расселины, олуши и кайры кружат рядом с моей головой, словно предупреждая меня держаться подальше, и, приближаясь к вершине, я чувствую, как усиливается ветер. Оглядываясь назад на воду, которую я только что преодолел, пенящуюся кольцами вокруг шести других вершин суши, составляющих Семь Охотников, я вижу, как поднимается океан, и понимаю, что не могу оставаться здесь слишком долго.


Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что за мной наблюдает группа морских птиц, сидящих на скале, настороженно съежившись в капюшонах. Большие птицы. Их трое, как призраки людей с потерянного маяка, которых представили в стихотворении Уилфрида Уилсона Гибсона.


Мы видели трех странных, черных, уродливых птиц—


По моему мнению, слишком большая,


Для кайры или махорки—


Как моряки, сидящие смело и прямо


На рифе во время прилива:


Но, когда мы приблизились, они исчезли из виду,


Без звука или всплеска белого.


Напуганный, я приседаю, чтобы поднять камень и швырнуть им в них. С распростертыми огромными крыльями, медленно машущими против ветра, они испуганно поднимаются в воздух, уносясь за утес и скрываясь из виду. Я не могу объяснить почему, но их присутствие создает в моем сознании дурное предчувствие, и я быстро поворачиваюсь, чтобы совершить последнее восхождение к маяку.


Трамвайные пути все еще видны на бетонной дорожке, но рельсов давно нет, а сорняки и трава пробиваются сквозь трещины. От подъема у меня перехватывает дыхание. Справа от меня я вижу вертолетную площадку, которая была отмечена на карте исторических памятников, и часовню, такую, какая она есть. На самом деле это немного больше, чем грубой каменной кладки. Строительные леса, возведенные вдоль южной стороны комплекса, поддерживают тридцать шесть солнечных панелей, отвечая на вопрос, который возник у меня в голове о том, как питался маяк, если он был беспилотным. Здания свежевыкрашены в белый цвет, с дверями и окнами, отделанными охрой. Светлый зал на вершине башни представляет собой впечатляющее сооружение из стали, со стеклянными призмами и конической черной крышей. Все это окружено высокой каменной стеной, зацементированной и увенчанной бетонными перекрытиями.


Тропинка ведет через столбы ворот, где, должно быть, когда-то висели какие-то ворота, но их давно нет. Выветрившаяся, выкрашенная в натуральный цвет решетка закрывает зеленую дверь. Обе заперты. По обе стороны от дорожки, внутри стен, земля покрыта тонким слоем торфяной почвы и щебня. Понятия не имею, что подсказывает мне память, но без колебаний я наклоняюсь, чтобы поднять большой плоский камень, вделанный в торф, и обнаруживаю два ключа на кольце в прозрачном пластиковом пакете. Я смотрю на них несколько долгих секунд, задаваясь вопросом, как я узнал, что они там, или даже не я ли положил их под камень. Осторожно я вынимаю ключи и кладу камень на место, затем сравниваю ключи в своей руке с замками на решетке и двери. С первого раза у меня все получается правильно, я открываю обе двери и со странным чувством волнения толкаю дверь в темноту.


Сейчас я иду по стопам Джозефа Мура, который был первым человеком с "Гесперуса", обнаружившим, что маяк пуст, а смотрители ушли. Должно быть, я делал это раньше, возможно, много раз, но этот раз кажется первым, и меня почему-то тяготит ощущение истории.


Я включаю свет на стене справа от меня. Дверь на кухню открыта, точно так же, как и тогда, когда вошел Мур. То, что когда-то было спальнями, сейчас в основном пустует, дневной свет проникает через незакрытые ставнями окна. В конце коридора все еще есть стол и стулья в комнате, где, должно быть, когда-то проводили время сменявшие друг друга хранители и где Гибсон вызвал в воображении образ недоеденного блюда и перевернутого сиденья. Здесь пахнет не известкой и смолой, просто холодом и сыростью и чем-то слегка неприятным, похожим на отдаленный запах смерти.


Вернувшись в холл, я вижу ряд крючков для одежды, на которых, должно быть, когда-то висели непромокаемые куртки, включая куртки несчастного Дональда Макартура, который по какой-то необъяснимой причине покинул убежище маяка без них. И я могу вспомнить, почти слово в слово, отчет суперинтенданта об условиях внутри маяка, когда прибыла спасательная команда, почти через одиннадцать дней после того, как капитан "Архтора" сообщил о появлении света 15 декабря 1900 года.


Лампу починили, заправили масляные фонтанчики и фляги, почистили линзы и оборудование, что доказывало, что работа 15-го числа была завершена. Кастрюли и сковородки были вымыты, а кухня прибрана, что свидетельствовало о том, что человек, исполнявший обязанности повара, выполнил свою работу, что доказывает, что мужчины исчезли в тот день, когда капитан Холман проходил мимо островов Фланнан на пароходе "АРКТОР" в полночь 15-го и не мог заметить свет.


Во всем этом были отголоски Марии Селесты. Что на самом деле случилось с теми мужчинами? Могли ли они действительно быть унесены какой-то странной волной во время шторма? Волна, которая, должно быть, разбилась о скалы высотой почти 150 футов, достигнув почти того места, где в скале была установлена установка крана.


Я поднимаюсь по лестнице, которая спиралью поднимается вверх по внутренней части башни, ведущей в круглую комнату, обшитую деревянными панелями. Над моей головой находится решетка, в которую вмонтирован светильник, обеспечивающий пол для обслуживания и уборки. Я преодолеваю последние несколько ступенек железной лестницы, которая ведет меня в саму светлую комнату. И какое это необыкновенное пространство. Стеклянные призмы, действующие как линзы, обеспечивают неограниченный обзор островов Фланнан и океана за ними на 360 градусов. Стекло запотело, покрылось коркой соли, переносимой ветром, и искрится, как иней. Я слышу рев стихии снаружи и вижу белые вершины, поднимающиеся до самого горизонта. Сквозь решетку у меня под ногами я вижу комнату внизу. Сама лампа в два раза выше меня, сферическая, со стеклянными ребрами снаружи для отражения света и вращающаяся при помощи сложного электрического механизма, вмонтированного в пол. Стоять здесь, в темноте, с включенным фонарем, было бы ослепительно.


Я остаюсь там на некоторое время, глядя на мир, чувствуя себя неустроенным, неуверенным. Зачем я приходил сюда все это время? Где я брал ключи? И я понимаю, что у меня не только нет воспоминаний, предшествующих позавчерашнему дню, я до сих пор понятия не имею, каким человеком я был. Салли сказала, что любит меня, но она также сказала, что я изменился. Действительно ли? Я так много скрывал от нее, что тот я, которого, как она думала, она знала, вовсе не был настоящим мной, просто плодом моего собственного изобретения. Лжец. Обманщик.


С большим чувством неудовлетворенности я покидаю маяк, наконец, запирая его за собой и кладя ключи на место под камнем. Я ничего не узнал, и меньше всего о себе. Первые капли дождя хлещут мне в лицо на грани внезапного шквала, и, когда я спешу от ворот, я вижу дождь, несущийся с юго-запада, его длинный тянущийся рукав, более темный, чем даже облако, из которого он падает. Я начинаю спускаться по крутой бетонной дорожке, но понимаю, что никогда не доберусь до лодки до того, как хлынет дождь. И возвращаться слишком поздно. Вместо этого я бросаюсь к разрушенной часовне, которая находится всего в нескольких минутах ходьбы по траве. Ее крыша из камня и дерна местами обвалилась, но все еще обеспечивает некоторую степень укрытия. Я наклоняюсь под перекладиной открытой двери, поворачиваюсь, чтобы выглянуть наружу, и вижу, как остров исчезает под дождем, который стелется по нему, как туман.


Затем я возвращаюсь в часовню и спотыкаюсь обо что-то под ногами, удерживаясь вытянутой рукой на холодной, влажной стене. Света очень мало, и моим глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть.


Сначала мне трудно поверить в то, что я вижу. Мужчина лежит, распластавшись на полу, ноги вытянуты и вывернуты под невозможным углом. Его голова наполовину повернута, и я вижу, где она была расколота, бледно-серое мозговое вещество, застывшее в засохшей крови, которая собралась вокруг нее.


Я чувствую, как к горлу подступает кислота от шока и отвращения. Я проглатываю ее обратно и ловлю себя на том, что задыхаюсь. Мои ноги превратились подо мной в желе и с трудом выдерживают мой вес. После нескольких долгих секунд я приседаю, упираясь кончиками пальцев в пол, чтобы не упасть, и заставляю себя посмотреть ему в лицо. Он пожилой мужчина, седые волосы редеют. Середина, возможно, конец пятидесятых. Тучный. На нем куртка с капюшоном, джинсы и что-то похожее на относительно новые походные ботинки. Если он мне и знаком, то я его не помню. Но ясно, что он не был убит недавно. Конечно, не сегодня и, вероятно, не вчера. И поскольку я не вижу и не чувствую запаха разложения, он наверняка не мог быть мертв больше нескольких дней.


Трещина в защите моего разума открывается, впуская немыслимое. Три дня назад я был здесь. На этом острове. На следующий день меня выбросило на берег на пляже в Лускентайре, все воспоминания затерялись в облаке черного ужаса, я знал, что произошло нечто ужасное.


Я смотрю на этого человека, лежащего на полу передо мной, его голова размозжена, и я задаю себе вопрос, который теснился в моем потоке сознания. Это я убил его?


Я закрываю глаза, сжимаю кулаки, при мысли об этом у меня сводит живот. Но эта мысль никуда не денется, она растет внутри меня, как раковая опухоль. Не поэтому ли я заблокировал все воспоминания о прошлом? Я встаю слишком быстро, кровь приливает к голове, и, пошатываясь, бреду к двери, опираясь на камень, когда высовываюсь на ветер и дождь, чтобы меня вырвало кислотой и кофе.


Меня трясет, слезы наворачиваются на глаза от обжигающей кислоты. Такое чувство, как будто земля разверзлась у меня под ногами, и я беспомощно падаю в вечность, или в ад, или и в то, и в другое. Недалеко отсюда, на востоке, я слышу рычание моря, когда оно бросается в глубокую расщелину в скалах почти на 200 футов ниже. И я поражен, увидев группу людей в ярких водонепроницаемых костюмах, пробивающихся по бетонной дорожке к маяку, сгибаясь под ветром и дождем. Туристы, я понимаю. Группа почти наверняка вылетела на надувном ребре Seatrek из Uig и приземлилась внизу как раз перед тем, как налетел шквал.


Теперь шок от мысли, что я мог убить этого человека, сочетается со страхом быть пойманным. Ослепленный паникой и лишенный всякого рассудка, я выбегаю на склон как раз в тот момент, когда дождь проходит и кратковременный разрыв в облаках разбрызгивает солнечный свет по острову, как волшебную пыль. Туристы почти достигли маяка надо мной, и я не оглядываюсь, чтобы проверить, заметили ли меня. Вместо этого, запертая в своем коконе отрицания, я соскальзываю по мокрому бетону и сбегаю по ступенькам с почти безрассудным пренебрежением к собственной безопасности.


Подо мной красно-черный Delta Super X RIB Seatrek вздымается и опускается на волнах, пришвартованный в нескольких футах от причала. Я вижу мужчину, ожидающего на борту возвращения туристов. Он зовет меня, когда я подхожу к подножию лестницы, как будто знает меня, его голос возвышается над шумом ветра и моря. Но я игнорирую его, тащу свою нежную спину вниз по ступенькам и опрометчиво прыгаю на нее, чуть не опрокидывая ее в процессе. Я даже не смотрю в его сторону, когда он зовет снова, вместо этого дергаю за шнур стартера, почти обезумев от желания убраться из этого места. Она оживает на третьем рывке, и я выжимаю газ, разворачиваясь против набегающих волн, чтобы помчаться через залив туда, где меня ждет Coinneach's Sundancer.


Я чуть не падаю за борт, пересаживаясь с одного судна на другое, но благополучно перебираюсь на корму, прежде чем затащить надувную лодку на борт и привязать ее. Я завожу мотор и резко разгоняюсь, направляясь на юго-восток. Я оглядываюсь назад только один раз, когда огибаю восточную оконечность Эйлин Тай, и вижу вдалеке фигуру человека, который звал меня, все еще стоящего в своей лодке и смотрящего мне вслед.


Глава восьмая


Сейчас мной овладело чувство срочности. Мне отчаянно нужно знать, кто я такой и что такого я сделал. И с тех пор, как я вернулся в коттедж, я разбирал его на части, не задумываясь о том, что может сказать владелец. Мне все равно.


Я снял матрасы со всех кроватей. Снял с них простыни и одеяла. Я опустошил все шкафы. Кастрюли и сковородки разбросаны по полу, кухонный стол завален посудой.


Я уже осмотрел машину, проверяя под сиденьями, в поисках потайных карманов. Я разорвал ковер и достал запасное колесо из багажника. И я встревожен, осознав, что у меня нет ни журнала регистрации этого автомобиля, ни, по-видимому, лицензии на его вождение.


Подушки с дивана свалены в кучу посреди пола гостиной. Я расстегнула их кожаные чехлы в поисках чего-нибудь, что могло быть спрятано внутри.


И сейчас я сижу за кухонным столом, почти в слезах. Описать мое настроение как отчаяние было бы полной противоположностью гиперболе. Я чувствую себя безнадежной, беспомощной и напуганной, внутри меня нарастает разочарование, готовое взорваться гневом или насилием, или и тем, и другим. Сейчас я ловлю себя на том, что жалею, что не утонул после того, что случилось на Эйлин М & #242;р в ночь, когда я потерял свою лодку. Я хватаюсь за волосы обеими руками, запрокидываю голову назад и кричу в потолок.


Бран, который повсюду следовал за мной, возбужденный и сбитый с толку, теперь лает. Он, должно быть, удивляется, почему у этого сумасшедшего, который бесчинствовал по дому, тот же запах, что и у его хозяина. И слезы досады, которые собирались в моих глазах, наконец, проливаются, обжигая мои щеки, когда они текут по моему лицу.


Я вытираю их ладонями и заставляю себя перестать учащенно дышать и пытаюсь мыслить ясно. Это нелегко. В доме просто нет ничего, что могло бы сказать мне, кто я, кроме имени. Когда деньги в моем кошельке заканчиваются, я понятия не имею, как я буду покупать еду или бензин для машины. Если меня остановит полиция за рулем, я не смогу предъявить им права или документы на право собственности, и тогда у меня будет всего пять дней, чтобы признаться в потере памяти или сбежать.


Я не смею даже думать о человеке в разрушенной часовне на Эйлин М òр. Потому что, чем больше я думаю о нем, тем больше убеждаюсь, что это я его убил. Желание просто бежать почти непреодолимо. Но куда бы я побежал и как бы я это профинансировал?


Я не знаю, как долго я сижу за столом, прежде чем встаю и бреду в зал, смутно думая о том, что, возможно, мне следует начать приводить себя в порядок. День прошел как в тумане, и свет за окном меркнет. Снова установилась плохая погода, и дождь барабанит в окна, стекая по стеклу, как слезы.


Бран толкает мою руку своей головой, и я понимаю, что только что стоял здесь, в коридоре, инертный, мой мозг и все мои мыслительные процессы приостановлены, неспособный точно вспомнить, почему я прошел через это. И тогда я впервые замечаю люк в потолке за пределами гостевой комнаты. Я не знаю, почему я не заметил его раньше, потому что теперь мне кажется, что я всегда знал, что он там есть.


Интересно, как я до нее доберусь, потому что я не могу припомнить, чтобы где-нибудь в доме видела стремянки. Затем я вспоминаю садовый сарай, который был бы очевидным местом для их хранения. Я выбегаю под горизонтальный дождь, который улавливает последний дневной свет и расчерчивает наступающую темноту. Я промокаю за считанные секунды. Но сарай надежно заперт на висячий замок, и я знаю, что среди тех, что я извлек из машины, не было ключа от него.


Вернувшись в дом, я снова проверяю кухонный шкаф, на случай, если я каким-то образом пропустила пару стремянок. Но, конечно, там их нет. Только метлы и лопаты и чистящие средства на полке над ними. Я почти закрываю дверь, когда вижу это. Шест длиной около двух метров с неглубоким S-образным крюком на конце висит с обратной стороны двери, и я сразу понимаю, для чего он нужен.


Выйдя из комнаты для гостей, я поднимаю взгляд и вижу металлическую петлю кремового цвета, вделанную в люк. Я поднимаю шест, вставляю в него крюк и опускаю его вниз. Сначала он сопротивляется натяжению удерживающей его пружины, пока, наконец, не зафиксируется на месте и не откроются нижние перекладины складной лестницы. Теперь я вставляю шест в лестницу и опускаю его до пола.


Бран отпрыгивает с пути шеста, когда я позволяю ему упасть, и я быстро взбираюсь на крышу. Там темно, и я тянусь к ней, шарю, пока не нахожу выключатель, который наполняет чердак светом от единственной голой лампочки. Если не считать слоев изоляции между стропилами, там совершенно пусто. За исключением единственного черного портфеля, который стоит прямо в пределах досягаемости.


Мои пальцы дрожат, когда они сжимаются вокруг ручки, и я тяну ее на себя, прежде чем быстро спуститься обратно в холл. Мне хочется бросить портфель на пол и открыть его прямо там и тогда. Но я заставляю себя сохранять спокойствие и несу его на кухню, где сажусь и ставлю на стол перед собой. И теперь я почти боюсь открывать его. Возможно, лучше жить в неведении, чем столкнуться с неприятной правдой.


Наконец я кладу его ровно, расстегиваю застежки и поднимаю крышку. Я не уверен, чего я мог ожидать, но вряд ли я мог быть более поражен. Портфель набит пачками банкнот по £50. Всего двенадцать пачек, с местом, оставленным другими, которые явно были украдены. Потрачены, без сомнения. В тишине дома, звенящей у меня в ушах, и с ощущением пульсации крови в голове, я поднимаю одну из пачек и отсчитываю двадцать банкнот. £по 1000 за пачку. £ всего 12 000, и для начала в кейсе вполне могло быть еще восемь пачек.


По крайней мере, теперь я знаю, как я финансировал свою жизнь здесь. Наличными. Но чьи деньги и почему? Это украденные деньги или какой-то платеж? Один ответ просто вызывает больше вопросов. Я очень долго сижу, не веря своим глазам, уставившись на ноты, в конце которых слышу свой собственный голос. ‘Иисус!’ Это клятва, произносимая шепотом, как будто я почти боюсь произнести ее вслух.


Затем я замечаю откидное отделение в крышке. Если бы оно было пустым, оно было бы заподлицо. Но это не так. Я открываю его и достаю синюю папку. Я отодвигаю портфель в сторону и кладу папку перед собой, чтобы открыть ее. У меня очень сухо во рту, язык почти прилипает к небу, но мне даже в голову не приходит выпить.


Внутри папки, скрепленной скрепкой, находится пачка плохо скопированных листов бумаги формата А4. Я говорю "плохо скопированных", потому что это копии газетных вырезок, которые почти нечитабельны. Слишком много чернил сделало буквы и слова текста толстыми и пушистыми, а сопроводительные фотографии такими темными, что они почти черные.


Я вытаскиваю скрепку и начинаю перебирать их, осознавая, что мое дыхание такое частое и поверхностное, что у меня начинает кружиться голова. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и рассматриваю листы, которые держу в руках. Все это вырезки из статей, взятых из газет и журналов, датированных 2009 годом. И все они обо мне.


‘Тридцатипятилетний яхтсмен-чемпион, Нил Маклин’. ‘Тридцатишестилетний тренер команды, Нил Маклин’. ‘Нил Маклин (37), успешный тренер шотландской молодежи...’


Будучи в молодости сам по себе чемпионом, я, кажется, сейчас тренирую молодежные группы и отдельных участников гонок в одиночку, организуемых Королевской ассоциацией яхтинга Шотландии. Один из них на побережье Клайда. Еще один в Ферт-оф-Форт. Уик-энд гонок на озере Лох-Ломонд. Тренер команды-победителя на Неделе яхтинга Уэст-Хайленд 2012. Главный тренер сборной Шотландии, отправленный в Веймут для участия в молодежных национальных играх в 2013 году. В том же году возглавил летнюю программу Академии RYA Scotland для юниоров.


На фотографиях в основном молодые мужчины и женщины, которые выигрывали соревнования, но есть одна фотография всей молодежной сборной Шотландии. Размазанные черным улыбающиеся лица со мной в центре. Мои черты лица, как и у всех остальных, практически неотличимы, но мои вьющиеся черные волосы, тогда еще более длинные, узнаваемы безошибочно.


Я просматриваю каждую статью в поисках личных подробностей. Но их нет. Только мой возраст. И я читаю о том, что становлюсь старше почти с каждой статьей. По моим подсчетам, мне сейчас должно быть тридцать восемь или тридцать девять. Никаких упоминаний о семье, или профессии, или родном городе. Ни одно из этих сообщений не является профессиональным. Парусный спорт - мое хобби. Хотя теперь я знаю больше о том, как я провожу свое свободное время, я больше ничего не знаю о себе.


Я переворачиваю последний лист и останавливаюсь как вкопанный. Это не газетная статья. Это выписка о рождении, на которой стоит рельефная печать Главного регистрационного управления Шотландии, выданная почти ровно два года назад. Нил Дэвид Маклин, сын Мэри и Лесли, родился в 1978 году в Королевской больнице Эдинбурга. Не просто какое-то свидетельство о рождении. Мое свидетельство о рождении. Я сижу и смотрю на него, держа в трясущихся руках. Каким-то образом странное подтверждение того, что я действительно существую. И там, написанный на другой стороне рукой, в которой я узнаю свою, указан адрес дома в Хейнберн-парке, Эдинбург.


Воссоединение с тем, кто я есть, кажется, совсем рядом. Я подтягиваю ноутбук к себе и загружаю браузер, чтобы ввести телефонную книгу BT в Google. Ссылка ведет меня на домашнюю страницу телефонного справочника British Telecom. Я ввожу свою фамилию и адрес на обратной стороне выписки о рождении, затем нажимаю "Вернуть". Далее следует мое полное имя, номер телефона и адрес, включая почтовый индекс. Я почти боюсь дышать, чтобы все это не развеялось, как дым на ветру. Но пока я сижу, уставившись на экран, он остается там, выжигая себя на моей сетчатке.


Теперь я точно знаю, кто я и где я живу.


Я нашла пустую дорожную сумку на дне шкафа, и она стоит на кровати рядом с одеждой, которую я раскладываю для поездки. Нижнее белье, носки, запасная пара джинсов, пара рубашек. Я понятия не имею, сколько вещей нужно упаковать и как долго меня не будет. Потому что это путешествие в неизвестность, без заранее определенного пункта назначения и обратного билета. По крайней мере, пока.


Я слышу, как открывается дверь на кухню, и замираю, внимательно прислушиваясь. Но я едва слышу что-либо за пульсацией крови в моей голове. Бран, который растянулся на кровати, встревоженный и подавленный моими сборами, на мгновение поднимает голову, затем снова опускает ее, чтобы снова впасть в раздражение. Но я не собираюсь рисковать. Я нащупываю под подушкой охотничий нож, оставленный нападавшим прошлой ночью, и осторожно выхожу в коридор.


‘Нил?’ Голос Салли пронзительный, в нем слышится нечто большее, чем просто намек на тревогу.


Я вхожу в гостиную и вижу ее в рамке под аркой, ведущей на кухню. Она выглядит бледной, потрясенной, и ее взгляд опускается на нож, который я держу в руке.


‘Ради бога, Нил, что происходит?’


Облегчение, которое пронизывает меня, почти сводит с ума. Я кладу нож на стол рядом с лампой и делаю три быстрых шага к ней, чтобы заключить ее в свои объятия и удержать. Я чувствую ее удивление и первоначальное сопротивление, прежде чем ее руки обхватывают меня и ложатся на плечи. Ее голова откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Я вижу замешательство и страх в ее глазах.


‘Что, черт возьми, случилось?’


Я нежно целую ее и закрываю свои глаза, чтобы прижаться своим лбом к ее лбу. - Я скучал по тебе сегодня, ’ говорю я. ‘ Я действительно скучал по тебе.


‘Мне пришлось поехать в Сторноуэй с Джоном’. Она целует меня. ‘Прости’. Затем она отступает назад, держа меня за обе руки, и серьезно смотрит на меня. ‘Кто все это сделал?’ И движением головы она указывает на беспорядок, который нас окружает.


‘Я сделал’.


Ее изумление неподдельно. ‘Почему?’


‘Я искал себя’.


Замешательство затуманивает ее глаза, прежде чем они устремляются к столу. ‘А нож?’


Я веду ее к одному из диванов, заменяя подушки, и усаживаю нас обоих. Мы поворачиваемся вполоборота друг к другу, все еще держась за руки, и я рассказываю ей все. О нападавшем на меня прошлой ночью и вмешательстве третьей стороны, которое почти наверняка спасло мне жизнь. Я вижу, как ее глаза расширяются от ужаса и неверия.


Я рассказываю ей о своей бесплодной поездке в Эйлин М òр, но опускаю сообщение об обнаружении тела в часовне. Я боюсь даже выразить это словами. Затем мои лихорадочные поиски по дому в поисках чего-нибудь, чего угодно, что дало бы ключ к разгадке меня настоящего.


Я встаю, провожу ее на кухню и открываю портфель, чтобы достать пачки наличных. Ее глаза похожи на блюдца. Она поднимает один, как будто, только прикоснувшись к нему, она поверит, что он действительно существует. ‘Нил, это страшно’.


Я киваю. ‘ И это еще не все. Я показываю ей вырезки и свидетельство о рождении, а также подтверждение моего адреса в телефонной книге BT. Нил Дэвид Маклин, из Хейнберн-парка, Эдинбург. ‘Я собираюсь туда завтра’.


В ее глазах появляются озабоченные морщинки. ‘Это хорошая идея? Возможно, ты обнаружишь, что у тебя есть жена и семья’.


‘Я должен знать, Салли’.


Она, кажется, смирилась с этим. ‘Ты полетишь?’


‘У меня нет кредитной карты или удостоверения личности с фотографией. Но я проверил Интернет. Я могу заплатить наличными за переправу на пароме из Тарберта в Скай завтра и поехать туда’.


‘ Без лицензии или судового журнала?


‘Шансы на то, что меня остановят, ничтожно малы, Салли, если только я не попаду в аварию’.


Она обнимает меня, и я слышу ее голос, очень тихий, когда она прижимается головой к моей груди. ‘Я боюсь, что потеряю тебя’.


‘Не говори глупостей", - говорю я, но в моих словах мало убежденности.


Она смотрит на меня. ‘Кто бы ты ни был — кто бы ты ни был на самом деле — ты, возможно, не захочешь быть со мной, как только узнаешь. Как только вспомнишь’.


‘Конечно, я так и сделаю’.


Но она просто улыбается, грустной, задумчивой улыбкой. ‘Тебе следует обратиться в полицию, Нил’.


Я отступаю назад, удивленный. ‘Почему?’


‘Почему? Потому что кто-то пытался убить тебя, вот почему. И поскольку у них ничего не получилось, есть большая вероятность, что они попытаются снова’.


‘Я не могу’.


‘Почему бы и нет?’


‘Потому что мне пришлось бы сказать им, что я потерял память. Что я лгал о том, почему я здесь. Что у меня есть двенадцать тысяч наличными, спрятанных в портфеле на чердаке, и я не знаю, откуда они взялись. Мне еще так много нужно знать, Салли. Я не могу пойти в полицию’. Я колеблюсь и понимаю, что есть кое-что еще, с чем мне нужно разобраться. Но, тем не менее, я могу обратиться к этому лишь косвенно. ‘Кроме того, есть вероятность, что они довольно скоро придут за мной’.


Она поражена, глаза широко раскрыты от удивления. ‘Почему?’


‘Потому что, когда я был сегодня на маяке, я нашел тело мужчины в старой разрушенной часовне. Кто-то убил его, Салли. Размозжил ему голову. ’ Я сглатываю, мое горло пересохло и распухло. ‘И я думаю, что это мог быть я.’


Глава девятая


Карен лежала на кровати в наушниках и включила громкость своего iPhone на максимум. И все же, каким-то образом, она могла их слышать. Или, возможно, чувствовать, а не слышать их. Современные дома с шипованными стенами и композитными деревянными полами почти не оставляли простора для воображения. И она знала множество таких домов, переезжая, как они, из дома в дом, когда была маленькой, всегда вслед за карьерой своего отца. Лондон, Лестер, Эдинбург. Так много домов за такую короткую жизнь.


Она закрыла глаза и попыталась подавить болезненное чувство, которое камнем лежало у нее в животе с тех пор, как ее мать сообщила эту новость.


Карен изменилась за два года, прошедшие после смерти ее отца. Из гормонального, но почти болезненно заурядного подростка превратилась в гормональную, бунтующую маленькую сучку. Изменение, сознательным архитектором которого она была. Короткие волосы, выбритые по бокам и слегка выкрашенные в зеленый цвет сверху, но все еще черные сзади. Шпильки в носу и бровях, кольца в губе, которые они заставляли ее брать в школу. Фотографии One Direction на стене были сняты, чтобы заменить их плакатами Мэрилина Мэнсона, которые она нашла в магазине готики.


Первая татуировка вызвала грандиозный скандал с повторными толчками, который продолжался несколько дней. Но ее мать ничего не могла с этим поделать. Fait accompli . Татуировки были на всю жизнь, а эта была такой маленькой. Изящная маленькая бабочка чуть выше ее левой лодыжки. Другие, которые последовали, сделали ее незначительной. Крылатый череп у нее на груди, чуть ниже шеи. Сложная и красочная змея, обвившаяся вокруг ее левой руки от плеча до запястья. Орел с крыльями, распростертыми на спине и плечах. И еще пара, о которых она даже не рассказала своей матери.


Одетые скромно, они все могли быть скрыты. Но указание на это никак не смягчало ярость ее матери с каждым добавлением. И после каждого наказания она просто выходила и брала другое. Они не могли навсегда запереть ее в комнате.


Ее мать потребовала рассказать, где она взяла деньги. Но Карен только пожимала плечами, приводя ее в еще большее бешенство. Как она могла сказать ей, что татуировщик был другом, отвечающим взаимностью? Друг постарше, со склонностью к девочкам-подросткам.


За двадцать четыре коротких месяца она превратилась из папиной маленькой девочки в мамин кошмар. Обдуманное решение. Оставить позади хрупкого, сломленного ребенка, полного сожалений, и стать... она не знала, что. Кто угодно, но не та, кем она была на самом деле.


Наконец, она больше не могла этого выносить и спрыгнула с кровати, выдергивая наушники и подходя к ноутбуку на комоде. Она прокрутила список недавно загруженных альбомов. Anathema, Motionless in White, Dark Princess и множество других, чья музыка ей действительно не нравилась. Культура, в основном, дореволюционная. Громкая, неистовая, неистовая музыка, которую ее мать ненавидела даже больше, чем Карен. Она выбрала альбом группы We Are The Fallen под названием Tear The World Down , нажала на воспроизведение и увеличила громкость своей звуковой системы. Классический металл, кричащие тексты о печали, боли и слезах в песне под названием "Похороните меня заживо". Идеальное сопровождение к нежелательным звукам секса.


Прошло меньше пяти минут, прежде чем ее мать ворвалась в комнату, набрасывая на себя черный шелковый халат, чтобы прикрыть ее наготу. Она покраснела не только от гнева, зрачки расширились, ее светлые волосы со светлыми прядями спутались в беспорядке. ‘Ты можешь сделать этот чертов шум потише?’


Карен вызывающе стояла на своем. ‘Забавно. Я как раз собирался попросить тебя сделать то же самое’.


Ее мать нахмурилась и покачала головой. ‘О чем ты говоришь?’ И она прошествовала через комнату к компьютеру и схватила мышь, чтобы нажать паузу . Внезапная тишина казалась даже громче музыки.


‘Ты и Болди бой, трахаетесь по другую сторону стены моей спальни. Ты думаешь, я хочу слушать это всю ночь?’


‘Не смей использовать со мной такие выражения!’


‘О. О. Значит, ты не трахаешься? Ты занимаешься любовью, не так ли? Ну, по-моему, это не очень похоже на любовь. Скорее на войну. Весь этот грохот и крики. Она глубоко вздохнула, выплескивая весь свой гнев из глубины души. ‘Мне не нужно это дерьмо всю ночь, каждую ночь’.


Возможно, именно чувство вины помешало ее матери сразу же наброситься на нее. Но именно безжалостность, которую культивировала Карен, побудила ее воспользоваться своим преимуществом.


Потому что это то, чем это должно быть, не так ли? Теперь, когда он переезжает. Спать в кровати моего отца, сидеть в его кресле, трахать его жену. Указывать мне, что делать. Ее рот скривился от гнева, когда она почти выплюнула обвинение в адрес своей матери. ‘Ты не очень долго ждала, не так ли?’


‘Господи, Карен, прошло два чертовых года! Что, по-твоему, я собиралась делать? Провести остаток жизни в трауре? Одеваться в черное и жить как монахиня?" Ради бога, мне даже нет сорока.’


‘А как насчет меня?


‘А как же ты?’ Слова сорвались с губ ее матери в гневе. ‘Тебе всего семнадцать! У тебя вся жизнь впереди, и все, что ты хочешь сделать, это романтизировать какое-то воображаемое прошлое, которого даже никогда не существовало. Ты ничего не делал, только ссорился со своим отцом.’


‘Я любила своего отца!’ Слова, выкрикнутые с вызовом, сорвались с ее губ прежде, чем она смогла остановить их, и она сразу же смутилась.


Но ее мать только покачала головой. ‘Ну, у тебя был забавный способ показать это. Он мертв, Карен. Ушел. Смирись с этим!’


Она захлопнула за собой дверь, и Карен услышала ее сердитые шаги по всему коридору. Затем тихий гул голосов за соседней дверью. Но возобновления вражды не последовало.


Ее стол находился у окна, примерно в середине ряда, и она смотрела на деревья, бледно-серые здания и акры стекла. Пригородный ад. Зеленые насаждения и бункеры поля для гольфа тихо дымились за высокой живой изгородью. Она слышала, что говорила миссис Форрест, но та не слушала. Все, что отличало Карен от остальных, было скрыто от глаз. За исключением прически и нескольких заколок для лица. Белая блузка, школьный блейзер и галстук делали ее похожей на подчиненную. Почти. Зеленый лик всегда привлекал к ней внимание.


Ее имя было названо в третий или четвертый раз, что, наконец, привлекло ее внимание к передней части класса.


Миссис Форрест была потрясающей женщиной. Она преподавала английский и математику и в значительной степени принадлежала к старой школе. Она принадлежала к поколению, чьи собственные учителя владели бы таузом. И Карен не сомневалась, что, будь это приемлемо сегодня, миссис Форрест с удовольствием сама вынесла бы это необычное наказание.


‘Ты меня слушаешь, Карен?’


‘Да, миссис Форрест’.


‘Тогда что я сказал?’


‘Не имею ни малейшего представления’.


‘Значит, ты не слушал’.


‘Я был. Ты просто был недостаточно интересен, чтобы запечатлеться в моем сознании’. Коэффициент интеллекта Карен, вероятно, был на двадцать пунктов или больше выше, чем у большинства ее учителей. Это никогда не вызывало у них симпатии к ней и почти неизменно создавало ощущение их неполноценности, что делало их опасными.


Учительница вздохнула. ‘Ты же понимаешь, что ты единственная девочка в классе, которая не справилась со своим заданием’.


Карен чувствовала, что одноклассники поворачивают головы в ее сторону. Никто из них не осмелился бы перечить миссис Форрест, с таузом или без. Она была выдающейся личностью. ‘Какое бы это было задание?’


Молчание миссис Форрест напугало бы почти любую другую девушку в комнате, но Карен было все равно. Она даже не знала, зачем ей понадобилось возвращаться на шестой год. За исключением того, что она понятия не имела, что еще делать. Она могла бы подать заявление в университет в конце прошлого учебного года, и ее принял бы любой из них, о чем она удосужилась бы попросить. Но еще три или четыре года обучения были неаппетитной перспективой. Депрессия, ведущая к апатии, ведущей к еще большей депрессии, ее нисходящая спираль вялости привела ее совсем недавно к размышлениям о том, является ли самоубийство генетически наследуемым. ‘Задание, которое выполнила каждая вторая девочка в этом классе. Очевидно, у них не было проблем с пониманием того, что от них требовалось’.


‘Тогда ты, должно быть, изложил это словами из одного слога’.


Миссис Форрест поджала тонкие губы. ‘Я думаю, юная леди, пришло время назначить вам встречу со школьным психологом. Ты можешь остаться после школы сегодня днем, и мы организуем сеанс.’


‘Я занят после школы’.


‘О, это ты? Что именно делаешь?’


‘Откровенно говоря, миссис Форрест, это не ваше гребаное дело’.


Все дружно вздохнули, и миссис Форрест заметно побледнела. ‘Убирайся из моего класса", - вот и все, что она сказала.


Карен собрала свои книги и блокнот и сунула их в сумку. ‘ С удовольствием. Она встала и молча вышла, позволив двери захлопнуться за ней.


Джилли нашла ее сидящей и курящей за спортзалом после урока. Она была единственной девушкой, которую Карен когда-либо встречала за все годы учебы в школе, с которой, как она чувствовала, могла разговаривать на равных. Но их отношения были капризными и конкурентными, и, несмотря на всю их близость, между ними всегда было определенное недоверие. Джилли была некрасивой девушкой, с прямыми, мышино-каштановыми волосами и чересчур широкими бедрами, которые, как говорила Карен, когда она была грубой, делали ее идеально подходящей для вынашивания ребенка. Карен поклялась, что у нее никогда не будет детей. Какая пустая трата ума, сказала бы она, тратить свою жизнь на воспитание детей для какого-то дерьмового мужа, который считал тебя немногим лучше прославленной няньки и домработницы.


Джилли села рядом с ней и сама закурила сигарету. Это была ее единственная уступка бунту. Она не пошла по пути Карен с пирсингом на лице и татуировками. Она была уверена, что поступит в университет, где, вероятно, получит степень магистра или доктора, а затем проведет остаток своей жизни, воспитывая детей. Она сказала: ‘Ты по уши в дерьме, девочка’.


‘ Да? Чья?’


‘ Для начала, к миссис Форрест.


‘Да, ну, она довольно полна этим’.


‘ После твоего ухода она направилась прямо в кабинет директора. Оставила нас на добрых пятнадцать минут одних. Она ухмыльнулась. ‘ Там был переполох. Если бы ты баллотировался на выборах представителя студенчества, тебя бы пропустили.’


‘Это может быть немного затруднительно после того, как меня исключат’.


‘Они тебя не исключат!’


Карен пожала плечами. ‘Жаль. Тогда, наверное, мне придется уволиться’.


Джилли бросила на нее скептический взгляд. ‘И что делать?’


Карен слегка наклонила голову, но ничего не сказала. ‘Что на тебя нашло, в любом случае? Ты сегодня ведешь себя как настоящая заноза’.


Карен затянулась сигаретой и уставилась в землю.


Прошло много времени, прежде чем она сказала: ‘Этот лысый бам переезжает к моей маме’.


‘Что, тот парень, с которым она встречалась?’


‘Да, ее босс на работе’.


Джилли пожала плечами. ‘ И что?’


‘Итак, он думает, что просто войдет и возьмет верх над тем, на чем остановился мой отец. Что ж, ему нужно подумать еще об одном ’.


‘Могло быть и хуже, она могла бы выйти за него замуж’.


‘Она не может. Пройдет еще пять лет, прежде чем она сможет подать заявление о предполагаемой смерти. Как будто это и так чертовски неубедительно. Пустая лодка и предсмертная записка. По крайней мере, это означает, что она не будет менять свое имя и пытаться изменить мое тоже ’. Она щелчком отбросила сигарету на асфальт и смотрела, как от нее вылетают искры, когда она падает на землю. ‘Думаю, мне, наверное, пора съезжать’.


Джилли была застигнута врасплох. ‘Съехала? Куда бы ты пошла? Как бы ты жила?’


‘Я что-нибудь придумаю. Но я не останусь там, чтобы позволить ему командовать мной и шпионить за мной в душе’.


‘Это то, чем он занимается?’


‘Насколько я знаю, нет. По крайней мере, пока. Но он, вероятно, узнает’.


Она ухмыльнулась и встала. ‘Я ухожу отсюда’.


Она поехала на автобусе в город, затем доехала до аэропорта и обратно на трамвае. Аэропорт был каким-то символом побега. Но это была всего лишь мечта. Непрактичная фантазия.


Трамвай был забавным, и она все еще была новичком в нем. Поездки в обе стороны и обратно вели ее через западные пригороды, которые она не знала, а затем через центр города. Приоритет для трамвая и непревзойденный вид на сады и замок через панорамные окна. И независимо от того, насколько было оживленно, никто не заговорил бы с вами. Люди путешествовали в своих маленьких пузырях, слушая музыку или читая книги, или просто уставившись в пространство, как Карен.


Она сняла галстук, открыв верх блузки, чтобы немного показать свою татуировку, накрасила губы темно-фиолетовой помадой и восстановила кольца в губах. Она была полна решимости быть настолько вызывающе уродливой, насколько это возможно, пялясь на любого, у кого хватало безрассудства взглянуть на нее.


Но сегодня она не привлекала ничьего внимания. И, вопреки всему внешнему виду, она истекала кровью внутри, где папина маленькая девочка пряталась от мира, поддаваясь чувству вины и горя.


Для нее все еще оставалось загадкой, почему она доставляла ему столько хлопот. Движимая каким-то внутренним дьяволом, который заставлял ее говорить и делать то, чего она на самом деле не имела в виду. Просто быть трудной или упрямой, причинять боль со злым умыслом заранее. Она чувствовала себя почти одержимой, доведенной до жестокости, и всегда после этого испытывала сожаление, в котором никогда не могла признаться.


Ее мать души не чаяла в ней, когда она была маленькой, единственным ребенком, единственной дочерью. Но она всегда искала одобрения своего отца, с которым хотела проводить время. И в те ранние годы у него было бесконечное терпение и безграничное время, или так казалось. Он часами играл с ней в игры — "спрячь конфетку", "змеи и лестницы", "шашечки" — и читал ей каждый вечер. Глупые, детские сказки, но они пробудили в ней аппетит к чтению. Только сейчас она поняла, насколько отчаянно скучным все это, должно быть, было для него. Но он никогда не скупился на свое время. Он научил ее плавать во время отпуска во Франции, кататься на велосипеде в саду за домом, бежал рядом с ней, держась за седло. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричала она, не подозревая, что он давным-давно отпустил.


Она посмотрела из окна трамвая на крыши вокзала Уэверли и, переключив фокус, увидела свое отражение в окне. При воспоминании об этом на ее лице появилась невольная улыбка. И слезы внезапно навернулись ей на глаза.


С двенадцати или тринадцати лет она необъяснимо злилась на него. Не совсем по ее вине, потому что работа отнимала у него все больше и больше времени, оставляя все меньше и меньше его для нее. И она безжалостно наказывала его за это своими капризами, угрюмыми взглядами и внезапными вспышками гнева. Даже когда он старался изо всех сил, чтобы уделить ей время, покататься на яхте или прогуляться по Пентлендским холмам, она находила предлоги, чтобы не ехать. Причиняла себе боль, просто чтобы причинить ему боль.


И потом, в самый последний раз, когда она видела его. Он собирался прийти и посмотреть, как она участвует в школьных дебатах. Предложение состояло в том, что ГМО - это будущее продуктов питания и единственный способ накормить мир. Она знала, что это была одна из любимых лошадок ее отца. Он всегда был непримиримым противником идеи генетически модифицированных культур, и поэтому она затронула эту тему и была основным оратором против этого предложения. Он отказался в последний момент. Проблема на работе, и ему пришлось с этим разбираться. Он сказал, что отвезет ее в школу, но не мог остаться.


То, что он даже не собирался слушать, как она говорит, после всех усилий, которые она приложила, чтобы доставить ему удовольствие, казалось последней, непростительной каплей. Она взорвалась на него, обвинив в безнадежном эгоизме, в том, что он не заботится ни о ком и ни о чем в мире, кроме самого себя. И меньше всего о ней. Как обычно, он оставался спокойным и терпеливым и пытался объяснить. Но это только еще больше взбесило ее, и она закричала ему в лицо: ‘Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!’ И выбежала из комнаты в слезах.


Она больше никогда его не видела. В те выходные они нашли его лодку в заливе Ферт-оф-Форт. Пустую. Все спасательные жилеты все еще на борту. И затем записка, которую ее мать обнаружила той ночью, оставленная на подушке, под одеялом, так что она не видела ее, пока не легла спать.


Долгое время Карен была полностью подавлена чувством вины. Это была ее вина. Каким-то образом он был вынужден покончить с собой из-за нее. То, как она себя вела, то, что она сказала. И она всем сердцем желала, чтобы она могла просто вернуться и все исправить. Сказать ему, что она никогда не имела в виду ничего из того, что сказала, что она действительно любила его. Но не было никакого способа сделать это, никакого способа отменить то, что она сказала. И, в конце концов, ее единственным способом справиться с этим было вырастить твердую внешнюю оболочку, которая никогда не позволила бы чему-либо снова причинить ей боль.


Она заметила женщину средних лет, сидящую напротив и пристально смотрящую на нее, и снова поймала свое отражение в окне, на ее лице, испачканном черной тушью и блестящем от слез.


Была середина дня, когда она вернулась в дом. Ее матери не будет дома еще почти три часа, она, без сомнения, вернется с Дереком, поскольку, похоже, он уже переехал.


Карен ни за что в жизни не смогла бы понять, что такого привлекательного находила в нем ее мать. Его голова была совершенно лысой на макушке, гладкой и неестественно блестящей. Но у него были темные волосы кольцом по бокам и сзади, немного седеющие у ушей. И он носил их слишком длинными, как будто это могло восполнить их отсутствие в других местах. Возможно, все было бы не так плохо, если бы он просто побрился наголо. В наши дни мужчины так поступают, когда лысеют. И это выглядело намного лучше.


Она предположила, что он был довольно хорошо сложен, но старомоден в своих темных костюмах, которые он обычно носил, — агенты по недвижимости, казалось, всегда были на связи, — или в аккуратно отглаженных спортивных штанах и толстовке, которые он надевал на пробежку по выходным. Он был неизменно мил с Карен, улыбчив и подобострастен, очевидно, полагая, что это может расположить его к ней. Она ненавидела его.


Она бросила сумку в своей спальне и переоделась в футболку и черные джинсы, затем прошла в спальню своей матери. В течение нескольких месяцев после смерти отца она часто заходила сюда. Одежда ее отца осталась висеть в шкафу, и она пахла им. Его запах. Она зарывалась лицом в один из его пиджаков и просто вдыхала его запах. И это душило ее каждый раз. Потому что каким-то образом казалось, что он все еще был там. Как он мог уйти, когда она чувствовала его запах? Тот успокаивающий, знакомый запах, с которым она выросла. Был ли это лосьон после бритья, или какой-нибудь другой аромат, или просто натуральные масла, которые выделяет тело, это был запах, который всегда возвращал ее в детство, вызывал в воображении те счастливые дни, когда она любила его безоговорочно.


Его одежды давно не было. Ее мать сняла их все однажды, когда она была в школе, и отнесла в благотворительный магазин. Карен была в отчаянии, когда, вернувшись домой, обнаружила, что его половина гардероба пуста. Эти костюмы, пиджаки и брюки на вешалках, сложенные стопками джемперы и футболки, ящик, полный носков, были ее последней связью с ним. Каким-то образом в глубине души она, возможно, даже верила, что однажды он вернется, чтобы снова надеть их все. Но даже это было отнято у нее с их удалением.


Теперь, когда она открыла шкаф, там висела одежда Дерека, словно он был незваным гостем в их жизнях. И все, что она почувствовала, был сильный, острый запах лосьона после бритья, который он слишком обильно наносил на свое блестящее, выбритое лицо.


Она захлопнула дверь и прошла в гардеробную рядом со спальней. Маленькая берлога ее матери. Карен знала, что ее мать хранила здесь старый фотоальбом в одном из ящиков комода. Действительно, анахронизм в наш цифровой век. Цветные отпечатки с негатива пленки. Ее дед по отцовской линии был фотографом-портретистом и свадебным фотографом, и ее отец унаследовал все его фотоаппараты и продолжал пользоваться ими почти до своей смерти, хотя обрабатывать пленку становилось все труднее и труднее. Лишь очень поздно он поддался цифровым технологиям, соблазнившись подарком в виде Sony Cybershot от матери Карен, которой надоело, что ее просят делать фотографии, которые она не может сразу увидеть и опубликовать в Facebook, как все остальные.


Съемка на пленку привела к тому, что было сделано меньше фотографий, что сделало их более ценными, и было приятно иметь альбом, чтобы сидеть и листать его. Фотографии, к которым можно прикоснуться, почти как к самим людям, прямая связь с более счастливым прошлым.


Карен села на пол, прислонившись спиной к старому креслу, подтянула ноги и открыла альбом на коленях. Она улыбнулась пошатывающейся двухлетней девочке с поднятыми ручками, которую держал за руки ее папа, поощряя ее ходить самостоятельно. Фотография, сделанная кем-то из них троих, с Карен посередине. Тогда ей было около пяти, и ее мать и отец уже казались устаревшими. В то время его волосы были длиннее и падали темными локонами на лоб. А ее мать была стройной, до того как набрала вес, с волосами, собранными сзади в конский хвост, открывающий маленькое симпатичное личико.


Была сделана фотография Карен и ее отца, когда ей было около одиннадцати. Тогда она была довольно высокой, после периода быстрого роста, который сделал ее неуклюжей и длинноногой. Она застенчиво улыбалась в камеру. Ее отец обнимал ее за плечи и с обожанием улыбался ей сверху вниз.


Она почувствовала, как снова навертываются слезы, и прикусила губу, чтобы они не пролились. Яростно моргая, она закрыла альбом и сунула его обратно в ящик. Все последние фотографии были цифровыми и, как она знала, хранились в файлах на ноутбуке ее матери.


Ноутбук стоял открытым на маленьком комоде, где ее мать проводила время, публикуя и комментируя видео и фотографии, размещенные ее скучными друзьями на Facebook. Бесконечная череда бессмысленных викторин, о детях и садах, смайликах и слащавых афоризмах. Расскажите, стоят ли животные того, чтобы за них бороться.


Карен села перед ним и постучала по трекпаду, чтобы вывести его из спящего режима. Рабочий стол представлял собой беспорядочное нагромождение значков и папок, файлов и фотографий, файлов в формате jpeg и PDF. Она щелкнула по значку "Фотографии" на док-станции, и программа, в которой хранились все фотографии ее матери, открылась, заполнив весь экран. На боковой панели перечислены события с фотографиями за несколько лет. Карен наугад просмотрела их, но не смогла найти ни одного снимка своего отца и подумала, не выбросила ли их ее мать. Самые последние были с ней и Дереком. Барбекю в саду за домом, пикник в Пентлендсе. Пьяные лица на вечеринке, пялящиеся на селфи, сделанное на смартфон ее матери.


Карен раздраженно вздохнула и выключила программу. Она собиралась снова перевести компьютер в спящий режим, когда ее внимание привлекла папка среди всех предметов на рабочем столе. На нем была простая надпись " Дерек" . Она не решалась открыть его. Это было бы похоже на шпионаж, и она знала, как разозлилась бы, если бы подумала, что ее мать копается в файлах на ее ноутбуке. Но любопытство пересилило сдержанность, и она дважды щелкнула. Папка открылась в отдельном окне, чтобы показать длинный список файлов, отслеживающих переписку по электронной почте между Дереком и ее матерью почти пятилетней давности.


Карен не совсем понимала, почему она была разочарована. Десятки писем с работы, которые неизбежно окажутся скучными. Дома на продажу. Расписания. Объявления. Встречи с клиентами. Вложения фотографий. Она подтолкнула стрелку курсора к красной Закрытой точке, затем, повинуясь внезапному импульсу, дважды щелкнула, чтобы открыть файл наугад. Оно было датировано немногим менее трех лет назад, и, когда Карен прочитала его с растущим недоверием, у нее похолодела кровь.


Она чувствовала себя так, словно у нее была лихорадка. Ее лицо было горячим и красным, а горло горело. Она могла слышать, как Дерек отступает от конфликта в холле и на цыпочках спускается вниз. Ее мать покраснела и защищалась.


‘Вы не имели права рыться в моей личной переписке!’


‘Нет, я этого не делал. Но я сделал. И даже не в этом дело. Ты и этот лысый ублюдок изменяли моему отцу задолго до того, как он умер’.


"Мы не жульничали!’


‘Ладно, тогда трахайся за его спиной’.


‘Прекрати это!’


‘Нет’. Карен вспыхнула от обиды и праведного негодования. ‘Что ты сделала, убрала его, чтобы вы могли быть вместе?’


Раздражение вырвалось сквозь зубы ее матери. Но она сдержала свой голос. ‘Не будь смешной’.


‘Что в этом смешного? Я все равно никогда не верил, что он покончил с собой. Зачем ему это?’


‘Послушай...’ Ее мать изо всех сил старалась сохранять спокойствие. ‘Да, у нас с Дереком был роман’.


‘ Ты имеешь в виду, трахаться. Наверное, над столом в том заднем офисе агентства недвижимости.’


На мгновение ее мать не знала, что сказать, и покраснела до корней волос. И Карен поняла, что именно этим они и занимались. Но ее мать быстро пришла в себя, заговорив спокойным, размеренным тоном. ‘Мой брак с твоим отцом давно распался во всем, кроме названия. Работа всегда была его любовницей, той, к которой он бежал, когда ему нужно было сбежать от меня. ’ Она многозначительно посмотрела на Карен. ‘ От нас. А потом это стало больше, чем любовницей, больше, чем бегством. Как будто он был женат на этой чертовой работе. Она завладела его жизнью. Его никогда здесь не было. Ну, ты это знаешь . Она сделала паузу, учащенно дыша, и Карен не могла придумать, что сказать, чтобы заполнить тишину. ‘Итак, да, Дерек и я стали любовниками. Но обмана не было. Я рассказала твоему отцу. Я не святая, но и не грешница. Я попросила его о разводе. Однажды, когда ты перестанешь быть ребенком и повзрослеешь, возможно, ты поймешь, каково это, когда партнер пренебрегает тобой.’


Уязвленная детской насмешкой, Карен выстрелила в ответ. ‘Что, ты имеешь в виду то, что я чувствую прямо сейчас?’ Который не промахнулся, и она настояла на своем. ‘Что, если это твое дело - просить у него развода, из-за которого он покончил с собой?’


Ее мать стояла, уперев руки в бедра, подняв глаза к небесам. ‘Минуту назад вы обвиняли нас в его убийстве’.


‘Ну, может быть, ты и сделал". Теперь ее глаза тоже горели. "Папа никогда бы не упал за борт. И даже если бы он это сделал, на нем был бы спасательный жилет. Так как же получилось, что он все еще был в лодке?’


‘Потому что он покончил с собой, глупая девчонка! Ты забыла, что он оставил записку?’


‘О, да. Знаменитая записка. Та, которую ты всегда отказывался показывать мне. Откуда я вообще знаю, что она существует?’


Мать Карен сердито ткнула в нее пальцем. ‘Не смей, блядь, двигаться’. И Карен была потрясена, услышав, как она ругается. Она вихрем понеслась прочь по коридору, и Карен слышала, как она хлопает в своей берлоге, задвигая ящики и дверцы. Когда она вернулась, у нее было учащенное дыхание, и она сунула дочери сложенный лист бумаги. ‘Это не оригинал. Он все еще у полиции. Но это копия, которую они сделали для меня.’


Карен стояла и смотрела на нее, ее сердце колотилось где-то в горле, и она даже не хотела к ней прикасаться.


‘Давай, возьми это. Ты уже большая девочка. По крайней мере, ты продолжаешь мне это говорить. Пора посмотреть правде в глаза. После шестнадцати лет брака это все, о чем он мог подумать, чтобы уйти. Ничего обо мне. Ни слова извинения. Или сожаления. Ничего. Она снова сунула его Карен. ‘Давай, возьми это. Это всегда касалось только тебя’.


Карен дрожала, когда взяла сложенный листок из протянутой руки матери. Она очень медленно развернула его и увидела знакомые каракули своего отца. Почему-то она ожидала, что там будет что-то еще. Но все, что там говорилось, было: Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смогу быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .


Глава десятая


Рваные облака грубо нарисованы по небу, как эскиз при подготовке к картине. Они грубо отражаются в тихих осенних водах залива Ферт-оф-Форт на западе. К востоку, за подвесными тросами автомобильного моста, тройные горбы железнодорожного моста выкрашены в ржаво-красный цвет. Краска, которая теперь держится гораздо дольше, лишает людей работы.


Я вижу паруса случайных яхт, направляющихся к Северному морю, и где-то за низменным пятном южного берега город Эдинбург, уютно устроившийся под креслом Артура.


Я устал. Это была долгая поездка с острова Скай после ранней паромной переправы из Тарберта. С остановками я провел в дороге почти восемь часов.


Движение уже приближается к часу пик, и я рад, что направляюсь в Эдинбург, а не из него. Пока я не въезжаю в сам город, и все это со скрежетом останавливается. На Хеймаркете я чувствую запах солодовых бочек пивоварен. Их всепроникающий запах, как от несвежего пива в пабе в полночь, витает в воздухе и наполняет чувства странно ускользающими воспоминаниями, которые остаются невыносимо недоступными. Как ни странно, улицы города мне знакомы. Мне не нужны карты или GPS, чтобы добраться до отеля King James в верхней части Лейт-Уок, где Салли забронировала мне номер на две ночи, используя свою кредитную карту. Но я заплачу наличными.


Теперь я рад, что догадался зарезервировать парковочное место на крошечной автостоянке под отелем. Двигаясь по городу, я подвергался бы гораздо большему риску быть остановленным полицией, чем на открытой дороге. Хотя это не уменьшило мою паранойю в какой-либо значительной степени по дороге вниз.


Девушка за стойкой регистрации высокая и гибкая. И трудная. ‘Извините, сэр, ’ говорит она, ‘ мне нужна ваша кредитная карточка’.


"У меня его нет’.


‘Номер был забронирован с помощью карты’.


‘Карточка друга. Я не уполномочен ею пользоваться. Я заплачу наличными’.


Она бросает взгляд на экран своего компьютера. ‘Ну, леди разрешила использовать его для оплаты номера. Мы добавим к этому любые другие расходы’.


‘Нет’. Я разочарованно качаю головой. ‘Я хочу заплатить наличными’.


‘Извините, нам нужна кредитная карта для покрытия любых дополнительных расходов, которые у вас могут возникнуть. Питание, обслуживание номеров, бар ...’


‘Я дам тебе задаток. Наличными’.


Она вздыхает, как будто это со мной все сложно. И я удивляюсь, как это может быть так сложно заплатить за что-то настоящими деньгами. ‘Я позову менеджера’. Моя очередь вздыхать.


Менеджер, который выглядит не старше пятнадцати лет, настаивает на списании платы за номер и парковку с кредитной карты, поскольку эти суммы были предварительно авторизованы владельцем карты, и в конце концов принимает залог наличными в размере 1000 & # 163; евро для покрытия дополнительной платы за номер, хотя он отказывается разрешить мне оплачивать питание или напитки в номер. Мне придется возместить расходы Салли, когда я вернусь.


Когда я оставляю свою сумку в своей комнате, меня так и подмывает запрыгнуть в такси и отправиться прямиком по адресу, указанному на обратной стороне свидетельства о рождении. Но уже слишком поздно, и я устал, и даже если я плохо сплю, я знаю, что было бы лучше начать все с чистого листа утром.


Итак, я выпиваю пару порций виски в коктейль-баре, стараясь не думать о том, зачем я здесь, и ем салат в ресторане, прежде чем удалиться в свою комнату, чтобы поваляться на кровати и посмотреть телевизор, пока, наконец, где-то перед рассветом не проваливаюсь в сон.


Таксист смотрит на меня так, как будто я сумасшедший. Это черное наемное такси, и я уже проскользнула на заднее сиденье и пристегнула ремень безопасности, когда говорю ему, что хочу оставить его у себя на день. Он качает головой. ‘Я этим не занимаюсь. Не стоило бы тратить на это время’.


‘Ну, что могло бы оправдать ваше время?’ Странно, что наличие всех этих денег делает меня безрассудным.


Он смеется. ‘Забудь об этом, приятель, я тебе не по карману. Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь’.


Я достаю бумажник и отсчитываю пачку банкнот, которые проталкиваю через щель под стеклянным разделителем. ‘ Пятьсот фунтов. И, возможно, это даже не на весь день.


Водитель смотрит на банкноты, и я вижу, как он задумчиво проводит языком по губам. Он берет сверток без комментариев. ‘Куда мы едем?’


‘ Хейнберн-парк. Это к северу от...


Он обрывает меня. ‘ Я знаю, где это. ’ И он отъезжает от входа в отель, вливаясь в утренний поток машин.


Пасмурное утро скрывает красоту этого города из серого камня. Он кажется плоским и безжизненным. Единственный цвет - на тротуарах, где подняты разноцветные зонтики для защиты от мелкого дождя, падающего подобно туману. Зелень садов на Принсес-стрит выглядит уставшей в конце сезона, и мрачная пелена нависает над столицей, как будто в ожидании зимы, которая не за горами.


Я смотрю, как город скользит мимо залитого дождем окна, когда мы направляемся на юг по мостам на Николсон-стрит, и я полагаю, что это мой город. Место, где я живу. Все это кажется мне достаточно знакомым, но я понятия не имею, вырос ли я здесь или вернулся сюда позже. В чем заключается моя работа, мое призвание, моя профессия? Я сказал Салли и Джону, что я академик. Если это правда, то в чем заключается мой предмет, моя область знаний? Являюсь ли я учителем, лектором, исследователем? Я закрываю глаза и перестаю пытаться вспомнить. Если что-то из этого вернется ко мне, мне нужно позволить этому случиться естественным образом. Попытки форсировать это только вызывают у меня головную боль.


Я начинаю теряться, когда мы поворачиваем на запад в Ньюингтоне. Улицы стали незнакомыми. Покрытые листвой пригородные улицы фешенебельного Морнингсайда, где величественные особняки незаметно прячутся в зрелых садах за деревьями и изгородями, которые стали непроницаемыми из-за того, что листья начинают опадать ближе к осени.


Дорога туда занимает чуть меньше получаса, проезжая, наконец, через деловой пригород Оксгангс, прежде чем свернуть в лабиринт отдельно стоящих вилл и бунгало, который называется Хейнберн-парк, откуда открывается вид за объездную дорогу на зеленую возвышенность Пентленд-Хиллз. Сегодня они почти потерялись в тумане.


Я следил за номерами и заметил дом справа от нас, когда мы проезжали мимо него. ‘Какой номер, приятель?’ - спрашивает водитель.


‘Вот она’, - говорю я ему. ‘Доезжай до конца дороги и поверни, затем остановись примерно через три дома’. Я вижу, как его глаза метаются в мою сторону в зеркале, но он делает, как я прошу.


Когда мы съезжаем на обочину и он глушит мотор, он говорит: ‘Что теперь?’


‘Мы ждем’.


Я чувствую беспокойство водителя, но игнорирую его и сижу, глядя в окно на мой дом. Это современная отдельная вилла с собственной подъездной дорожкой и чем-то вроде гаража на две машины. Высокие деревянные ворота ведут в сад за домом, и я вижу деревья за ними.


Белый Nissan X-Trail припаркован на подъездной дорожке рядом с короткой лестницей, ведущей на переднее крыльцо. На окнах гостиной сетчатые занавески, поэтому заглянуть внутрь невозможно. Все, что я хочу сделать, это подойти и постучать в парадную дверь, но что-то заставляет меня колебаться. Возможно, мне нужен какой-то намек на знакомство, какое-то воспоминание, каким бы далеким оно ни было, как подтверждение того, что я действительно здесь живу. Что я действительно Нил Маклин.


Водитель открыл окно, курит и читает "Scottish Sun". Окна сзади начинают запотевать, и я опускаю одно со стороны тротуара, чтобы лучше видеть дом. По-прежнему ничего не вспоминается. Такое ощущение, что я никогда нигде не был. И все же, зачем еще мне иметь выписку о рождении Нила Дэвида Маклина с этим адресом, написанным на обратной стороне?


Пока я смотрю, открывается входная дверь, и я напрягаюсь, когда выходит женщина. Я напрягаюсь, чтобы посмотреть на нее сквозь мелкую морось, когда она спускается по ступенькам и забирается в "Ниссан". Я почти разочарован ее заурядностью. Русые волосы с прядями, не слишком высокая. Женщина средних лет. Возможно, около сорока, склоняется к полноте. На ней джинсы и свитер под легким летним плащом с распахнутыми клапанами и сандалии на высоком каблуке. С ее левого плеча свисает черная сумка на коротком ремешке. Она бросает его в машину впереди себя, когда садится, затем начинает пятиться на улицу.


Я стучу в окно водителя. ‘Нам нужно следовать за ней’.


Он поднимает глаза, рассматривая X-Trail, затем снова переводит взгляд на меня. ‘Надеюсь, это кошерно, приятель, и ты не какой-нибудь чертов извращенец. Потому что я не хочу участвовать в преследовании женщины, которая тебе приглянулась.’


‘Она моя жена", - решительно говорю я ему, и неприятная улыбка расползается по его лицу.


‘О, я понимаю. Она была плохой девочкой, не так ли?’


‘Просто следуйте за машиной, пожалуйста’.


Его губы скривились от раздражения, и на мгновение мне кажется, что он собирается сказать мне, чтобы я вылезал из его такси. Но если это и было так, он передумывает и поворачивается, чтобы завести мотор и уехать в погоню за белым Nissan. Ясно, что я ему не нравлюсь или этот найм, но он взял деньги, и я счастлив, что, по крайней мере, он не пытается вовлечь меня в бессмысленную светскую беседу.


Она подъезжает к большому торговому центру на Кэмерон-Толл и садится в тележку для покупок в "Сейнсбери". Мы паркуемся в двух рядах позади нее на парковке и ждем.


На заднем сиденье кабины жарко и душно, и я частично опускаю стекло и откидываю голову назад, закрывая глаза. Я не уверен, воспоминание это или сон, или, возможно, смесь того и другого, но я вижу женщину в синем, которая кажется мне очень знакомой. Если я глубоко вдохну, я почувствую ее аромат, и это переносит меня назад во времени, в детство. Пачули. Я знаю, без слов, что она моя мать. На пальцах у нее много колец, длинные темные волосы удерживаются на месте заплетенными в косу прядями спереди, завязанными сзади. На ней расклешенные джинсы поверх коричневых кожаных ботинок, и она носит свободный топ с завязками. Ребенок ее возраста, попавший в искривление времени из эпохи ее юности, когда мир все еще был полон надежд. Она склоняется надо мной, целует меня в лоб, улыбается. А прямо за ней мужчина произносит ее имя. Но почему-то я не совсем понимаю, что именно.


‘Что ты хочешь, чтобы я теперь сделал?’


Я вздрагиваю от голоса водителя, раздраженная тем, что прерывание помешало мне услышать имя моей матери. Это было так близко, так мучительно, просто вне досягаемости. Я моргаю и вижу женщину, за которой мы следили, загружающую пакеты с покупками на заднее сиденье своего "Ниссана". ‘Просто держись у нее на хвосте’.


Мы следуем за ней по лабиринту улиц, пока, наконец, она не заезжает на парковку перед рядом одноэтажных пригородных магазинов. Мой водитель притормаживает на противоположной стороне улицы, и дизельный двигатель такси шумно работает на холостых оборотах, когда женщина заходит в парикмахерскую под названием Coif'n'Cut . Через окно мы видим, как ее приветствует человек, похожий на владельца. По поцелую в каждую щеку, смех, а затем раздают пальто и сумку, прежде чем ее уводят прочь, за пределы нашего поля зрения.


‘Зная женщин, она могла бы пробыть там какое-то время’, - говорит водитель. ‘И я не могу сидеть здесь припаркованным’.


В итоге мы паркуемся на пятнадцатиминутной стоянке в сотне ярдов вверх по дороге, и я вхожу в такси и выхожу из него, питая его в течение следующих полутора часов. Мое разочарование растет с каждой минутой, и я чувствую, как нетерпение моего водителя не отстает от него.


Когда, в конце концов, она выходит из парикмахерской, я не вижу никакой разницы в ее прическе.


‘Хах", - ворчит водитель, глядя в зеркало. ‘Либо она выскользнула через заднее сиденье, чтобы назначить какое-то тайное свидание, либо ей заплатили чертову кучу денег за все это’.


Ее следующая остановка - в Costa Coffee, но, к счастью, через несколько минут она выходит снова, потягивает большую чашку навынос и садится обратно в свой Nissan. Затем мы следуем за ней до дома и паркуемся дальше по улице, чтобы посмотреть, как она заносит покупки в дом и закрывает дверь.


С меня уже хватит. Пришло время противостоять ей. Я собираюсь выйти из такси, когда вижу группу школьниц, приближающихся со стороны Оксгангс-роуд. Их трое. И какой-то инстинкт заставляет меня остановиться и посмотреть. Они в школьной форме. Подростки пятого или шестого курса, размахивая сумками и не торопясь, пробираются к нам, оживленно беседуя под двумя зонтиками. На подъезде к моему дому они ненадолго останавливаются, затем одна из них отделяется от остальных и бежит по дорожке, чтобы открыть входную дверь своим ключом. Она слишком далеко, чтобы хорошо видеть из-за дождя, и ее заслоняет зонтик. Я бы сказал, ей шестнадцать или семнадцать лет. Довольно высокая девушка, но разглядеть ее черты невозможно.


‘Твой ребенок?’ - спрашивает водитель.


Я киваю. ‘Да’. И осознание того, что у меня есть дочь, вызывает у меня странное чувство. Я смотрю на время и вижу, что уже почти час. Она, должно быть, пришла домой из школы на ланч и, вероятно, уйдет снова примерно через полчаса. Я решаю подождать, чтобы получше рассмотреть ее.


‘Значит, мы снова ждем?’


‘Да’.


Водитель экстравагантно вздыхает, затем наклоняется влево, чтобы достать сумку, из которой достает фляжку и пакет с бутербродами. И я понимаю, насколько я сам голоден. Вчера я съел очень мало, а сегодня утром не завтракал. Поэтому я снова откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.


Почти сразу же я вижу себя бегущим рядом с детским велосипедом. Маленькая девочка сжимает ручки на руле побелевшими костяшками пальцев, покачиваясь, когда ее короткие ножки полностью вытягиваются, чтобы повернуть педали. ‘Не отпускай, папочка, не отпускай", - кричит она, и я понимаю, что вообще не держу велосипед. Я снова открываю глаза, яростно моргая. Карен. Я не знаю, откуда оно взялось, но это имя у меня на устах. Я произношу его вслух. ‘Карен’. И вижу, что водитель снова смотрит на меня в зеркало заднего вида.


‘Так зовут твоего ребенка?’


Я киваю.


‘Тогда быстро поешь. Это она уже закончила’.


И я понимаю, что водитель тоже доел свой упакованный ланч, и что я, должно быть, заснул. Я мгновенно просыпаюсь и, вглядываясь сквозь ветровое стекло, ставшее почти непрозрачным из-за мелких капель дождя, вижу, как моя дочь бежит по подъездной дорожке навстречу своим друзьям, они снова втроем делят два зонтика и жмутся друг к другу под ними.


‘ И что теперь? - спросил я.


‘Следуйте за ними’.


Водитель поворачивается и свирепо смотрит на меня через стекло. ‘Ни за что на свете я не поеду за группой девочек-подростков в своем такси’.


‘Ради Бога, это моя дочь’.


‘ У меня есть только твои слова. ’ Он делает паузу. ‘ И в любом случае, они бы нас увидели. Большое черное гребаное такси ползет за ними. ’Я не знаю, что сказать, и он оценивающе смотрит на меня. ‘Вот что я тебе скажу. Я отвезу тебя в школу раньше них. Должно быть, Фиррхилл Хай, в этом водосборном бассейне. И вы можете наблюдать, как она входит.’


Мы приезжаем туда на целых десять минут раньше них, и я предполагаю, что они, должно быть, ждали, чтобы сесть на автобус, идущий по Оксгангс-роуд. Ученики проходят через ворота группами по двое, по трое и по четверо. Дождь усилился, и никто не задерживается на улице или детской площадке. Когда я вижу их, они сразу узнаваемы. Три девушки, съежившиеся под двумя зонтиками, спешат вниз с главной дороги, и я снова разочарован, что не вижу ее лица.


Мы сидим весь день у дома в Хейнберн-парке, дождь барабанит по крыше кабины. Я чувствую, что водитель становится все более беспокойным. И единственная причина, по которой я могу сдержать свое нетерпение, заключается в том, что я решил подождать, пока моя дочь вернется из школы, когда я выйду из такси, чтобы поприветствовать ее на улице. Это более пассивно, чем идти по подъездной дорожке и стучать в парадную дверь, чтобы противостоять моей жене. И я задаюсь вопросом, являюсь ли я по натуре трусом, или увиливающим, или просто тем, кто инстинктивно уклоняется от возможности конфронтации. Знает ли она вообще, где я был последние полтора года и почему? В каком состоянии были наши отношения, когда я ушел? Мы все еще женаты? По мере того, как часы тикают, я начинаю все больше нервничать.


К тому времени, как я вижу трех девушек, спешащих по улице к нам, то, что начиналось как легкая морось, превратилось в проливной дождь. Дождь льет, как прутья лестницы, говорила моя мать. И у меня перехватывает дыхание. Еще одно воспоминание. Но она появляется, как одинокий всадник, из затуманенных глубин моего разума, и ускользает в незначительность.


Я переориентируюсь. Водосточные канавы переполнены, и я почти ничего не вижу из окон. На мне непромокаемая куртка, но у меня нет ни шляпы, ни зонтика. Как только я выйду из такси, я промокну насквозь. Они почти догнали нас, и я распахиваю дверцу и выхожу на тротуар, почти врезаясь в них. Одна из девушек издает тихий испуганный вскрик, и все три лица поворачиваются ко мне из-под зонтиков. Мимолетно я ловлю взгляд Карен и вижу лицо, полное безразличия, без следа узнавания.


Девушки спешат дальше, оставляя меня стоять под дождем, мои волосы мокрыми прядями упали на лоб, и меня наполняет ужасная, пустая боль, которая приходит с осознанием того, что девушка, которую я считал своей дочерью, не знала меня. Посмотрел мне прямо в глаза и снова отвернулся. Пренебрежительно. Какой-то глупый парень, который столкнулся с ними на тротуаре. Конечно, не ее отец.


Я смотрю, как они идут по дороге, один из них отделяется от остальных и подбегает к двери дома, за которым я наблюдал весь день, прежде чем исчезнуть внутри. Я открываю дверцу такси, снова брошенная на произвол судьбы в море полного замешательства, и вижу, как водитель наклоняется ко мне.


‘Эта девчонка не знала, что ты фейри Адам. Ты издеваешься, приятель. Ты можешь сам найти дорогу обратно в отель. Закрой гребаную дверь!’


В состоянии полушока я делаю, как он говорит, и слышу, как он заводит мотор и яростно набирает обороты. Я смотрю, как он отъезжает вверх по улице, оставляя меня стоять на обочине. Возможно, это только мое воображение, но мне кажется, что дождь усилился. Я чувствую, как он выбивает дробь у меня на голове, пропитывает джинсы, омывает ботинки. Я провожу рукой по голове, убирая волосы с глаз. Из-за дождя, стекающего по моему лицу, было бы трудно сказать, плачу я или нет. И если бы я заплакал, то это были бы слезы чистого разочарования. Возможно, вместе с возвращением страха. Ибо скала уверенности, на которой я строил свои надежды, оказалась песком самообмана. Если бы я был Нилом Маклином, жителем этого пригорода Эдинбурга, отцом Карен, то, несомненно, эта девушка узнала бы меня? Но если не ее отец, кем еще я мог быть? Сейчас я чувствую себя таким же сбитым с толку и дезориентированным, как в те первые минуты на пляже в Лускентайре, когда я открыл глаза и понял, что понятия не имею, кто я такой.


Странный, необъяснимый гнев охватывает меня. Зачем мне все эти газетные вырезки о Ниле Маклине? Его свидетельство о рождении с этим адресом, написанным на обороте. Это непостижимо. По крайней мере, каким-то образом я должен придать этому какой-то смысл.


Я поворачиваюсь и быстро иду под дождем, сворачивая на подъездную дорожку к дому, где припаркован белый "Ниссан". Дом Нила Маклина. Где живут жена и дочь Нила Маклина. У входной двери я быстро стучу три раза подряд, и мое нетерпение таково, что я едва выжидаю несколько секунд, прежде чем постучать снова. Затем я замечаю дверной звонок и нажимаю на него.


Когда дверь открывается, женщина со светлыми прядями в волосах выглядит испуганной, и по ее глазам мне сразу становится ясно, что она меня не знает. Ее дочь маячит в полумраке холла позади нее с полотенцем в руках. Она тоже безучастно смотрит на меня.


‘Чем я могу вам помочь?’ - спрашивает женщина.


Я понятия не имею, что сказать, и выпаливаю: "Ты что, меня не узнаешь?’


‘Нет, не хочу. Чего ты хочешь?’


Звонит ее дочь: "Он стоял на улице, когда я вернулась’.


Мать говорит мне: "Я думаю, тебе лучше уйти’. Я не знаю, что заставляет меня говорить это, потому что теперь я знаю, что это неправда. И я чувствую себя утопающим, хватающимся за обломки, которые я просто утащу за собой на дно. ‘Вы должны знать меня. Я Нил Маклин. Мы женаты’.


Ее глаза широко открываются от страха, вся краска мгновенно отходит от ее лица, и она захлопывает передо мной дверь. С другой стороны я слышу, как она кричит: ‘Если вы немедленно не уйдете, я вызову полицию!’


В отеле есть бар под названием The Boston Bean Company. Понятия не имею почему, и мне кажется, что это абсурдное название для бара. Но сегодня вечером она предлагает убежище и побег человеку без имени, без прошлого, без будущего. Я заново знакомлюсь со своим единственным другом, Каол Ила. Другом, который дарит тепло и спасение. И, в конечном счете, забвение. Друг, которому все равно, кто я, хороший или плохой, потерянный или найденный. Друг, который останется со мной до конца и, в конечном счете, ускорит мой уход.


Здесь было тихо, когда я впервые приехал, мои волосы все еще влажные, холод пробирает до костей. Но толпа уже прибыла. Молодые люди. Шумно. Пьют, разговаривают, смеются. И, прежде всего, уверены в том, кто они есть. Они делают из меня остров. Одинокий, тихий остров замешательства в их море уверенности. Я сижу на табурете у стойки, наблюдая, как приходят и уходят мои бокалы. Их бледно-янтарная вереница испаряется у меня на глазах. И есть один припев, который снова и снова звучит в моей голове, как ушной червь. Если я не Нил Маклин, то кто, во имя всего Святого, я такой?


Глава одиннадцатая


Меня соблазняет собачья шерсть. Не только потому, что я чувствую себя мертвецом этим серым сентябрьским эдинбургским утром, но и потому, что я хотел бы вновь обрести тот уровень забвения, которого достиг прошлой ночью. Реальный мир сегодня кажется еще более суровым и менее снисходительным.


Всего в нескольких минутах ходьбы от отеля находится начало Лейт-стрит и поворот на Принсес-стрит. Конная статуя Веллингтона установлена на постаменте у подножия лестницы, ведущей в здание Генеральной регистратуры, и смотрит на Северный мост.


По какой-то причине я знаком с историей этого здания. Построенная в восемнадцатом веке на средства, конфискованные у разгромленных якобитских поместий, она пустовала почти десять лет, став известной как самая великолепная голубятня в Европе. Оно также служило убежищем для воров и карманников, прежде чем возобновились работы над его интерьером, превратив его в то, чем оно является сегодня — одно из старейших архивных зданий, построенных по индивидуальному заказу и все еще находящихся в постоянном использовании в любой точке мира. Только в наши дни ее называют Центром Шотландцев.


На стойке регистрации в главном вестибюле я покупаю за пятнадцать фунтов пропуск на дневной досмотр, и меня провожают по великолепному круглому, увенчанному стеклом зданию Adam Dome, где на полках, повторяющих контуры помещения и величественно поднимающихся к золотому куполу высоко вверху, хранятся древние записи сасинов. Столы с компьютерами установлены через равные промежутки вдоль стен, но это не то место, где я буду проводить свои поиски.


Ассистент ведет меня через холл, мимо лестницы Рейда, которая ведет в историческую и юридическую поисковые комнаты на втором этаже, и в саму комнату Рейда, где компьютеры расположены перед синими стульями сомкнутыми рядами на столах, установленных по обе стороны комнаты. Мужчина и женщина сидят за столиком в центре, и женщина поднимает глаза и улыбается, когда я подхожу, и просит показать мой пропуск.


‘Вы раньше пользовались компьютером в поисковом центре?’ - спрашивает она.


Если и была, то я ничего об этом не помню и качаю головой. Она ведет меня к столу, и я сажусь перед компьютером, чувствуя себя ребенком в его первый день в школе. Она придвигает стул рядом со мной, чтобы загрузить компьютер и авторизовать меня.


‘Итак, что именно ты ищешь?’


‘Что-нибудь вообще о Ниле Дэвиде Маклине’. Я роюсь в своей наплечной сумке и достаю выписку из роддома.


‘Ах, вы, должно быть, подключились к ScotlandsPeople онлайн, чтобы получить это?’


‘Нет’. Я соображаю так быстро, как позволяет мое похмелье.


‘Это дал мне друг. Я обещал поискать его, пока буду здесь, в Эдинбурге’.


Она прикасается к выписке. ‘ И это твой друг? Нил Маклин?’


‘Нет. Это его родственник. Он просто хотел, чтобы я узнала о Ниле как можно больше’.


‘Ну, у вас есть его свидетельство о рождении, так что это хорошее начало. Он женат?’


‘Я думаю, что да’.


‘Тогда давай посмотрим’. Она перегибается через меня, чтобы постучать по клавиатуре. Полагаю, это то, чем я должен заниматься сам, но она, кажется, рада помочь, возможно, ей скучно сидеть бесконечные часы за своим столом в библиотечной тишине этой комнаты. ‘Да, вот и мы, это похоже на него. Женился на Луизе Элис Манро пятого февраля 1998 года. Женился молодым. Ему всего двадцать лет’.


Я прищуриваюсь на экран и вижу, что Луиза Элис Манро на два года старше Нила, что необычно. И она, должно быть, забеременела очень быстро после их свадьбы. Или, возможно, преждевременная беременность была причиной их вступления в брак в столь юном возрасте в первую очередь. ‘Есть ли какой-либо способ установить, были ли у них дети?’


‘Это может занять некоторое время’.


И я думаю, что в этом нет смысла. Я знаю, что у них есть дочь. ‘Тогда давай пропустим это’.


‘Ты хочешь вернуться тем же путем? Родители, бабушка с дедушкой’.


Я качаю головой. ‘Нет’.


И она хмурится. ‘ Я действительно не понимаю, ’ она бросает взгляд на мой пропуск, - мистер Смит. Что именно, по-вашему, вы можете здесь найти?’


Я в полной растерянности. Я действительно понятия не имею.


‘Я так понимаю, он все еще жив?’


- Кто? - спросил я.


‘Нил Дэвид Маклин’.


‘Да, я так думаю’.


‘Ну, если ты только так считаешь, может быть, нам сначала стоит это проверить’.


И когда она снова наклоняется ко мне, я чувствую запах ее духов — чего—то цветочно-сладкого - и тепло ее тела. Она запускает другой поиск и нажимает клавишу возврата, чтобы вызвать результат. Она выпрямляется на своем сиденье, одергивая куртку там, где она задралась на груди.


‘Что ж", - говорит она и бросает на меня странный взгляд. ‘Ваш друг мог бы проинструктировать вас немного лучше, мистер Смит. Нил Дэвид Маклин мертв уже более двух лет’.


И я смотрю на мигающий курсор на экране. Подтянутый мужчина, моряк, привыкший к жизни на свежем воздухе, Нил Маклин умер в возрасте под тридцать от сердечного приступа. Стоит ли удивляться, что его жена посмотрела на меня так, как будто увидела привидение?


Глава двенадцатая


На этот раз Карен ехала в аэропорт не на трамвае, а на такси. Которая пошла гораздо более прямым маршрутом, направляясь на запад по шоссе A8, мимо Корсторфайна и старого придорожного дома Мэйбери в стиле ар-деко на кольцевой развязке, недавно покрашенного, где сейчас находится казино Мэйбери. Но аэропорт не был ее пунктом назначения.


Она необъяснимо нервничала. Не потому, что она прогуляла школу или украла деньги у своей матери, чтобы заплатить за такси, а потому, что она отправлялась в путешествие открытий, чтобы противостоять демонам, которых она так усердно пыталась держать в узде последние два года.


Чувство вины было самым заметным из них. Ползучее, разрушительное чувство вины, которое разъедало, подобно множеству термитов, самые основы ее личности. Настолько, что она почувствовала себя обязанной изобрести новую себя, приукрасить старую, притвориться кем-то совершенно другим, подняв два пальца к небу, как будто ей было наплевать.


Последние слова ее отца развеяли весь этот самообман.


Скажи Карен, что я люблю ее, даже если я никогда не смог бы быть таким отцом, каким она хотела меня видеть .


Кем она хотела, чтобы он был? Она понятия не имела, и, оглядываясь назад, она поняла, что это она изменилась, а не он. Он был всем, каким она хотела его видеть, когда была моложе. Она обожала его, сделала бы для него все. Она знала, что он сделал бы для нее все, что угодно.


Как, должно быть, ему было больно и разочаровано, когда обожавшая его дочь превратилась в угрюмого, обиженного подростка, которым она стала?


Конечно, тогда она понятия не имела об отчуждении, существовавшем между ее родителями. Она была слишком поглощена собой для этого. Но опять же, оглядываясь назад, она могла видеть все признаки. Вспоминая споры шепотом в спальне, молчание за обеденным столом. Как все чаще он задерживался на работе и поздно возвращался домой. И хотя ее мать утверждала прошлой ночью, что он использовал свою работу как средство сбежать от нее, Карен теперь задавалась вопросом. Возможно, именно разочарование в дочери удерживало его вдали от дома, и именно это вбило клин между ним и мамой Карен.


Еще больше чувства вины.


Скажи Карен, что я люблю ее.


Написанные слова прошли сквозь нее, как нож. Холодные, твердые, с острыми краями. И они не встретили особого сопротивления. Сказанные матерью слова эхом отдавались в ее голове несколько часов спустя. Это всегда было только о тебе . Что она имела в виду? Ревновала ли она к отношениям между Карен и ее отцом? Или она винила Карен в том, что ее отец покончил с собой? Карен могла бы спросить, если бы не боялась ответа. Хотя с тех пор она не разговаривала со своей матерью. И, судя по тому, что она чувствовала сейчас, никогда больше не будет.


Несколько часов после того, как она прочитала записку, она плакала в своей комнате до физической боли. Затем последовало снятие всех слоев притворства, которые она окружила собой после смерти отца. В ванной она отрезала более длинные зеленые волосы на макушке, а затем покрасила их в черный цвет, как и остальные. Один за другим пирсинг и кольца для губ были удалены, оставив крошечные отверстия на бледной обнаженной коже. Она терла лицо, пока на нем не осталось ни малейшего следа косметики, затем стояла, уставившись на себя в зеркало, ища правду в голубых глазах. Задаваясь вопросом не о том, кем это она стала, а о том, кем она была. И что она сделала.


Сейчас, когда она сидела в такси, она могла видеть то же самое отражение, смотрящее на нее со стеклянного экрана. Она едва узнавала себя. Бледное, невзрачное лицо под копной коротко подстриженных черных волос с несколькими выбившимися локонами, зачесанными назад на макушке. Под глазами у нее были тени от недосыпа, а отечность все еще оставалась после всех этих слез. Она была одета, для нее, очень консервативно. Джинсы, белые теннисные туфли, простая белая футболка под темной курткой с длинными рукавами. Татуировки не было видно. С коротких ногтей, которые она всегда имела склонность грызть, сняли фиолетовый лак, и она посмотрела на свои руки и подумала, какие они маленькие и уродливые. Затем вспомнила, как татуировщик смеялся, говоря ей, что мужчинам нравятся женщины с маленькими руками, потому что так их мужественность кажется больше. Она сгорела от стыда при воспоминании о вещах, которые она совершила во имя восстания.


Ее такси проехало по подземному переходу на кольцевой развязке Гогар и, проехав полмили дальше, повернуло налево, к перекрестку поменьше, прежде чем снова повернуть налево и направиться на юг. Это была зеленая открытая местность, пересеченная горами Гогар и обрамленная рядами темных деревьев. Дорога взбиралась на возвышенность, и она увидела поле для гольфа Gogarburn справа от них, прежде чем изгиб асфальта широким кругом повел их вниз, к обширному комплексу из стали и черного стекла, заполнявшему ложбину. Она была построена на двух уровнях и находилась в окружении зрелых деревьев, которые почти скрывали ее от постороннего взгляда. Огромная автостоянка, заполненная почти до отказа, располагалась на ухоженных лужайках. Ее такси свернуло на поворотный круг в вестибюле, который вел к вращающимся стеклянным дверям у входа в главное здание, и Карен увидела длинный мраморный постамент, установленный в траве. На ней были выгравированы слова Институт научных исследований имени Геддеса . Именно здесь ее отец работал два года до своей смерти, и она ни разу не ступала туда ногой.


Крупный охранник в форме, стоявший у двери, отказался впустить ее. ‘Тебе нужен пропуск, любимая’. Но он не смотрел на нее так, как будто она была его ‘любовью’.


‘Я здесь, чтобы повидать своего крестного’.


Он скептически поднял бровь. ‘И кто бы это мог быть?’


‘Профессор Крис Коннор’.


Он колебался.


‘Мой отец тоже здесь работал’.


‘ Раньше? Где он сейчас?’


‘Он мертв’.


Это слегка вывело его из равновесия, и она увидела первую трещину в его неумолимом лоске. - Как тебя зовут? - спросил я.


‘Карен Флеминг’.


‘ А твой отец? - спросил я.


‘Том’.


Он ткнул в нее пальцем. ‘Подожди здесь’. И он проскользнул внутрь и пересек вестибюль к стойке регистрации. За ним, Карен могла видеть сквозь стекло, длинный атриум поднимался к скатной стеклянной крыше, которая проливала свет на то, что выглядело как торговая улица, которую вы могли бы найти в торговом центре. Здесь были кофейни, рестораны, пекарня, магазин одежды, супермаркет и даже книжный магазин. А вестибюль был запружен людьми, переходящими из магазина в магазин или поднимающимися на эскалаторах вверх и вниз к галерее, идущей по обе стороны первого этажа. Другие стояли группами, разговаривая и потягивая жидкий латте из стаканчиков Starbucks.


Охранник вернулся, чтобы помахать ей рукой через вращающуюся дверь и проводить к столу. Молодая женщина в наушниках с микрофоном улыбнулась ей. ‘Профессор Коннор спустится через минуту. Мне нужно будет оформить для вас пропуск. ’ Она протянула Карен бланк через стойку, чтобы та заполнила его своим именем, адресом, номером телефона, датой, временем и причиной визита. Когда это было сделано, она оторвала второй лист с копиями для подшивки и сложила верхний лист, чтобы он поместился в пластиковую подставку для посетителей, которую она дала Карен, чтобы та прикрепила ее к куртке. ‘Просто сядь вон там’.


Карен пересекла улицу и неловко уселась в одно из нескольких кожаных кресел, сгруппированных вокруг нескольких кофейных столиков, столешницы которых были покрыты пятнами и кольцами.


Голоса, переходящие в праздную болтовню и смех, эхом разносились по всему атриуму, и Карен задумалась, где же это люди здесь работают. И чем они занимались. Она всегда имела лишь смутное представление о том, чем зарабатывал на жизнь ее отец. Ученый-исследователь, нанятый университетом, - это все, что она когда-либо знала. Его областью была неврология, хотя она понятия не имела, что именно это было.


В центре вестибюля на мраморном постаменте был установлен черный бюст впечатляющего вида молодого человека с густой шевелюрой и окладистой бородой, установленный на высоте головы. Она увидела имя сэра Патрика Геддеса, а под ним даты его рождения и смерти. 1854-1932 .


‘Привет, К-Карен’. Его голос ворвался в ее задумчивость. Она подняла глаза и была так же шокирована внешностью своего крестного, как и он, казалось, ее. Он был, пожалуй, немного старше ее отца и всегда отличался склонностью к полноте. Но с тех пор, как она видела его в последний раз, он сбросил больше веса, чем было ему полезно, и выглядел изможденным и изможденным, его некогда пышная копна песочного цвета волос теперь поредела и зачесана назад, чтобы замаскировать прогрессирующее облысение.


Она встала и неловко поцеловала его в обе щеки. Его карие глаза, водянистые и налитые кровью, метались туда-сюда и, казалось, не хотели встречаться с ней взглядом напрямую. Он кивнул в сторону бюста Патрика Геддеса, чтобы отвлечь их обоих от беспокойства.


‘Удивительный парень", - сказал он. ‘Ботаник, социолог. И, вероятно, один из первых в мире защитников окружающей среды. Некоторое время преподавал зоологию прямо здесь, в Эдинбурге. Затем основал Бомбейский университет. ’ Он выдавил улыбку. ‘ Или Мумбайский, как они его сейчас называют. Планировал также Еврейский университет в Иерусалиме и основал Колледж Коссе в Монпелье во Франции. #232;ge des Écossais. Как будто этого было недостаточно, он был в значительной степени известен во всем мире как отец городского планирования. Неплохо для парня из Абердиншира. И все это достигнуто за семьдесят восемь коротких лет.’


Семьдесят восьмой показался Карен очень старым. ‘Значит, это было бы две жизни моего отца’.


Коннору снова стало неловко, и он огляделся по сторонам, как будто искал, кто мог наблюдать за ними. Хотя, насколько могла судить Карен, никто не обращал на них ни малейшего внимания. ‘Ч-что ты здесь делаешь, Карен?’


‘Я пришел повидать своего крестного’.


Коннор мгновенно принял виноватый вид, и Карен заметила, что он постоянно крутит обручальное кольцо вокруг безымянного пальца левой руки, явно не осознавая этого. ‘Прости, Карен. Я должен был оставаться на связи. Я... Я знаю, что твой отец хотел бы, чтобы я. Это просто... ’ Он поискал какое-нибудь оправдание. ‘Знаешь, дома было не так уж хорошо’. Но он ничего не объяснил. ‘Т- тебе действительно не следовало сюда приезжать. Было бы лучше, если бы ты позвонила’. Он взял ее за руку, сжав слишком сильно, и она была уверена, что от его пальцев останутся синяки. ‘Вам лучше подняться в офис’.


Когда они поднимались на эскалаторе на галерею первого этажа, Карен посмотрела вниз, на вестибюль. ‘Что это за место? Похоже на торговый центр’.


Коннор улыбнулся. ‘Мы исследовательский институт при университете’.


‘Что вы исследуете? Покупательские привычки сотрудников?’


Он покачал головой, и впервые его улыбка вышла совершенно естественной. ‘Ты говоришь как твой отец’. И по какой-то причине от этой мысли у нее на глазах выступили слезы. Она моргнула и отвела взгляд, чтобы избежать смущения. ‘Здесь работают пять тысяч сотрудников и студентов, Карен, и мы находимся далеко от города. Я думаю, Эрго вырвал листок из бухгалтерской книги Королевского банка Шотландии. Их штаб-квартира находится вон там, за холмом, и у них очень похожее расположение. Это место похоже на маленький городок. Люди делают все, но на самом деле живут здесь. Ходят по магазинам, едят, работают, общаются. Это сужает наше внимание и заставляет его концентрироваться на работе.’


Карен заметила, что его заикание, казалось, исчезло. ‘Что, следовательно?’


Теперь они дошли до галереи, и он повел ее вдоль нее, мимо офисов и конференц-залов со стеклянными стенами и открытыми дверями. ‘Это швейцарская агрохимическая компания. Вероятно, больше, чем Monsanto и Syngenta вместе взятые. Они получили название от сокращенной формы греческого слова ergostasio , означающего растение . Но, конечно, само Ergo также означает "следовательно ’ . Он повернулся, чтобы улыбнуться ей. ‘Я думаю, следовательно, я существую. Я думаю’. Когда она не ответила на улыбку, его улыбка исчезла. ‘В любом случае, Ergo - главный благотворитель института. Они финансируют девяносто процентов наших исследований’.


‘Которую они затем используют в коммерческих целях?’


Коннор бросил на нее взгляд, возможно, удивленный ее проницательностью. ‘Ну, да. Но это прекрасный ресурс как для университета, так и для профессоров и студентов’. Он обвел взглядом галерею, которая тянулась вдоль атриума. ‘Это все просто офисы и конференц-залы для персонала и администрации. Лабораторные помещения и лекционные залы расположены в отдаленных зданиях’.


В конце галереи они повернули направо в длинный коридор, затем налево в небольшой офис с двумя сдвинутыми вместе столами под окном, выходящим за деревья в сторону аэропорта. Карен могла видеть, как садятся и взлетают самолеты, но тройное остекление и искусственная изоляция окутывали их тишиной. Коннор осторожно закрыл за ними дверь и задернул жалюзи на стеклянной стене, чтобы отгородить их от коридора за ней. ‘Ч-что ты хочешь, Карен?’ Неуверенность вернулась в его голос с возвращением разговора к личным вопросам.


‘Я хочу знать о своем отце’.


Его волнение усилилось. ‘Н-ну, почему? Твоя мама могла бы рассказать тебе о нем гораздо больше, чем я’.


‘Я сейчас не разговариваю со своей мамой. И, в любом случае, я не уверен, что она действительно так много знала о нем. Ты знал его с тех пор, как вы вместе учились. Ты был его шафером. И мой крестный, ради всего святого.’


Он смотрел в пол, его руки неловко свисали по бокам. ‘ Прости. Я... У меня это довольно паршиво получалось. ’


‘Ну, может быть, теперь ты сможешь загладить свою вину’. Она увидела, как он вздрогнул, как будто она ударила его ножом. ‘Я хочу знать, каким он был. Действительно таким. Над чем он работал. ’ Она сделала паузу. ‘ Почему он покончил с собой.


Ее крестный отвернулся, чтобы переложить бумаги на своем столе. Она увидела, как он покачал головой. ‘Жаль, что ты не позвонила мне домой’.


‘Почему?’


Н-потому что здесь не место говорить о подобных вещах.’


Она разочарованно вздохнула. ‘Я нигде не смогла найти ни твоего номера, ни адреса. Я подумала, что это единственный способ связаться с тобой. Как будто, знаете, вы не очень-то облегчили задачу.’


‘Мне жаль’, - снова сказал он.’


Она, наконец, потеряла терпение. ‘Прекрати извиняться, Крис! Просто поговори со мной’. И она подумала, как странно называть его Крисом. Когда она была ребенком, он поощрял ее называть его ‘Ириска’, это было прозвище, данное ему ее отцом. Сейчас оно даже отдаленно не подходит.


Но если ‘Крис’ показалось ему неуместным, он этого не показал. Он перегнулся через стол и слегка дрожащими пальцами достал визитную карточку из прозрачного пластикового держателя. Он взял ручку и написал номер на обратной стороне, затем повернулся и протянул ей, по-прежнему избегая ее взгляда. ‘Позвони мне домой вечером. П-мы договоримся о времени и месте встречи.’


Глава тринадцатая


Детектив-сержант Джордж Ганн прочно устроился в бледно-голубом кресле, напоминающем самолет, по правому борту 42-футового самолета MV Lochlann, прокладывающего себе путь сквозь средне-серую зыбь этим сентябрьским днем середины сентября. Он надеялся, что, опираясь вытянутыми руками о сиденье впереди, отводя глаза от окна и уходящего за горизонт, он переживет поездку, не испытывая, как обычно, проклятия морской болезни. Но прошло всего пятнадцать минут, а он уже начал чувствовать себя мертвецом.


Мюррей сидел впереди, направляя лодку к темному профилю Семи Охотников, нанизанных на далекий горизонт, как множество бусин причудливой формы. Он совершал это путешествие бесчисленное количество раз, и Ганн позавидовал его легкости на воде. На ней он чувствовал себя как дома, так и на суше.


К его досаде, профессор Ангус Уилсон, казалось, действительно наслаждался происходящим. Ганн взглянул через каюту на патологоанатома и возмутился тому, что этот человек почти неизменно заставлял его чувствовать себя рядовым новичком. Кто знает, сколько вскрытий провел врач, сколько жертв убийств он препарировал. Сколько изуродованных тел он искалечил своим ножом, выясняя причину смерти, обнаруживая скрытые травмы. В то время как Ганн, прослуживший большую часть своей карьеры в полицейском участке на Черч-стрит в Сторновее, лишь изредка подвергался насильственной смерти во всей ее кровавой пестроте и отвратительном зловонии. И так и не смог к этому привыкнуть. Ему больше нравилось думать о себе как о студенте, изучающем человеческую природу, чем человеческую физиологию.


То, что профессор вообще был на острове, было чистой случайностью. Грязная, подозрительная смерть, которая, как и ожидал Ганн, оказалась самоубийством. Мужчина, который по какой-то необъяснимой причине бросился со скал в Нессе. Патологоанатом должен был успеть на вечерний рейс обратно в Эдинбург. И после звонка от Мюррея Ганн только что поймал его, когда он выписывался из своего отеля.


Ни один из двух офицеров в форме, которых они привезли с собой из Сторноуэя, казалось, не был огорчен неспособностью Ганна удержать содержимое своего желудка на месте, и они удивленно посмотрели на него, когда он внезапно выскочил из каюты, чтобы перегнуться через корму лодки и броситься в кильватерную волну.


На его лице совсем не было румянца, когда он отважился медленно вернуться на свое место. В последние годы он стал более склонен к полноте, и спасательный жилет, туго застегнутый на его шерстяном джемпере, означал, что ему приходилось втискиваться в него. Он провел рукой по темным волосам, которые густо росли из-под вдовьей косички на лбу, теперь седеющей на висках, и заметил, что профессор Уилсон смотрит на него через проход.


‘Я не удивлен, что вы чувствуете тошноту, детектив-сержант, учитывая едкость лосьона после бритья, которым вы, кажется, так щедро поливаете свое лоснящееся лицо. Я поражен, что тебе вообще нужно бриться. Я видел больше волос на заднице шлюхи.’


Ганн услышал сдавленный смех полицейских где-то позади себя.


‘Честно, чувак. Тебя тошнит в комнате для вскрытия, тошнит в машине, тошнит на корабле... Можно подумать, что к твоему возрасту ты мог бы справиться с капризами своего желудка.’


Ганн воздержался от комментариев, поскольку почувствовал, как поднимается вторая волна тошноты. Вместо этого он уставился на профессора, отвлекая свои мысли от желудка, сосредоточив свою ненависть на этом вульгарном, задиристом патологоанатоме, который, казалось, никогда не уставал дразнить его. Все в нем раздражало Ганна. От его самодовольной улыбки до спутанных рыжих усов, жестких, как проволока, и тонкого седеющего пуха, обрамляющего лысую блестящую голову, усыпанную крупными коричневыми веснушками. Худой, как хлыст, и высокий, с длинными костлявыми пальцами, он возвышался над Ганном, заставляя его чувствовать себя маленьким во всех смыслах.


‘Примерно в сорока минутах езды отсюда", - крикнул им в ответ Мюррей, и Ганн мысленно застонал.


Когда, наконец, они прибыли в Эйлин Мòр, в воздухе моросил дождь, а с юго-запада поднялся ветер. Пристань на восточной стороне была относительно защищена от набегающей зыби за счет L àmh a’Sgeire Mhor, и Мюррей поставил "Лохланн" на якорь в бухте и переместился на корму, чтобы спустить надувной тендер в поднимающуюся и опускающуюся темно-зеленую воду. Сосредоточенность Ганна на том, чтобы не упасть в море, когда он переходил от одного к другому, отвлекла его от тошноты. Когда все они были на борту, и Мюррей запустил подвесной мотор мощностью пятнадцать лошадиных сил, Ганн вцепился в борта так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.


Надувная лодка быстро скользнула по поверхности залива, посылая брызги им в лица, затем Мюррей сбросил скорость, чтобы повернуть лодку боком и мягко подтолкнуть ее к ступенькам. Один из констеблей выпрыгнул с веревкой, чтобы привязать ее к ржавой перекладине, вделанной в стену, и один за другим они перепрыгнули с лодки на пристань, приурочив каждый прыжок к самой высокой точке волны. Профессор Уилсон постарался, чтобы это выглядело легко, и Ганну показалось, что пожилой человек обладает проворством горного козла. В разительный контраст с самим Ганном, который чуть не упал, и был спасен от этого только твердой рукой профессора, который схватил его за руку. Ганн высвободил ее. ‘Я в порядке", - коротко сказал он.


Под аккомпанемент кричащих морских птиц, кружащих над головой, пятеро мужчин совершили долгий, продуваемый всеми ветрами подъем по ступенькам, вернулись к месту установки крана, затем по рельсам старого трамвая до перекрестка, откуда единственная бетонная дорожка вела к самому маяку.


К тому времени, как они поравнялись со старой разрушенной часовней, Ганну пришлось остановиться, наклонившись вперед и уперев ладони в бедра, просто чтобы перевести дыхание. Он почувствовал, как ветер треплет его одежду и наполняет рот, когда он вдыхал кислород.


Уилсон покачал головой. То, что осталось от его волос, стояло почти дыбом на ветру. ‘Разве в наши дни вам не требуется поддерживать определенный уровень физической подготовки в полиции, детектив-сержант?" Чувак, ты не годишься для того, чтобы загнать ленивца на дерево!’


Ганн выпрямился, пытаясь хоть немного вернуть себе достоинство, но был уверен, что его лицо станет багровым, и он избегал смотреть на униформистов, которые, как он знал, наслаждались бы этим ритуальным унижением их старшего офицера.


Перед отплытием из Уига на лодке Ганн побеседовал с туристами, которые нашли труп. И теперь он повернулся к Мюррею. ‘Вы не были с группой, которая обнаружила тело, когда они пошли осмотреть часовню?’


Мюррей торжественно покачал головой. ‘Нет, я обычно остаюсь с тендером. Только когда они пришли и сказали мне, что нашли, я пошел посмотреть сам. Я не собирался призывать вас, ребята, к какой-то погоне за несбыточным.’


‘Значит, на самом деле туда вошли только вы и еще один человек?’


‘Да, это верно. Первый парень попятился назад, прежде чем остальные смогли последовать за ним, и его вырвало прямо на траву.’ Мюррей кивнул в сторону обесцвеченного участка земли возле входа в часовню. Большая часть рвоты впиталась, но следы завтрака мужчины все еще были видны.


Ганн почувствовал, как у него скрутило живот. Он махнул полицейским в сторону старых каменных развалин. ‘Вам лучше заняться своими делами, ребята’.


И пока двое констеблей вбивали металлические колья, которые они привезли с собой на лодке, связывая их развевающейся криминальной лентой, чтобы оцепить территорию перед входом, Ганн и профессор натянули латексные перчатки и пластиковые бахилы, готовясь собственными глазами осмотреть тело.


Ганн знал, что ему это не понравится, и глубоко вздохнул. Он собрался с духом, бросив взгляд на океан, где солнечный свет играл в блестящих серебряных пятнах, пробивающихся сквозь разорванные облака, и задался вопросом, что, черт возьми, кто-то мог здесь делать, чтобы его вообще убили.


Он последовал за профессором Уилсоном под лентой к узкому входу в часовню. В полумраке чувствовался запах сырости и чего-то еще. Чего-то неприятного, немного похожего на тухлые яйца. Свет падал мазками через разбитую крышу, и мертвый мужчина лежал, скрюченный под неестественным углом, его голова была повернута набок в луже давно засохшей крови и бледно-серого вещества.


Профессор Уилсон присел на корточки, а Ганн присел рядом с ним. Здесь было очень мало места, и они находились в непосредственной близости не только друг к другу, но и к самому телу. Ганн стиснул зубы, полный решимости сохранять контроль над своим желудком, и наблюдал, как патологоанатом начал тщательно обыскивать карманы мертвеца. Сначала его темно-синий анорак, который был расстегнут. Наружные карманы были пусты, если не считать обертки от конфет, а из внутреннего кармана он извлек только ручку и маленький блокнот на спирали , страницы которого были совершенно чистыми. В карманах его брюк обнаружился ключ от машины на защелке. Очень осторожно патологоанатом наполовину перевернул тело на бок и пальцами, похожими на щипцы, извлек бумажник из заднего кармана.


Поддерживая труп свободной рукой, он позволил ему мягко упасть на прежнее место, затем открыл бумажник. Он удивленно поднял брови и повернулся лицом к Ганну. ‘Только наличные. Ни кредитных карточек, ни водительских прав, — он просунул два пальца в отверстие сразу за пустыми прорезями для карточек и вытащил их пустыми, — ни чего-либо еще, по-видимому, что могло бы его идентифицировать. ’ Он протянул Ганну бумажник, затем обратил свое внимание на само тело, вытащив фонарик из кармана куртки, чтобы осветить восковые черты мертвеца. Дряблое лицо, изборожденное морщинами с годами, жир, скопившийся на щеках и в складках плоти под челюстью. Волосы, редкие и седеющие. Сейчас невозможно сказать, какого цвета она могла быть когда-то. Патологоанатом скорчил гримасу. ‘Очень ненаучно, но, по моим предположениям, ему было за пятьдесят. Показатели будут лучше, как только я положу его на стол.’


Помимо воли Ганн спросил: "Вы можете сказать, как долго он был мертв?’


Профессор бросил испепеляющий взгляд в его сторону, затем повернулся обратно к телу, поднял руку и согнул ее в локте, прежде чем поднять и опустить в плечевом суставе. Он провел пальцами по челюсти мужчины, которая была довольно вялой, позволяя ему открывать и закрывать рот без сопротивления. Губы казались слегка припухшими. Ганн наблюдал, как он расстегнул брючный ремень, ширинку и задрал джемпер, а под ним футболку, обнажив живот.


‘Зеленоватый оттенок живота", - сказал патологоанатом. ‘И слегка раздутый, вероятно, из-за газов. Хотя жир там все равно есть, и печень вполне может быть раздута. Помоги мне перевернуть его.’


Ганн протянул ему обе руки, чтобы перевернуть мужчину на бок и удерживать его там, в то время как Уилсон стянул брюки до ягодиц, обнажив красно-фиолетовое пятно там, где они лежали на земле. Он глубоко надавил большим пальцем на пятно, затем удалил его. Цвет не изменился. ‘Хммм’, - сказал он. ‘Трупная кровь хорошо выражена. И зафиксирована. Не могу бланшировать его большим пальцем.’


Ганн знал, что лучше не спрашивать.


Затем патологоанатом положил ладонь на спину мужчины и осторожно подвигал ею взад-вперед. ‘Также небольшое смещение кожи. Хорошо, давайте положим его туда, где он был’. И когда тело снова лежало так, как они его нашли, профессор Уилсон склонился над головой, чтобы осмотреть рану лучом своего фонарика. ‘Я бы сказал, что его ударили несколько раз, прежде чем был проломлен череп. Рваные раны и ушибы. Что-то шероховатое, похожее на камень."И почти непроизвольно они оба оглядели ограниченное пространство старых развалин в поисках того, что могло быть орудием убийства, луч фонарика профессора перебрал несколько возможных кандидатов. ‘Нам нужно пройтись по этому месту расческой с тонкими зубьями’. Затем он вернул фонарик к лицу жертвы и по очереди оттянул веки, чтобы направить луч прямо в глаза. ‘Роговицы довольно непрозрачны’. Он выключил фонарик. ‘Давайте выбираться отсюда’.


Ганн был только рад возможности выбраться наружу и выпрямиться, чтобы подышать холодным свежим воздухом. Профессор Уилсон последовал за ним. Мюррей и два констебля стояли футах в двадцати или больше от них на дорожке, наблюдая за ними. Теперь ветер усиливал дождь, хотя, как ни странно, было ярче, чем раньше, огромные океанские просторы вокруг покрытых пеной островов Фланнан отражали ослепительный солнечный свет из огромных прорех в низких, пузырящихся дождевых облаках.


Профессор понизил голос, повернувшись спиной к зрителям, и обратился непосредственно к Ганну. ‘Итак, Мюррей сказал, что два дня назад этого парня Маклина видели убегающим из часовни?’


‘Это верно’.


‘И тогда никому не пришло в голову заглянуть внутрь?’


‘Очевидно, дождь загнал их обратно на лодку’.


‘Что ж, я могу сказать вам вот что, сержант Ганн, если его убил Маклин, то он не делал этого два дня назад’. Что-то вроде улыбки промелькнуло на его губах. ‘Отвечая на ваш предыдущий вопрос, я не могу точно сказать вам, как долго этот человек мертв, но это точно больше двух дней. И, по моим предположениям, я бы сказал, по крайней мере, четыре. Но на данном этапе это все, что могло бы быть. Предположение. Он поднял голову, как будто нюхая воздух. ‘Скажите мне, ’ сказал он, ‘ не было найдено никакой лодки, не так ли?’


‘Нет, не было, сэр’.


‘Так как же он сюда попал?’


Ганн пожал плечами. Для него это была более привычная территория. ‘Кто знает? Возможно, ее вывел сам убийца’.


‘Возможно’. Патологоанатом задумчиво почесал подбородок. ‘Забавный поступок, однако, вам не кажется? Привести сюда человека только для того, чтобы убить его, а затем оставить его в часовне, где его рано или поздно найдут. Я имею в виду, если бы вы были человеком с наклонностями к убийству, детектив-сержант, хотя я ни на минуту не предполагаю, что это так, разве вы не столкнули бы тело со скалы? Пусть его заберет море? Скорее всего, его никогда бы не нашли.’


Ганн кивнул и посмотрел на ряды темных солнечных панелей вдоль фасада выкрашенного в белый цвет маяка. Он, конечно, знал историю об исчезнувших смотрителях маяка. Море забрало их. Или, по крайней мере, такова была теория. И ему пришло в голову, что убийца этого человека либо хотел, чтобы его жертва была найдена, либо то, что здесь произошло, было незапланированным, и что убийца просто сбежал в слепой панике.


Он услышал, что патологоанатом снова заговорил. ‘ Нам лучше позвонить в береговую охрану и отправить тело вертолетом обратно в Сторноуэй. Я бы хотел, чтобы этот парень попал на стол как можно скорее.’


Ганн надел свою зеленку и маску для лица, прежде чем войти в комнату для вскрытия, но ничто не могло подготовить его к этому запаху. Запах гниения и выворачивающая наизнанку вонь, выделяемая кишечником во время вскрытия. По его ограниченному опыту, патологоанатомы, казалось, никогда этого не замечали.


Снаружи быстро смеркалось, а Ганн был голоден и стремился поскорее попасть домой к своему чаю. Потребовалось значительное усилие воли, чтобы заставить себя присутствовать на этом вскрытии, которое, как он знал, лишит его аппетита, и он откладывал это так долго, как мог. В отличие от профессора, который уже выразил свое восхищение тем, что проведет еще одну ночь в "Ройял" за счет шотландского правительства и снова поужинает в "Индиан" на Черч-стрит, где подают карри ярко окрашенного цвета. Должно быть, размышлял Ганн, он человек, наделенный железным телосложением.


Большая часть вскрытия была завершена. Вскрытый труп лежал на столе, жидкость, выпущенная ножом патологоанатома, стекала в ведро под ним. Органы были взвешены и разложены по полочкам. А поврежденный мозг, извлеченный из проломленного черепа, теперь был подвешен в фиксаторе.


Одежда жертвы была разложена на отдельном столе вместе с камнем, который они нашли рядом с часовней. Зазубренный кусок гнейса, примерно в два раза больше кулака, который человек мог бы обхватить пальцами. На нем все еще были следы крови, волос и тканей, но они не смогли получить никаких отпечатков пальцев.


‘Кажется, он оказал немалое сопротивление", - сказал профессор Уилсон. ‘Предплечья покрыты синяками и ссадинами там, где он поднял их, чтобы защититься от нападения. Затем его убийца добил его первым ударом по голове, и этот, а может быть, и второй, мог бы свалить его на колени, если бы он был на ногах. Там значительные кровоподтеки.’ Он ударился обоими коленями. ‘Ему нанесли четыре удара по левой стороне черепа, любого из которых могло быть достаточно, чтобы вывести его из строя. Но его убийца все равно продолжал идти. Последний удар был тем, что убило его и нанесло наибольший ущерб. Вы получите все измерения и кровавые подробности в моем отчете.’


‘Не могу дождаться", - сухо сказал Ганн, вызвав взгляд патологоанатома. ‘Значит, вы подтверждаете для меня, что он был убит?’


‘ В этом, детектив-сержант, никогда не было сомнений. Профессор сделал паузу. - Вы уже нашли его машину? - спросил я.


‘Нет, мы этого не делали’.


‘ Удостоверение личности?


Ганн покачал головой. ‘Снимок, сделанный полицейским фотографом, будет опубликован в прессе сегодня вечером. Посмотрим, к чему это приведет’.


Профессор крякнул и поднял правую руку мертвеца. ‘ На его руках тоже были синяки и ссадины. Скорее всего, бедняга сам получил несколько ударов. Его пальцы покрыты грязью и, возможно, маслом, а ногти короткие и грязные, поэтому невозможно сказать, есть ли под ними кровь или кожа нападавшего. Я взял соскобы у них у всех, и лаборатория со временем покажет, удалось ли им обнаружить ДНК его убийцы. Он слегка провел латексированной ладонью по тыльной стороне руки, которую держал. "Странная вещь, однако, и я знаю об этом только потому, что моя жена раньше держала пчел. У него несколько укусов пчел на тыльной стороне ладоней’.


Ганн подошел ближе, чтобы взглянуть.


‘Видишь? Эти маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре. Похоже, его тоже ужалили совсем недавно’.


Глава четырнадцатая


Ганну понравилась поездка в Харрис. Юго-западные ветры за ночь разогнали по островам огромные рваные сгустки черных дождевых облаков, и в лучах раннего утреннего солнца все выглядело блестящим и новым, как будто только что покрашенным.


Когда он ехал из Льюиса в Харрис, даже Клишем, вершина которого обычно была затянута облаками, четко выделялась на фоне глубокой синевы осеннего неба, отбрасывая свою тень на запад, на реку Абхайн-Лангадейл, которая впадала на север в само озеро Лох-Лангабхат, являющееся продолжением протяженной долины рифт, пересекавшей центр острова с севера на юг.


На длинном спуске к Тарберту, южная половина острова Харрис, как он знал, простиралась во мраке за холмами, но только когда он преодолел подъем за самим городом, после поворота к Епископальной церкви, он увидел ее раскинувшейся перед ним, мерцающей в это поразительно светлое утро.


Отлив закончился, и пески Лускентайра засверкали серебром, почти заполнив поле зрения Ганна. От них у него никогда не переставало захватывать дух. Окруженная холмами на юге, горами Норт-Харрис и пиками Тарансей на западе, за всей этой мерцающей бирюзой, он задавался вопросом, может ли быть более красивое место на земле.


Но он очень быстро прочно утвердился в реальности, когда его машина подпрыгивала и грохотала на асфальте, который прокладывали для новой дороги, а затем несколько минут подряд останавливалась на сменяющих друг друга светофорах, регулируя двустороннее движение во время дорожных работ.


Наконец, скользя по новой гладкой неокрашенной ленте черного асфальта, уложенного всего неделю назад, он добрался до поворота на сам Лускентайр и провел следующие пять минут, избегая кювета, поскольку его взгляд то и дело останавливался за однопутной дорогой на проблесках рая за дюнами. Он часто говорил со своей женой о покупке маленького коттеджа здесь, когда, наконец, выйдет на пенсию. Но до этого оставалось еще несколько лет.


Он заметил знак "Дюнный коттедж" на обочине дороги сразу за кладбищем, а затем увидел полицейскую машину, припаркованную за самим домом. Он свернул на перегон для скота и припарковался рядом с ним, выйдя на свежий, порывистый ветерок, который дул с пляжа, и застегивая молнию на своем стеганом черном анораке. Сержант в форме из полицейского участка в Тарберте выбрался из машины, которая была слишком мала для его шести футов шести дюймов, и выпрямился, чтобы пожать Ганну руку. Они хорошо знали друг друга, сержант был одного возраста и прослужил большую часть своего времени на островах. Он коротко кивнул, и "Джордж" было всем, что он сказал.


Ганн высвободил свою руку из хватки другого мужчины. ‘Донни’. Он огляделся. Здесь было немного. Горстка домов, поднимающихся на холм позади коттеджа, вдоль дороги к дальнему пляжу. Какое-то сельскохозяйственное сооружение. Садовый сарай. И могилы поколений Херэчей . Он почувствовал, как ветер взъерошил его тщательно уложенные гелем волосы. - Давно здесь? - спросил я.


‘Прибыл чуть раньше тебя, Джордж’.


Ганн кивнул в сторону коттеджа. - Он дома? - спросил я.


‘Не похоже на это’.


Они обошли гейбл-энд и постучали в дверь. Когда по прошествии целой минуты ответа не последовало, Донни последовал за Ганном к передней части дома, которая выходила окнами на дюны и пляж. Пара гебридских пони, один белый, другой серый, стояли, опустив головы, и щипали траву на пляже. Двое полицейских поднялись по ступенькам на выветренную площадку, где стояли круглый деревянный стол и два стула, любуясь видом. Ганн прикрыл глаза ладонью и заглянул сквозь стекло французских окон в гостиную Нила Маклина. Смотреть особо было не на что. Два дивана и стол с лампой на нем. Дровяная печь в углу. В дальнем конце комнаты арочный проход вел обратно на кухню.


Когда он отвернулся, чтобы посмотреть на пляж, он увидел отраженный свет, несколько раз вспыхнувший на дальнем берегу, и, прикрыв глаза от солнца, увидел фигуру, стоящую перед фургоном, подняв бинокль и направив его в их сторону. ‘Кто это, черт возьми?’ - спросил он.


Донни проследил за его взглядом. ‘О, это Буфорд. Англичанин. Утверждает, что он путешественник. Местные жители неоднократно просили нас сместить его, но мы ничего не можем сделать.’ Он приподнял кепку, чтобы почесать затылок. ‘Мы получили несколько жалоб от людей на то, что он шпионил за ними в свой бинокль, но когда мы спрашиваем его об этом, он просто говорит, что наблюдает за птицами". Он надел кепку. ‘Похоже, тоже знает свое дело. На Северном Харрисе, по-видимому, самая высокая концентрация гнездящихся беркутов в Европе. Так он сказал мне, когда я пришел поговорить с ним. Я прожил здесь всю свою жизнь и не знал этого.’


‘Могу я вам помочь?’ Резкий голос заставил их обоих обернуться и увидеть маленькую пожилую леди, стоящую в конце дома. На ней были вязаные леггинсы и розовые кроссовки, а поверх зеленого кардигана - стеганый утеплитель для тела. Ее посеребренные волосы были туго зачесаны назад и собраны в пучок.


Ганн подошел поприветствовать ее, протянув руку для пожатия. ‘ Детектив-сержант Джордж Ганн, из Сторноуэя, мэм. ’ Он полуобернулся к Донни. ‘И сержант Донни Моррисон из Тарберта. Мы искали мистера Маклина’.


‘Его здесь нет", - сказала она, все еще с подозрением глядя на них. Ганн спросил: ‘А вы ...?’


‘Флора Макдональд. Я живу через дорогу, а мистер Маклин снимает у меня этот дом. Вы говорите по-гэльски, мистер Ганн?’


‘Боюсь, что это не так’.


Он явно понизился в ее оценке. ‘ Жаль. Хотя у тебя определенно есть блаз . Она посмотрела на Донни. ‘ Мистер Моррисон?’


К ужасу Ганна, Донни ответил на гэльском, и у них состоялся короткий обмен репликами, который был теплее, чем у нее с Ганном. Затем Донни повернулся к нему. ‘Она была бы счастлива приготовить нам чашечку чая у себя дома и ответить на любые вопросы, которые мы могли бы задать’.


Ганн холодно улыбнулся. ‘Спасибо, мэм". И удивился, почему она не могла сказать ему это по-английски.


Трудно было сказать, был ли дом миссис Макдональд старым, перестроенным или его построили недавно. Ганн подозревал первое. Было очень тепло, а двойное остекление защищало их как от ветра, так и от его звуков. Несмотря на современную изоляцию и отделку, это было все равно что вернуться на полвека назад, когда полицейские вошли внутрь, а маленькая тявкающая собачка миссис Макдональд бегала у них между ног и кусала за лодыжки. Обои в цветочек контрастировали с ковром с рисунком в виде роз. Сама мебель, казалось, была совершенно из другой эпохи. Мягкие, потертые диван и кресла с вышитыми антимакияжами на спинках и подлокотниках и подушками, придающими ощущение, что они пытаются тебя проглотить. Мебель из темного дерева отполирована до блеска. Комод, стол, старый книжный шкаф, заставленный фарфоровыми тарелками. Традиционный камин, выложенный плиткой, с тлеющим в очаге торфом, который наполнял комнату вечным запахом островов.


Ганн опустился на диван и задался вопросом, как он вообще собирается с этого выбираться. Донни, заподозрив, что может возникнуть проблема, остался стоять. ‘ Молоко, сахар? ’ спросила пожилая леди, проходя на кухню.


‘ И то, и другое, ’ крикнул Ганн ей вслед.


‘Не для меня", - сказал Донни.


Она крикнула им в ответ: ‘Этот дом построен на месте первоначального фермерского дома, вы знаете. Не блэкхаус. Вы увидите его остатки за домом. Сама ферма тянется прямо до берега, и мой сын построил на ней коттедж в дюне для сдачи в аренду. Чтобы поддержать меня в старости.’


‘ И она у тебя есть? - Спросил Ганн.


Миссис Макдональд появилась в дверях кухни, за ее спиной шипел чайник. ‘О, сынок, это было замечательное вложение средств. Я получаю за нее тысячу в неделю в сезон.’


‘ Но у мистера Маклина она в долгосрочной аренде?


‘Да, он был. Был здесь ... Сейчас, дай-ка подумать...’ Ее невидящий взгляд метался по комнате, пока она производила подсчеты. ‘Около восемнадцати месяцев. Прибыл ранней весной прошлого года. Мы также назначили ему хорошую цену, потому что в зимние месяцы она обычно пустовала, и это значительно облегчало ее администрирование.’


‘Но ты сказал, что его сейчас здесь нет’.


‘Нет, его там нет’. И когда она не вызвалась сказать им, где он, Ганн вздохнул и спросил. ‘О, он уехал на материк, мистер Ганн’.


‘ И все же ты ожидаешь, что он вернется?


‘Ну, он не говорил, что не будет. Хотя срок его аренды истекает примерно через четыре недели’. Ее отвлек свист из кухни. ‘Теперь это чайник’. И она снова исчезла в нем.


Ганн слегка повысил голос. - У вас есть его адрес? - спросил я.


‘Нет, не знаю’. Ее голос донесся из-за открытой двери. ‘Забавно, мы никогда не общались с ним напрямую. Заказ был сделан через агентство и оплачен авансом банковским переводом. Он просто появился однажды и переехал ко мне.’


‘И какой он из себя?’ Ганн взглянул на Донни, который начал бродить по гостиной, рассматривая украшения на полках, время от времени беря одно из них, чтобы рассмотреть. Он не обращал ни малейшего внимания на разговор.


‘О, довольно приятный молодой человек, мистер Ганн. Держится особняком, имейте в виду. За исключением, конечно,...’ Она замолчала, и Ганн терпеливо ждал, пока она закончит. Но она этого не сделала. Затем она появилась, неся из кухни поднос, уставленный чайником, чашками и блюдцами, молочником и сахарницей. Все из тончайшего фарфора. Она положила его на блестящую поверхность кофейного столика.


‘ За исключением чего, миссис Макдональд?


Она начала наливать. ‘ На самом деле мне не следовало бы сплетничать, мистер Ганн. Хотя Ганн мог сказать, что именно это она и собиралась сделать. Она понизила голос до заговорщического. ‘Его отношения с ней на дороге’.


Донни сделал паузу, держа в руке фарфоровую статуэтку, интерес, наконец, пробудился.


‘Она вдоль дороги, будучи ...?’ - подсказал ей Ганн.


‘Миссис Харрисон’. Она встала и вздернула подбородок. ‘Бесстыдница, она такая. В его доме и за его пределами, — поправилась она, — в моем доме — в любое время дня и ночи. И к тому же прямо под носом у ее мужа.


Ганн приподнял бровь. ‘Значит, у нее с мистером Маклином роман?’


‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Но любой, кто наблюдал за происходящим через дорогу, имел бы право делать свои собственные выводы’. Она протянула Ганну чашку с блюдцем. ‘Налей себе молока с сахаром’. Затем она повернулась, чтобы передать чашку Донни, который быстро поставил фигурку на место и схватил блюдце обеими руками.


Ганн изо всех сил пытался вырваться из объятий дивана, чтобы присесть на его краешек и выпить чаю с молоком и сахаром. ‘ И ее зовут...?


Салли. И ее муж Джон. Они живут в большом доме на вершине холма. Тот, со стеклянным фасадом. Приезжие тоже. Но только такие арендаторы, как мистер Маклин.’


Помешивая чай, Ганн спросил: ‘Вы не замечали ничего странного в поведении мистера Маклина в последнее время, миссис Макдональд?’


Она нахмурилась. ‘ Странная в каком смысле?


‘Ну, что-нибудь необычное’.


‘В мистере Маклине нет ничего заурядного, детектив-инспектор’. И Ганн заметил, что она повысила его. ‘Говорит, что он здесь, чтобы написать книгу, хотя я никогда не видел никаких доказательств этого, и он, кажется, не тратит много времени на написание’.


‘ Книга о чем? - спросил я.


‘Исчезновение тех бедных людей с маяка на островах Фланнан’. Хотя их исчезновение произошло более ста лет назад, она говорила так, как будто знала их лично. ‘Судя по всему, он довольно часто ездил туда и обратно на острова’.


Ганн и Донни обменялись взглядами. ‘Значит, у него есть лодка?’ Сказал Ганн.


‘Ну, должно быть, так и есть’. Она сделала паузу, чтобы подумать об этом. ‘Да, так и есть. Потому что я встретила его на дороге на днях, и он сказал, что с ним произошел несчастный случай’.


‘ Что за авария? - спросил я.


‘Он не сказал. Но он был в каком-то состоянии, мистер Ганн. Промокший до нитки и одетый в один из вон тех ярко-оранжевых спасательных жилетов. Он вернулся с пляжа, дрожа так сильно, что едва мог говорить. Из его головы тоже текла кровь.’


‘Когда это было?’


‘О, дай мне подумать... Дней пять назад это было бы так. Казалось, он меня почти не знает’.


‘Я не думаю, что вы знаете, где он держит эту лодку?’


‘Я действительно не могу сказать, мистер Ганн. Чай не слишком крепкий для вас, не так ли?’


‘Нет, нет, все в порядке, спасибо’. Ганн отпил глоток. ‘Ты можешь рассказать мне о нем что-нибудь еще? Как он проводит свои дни, когда не пишет?" Я полагаю, что здесь не так уж много дел.’


‘Ну, он ни разу не был в церкви, я могу вам это сказать. Безбожный народ, они приехали с материка’. Она поднесла чашку к губам, затем снова опустила ее, так и не отпив. ‘Он отправляется на долгие прогулки со своим Лабрадором шоколадного цвета. Часто на пляж, хотя довольно часто направляется по дороге гробов’.


Ганн слышал о дороге гробов и знал, что в наши дни это пеший маршрут для любителей горных прогулок. ‘Что там наверху?’


Она пожала плечами. ‘Ничего. Камни и вереск, несколько небольших озер и пирамид. Хотя прошло много времени с тех пор, как я сама ходила по дороге гробов’.


‘Я полагаю, он, должно быть, взял свою собаку с собой на материк?’


‘Нет, я видел, как миссис Харрисон прогуливалась по ней, так что он, должно быть, оставил ее у них’.


Это навело Ганна на мысль, что он намеревался вернуться. ‘Вы можете рассказать мне о нем что-нибудь еще? У него бывают посетители?’


‘Насколько я знаю, не видела’. Она подула на чай, затем сделала глоток. ‘Но он все лето мотается туда-сюда на почту в Тарберте с маленькими посылками’.


‘ Какого рода посылки? - спросил я.


‘Ну, они не большие, но, знаете, довольно громоздкие. Он использует вон те конверты с подкладкой’.


‘Как часто?’


Я бы сказал, каждую неделю или около того. Я сам не всегда вижу, как он уходит, но у меня есть подруга на почте, Мэри Маклеод, которая говорит мне, что он там постоянно. У него есть один из этих почтовых ящиков, вы знаете? Я не могу представить почему; там отличная почтовая доставка на дом. Мэри говорит, что он постоянно бывает дома, с мая по сентябрь, но зимой почти никогда. Она задумчиво отхлебнула чаю. ‘Также никогда не поднимается по дороге гробов в зимние месяцы, или, во всяком случае, очень редко. Не то чтобы я его виню. Там, наверху, он очень подвержен воздействию погоды.’


Ганн осторожно поставил чашку с блюдцем обратно на поднос и с трудом встал. Он порылся в карманах, чтобы достать фотографию мертвого мужчины, сделанную в морге предыдущей ночью. Он протянул ей фотографию, чтобы она посмотрела. ‘ Вы знаете этого человека, миссис Макдональд? Он когда-нибудь бывал гостем в коттедже "Дюна’?


Она нахмурилась. ‘Он не очень хорошо выглядит’. Затем покачала головой. ‘Нет, я никогда его раньше не видела. И у меня хорошая память на лица’.


Ганн сунул его обратно в карман и протянул ей визитную карточку с загнутым козырьком. ‘Я был бы признателен, миссис Макдональд, если бы вы могли позвонить мне, когда вернется мистер Маклин’.


Она взяла карточку и внимательно изучила ее. ‘Когда-то я знала ганна. Она была из Южного Уиста’. Она колебалась, слегка поджав губы. ‘Католичка’. Хотя она и не спрашивала, вопрос читался в глазах, которые она обратила к Ганну.


‘Шотландская церковь", - сказал он. И она кивнула, явно удовлетворенная.


‘Так в чем же тогда все это дело?’ Она переводила взгляд с одного на другого. "Он сделал что-то, чего не должен был?’


Ганн почесал щеку и мимолетно вспомнил высказывания профессора Уилсона по поводу роста его лица. ‘Нет, нет, ничего подобного, миссис Макдональд. Обычные вещи’. Он заколебался. ‘Я полагаю, вы не будете возражать, если мы немного осмотрим его дом?’


Она скрестила руки на груди, слишком хорошо понимая, что он только что отшил ее. ‘Ну, вы ошибаетесь, мистер Ганн. Может быть, это и мой дом, но поскольку он принадлежит мистеру Маклину на длительный срок, фактически он принадлежит ему. Вам придется получить его разрешение, если вы хотите войти в него.’


Они стояли на дороге снаружи, а вокруг них свистел ветер. Донни низко надвинул кепку на лоб, чтобы ее не сдуло ветром, но Ганн отказался от неравной борьбы за то, чтобы сохранить прическу на месте, и оживленно говорил по мобильному телефону, а завитки черных волос развевались вокруг его головы, как щупальца морского анемона. Закончив разговор, он повесил трубку и задумчиво сунул телефон в карман. ‘Я попросил их получить ордер на обыск у шерифа, но это может занять некоторое время. Тебе лучше вернуться в Тарберт, Донни, и я позвоню тебе, когда мы получим добро на продолжение.’


Он смотрел, как бело-голубой автомобиль Донни проезжает мимо кладбища по однопутной дороге в сторону главной дороги, прежде чем повернуть и подняться на холм к дому со стеклянным фасадом. На подъездной дорожке был припаркован "Вольво универсал", и он подошел к двери веранды, которая поднималась двойным шагом на второй этаж, как двухэтажный зимний сад. Он позвонил в колокольчик и повернулся, чтобы полюбоваться видом. Горстка маленьких облаков пронеслась над акрами синевы, гоняясь за своими тенями по пескам внизу. На дальнем мачере он мог видеть начальную школу Сейлебост и задавался вопросом, как, должно быть, было вырасти и ходить в школу в таком месте. Хотя он предполагал, что поколения детей, вероятно, принимали это как должное, и только с опытом, рожденным жизнью и возрастом, они пришли бы к пониманию того, насколько привилегированными они были.


Он обернулся, когда дверь открылась, и обнаружил, что смотрит на привлекательную молодую женщину с короткими темными волосами. Она склонила голову набок, в ее глазах читалось недоумение, и улыбнулась. ‘Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?’


‘Детектив-сержант Джордж Ганн’, - сказал он. ‘Из Сторноуэя. Могу я попросить у вас несколько слов’.


‘Конечно’. Она широко распахнула дверь. ‘ Входите, входите. - Он последовал за ней через холл, залитый светом из оранжереи, в гостиную с большим панорамным окном, выходящим на залив. Молодой человек сидел и курил в кресле у камина, и он встал, гася сигарету, когда они вошли. Он бросил вопросительный взгляд на свою жену, которая пожала плечами и сказала: ‘Детектив-сержант Ганн хотел бы поговорить с нами’.


Молодой человек, казалось, был поражен. ‘Полиция? О чем вы вообще могли бы хотеть с нами поговорить?’


Шоколадный лабрадор, который растянулся перед камином, поднялся на ноги и, посапывая, подошел к ногам Ганна. Ганн рассеянно потрепал его по голове. ‘На самом деле я искал Нила Маклина, но, как я слышал, он уехал на материк’.


‘Да", - сказала молодая женщина. ‘Мы присматриваем за Браном, пока его нет’.


‘А вы Салли и Джон Харрисоны, это верно?’


‘Да", - сказал Джон. ‘Есть проблема? С Нилом все в порядке?’


‘Насколько я знаю, сэр. Мы просто наводим кое-какие рутинные справки’.


‘О чем?’ Салли, как показалось Ганну, немного побледнела.


‘Мы нашли тело на Эйлин М òр, что на островах Фланнан, миссис Харрисон. И, как я понимаю, мистер Маклин был частым гостем там’.


Джон сказал: ‘Да, был. Он пишет книгу’. Затем: ‘Тело? Чье тело?’


Ганн достал фотографию мертвого мужчины и показал им. ‘Вы его знаете?’ Он внимательно наблюдал, как они оба внимательно осмотрелись, но покачали головами, и он не увидел никаких признаков узнавания в их глазах.


‘Кто он?’ Спросил Джон.


‘Мы пока не знаем, сэр. Но мистера Маклина видели неподалеку от того места, где было найдено тело, пару дней назад, и мы просто хотели бы расспросить его обо всем, что он мог видеть. Он давал вам какие-нибудь предположения, когда он может вернуться?’


Пара обменялась взглядами, и она пожала плечами. ‘Нет", - сказала она. ‘Он этого не делал. На самом деле мы не настолько близки. Просто соседи, которые иногда выпивают вместе’.


Ганн взглянул на Брана и потрепал собаку по шее. ‘Однако достаточно близко, чтобы он мог оставить свою собаку на твое попечение’.


Джон сказал: "Он знает, как мы любим Отруби. И это совсем не проблема, на самом деле’.


Ганн избегал прямого зрительного контакта с Салли. ‘Итак, что вы знаете о мистере Маклине?’


‘На самом деле, совсем немного", - сказал Джон. ‘Мы здесь всего год. Нил приехал примерно за шесть месяцев до нас’. Он неловко улыбнулся. ‘Мы, пришельцы, склонны держаться вместе’.


‘Он в каком-то творческом отпуске", - сказала Салли. ‘Чтобы написать свою книгу’.


‘Творческий отпуск из-за чего?’


Они оба пожали плечами, и ответил Джон. ‘Он не сказал. Он довольно скрытный парень, и ты инстинктивно знаешь, когда не следует спрашивать’.


‘Но вы знаете, что он ездил туда и обратно на острова Фланнан?’


‘Да, конечно’.


‘На его собственной лодке?’


‘Ну, владеет ли он ею, или он только что зафрахтовал, я действительно не могу сказать. Но да, у него есть машина.’ Джон снова взглянул на Салли.


‘И где он его хранил?’ Спросил Ганн.


‘ Родель, ’ сказала Салли.


Ганн колебался, понимая, что это поставит его в неловкое положение. ‘Вы не возражаете, мистер Харрисон, если я перекинусь парой слов с глазу на глаз с вашей женой?’


Джон и Салли удивленно посмотрели друг на друга. Он спросил: "Ради всего святого, для чего?’


Ганн неловко улыбнулся. ‘Ну, если бы я сказал, тогда мне не нужно было бы говорить с ней наедине, не так ли?’


Джон занял оборонительную позицию. ‘Нет ничего такого, чего ты не мог бы сказать моей жене при мне’.


Ганн взглянул на Салли, безмолвно взывая о помощи, но ничего не последовало. Она сказала: ‘Я совершенно счастлива ответить на все, что вы могли бы спросить в присутствии моего мужа’.


У Ганна пересохло во рту, когда он повернулся к Салли. ‘ Меня заставили поверить, миссис Харрисон, что у вас с мистером Маклином какие-то... отношения.


Джон нахмурился, предвосхищая любой ответ от своей жены. ‘Чушь собачья! Кто тебе это сказал?’


‘Ты разговаривал с той любопытной старой коровой дальше по дороге, не так ли?’ Сказала Салли, ее лицо покраснело, и Ганн не мог сказать, было ли это от гнева или смущения. ‘Занавески колышутся каждый раз, когда мы входим в дом и выходим из него’.


Ганн сказал: "Я думал, вы не были постоянными посетителями’.


‘Мы не собираемся", - сказал Джон. ‘Но я мотаюсь туда-сюда на материк по делам, и я знаю, что Салли иногда заходит выпить с Нилом. Это естественно. Но местные жители любят придавать вещам свою собственную извращенную конструкцию.’


Ганн задавался вопросом, было ли это правдой, или он мог бы получить другой ответ, если бы смог поговорить с Салли наедине. Но сейчас, казалось, не было смысла продолжать в том же духе. ‘Что ж, извините, что побеспокоил вас", - сказал он. И он пошарил по карманам, нейлон его анорака громко зашуршал, когда он искал другую визитную карточку. Когда он, наконец, нашел один, он протянул его Салли. ‘Я был бы признателен, если бы вы дали мне знать, если что-нибудь услышите от него, или попросили его позвонить мне самому, когда он вернется’.


Она взяла его, избегая его взгляда. ‘Конечно’.


У двери он обернулся и сказал: ‘Кстати, что именно ты здесь делаешь?’


‘Мы сами в своего рода творческом отпуске’, - сказал Джон. ‘Через год’.


‘А каким бизнесом ты занимаешься там, на материке?’


‘Бетон’. Джон выдавил улыбку. ‘Я в нем по горло. Приходится время от времени возвращаться в Манчестер, чтобы убедиться, что миксер все еще крутится’.


Ганн кивнул. ‘Что ж, спасибо за вашу помощь’.


Выйдя на улицу, он засунул руки поглубже в карманы своей куртки и, сгорбившись от ветра, зашагал обратно по дороге. То, что они оба лгали о ее отношениях с Нилом, казалось вполне возможным, хотя, просто ли они отрицали перелом в своих собственных отношениях или был какой-то более зловещий мотив, он не мог судить. Какова бы ни была правда, он не слишком заботился ни об одной из них.


Он посмотрел на часы. Оставалось еще много времени, чтобы добраться до почтового отделения в Тарберте, но сначала он хотел быстро поболтать с путешественником, который обосновался на дальнем мачере и любил наблюдать за людьми в бинокль.


За покрытой металлом дорогой тропинка, которая вела вниз к рогатому полуострову на дальней стороне залива, была немногим больше, чем двумя засыпанными песком следами шин. Ганн тащил свою машину по кочкам и провалам и задавался вопросом, удастся ли ему когда-нибудь вернуться обратно.


Здесь она была безнадежно открыта для всех наступающих погодных условий.


Не то место, подумал он, которое можно было бы выбрать для стоянки автофургона. Конечно, не на постоянной основе. И когда он прибыл, он сразу увидел, как Буфорд закрепил ее, привязав со всех сторон к металлическим кольям, глубоко вбитым в песчаную почву. С подветренной стороны передвижного дома стояла радиомачта, также прикрепленная к вантам, и небольшой генератор. Большая спутниковая тарелка была надежно привинчена к юго-восточному углу. Ганн задумался, что же это за "путешественник", который смотрит спутниковое телевидение и нуждается в высокотехнологичной радиосвязи.


Старый, потрепанный "Лендровер" с брезентовой крышей был припаркован в нескольких ярдах от него. Ганн открыл дверцу своей машины и вышел навстречу ветру, который дул со стороны пролива Тарансей, и подумал, насколько более открытой она могла бы быть здесь, если бы самого острова там не было. Он пересек улицу первым, подойдя к "Лендроверу", и на мгновение положил руку на капот двигателя. Было холодно, как камень. Затем он повернулся, чтобы посмотреть на фургон. Она знавала лучшие дни, покрытая шрамами и вмятинами на протяжении бог знает скольких миль. Ближняя шина выглядела почти спущенной. От фургона к надежно закрепленному столбу тянулась бельевая веревка, а также несколько предметов серого цвета нижнее белье, натянутое на ветру на зажимах, которые его удерживали. Под дверью, выполняя роль ступеньки, стоял деревянный ящик, выбеленный солью и прикрепленный к земле. Ганн наклонился над ней и решительно постучал в саму дверь. Он подождал почти полминуты, прежде чем постучать снова. Ответа по-прежнему не было. Он попытался поднять ручку, но дверь была заперта. Необычно для этих мест. Тем не менее, этот человек был приезжим и не должен был знать, что здесь никто никогда не запирал свои двери. Для этого не было причин. Однако все инстинкты Ганна подсказывали ему, что человек по имени Буфорд не ушел куда-нибудь и не заперся за ним. Поскольку его "Лендровер" стоял там, и никаких признаков человека на дороге, у Ганна возникло сильное подозрение, что Буфорд на самом деле был дома, запер дверь изнутри и просто игнорировал стук Ганна.


Он поджал губы и повысил голос, перекрикивая шум ветра. ‘ Мистер Бьюфорд. Это полиция; откройте, пожалуйста. Но это был всего лишь ветер, который откликнулся, не умолкая в своем вечно скорбном крике. Ганн постоял несколько мгновений, лелея свое разочарование, прежде чем вернуться к своей машине, сделать широкий круг, а затем, подпрыгивая, вернуться по тропинке к дороге.


Почтовое отделение Харриса в Тарберте размещалось в кирпичном бунгало с серой черепичной крышей, которое стояло под анонимно построенной Свободной пресвитерианской церковью Шотландии. Почти напротив был дом с ржаво-желтыми воротами, на каждом столбе которых красовались неуместно орнаментированные барашки. Почтовое отделение находилось на полпути к вершине холма над городом, и за беспорядочно припаркованными машинами и красными почтовыми фургонами Ганн мог видеть ярко-желтые ограждения автомобильного паромного терминала внизу.


Он миновал ряд черных контейнеров, выстроенных вдоль внешней стены, и нырнул в темное помещение, местами освещенное тусклым солнечным светом, падавшим через окна захламленного маленького офиса.


Мэри Маклауд была моложе своей подруги из Лускентайра, но всего на несколько лет. ‘Сейчас я просто работаю неполный рабочий день", - радостно сообщила она Ганну, когда он показал ей свое служебное удостоверение. ‘Но мне больше нечем занять свое время, поэтому я провожу большую его часть здесь. Я проработала на почте почти тридцать лет, с тех пор как умер мой муж и дети разъехались, чтобы жить самостоятельно. Но ее лицо омрачилось, когда Ганн спросил ее о Ниле Маклине. ‘О, я не уверена, что имею право разглашать конфиденциальные данные о клиентах, мистер Ганн", - сказала она.


Ганн приподнял одну бровь. ‘Похоже, это не помешало вам передать их Флоре Макдональд в Лускентайр, миссис Маклауд’.


Она покраснела до корней своих серебристых волос. ‘Я уверена, что не сказала ей ничего такого, чего не должна была’.


‘Тогда ты тоже не откажешься рассказать мне’.


Она застенчиво огляделась, чувствуя на себе взгляды клиентов и персонала. ‘Вам лучше пройти’. И она провела его в маленький отдельный кабинет, стены которого были увешаны плакатами и листовками. ‘ Что именно ты хочешь знать? - спросил я.


‘Миссис Макдональд сказала мне, что мистер Маклин имеет привычку регулярно отправлять отсюда посылки’.


Пожилая леди кивнула. ‘ Да. По крайней мере, раз в неделю. Иногда дважды.’


‘Но только летом?’


‘Ну, я не могу точно сказать, когда он начинается и останавливается. Он здесь всего два сезона. Но я могу сказать вам, что мы почти не видели его всю прошлую зиму’.


‘ И когда он был здесь в последний раз?


Она подумала об этом. ‘Я бы сказал, около двух недель назад’.


‘И как он отправляет эти посылки? Заказной почтой или...?’


‘Специальная доставка’.


‘ Значит, у вас есть запись адреса, по которому он их отправляет?


‘Ну, я полагаю, это будет в компьютере. Но я не имел бы права разглашать вам эту информацию, если бы у вас не было какого-то официального разрешения’.


‘Ну, я могу достать это, если сочту нужным, миссис Маклеод. Но, возможно, вы могли бы просто вспомнить. То есть навскидку. Поскольку он так часто заходил’.


Она нервно посмотрела в сторону двери. ‘Мы обрабатываем здесь так много почты, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.


Но он оставил это в покое, и ей стало не по себе.


‘Это было где-то в Эдинбурге, я это помню. Какая-то лаборатория. Но где именно, я действительно не помню’.


Ганн кивнул. ‘Миссис Макдональд сказала мне, что у него здесь есть почтовый ящик’.


‘О, неужели она?’ И что-то в тоне миссис Маклауд подсказало ему, что она поговорит со своей старой подругой из Лускентайра.


‘ Значит, вся его почта доставляется сюда?’


‘Нет, нет. Большая часть отправляется в коттедж "Дюна" с почтальоном. Почта, которая приходит на его почтовый ящик, обычно тоже со специальной доставкой. Из лаборатории, куда он отправляет свои посылки. Хотя он не всегда понимает это сразу.’


‘Есть ли что-нибудь, что ждет его, чтобы забрать прямо сейчас?’


Она бросила на него взгляд. ‘Нет, ее там нет, мистер Ганн. И даже если бы она была, мне понадобилось бы разрешение, чтобы вы ее увидели’. Затем она немного смягчилась. ‘Он ничего не ел дней десять или около того’.


Ганн полез во внутренний карман своей куртки и достал фотографию мужчины, чье тело они нашли на Эйлин М òр. ‘Вы когда-нибудь видели здесь этого джентльмена?’


Она подняла очки для чтения, которые висели на цепочке у нее на шее, и надела их, чтобы, прищурившись, внимательно рассмотреть его. Но она покачала головой. ‘Нет, мистер Ганн, он мне совсем не кажется знакомым’.


Яркое раннее солнце, которое сопровождало Ганна во время его поездки из Сторноуэя, теперь было прерывистым, поскольку с юго-запада поднимались кучевые облака, принесенные усиливающимся ветром и отбрасывавшие на южную половину острова больше тени, чем солнечного света.


Случайные капли дождя падали на его ветровое стекло, когда он ехал через Норттон и мимо генеалогического центра Силлама в Левербург. Но это ни к чему не привело, и стало ярче, когда он достиг южного побережья и направился через холмы по длинной прямой дороге в Родель.


Прошло много времени с тех пор, как Ганн был здесь в последний раз. Однажды он привез свою жену на выходные из Сторноуэя, и они ели самые вкусные морепродукты в отеле Rodel. Но он предполагал, что теперь это будет всего лишь вопросом недель, прежде чем отель закроется на сезон, и маленькая гавань под ним была совершенно пустынна. Несмотря на отсутствие людей, там было много лодок. Рыбацкие лодки и моторные катера, пара парусных лодок и горстка гребных лодок, знававших лучшие дни, выстроились бок о бок, игриво подталкивая друг друга на набегающей волне, натягивая канаты и поскрипывая на ветру. Гораздо больше лодок, чем Ганн помнил из своего предыдущего визита.


Он уже собирался подойти к отелю, когда с дальней стороны гавани раздался голос. ‘Могу я вам чем-нибудь помочь?" Ганн обернулся и увидел мужчину, идущего к нему по набережной, и мог только предположить, что он сошел с одной из лодок, потому что минуту назад там никого не было. На нем были тяжелые ботинки, желтые непромокаемые кроссовки и джемпер Eriskay с замысловатым рисунком. Его обветренное лицо было молодым, но редеющие волосы старили его.


Ганн показал ему свое удостоверение. ‘Все зависит от обстоятельств’, - сказал он. ‘Вы...?’


‘Коиннич Макрей’. Он протянул руку для рукопожатия Ганну и чуть не раздавил ее. ‘Я занимаюсь чартерными перевозками лодок из здешней гавани’.


‘Аааа", - сказал Ганн. ‘Не думал, что здесь было так много лодок, когда я был здесь в прошлый раз’.


‘Это мой первый год в Роделе", - сказал Макрей. ‘Раньше я базировался в Левербурге, но Родел больше привлекает туристов’. Он повернулся и обвел взглядом гавань. ‘Не намного красивее, чем это’.


Ганн кивнул. ‘Значит, все прошло хорошо, не так ли? Твой первый сезон’.


Плечи Макрея уклончиво поднялись и опустились. ‘ Могло быть и хуже. Итак, чем я могу вам помочь, детектив-сержант?’


‘Мне интересно, знаете ли вы парня по имени Нил Маклин’.


‘Действительно, хочу’.


‘Я полагаю, он держит здесь свою лодку’.


‘Он делает это’.


Ганн повернулся к лодкам, привязанным в гавани. - А какая из них его? - спросил я.


‘Этого здесь нет’.


Ганн нахмурился. ‘Так где же это?’


Макрей провел рукой по тому, что осталось от волос песочного цвета. ‘ Понятия не имею. На самом деле все это очень странно.


‘Что такое?’


‘Ну ... пять, может быть, шесть дней назад он отправился к Фланнанам, как он довольно часто делает. Но он так и не вернулся. Его машина была припаркована вон там, перед отелем, примерно на день. Затем он появился с женщиной, с которой я видел его несколько раз. Некой миссис Харрисон.’ Он прищурил голубые глаза и возвел их к небу, напряженно размышляя. ‘ Салли, ’ внезапно сказал он. ‘ Так он ее называет. В общем, они приезжают на ее машине, чтобы забрать его, и он, кажется, удивлен, что его лодки здесь нет. Макрей заметил выражение лица Ганна и рассмеялся. ‘Я знаю, я знаю. Звучит безумно. Как он мог не знать, что его лодки здесь нет? В общем, она лезет со всей этой ерундой о том, что они пришвартовали его в Uig, и он затыкается. Я не поверил ни единому слову из этого.’


‘Так где же, по-твоему, тогда находится его лодка?’


‘У меня нет ни малейшего представления, мистер Ганн. Но на следующий день он снова появляется здесь, желая нанять одного из моих’.


‘ И вы наняли ему одного из них?


"А почему бы и нет? Он опытный моряк, и он заплатил мне наличными прямо там и тогда’.


‘ Так это должно было произойти когда? Два дня назад?’


‘Нет...’ Макрей почесал подбородок. ‘Должно быть, за день до этого. У меня будет запись об этом в книгах’.


‘ И он сказал, куда направляется? - спросил я.


‘Да, Фланнаны. Я немного волновался, потому что погода была на грани срыва’.


‘ Но он привез его обратно?


‘О, да, он пришел. Несколько часов спустя. У него тоже был такой вид, будто он увидел привидение. Лицо такое белое, что стало зеленым. Знаешь, как бывает у людей, когда их укачивает’.


Ганн знал слишком хорошо.


‘Только у такого человека, как он, не бывает морской болезни, мистер Ганн. Так что я понятия не имею, в чем была его проблема. Но у него не было настроения для болтовни, и он сбежал, как летучая мышь из ада.’


Ганн достал свою фотографию мертвеца. ‘Когда-нибудь вообще видел этого парня?’


Макрей взял его и внимательно осмотрел, прежде чем вернуть. ‘Боюсь, что нет’. Он помолчал. ‘Значит, это тот самый мертвец?’


Ганн нахмурился. ‘Откуда ты об этом знаешь?’


И Макрей ухмыльнулся. ‘Это маленький остров, мистер Ганн. Вы должны знать это лучше, чем кто-либо другой. Знаете, меня обеспокоил рассказ мистера Маклина о том, как он отправился на своей лодке в Уиг. Поэтому я позвонил Мюррею в Ситрек прошлой ночью, просто из любопытства. Оказывается, яхта Маклина вообще не в Мьявайге. И, конечно, именно тогда он рассказал мне все о том, как вчера отвез вас, ребята, в Эйлин М òр, и что вы там нашли.’


Ганн сунул фотографию обратно во внутренний карман и раздраженно выдохнул. ‘Скажите мне, мистер Макрей, как бы вы добрались до островов Фланнан, если бы у вас самого не было лодки?’


Макрей засунул руки поглубже в карманы и втянул воздух сквозь зубы. ‘ Есть несколько экскурсионных агентств, которые организуют поездки в Сент-Килду и Фланнаны, мистер Ганн. Один в Левербурге, другой в Тарберте, и, конечно же, есть сам Ситрек.’


В кармане Ганна заиграла ‘Scotland The Brave’, и он на ощупь вытащил свой мобильный. ‘Извините меня", - сказал он и, повернувшись, зашагал, шурша, прочь по набережной, чтобы ответить на звонок. Это был дежурный сержант в Сторноуэе, чтобы сказать, что он только что отправил констебля в Лускентайр с ордером на обыск от шерифа.


Глава пятнадцатая


Уже больше половины четвертого, когда я съезжаю с парома из Уига на трап в Тарберте. Ярко раскрашенные желтые ограждения направляют высаживающийся транспорт на дорогу, ведущую из города мимо магазина твида Harris. Льет дождь, и мои дворники размазывают его по засиженному мухами стеклу.


Трудно сказать, что я рад вернуться, но здесь я чувствую себя как дома больше, чем где бы то ни было в Эдинбурге, где я бывал. Где бы я ни был на самом деле, я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни на этом острове, и поэтому есть ощущение, каким бы иллюзорным оно ни было, возвращения в материнскую утробу. Здесь, к лучшему или к худшему, есть люди, которые знают меня, или, по крайней мере, знают меня в той роли, которую я играл последние полтора года.


Но в течение всех долгих часов обратной дороги из Эдинбурга я боролся с мыслью, что у меня нет имени, на которое я мог бы откликнуться. Единственное имя, под которым меня знают, - это имя мертвеца. Поскольку у меня нет прошлого, у меня нет настоящего. А без настоящего у меня нет будущего. Эта мысль вбила клин депрессии глубоко в мое сознание, и я проваливаюсь в пучину абсолютного уныния. Я устал, моя концентрация ослабла, и я чуть не сталкиваюсь с другим транспортным средством, когда поворачиваю на юг по главной дороге. Звук клаксона другой машины заставляет мое сердце учащенно биться и прогоняет из моего разума облако, которое омрачало мое ближайшее будущее во всей его неопределенности. Я понятия не имею, что я собираюсь делать, когда вернусь в коттедж. Я отчаянно хочу чувствовать комфорт в объятиях Салли, мягких и теплых. Я хочу вдыхать ее аромат, засыпать в ее объятиях, как ребенок. И, кто знает, может быть, проснусь с завтрашним рассветом, полностью восстановив память, точно зная, кто я и почему я здесь.


Все по дороге в Лускентайр кажется успокаивающе знакомым. Указатель слева на епископальную церковь, дорожные знаки на Родел, Геокраб и Манаис. Золотая дорога. Даже дорожные работы на бре, ведущие вниз к сказочным просторам серебра и бирюзы в заливе.


Причудливо вылепленные ветром шотландские сосны справа от однопутной дороги, кажется, приветствуют меня дома, когда я поворачиваю у коттеджа перед кладбищем и поднимаюсь на холм, чтобы увидеть фалангу полицейских и других машин, столпившихся на асфальте за моим домом.


Это как удар под дых. Изнуряющая и болезненная, наполняющая все мое существо чувством полной безнадежности и почти лишающая меня возможности повернуть руль и направить мою машину по дорожке для скота. На краткий миг я подумываю о том, чтобы проехать мимо, как будто просто проезжаю мимо. Но дорога никуда не ведет, кроме как к пляжу в ее конце, и мне пришлось бы развернуться и вернуться. И что потом? Когда-нибудь мне придется смириться с реальностью моей ситуации.


Когда я пристраиваюсь позади всех других машин, припаркованных на моей подъездной дорожке, я глушу мотор и закрываю глаза. Может быть только одна возможная причина для этого скопления полицейских у моего дома. И я снова вижу лицо человека, которого я нашел мертвым в разрушенной часовне на Эйлин М òр, кровь и мозговую ткань, и знаю, что они тоже думают, что я убил его.


День ветреный, серый и унылый, когда я выхожу из машины. Облака над пляжем низкие, снизу почти фиолетовые. Свирепый ветер, и я чувствую, как он наполняет мой рот и вызывает слезы на глазах. Полицейский в форме выходит из одной из машин и подходит ко мне. ‘Простите, сэр, по какому делу вы здесь?’


И я слышу, как я говорю: ‘Я здесь живу’.


Я вижу, как его глаза широко открываются. ‘Вы мистер Маклин?’ Я киваю, зная, что это абсолютно не тот, кто я есть. ‘Лучше пройдемте со мной, сэр’. Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моем предплечье, и он ведет меня по дорожке к двери коттеджа, которая стоит широко открытой. Мы подходим к подножию лестницы, и я вижу нескольких полицейских в форме, расхаживающих внутри моего дома. Констебль, который держит меня под руку, зовет: ‘Джордж!’ И через мгновение в дверях появляется коренастый мужчина в черном стеганом анораке. Его лицо розовое, круглое и блестящее, а козырек черной вдовы вырезает V на его лбу. Он смотрит на констебля, затем на меня, и констебль говорит: ‘Детектив-сержант Ганн, это мистер Маклин’.


Я вижу, как выражение лица Ганна мгновенно меняется. Он снова смотрит на меня, но на этот раз другими глазами. ‘Мистер Нил Маклин?’ - спрашивает он.


‘Что происходит?’ Спрашиваю я, хотя прекрасно знаю.


Ганн спускается по ступенькам, и прядь его уложенных гелем волос развевается на ветру. ‘Три дня назад, мистер Маклин, несколько свидетелей видели, как вы убегали из старой разрушенной часовни в Эйлин М òр, на островах Фланнан. Вчера в этом здании было обнаружено тело мертвого мужчины. Смерть, которую мы расцениваем как убийство. Мне интересно, как вы могли войти в то здание, не видя тела, и, если видели, почему не сообщили об этом.’


Мысли проносятся в моей голове, беспорядочные и бессвязные. Я знаю, что должен придумать убедительную историю, но я нахожу, что почти невозможно мыслить ясно. И в этот момент мне приходит в голову, что я должна просто сказать ему правду. Всю правду. Какое это может быть облегчение? Но в равной степени я понимаю, что правда будет звучать еще более неправдоподобно, чем все, что я мог бы выдумать. И теперь мне кажется, что черное облако, которое скрывало мою память с тех пор, как меня выбросило на берег на пляже, должно быть, скрывает нечто даже худшее, чем убийство. Потому что она все еще там. Поэтому я бросаюсь во лжи. ‘Вы, наверное, уже знаете, детектив-сержант, что я пишу книгу об исчезновении людей с маяка на Фланнан-Айлз’.


‘ Так мне сказали, мистер Маклин. На его губах играет странная сардоническая улыбка. ‘Мне было бы интересно взглянуть на эту рукопись, сэр, если вы не возражаете показать мне ее чуть позже’. И я знаю, что он знает, что я не пишу книгу. Тем не менее, мы оба продолжаем притворяться.


‘Конечно", - говорю я. ‘В общем, я был на маяке, чтобы провести небольшое исследование, и попал в шквал. Я собирался укрыться в часовне, но дождь немного утих, и я решил вместо этого броситься к лодке. Так что я так и не зашел в здание.’


Эта легкая сардоническая улыбка исчезла. Теперь он кажется совершенно бесстрастным, и по его лицу невозможно что-либо прочесть. Но я уверена, что он мне не верит. Через мгновение он кивает головой за мою спину, в сторону садового сарая. ‘Не могли бы вы отпереть этот сарай для меня, сэр?’


Я поворачиваюсь и с удивлением смотрю на сарай. Большой висячий замок, прочно закрепленный на застежках, заперт. Я помню, что не мог попасть в него, когда искал стремянки. ‘ У меня нет ключа, ’ говорю я и выуживаю ключи из кармана. Ключ зажигания от машины и пара ключей поменьше от дома. ‘Это единственные, которые у меня есть’.


Ганн поджимает губы. ‘Владелица дома говорит нам, что ключ от висячего замка на садовом сарае был среди ключей, которые она дала вам, когда вы только въехали’.


Я пожимаю плечами. Возможно, это правда. Но я понятия не имею, где сейчас может быть этот ключ. ‘ Тогда я, должно быть, положил его не туда, - говорю я. ‘У меня никогда не было причин пользоваться сараем’. И не успеваю я это сказать, как начинаю сомневаться, что были.


‘Тогда вы не будете возражать, если мы взломаем замок, сэр?’


‘Вовсе нет’. В моем животе появляется неприятное ощущение. ‘Хотя, возможно, владелец будет не слишком доволен’. Я не могу представить, как моя попытка изобразить улыбку воспринимается полицейскими, стоящими и наблюдающими за мной. Выражения их лиц остаются серьезными.


Ганн кивает одному из полицейских в форме, и тот идет к багажнику ближайшей машины, возвращаясь с колесной скобой, цельным куском железа с торцевым ключом на одном конце. Констебль проходит мимо нас и направляется к сараю, вставляет другой конец в петлю навесного замка и сильно прижимает его к двери. Звук раскалывающегося дерева довольно отчетливо слышен на фоне воя ветра, и застежки, скрепленные навесным замком, вырываются из двери вместе с шурупами и всем прочим. И я удивляюсь, почему кто-то вообще потрудился запереть ее на висячий замок.


Офицер, который все еще держит меня за руку, передает меня Ганну, который ведет меня к сараю. Свободной рукой он заставляет ее открыться против ветра, затем использует свое тело, чтобы удержать ее там, прежде чем протянуть руку внутрь, чтобы нащупать выключатель. Когда он находит ее, послеполуденный сумрак рассеивается, и темнота внутри становится внезапной, резкой, флуоресцирующей.


На мгновение я почти поверил, что ветер перестал дуть. Потому что в этот момент я просто его не слышу. И я чувствую шок и замешательство вокруг меня, когда все толпятся вокруг, чтобы заглянуть внутрь.


Первое, что поражает всех нас, я думаю, это запах. Мощный, сладкий, острый аромат кедрового дерева и меда. И вонь застарелого дыма, как из холодной трубы, когда чистишь очаг. Но нас отвлекает то, что мы видим. "Иисус", - слышу я, как кто-то говорит. ‘Это похоже на чертову лабораторию’.


И это именно то, что это такое. Самодельная лаборатория, оборудование которой, должно быть, обошлось в небольшое состояние. Рабочие поверхности с трех сторон, ряды полок над ними, заставленные бутылками, банками и колбами. Оборудование, большое и маленькое, на столешницах или на полу. Россыпь микропипеток и ножниц, микропипетки и ряды желтых наконечников в ярко-красном держателе. Коробки с латексными хирургическими перчатками. К моему изумлению, многое из этого кажется мне знакомым. Ручной полевой микроскоп с индикатором XY-слайдов. Белая коробка, размером с лазерный принтер, с экраном, установленным на ее скошенной передней панели. Марка и модель SureCycler 8800 выгравированы на пластике над экраном, и я знаю, что этот аппарат используется для амплификации ДНК. Небольшая морозильная камера установлена на полу у задней стены, а на рабочей поверхности над ней расположено нечто, похожее на холодильник, в верхней части которого установлена черная коробка. Но я знаю, что это не холодильник. Это система цифрового изображения, используемая для фотосъемки ДНК-гелем. Я вижу сам резервуар для геля на прилавке рядом с ним и его маленький черный блок питания.


С крючка на стене свисают груды конвертов с прокладками, кухонные весы и более крупные промышленные подвесные весы. Портативный компьютер MacBook Pro расположен рядом с цифровой зеркальной камерой, установленной в рамку и кронштейн, а стена над ним увешана десятками распечатанных фотографий в рамках honeycomb. Лазерный принтер / ксерокс / сканер стоит на низком столике в углу. Рамки и основания ульев, а также неглубокий деревянный ящик, который, как я знаю, является пыльцеуловителем, установлены вдоль всей правой стены, на которой висит защитная одежда пчеловода., перчатки, куртка и резиновые сапоги под ними, лежат рулоны картона, перевязанные бечевкой. На крючке болтается инструмент для укладки в улей, курильница с клеткой для переноски и насадкой для направления дыма в улей, а на полке рядом с красной пластиковой зажигалкой, на которой выгравированы белым цветом шляпа и маска с логотипом Ergo . Верхняя полка ломится от банок насыщенного янтарного меда. С потолка свисают самодельные ловушки для ос, сделанные из старых пластиковых бутылок из-под кока-колы. Они заполнены скоплениями утонувших ос, привлеченных в сарай медом в банках, а затем попавших в ловушки смесью джема и воды. А черные электрические кабели петляют взад и вперед, подавая питание на розетки, установленные через равные промежутки времени вдоль столешниц.


Я чувствую, как кожа моего лица горит красным, когда Ганн поворачивается, чтобы посмотреть на меня со странным чувством непонимания в глазах. ‘Значит, у вас никогда не было причин пользоваться сараем, сэр?’


Я не могу придумать, что сказать. Повисшую в воздухе тишину уносит ветром, который я слышу снова, внезапно, как будто кто-то только что нажал кнопку отключения звука. Мне не нужно оглядываться вокруг, чтобы знать, что все взгляды устремлены на меня. Они понятия не имеют, что я так же теряюсь в поисках объяснения, как и они. И я слышу, как я говорю глупо: ‘Я не могу этого объяснить’.


‘Могу я взглянуть на ваши руки, пожалуйста?’


Смущенная, но уступчивая, я протягиваю ему свои руки, и он берет их в свои, переворачивая, и я вижу странный укус пчелы на моих пальцах. Маленькие красные комочки с крошечными струпьями в центре.


Он отпускает мои руки и снова берет меня за локоть. ‘Пожалуйста, пройдемте со мной, сэр’. И он ведет меня сквозь молчаливо стоящих полицейских вверх по ступенькам в мой дом. Все в хаосе, когда мы проходим через багажное отделение на кухню. Рядом с ноутбуком на кухонном столе стоит портфель, который я нашла на чердаке, с поднятой крышкой, обнажая пачки банкнот внутри. Папка с газетными вырезками о Ниле Маклине открыта, ее содержимое рассыпано по столу. ‘Может быть, ты добьешься большего успеха в объяснении этого", - говорит он. И ад просто разверзается у меня под ногами.


Глава шестнадцатая


Линия горизонта за набережной, протянувшейся вдоль песков Портобелло, вероятно, не сильно изменилась со времен расцвета этого пляжного курорта в девятнадцатом веке. Величественные викторианские каменные виллы с красочно оформленными террасами. Церковные шпили и заводские трубы из красного кирпича. На протяжении большей части двадцатого века она вышла из моды, лишь недавно пережив ренессанс, когда пляж в летний день был таким же многолюдным, как на старых фотографиях конца восемнадцатого века, которые Карен нашла в Интернете.


Сейчас, этим серым, ветреным сентябрьским утром, она и ее крестный были единственными душами, оставляющими следы на песке. Именно там он предложил им встретиться. Необычное место, но Карен выехала на автобусе из центра города, и в животе у нее запорхали бабочки. Если Крис Коннор вел себя странно во время ее визита в Институт Геддеса, то его манера разговора по телефону была еще более странной. Немногословный, почти односложный. У Карен сложилось четкое впечатление, что он едва сдерживал нетерпение повесить трубку. Но они, по крайней мере, договорились встретиться, пусть и в этом самом неожиданном месте.


После первоначального приветствия они шли молча. Карен хотела просто вмешаться в разговор, но почувствовала сдержанность Коннора и заставила себя быть терпеливой. Плохая погода в Северном море загнала морских птиц обратно в залив Ферт, и чайки кружили над головой на ветру, выкрикивая в небо свой гнев. Немного солнечного света пробивалось сквозь разрывы в облаках вдоль береговой линии Файфа на дальнем берегу.


‘М- моя жена ушла от меня", - внезапно сказал Коннор, и Карен испуганно замерла. Но он, казалось, не заметил и продолжал идти, и ей пришлось бежать, чтобы догнать его.


‘Почему?’


Он пожал плечами. ‘Она говорит, что я н-не тот, кем был раньше’.


‘Но... почему?’ Карен пыталась разобраться в этом неожиданном повороте. ‘Я имею в виду, что в тебе изменилось?’


Он не отрывал взгляда от какого-то далекого места, которое мог видеть только он. ‘Все, я полагаю. Со смерти твоего отца’. Он глубоко вздохнул. Я думаю, мы были совместимы только потому, что были такими разными. То есть М-я и твой папа. Он был ... бесцеремонным. Предприимчивым. Сильным. Я... Я восхищался им безмерно. Но он также был импульсивен, Карен, иногда доходил до откровенной глупости. Упрямый и, ну, за неимением лучшего слова, высокомерный. Никто не собирался помыкать им, указывать ему, что делать.’


У Карен были широко раскрыты глаза и она затаила дыхание. Все это было для нее в новинку. Другая фотография ее отца. И она поняла, что мужчина, которого она знала как своего отца, был также кем-то другим, кем-то, кого она на самом деле совсем не знала. ‘А ты?’


Впервые ее крестный отец улыбнулся. ‘О, я был разумным человеком. Консервативным. Безопасным. Может быть, это то, что ему нравилось во мне. Я... Я сдерживал его выходки. Я был его якорем. Куда бы он ни пошел, он хотел, чтобы я пошел тоже. Я полагаю, именно так мы с-пришли к тому, что пошли по такому схожему академическому пути, и оба закончили работу в Институте Геддеса. Он впервые повернулся, чтобы посмотреть на Карен. ‘Потерять его было все равно что потерять лучшую, сильную половину меня". И она была потрясена, увидев, как его глаза наполнились слезами. Он быстро отвел взгляд. ‘Видишь ли, я... Я знал то, что знал он. И если у него не хватило сил справиться с этим ... если такой человек, как твой отец, мог покончить с собой... Честно говоря, я не знаю, как я пережил эти последние два года. Но часть меня умерла вместе с ним, Карен, и то, что осталось, не могло быть человеком, за которого вышла замуж моя жена, человеком, которым она хотела, чтобы я был. Это было...’ Он поискал слово, чтобы выразить это, но смог подобрать только обыденное. ‘Трудно’.


Карен больше не могла сдерживаться. ‘ Что вы имеете в виду, говоря, что знали то, что знал он? Что знал он? Почему он покончил с собой?’


Но он только покачал головой. ‘Все не так просто, Карен. Легких ответов не бывает’.


‘Ну, тогда назови мне самые трудные’. Ее разочарование придало резкости ее голосу, что заставило его обернуться, на мгновение забывшись и нежно улыбнувшись, его нерешительность рассеялась, как дым на ветру.


‘Знаешь, ты действительно очень похож на него. Я не мог смириться с этим на днях, когда ты пришел к Геддесам’. Затем его улыбка исчезла, и его взгляд устремился к дальнему берегу. ‘Твой отец работал над исследованием пчел, финансируемым Ergo’.


‘Пчелы? Я не знал, что он интересовался пчелами’.


‘Он не был таким, особенно до начала исследования’. Теперь он посмотрел на нее совершенно прямо. ‘Ч-что ты знаешь о пчелах, Карен?’


Она пожала плечами. "Из них делают мед. Они тебя жалят’.


Он печально приподнял бровь. ‘Нет, если только они не будут абсолютно вынуждены. Медоносная пчела убивает, если ужалит тебя, ты знал это?’


Карен покачала головой.


‘В отличие от осы или шмеля, которые могут жалить вас снова и снова, жало медоносной пчелы колючее, поэтому оно впивается в вашу кожу, а когда они пытаются улететь, оно вырывает им внутренности. Потрошит их.’ Он глубоко засунул руки в карманы пальто, и его каблуки, казалось, с каждым шагом все глубже зарывались во влажный песок. Сейчас был сильный отлив, и время от времени им приходилось перелезать через канавы, разделявшие пляж. "Существует более двадцати тысяч различных видов пчел, большинство из которых даже не являются медоносными пчелами, но вместе они являются крупнейшими опылителями растений на земле. Вы понимаете процесс опыления?’


Карен была возмущена. ‘Конечно, знаю. У меня пятерка по биологии. При переносе пыльцы с мужских на женские репродуктивные органы растений появляются дети. На самом деле все дело в сексе’.


Он ухмыльнулся, и она поняла, что снова заставляет его думать о ее отце. ‘Вот именно. А эти дети - это фрукты и орехи, или овощи и зерно, которыми мы питаемся’. Заикание исчезло, когда его охватила страсть. ‘Пчелы опыляют семьдесят из примерно ста видов сельскохозяйственных культур, которые питают мир, Карен. Однажды процитировали высказывание Эйнштейна о том, что если вымерла пчела, то человеческая раса вымрет в течение четырех лет. Это, конечно, апокрифично, но не так уж далеко от истины. Без пчелы мы никак не смогли бы поддерживать нынешнюю популяцию людей и животных на планете. Люди страдали бы от плохого питания, участились бы болезни. Был бы массовый голод. Тем из нас, кто остался, пришлось бы выживать на радикально сокращенном и очень дорогом рационе. Для ручного опыления растений пришлось бы широко привлекать рабочих. Можете себе представить? Но в Китае это уже начали. В конце концов, только богатые могли бы хорошо питаться.’


‘Вау’. Карен попыталась переварить все, что говорил ей крестный. Она знала, хотя и не знала откуда, что пчелы важны, но насколько важными были новости для нее. ‘Хотя, я думаю, это не повлияло бы на мясо’.


Но Коннор покачал головой. ‘О, да, это было бы так’. И она увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь, сменивший катаракту неуверенности, которая затуманила их ранее. ‘Производство корма для животных также зависит от пчел. Только в США пчелы опыляют более тридцати миллионов гектаров люцерны, которую срезают и скармливают в качестве сена для лошадей и крупного рогатого скота, а также ферментируют в качестве сенажа для молочных коров. Без этого им пришлось бы вернуться к традиционному выпасу скота, зимние корма были бы скудными, а производство мяса резко упало бы. Он уставился на нее пристальным взглядом, который, казалось, каким-то образом искал ее одобрения.


Карен тихонько присвистнула. ‘Значит, без пчелы нам не обойтись’.


Он глубоко вздохнул. ‘ Возможно, нам придется, Карен. Агрохимическая промышленность утверждает, что популяции пчел сильно менялись на протяжении веков. На них влияли болезни, изменения окружающей среды, множество различных факторов. Это правда. Но вот в чем дело: пчелы сейчас вымирают быстрее, чем когда-либо в истории. Он остановился как вкопанный и повернул к ней лицо. ‘Господи, Карен, только в Соединенных Штатах ежегодно умирает от тридцати до пятидесяти процентов популяции пчел’.


Карен обнаружила, что захвачена его напором. ‘И мы не знаем почему?’


‘Ну, да. И нет. Некоторые из причин мы определили и понимаем. Изменения в методах ведения сельского хозяйства, разрушение естественной среды обитания, болезни, паразиты. Но другие причины остаются загадкой. Вы знаете, в США они используют пчел в промышленных масштабах для опыления сельскохозяйственных культур, развозят их по всей стране и продают свои услуги фермерам. Там есть явление, которое они называют CCD. Расстройство распада колоний. Пчелы просто исчезают. Покидают улей и никогда не возвращаются. Никто не знает почему. Но это разрушает отрасль и угрожает уничтожить урожай. Их осталось едва ли достаточно, чтобы опылять урожай миндаля в Калифорнии. ’ Он резко повернулся и быстро зашагал к следующему гройну, и Карен пришлось почти бежать, чтобы не отстать. ‘Это обойдется экономике США в миллиарды, Карен. Не в миллионы. Миллиарды! Повторите это в мировом масштабе, и мы поговорим о сотнях миллиардов ’. Он горько усмехнулся. ‘Как и во всех вещах в этом мире, деньги всегда в центре внимания’.


Карен схватила его за руку, чтобы заставить остановиться. ‘Какое отношение все это имеет к моему отцу, Крис?’


Он повернулся к ней лицом, и дикие глаза посмотрели на нее. ‘Вы могли бы подумать, не так ли, ’ сказал он, ‘ что, когда так много поставлено на карту, все повсюду будут делать все, что в их силах, чтобы решить проблему, защитить пчел?’


‘Ну, а почему бы и нет?’


‘Деньги, Карен. Гребаные деньги!’ Его голос поднялся почти до крика, и Карен была поражена, но больше его языком, чем тенором. Она никогда раньше не слышала, чтобы он ругался. Точно так же, как она никогда не слышала, чтобы ее отец сквернословил. Она предполагала, что взрослые действительно ругаются, просто не при детях. Но все равно это было шоком услышать. Он смягчился, и неуверенность снова поглотила его. ‘Я... Мне жаль’.


Карен неловко стояла, глядя на него. А он избегал встречаться с ней взглядом. Через мгновение она шагнула вперед и обняла его. Он напрягся, затем через несколько секунд она почувствовала, что он расслабился, и его руки неуверенно обвились вокруг нее, и они замерли в долгом молчаливом объятии. Две одинокие фигуры на пустом пляже. За ними, где-то там, в заливе ферт, они оба потеряли кого-то, кого любили.


Когда, наконец, они оторвались друг от друга, она сказала: ‘Расскажи мне’.


Теперь он был бледен и как-то смирился. Он кивнул, и они продолжили свой путь к отдаленному павильону. Но теперь их походка была более неторопливой. Он смотрел себе под ноги, пока они шли, шурша по влажному, утрамбованному песку, оставленному недавно отступившим приливом, и она взяла его под руку. В этот момент она почувствовала себя такой близкой к отцу, какой не была уже много лет.


Он сказал: "Проект, для реализации которого Ergo профинансировала Тома, был...’ Он заставил себя улыбнуться. ‘Вы будете смеяться. Это звучит так прозаично’. И он сделал ударение на каждом слове. ‘Влияние разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению’. Он посмотрел на нее и оценил выражение ее лица. Его смех был спонтанным и искренним. ‘Да, именно. Другими словами, они хотели выяснить, как плохое питание влияет на продуктивность пчел.’ Он заколебался. ‘Но они хотели, чтобы твой отец сделал что-то еще, что, я думаю, и было настоящей целью упражнения. Вы слышали о неоникотиноидах?’


Карен покачала головой. ‘Похоже, это как-то связано с табаком’.


‘Близко. На самом деле это класс инсектицидов, химически похожих на никотин. У них непроизносимые названия, такие как клотианидин и имидаклоприд . В любом случае, около трех лет назад Европейский союз запретил некоторые из них, потому что были убедительные научные доказательства того, что обработка посевов этим веществом вредна для пчел. Некоторые ученые даже утверждали, что это было основной причиной внезапного сокращения популяции пчел. Проблема в том, что не было никаких фактических доказательств. Нет неопровержимого доказательства. И крупные агрохимические компании, Ergo среди них, были в ярости. Потеря доходов от запрета этих продуктов исчислялась миллиардами в год.’


Коннор внезапно остановился и наклонился, чтобы поднять ракушку, застрявшую в песке. Классическая маленькая раковина морского гребешка. Он повертел ее в пальцах.


‘Миром правят крупные корпорации, Карен. Биотехнологии, агрохимия, нефть. Они крупнее многих правительств. И в некоторых случаях их прибыль превышает ВВП многих небольших стран. Они обладают огромным влиянием. Политики и политические партии, особенно в Америке, полагаются на них при финансировании избирательных кампаний. Они являются мощными лоббистами. Вот почему США не запретили использование неоникотиноидов, и тысячи тонн этого вещества все еще используются там на посевах каждый год. Наибольшее применение приходится на рапс. Они покрывают семена инсектицидом, так что, когда они прорастают, инсектицид распространяется по всему растению, включая нектар и пыльцу, которые собирают пчелы.’


‘Несмотря на опасность для них?’


Коннор рассмеялся. "Ну, конечно, агрохимические компании говорят, что опасности нет. Они проводят все эти исследования, показывающие, что уровень содержания их инсектицидов в окружающей среде не оказывает никакого воздействия на пчел.’


Карен скептически подняла бровь. ‘Ну, они бы так сказали, не так ли?"


‘Вот почему Ergo очень хотела, чтобы независимый исследователь — твой отец — недвусмысленно доказал, что неоникотиноиды не убивают пчел и, следовательно, не ответственны за сокращение популяции пчел’.


‘И он это сделал?’


Коннор кивнул. ‘Он сделал. Они заставили его повторить промышленный эксперимент, в ходе которого пчелы подвергались воздействию инсектицида, уровень которого в сто сорок раз превышал тот, который обычно можно найти в районах, где этот препарат использовался для обработки сельскохозяйственных культур. Абсолютно токсичный уровень имидаклоприда, который, как вы могли подумать, просто уничтожил бы всех пчел, подвергшихся его воздействию. Этого не произошло. Погибло только около пятидесяти процентов. Уровень, который они называют LD50. И доказательство того, что при нормальных уровнях неоникотиноиды совсем не токсичны для пчел.’


‘Вау. Так что же сделал мой отец?’


‘Ну, следовательно, мы хотели, чтобы он высказался в поддержку своих выводов’.


‘И он это сделал?’


Коннор вздохнул и кивнул. ‘Он опубликовал свое исследование, Карен. Следовательно, выпустил пресс-релизы и сделал его выводы доступными для всех средств массовой информации на планете. Он выступал на нескольких отраслевых конвенциях. Что сделало его очень непопулярным среди экологического лобби. Он пожал плечами. ‘Я имею в виду, твой отец был ученым, Карен. Это были его открытия’.


Карен сказала: "Почему у меня такое чувство, что где-то в нашем будущем есть но?’


Улыбка Коннора была печальной. ‘О, да. Помните исследовательский проект о влиянии разнообразия цветов на жизнестойкость пчел и способность к обучению?’


‘Как я мог забыть?’


Теперь его улыбка стала шире от неподдельного веселья. ‘Ну, Том передал это одному из своих студентов. Смышленому парню по имени Билли Карр. И поскольку половина пчел твоего отца пережила его эксперимент, Билли позаимствовал их для использования в своем. Он использовал их в качестве контрольной группы. Другими словами, их кормили обычной пищей, в то время как другой группе пчел давали ограниченный рацион, так что последствия плохого питания можно было сравнить с нормально питавшейся контрольной группой.’ Коннор развел руками. ‘Это была чистая чертова случайность, Карен. Полная случайность. Но в ходе своего эксперимента Билли обнаружил, что пчелы твоего отца страдали от трудностей с обучением. Они не смогли связать цветочный аромат с наградой — пыльцой и нектаром, которые они найдут в цветке. Их воспоминания были испорчены. И, Карен, память - это все для пчелы. Так они находят дорогу к пище и передают эту информацию другим пчелам. Так они находят дорогу обратно в улей. Без этого они не смогут найти еду на завтра, и колония в улье распадается.’


Внезапно Карен поняла значение этого. ‘Итак, имидаклоприд не убил пчел напрямую, но он повредил их мозг’.


‘И неспособна функционировать должным образом. Именно.’ Лицо Коннора сияло, когда он получал удовольствие от интеллекта Карен. Ее способности ясно видеть вещи и рассуждать, как это делал ее отец. Но так же быстро она снова затуманилась, как будто прямо над ней прошла тень. ‘Но для такого умного человека Том мог быть таким чертовски наивным’.


‘Что ты имеешь в виду?’


‘Ну, они с Билли взяли результаты того эксперимента и повторили его, на этот раз используя пчел, которые подвергались воздействию только неоникотиноидов в окружающей среде. То же самое. Пчелы получили повреждение нейронов головного мозга и не могли должным образом добывать пищу. Том отправился прямо в Ergo, чтобы предупредить их о серьезной проблеме. Их неоновые инсектициды разъедали мозги пчел и в конечном итоге приводили к коллапсу колонии ’. Он запрокинул голову и заорал в небеса. ‘Так чертовски глупо!’


Карен схватила его за руку. - Что случилось? - спросил я.


‘Что случилось, Карен, так это то, что весь его чертов мир просто развалился на части. У него едва хватило времени перевести дух, как его вызвал директор "Геддес" и сказал, что его увольняют’.


Карен была шокирована. - А он был? - спросила я.


Коннор энергично кивнул. ‘О, да. Они сказали, что это совершенно не связано с его исследованиями. Порезы и естественные потери. И, конечно, твой отец - это твой отец, он обвинил их в попытке скрыть его выводы. Они боялись потерять финансирование своих исследований от Ergo. Что только ускорило его отъезд. Ему сказали убрать со стола и уйти. А когда он пригрозил опубликовать результаты своих исследований в любом случае, его вывели из здания. Сотрудники службы безопасности пришли в его офис и лаборатории и все изъяли. Заметки, результаты, компьютеры, жесткие диски.’


‘Вы хотите сказать, что результаты его исследований так и не были опубликованы?’


‘Никогда. И он никак не мог повторить эксперимент. Стоимость этих вещей непомерно высока. Далеко за пределами возможностей любого человека’.


‘Я никогда не знала, что его уволили", - сказала Карен. "Я даже не уверена, что моя мама знала. Почему он не сказал нам?’


Коннор пожал плечами. Он все еще держал ракушку в руке. Он мельком взглянул на нее, затем повернулся и швырнул в воду. Начинался прилив. Он продолжил идти, и Карен снова взяла его под руку. Они прошли несколько сотен ярдов, прежде чем Коннор заговорил снова.


Он сказал: ‘Билли Карр, студент, который проводил с ним эксперименты, пытался переправить ему кое-что контрабандой через несколько недель после того, как его выгнали’.


‘Недели? Через сколько времени после того, как его уволили, он покончил с собой?’


‘Должно быть, прошло пару месяцев, Карен’.


‘Господи...’ Она покачала головой и удивилась, как он мог так долго скрывать это от них. И почему.


‘В любом случае, сам Билли исчез примерно через месяц. Понятия не имею, что с ним случилось. Он просто ... исчез. Однажды не объявился, и больше его никто никогда не видел’.


Карен осенила внезапная, ужасная мысль. ‘Они ведь не убили его, правда? Я имею в виду моего отца. Следовательно. Чтобы помешать ему публиковаться?’ По ее мнению, это все объясняло. Пустая лодка. Спасательный жилет все еще на борту. И тогда она вспомнила о записке. Скажи Карен, что я люблю ее .


Крис качал головой. ‘Я так не думаю, Карен. Они чертовски безжалостны, эти большие корпорации, но убийство? Я сомневаюсь в этом. У твоего отца была депрессия. Никогда не видел его таким подавленным. Он обратился во все крупные экологические организации, такие как "Друзья Земли", Buglife, Почвенная ассоциация. В поисках финансирования для повторения эксперимента. Но ни у кого из них не было ресурсов. В конце концов, я думаю, он просто сдался. Они избили его, и у него не было возможности дать отпор.’


Огромная волна гнева захлестнула Карен. Следовательно, возможно, они и не убивали ее отца, но они убили его так же верно, как если бы убили. С их жадностью, высокомерием и полным пренебрежением к планете и каждому мужчине, женщине и ребенку на ней. ‘Ублюдки!’ - сказала она. ‘Гребаные ублюдки!’ Это вырвалось прежде, чем она смогла остановить себя, и она смущенно взглянула на своего крестного. Но он, казалось, даже не услышал ее. Его глаза были остекленевшими и смотрели куда-то в невидимую даль.


Затем он повернулся к своей крестнице. ‘ Пойдем со мной в машину, Карен. Я хочу тебе кое-что подарить.’


Машина Криса Коннора была припаркована на Стрейтон-Плейс, за детской игровой площадкой с качелями и желобом. Почти сразу же, как они покинули пляж, чтобы пройти по тропинке через улицу назад, Карен показалось, что он потерял уверенность, которую обрел, разговаривая с ней на песке. Он снова казался нервным, и его глаза были повсюду, устремленные на каждое движение. На каждого пешехода, на каждую проезжающую машину. Пока его взгляд не упал на нескольких детей, гоняющих мяч по траве. Крошечные дети, мяч почти такой же большой, как они сами. И он, казалось, ненадолго был поглощен ими. Он остановился, наблюдая, не обращая внимания на нетерпение Карен. Затем рассеянно вытащил из кармана пульт дистанционного управления, и на его белом Renault Scenic вспыхнули фары, когда открылись двери.


Он посмотрел на Карен так, словно видел ее в первый раз. ‘Она забрала детей’.


Карен нахмурилась. ‘Что ты имеешь в виду?’


‘Моя жена. Забрала обоих детей. Моих мальчиков. Сейчас семь и девять. Сказала, что они заслуживают лучшего’.


И хотя ее крестный явно жалел себя, сердце Карен тянулось к его мальчикам. Она слишком хорошо знала, что значит потерять отца. И после откровений последних получаса ее вина и сожаление сменились гневом, который переполнял ее, почти поглощая. Но она привыкла сдерживать свои эмоции, и не было никаких внешних признаков внутренней ярости, которая разжигала в ней непреодолимое желание мести. Ее отец мог покончить с собой, но его довели до этого. Кто-то должен был заплатить. ‘Ты сказал, что у тебя есть кое-что для меня’.


"О, да ..." Он обогнул машину и поднял крышку багажника, затем сунул руку внутрь и вытащил коробку из-под обуви. Буквально коробку из—под обуви - сбоку на ней был логотип Clarks. Его крышка удерживалась закрытой бечевкой, обмотанной вдоль и поперек и завязанной сверху узлом. Это была грубая, потертая бечевка, и узел выглядел невероятно тугим. Зеленый цвет коробки выцвел, как будто она долгое время пролежала где-нибудь на солнце. Он протянул ее ей. ‘Вот. Это для тебя и твоей мамы’.


Карен взяла его, держа немного на расстоянии от себя, как будто он мог быть заражен. ‘Что это?’


Они так и не дали твоему отцу времени вынуть вещи из ящиков в его кабинете. Не то чтобы там было много личных вещей, во всяком случае. Так что я сделал это за него. А потом забыла отдать это ему. Все это время оно лежало дома.’


И вдруг Карен обхватила его руками и притянула к себе. Казалось, что она держит в них маленькую частичку своего отца. В нем было огромное удобство, и она обнаружила, что одновременно взволнована и напугана перспективой его открытия. Взволнована, потому что знала, что это будет путешествие открытий, каким бы коротким оно ни было, и что оно снова позволит ей напрямую связаться с отцом, чего она не чувствовала с тех пор, как ее мать отдала его одежду на благотворительность. Испугалась, потому что, возможно, этого было бы недостаточно, а она не хотела разочаровываться. Она увидела, как ее крестный оторвал глаза от коробки и посмотрел по сторонам вдоль улицы.


‘И кое-что еще’. Он полез во внутренний карман своего пальто и вытащил длинный белый конверт. Он держал его в левой руке, а пальцами правой нежно провел по нему, и Карен увидела свое имя, написанное на нем жирным, четким почерком ее отца. Но Крис не отдал ей это сразу, как будто не хотел с этим расставаться. ‘Он подарил мне это всего за пару дней до того, как пропал’. Он глубоко вздохнул. ‘Я должен был видеть это, я должен был знать. Но в то время, и даже сейчас, я не мог представить твоего отца человеком, который покончил бы с собой’.


Она хотела вырвать его у него. На нем было ее имя. Он принадлежал ей. ‘Что в нем?’


‘Я не знаю. Он отдал его мне запечатанным и взял с меня обещание хранить его в безопасности и отдать тебе только тогда, когда тебе исполнится восемнадцать’. Он выпустил воздух, недовольный собой. ‘Теперь я понимаю, почему он дал мне это. Но в то время я действительно не понимал’.


‘ Мне еще нет восемнадцати, ’ сказала Карен.


‘Я знаю’. Он снова посмотрел на конверт. ‘Но после того, как ты на днях пришла к Геддесам, я понял, что должен отдать его тебе. Какой смысл был ждать? Семнадцать, восемнадцать. Какая теперь разница? Это то, что он хотел, чтобы у тебя было.’ Почти неохотно он протянул ее ей, как будто отдавал последнюю частичку своего друга, произнося последнее, запоздалое прощание с человеком, которого тоже любил.


Глава семнадцатая


Снаружи меркло. Сентябрь переходил в октябрь. Лето переходило в осень. Тень зимы уже маячила на горизонте.


Карен стояла в ванной, глядя на себя в зеркало. Не раз ее крестный говорил ей, что она такая же, как ее отец. Он, конечно, не имел в виду ее внешность.


Она всегда думала, что внешне пошла в свою мать. Ее крашеные в черный цвет волосы были от природы каштановыми. Мышиный, безвкусный оттенок каштана, что-то среднее между каштаном и блондином, но без различия ни того, ни другого. Совсем как у ее мамы. Хотя волосы были вьющимися, как у ее отца. Годами ее мать красила волосы в блондинку, хотя сейчас, подумала Карен, в них было, пожалуй, столько же платиновой белизны, сколько в любом другом цвете.


Ее мать была симпатичной женщиной. Не красавицей, но у нее были мелкие, привлекательные черты лица. Миниатюрная и совершенной формы. Милые. Каким-то милым образом Карен обошла стороной. Черты ее лица были похожи на черты ее матери, но их расположение не было таким приятным для глаз. Она считала себя некрасивой. Не из тех девушек, от которых кружатся головы.


Но сейчас, когда она смотрела в зеркало, она искала любой признак своего отца. Ей было приятно думать, что она унаследовала его интеллект и, возможно, часть того воинственного характера, о котором говорил Крис Коннор. Но она отчаянно пыталась обнаружить какое-нибудь физическое проявление этого. Что-то от него, что она могла видеть каждый раз, когда ловила свое отражение в зеркале или окне. Если она и унаследовала что-то из его физических качеств, то это было в голубизне ее глаз. У ее матери были зеленые. У нее был рот ее матери, но губы были бледными, как у ее отца. И она пристально посмотрела в свои собственные глаза, как будто, возможно, ее генетическое наследие могло смотреть на нее через голубые линзы ее покойного отца, критично, оценивающе.


По какой-то причине она до сих пор не открыла ни коробку, ни свое письмо. И чем дольше она его не открывала, тем труднее это становилось сделать. Она не могла толком объяснить это самой себе, но ее тошнило каждый раз, когда она думала о том, чтобы открыть то или другое. Она вернулась по коридору в свою спальню, ненадолго задержавшись на площадке наверху лестницы. Она слышала, как Дерек и ее мать разговаривали в гостиной внизу, но бормотание телевизора заглушало их слова, и она не могла разобрать, о чем именно они говорили.


Она уже несколько дней не была в школе и знала, что рано или поздно они свяжутся с ее матерью. Но, очевидно, не сейчас. Она проскользнула в свою спальню и осторожно закрыла за собой дверь. Коробка из-под обуви Clarks и белый конверт лежали на кровати, приглашая ее подойти, сесть рядом с ними и открыть их, чтобы раскрыть секреты, которые она совсем не была уверена, что хочет знать.


Она ни словом не обмолвилась матери о поездке к Геддесам или встрече с крестным на пляже в Портобелло и не была уверена, что когда-либо чувствовала себя такой одинокой за всю свою короткую жизнь. Даже в тот момент, когда она узнала о смерти своего отца, ее мать была рядом с теплыми, защищающими руками. Но теперь эта пуповина была перерезана навсегда. Она была предоставлена самой себе в мире, колеблющемся между страхом и неуверенностью.


Она осторожно присела на край кровати и положила коробку из-под обуви себе на колени. Узел на бечевке было невозможно развязать, и в отчаянии она потянулась за ножницами, лежавшими на комоде, и перерезала его. Крышка упала на пол. Она заглянула в коробку и, как и опасалась, почувствовала, как ее захлестнуло разочарование. В ней действительно было очень мало. Ручки и карандаши, пара ластиков, небольшой степлер и пружинящий инструмент с выступающими когтями для удаления ненужных скоб. Там была коробка антацидных таблеток двойного действия "Гавискон", со вкусом клубники, флуоресцентный желтый маркер, маленький Будда из коричневой смолы. Она вспомнила, что что-то очень похожее лежало на его рабочем столе здесь, в доме, но больше. И она внезапно задалась вопросом, что случилось со всеми этими вещами.


Она достала два сложенных листа бумаги формата А4 и развернула их. Верхний лист был черновиком письма с просьбой о приеме на работу в университет в Англии. Она взглянула на дату и поняла, что это могло произойти всего за несколько недель до его увольнения. Или дней. Видел ли он надпись на стене? Если бы он получил работу, означало бы это переезд всей семьи на юг? Или они с ее матерью уже были готовы к разводу? На втором листе была его r éсумма é. Все должности, которые он занимал за эти годы, а затем длинный список его квалификаций. Она и не подозревала, что у него было так много ученых степеней. M.Sc. по молекулярной биологии, a B.Sc. Дипломы с отличием по генетике, докторская степень по клеточной биологии. Он также изучал экологию и проводил исследования хронических неврологических заболеваний как у людей, так и у насекомых.


Она ничего этого о нем не знала. Годы, в течение которых он, должно быть, учился, работы, которые он брал, исследовательские проекты, над которыми он работал. Он уходил утром, возвращался вечером. Он был мужчиной, которого она знала по ночам, выходным и праздникам. Он был ее отцом. Другой человек, которым он был, просто никогда не существовал для нее. Какую боль и давление он держал при себе? Потеря его работы, разрушение его исследований, жена, у которой был роман. Карен ничего не замечала, и когда ей показалось, что его не было рядом с ней, она обвинила его в том, что он заботится только о себе, и закричала ему в лицо: я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя .


Она даже не знала, что плачет, пока не увидела, что от ее слез покрывается пузырями бумага, которую она держала в руках. Она отложила ее в сторону и быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони. На дне коробки лицевой стороной вниз лежала рамка для фотографии. Поверх нее лежала неряшливая белая визитная карточка. Она вытащила ее. Она принадлежала некоему Ричарду Делуа, руководителю кампании OneWorld. Карен слышала об этой организации. Высокопрофессиональная, очень громкая международная экологическая группа, базирующаяся в Лондоне. Карен казалось, что они всегда были в новостях. Хорошо известна трюками, призванными привлечь внимание ПРЕССЫ, если не чем иным. Она могла бы даже представить самого Делуа. Гламурный мужчина с белоснежными кудрями, полный праведного негодования и шелковистой уверенности в себе, который, казалось, был больше впечатлен самим собой, чем причинами, от имени которых выступал. Она перевернула карточку. На обратной стороне был нацарапан номер мобильного телефона и слова "Позвони мне" .


Она отложила его в сторону и снова полезла в коробку, чтобы достать последний предмет. Перевернув его, она увидела, что рамка сделана из оловянной посуды ручной работы и украшена гравировкой в виде переплетающихся тюльпанов от Ренни Макинтоша. У нее перехватило дыхание, когда она увидела фотографию в рамке. Она хорошо это помнила. Фотография, сделанная однажды во время отпуска во Франции, когда ей было, может быть, пять или шесть. На ней было бледно-голубое платье с принтом и широкополая соломенная шляпа с голубой лентой поверх вьющихся волос, гораздо более светлых, чем она помнила. Они мягкими завитками ниспадали на гладкие, загорелые, обнаженные плечи.


Она смотрела на это улыбающееся, невинное лицо и тосковала внутри по тем проведенным счастливым дням детства, потерянным в бурях, которые придут позже и разрушат ее молодую жизнь. Должно быть, она стояла у ее отца на столе. И, может быть, он тоже тосковал по тем забытым дням и годам, когда, казалось, всегда светило солнце, а любовь и счастье просто существовали, как море и небо.


Она не позволила слезам пролиться еще больше и протянула руку, чтобы поставить фотографию в рамке на прикроватный столик, решив позволить ей напомнить ей, что когда-то жизнь того стоила. Что, если она была счастлива однажды, то, возможно, однажды она будет счастлива снова.


Теперь коробка была пуста, и у нее не было оправдания для дальнейшего промедления. Она подняла письмо и взвесила его в руках. Но в нем вообще не было веса. По крайней мере, не в газете. Она знала, что слова внутри будут значительно более насыщенными, и она не могла больше откладывать их чтение.


Внезапно, словно побуждаемая какой-то внешней силой, она разорвала конверт и вытащила из него сложенный листок. Ее пальцы дрожали, когда она открыла его и увидела написанные девственными чернилами слова, которые, вполне возможно, были одними из последних в жизни написанных ее отцом. С тех пор, как он написал о них, и до настоящего времени никто другой никогда их не читал.


Моя дорогая Карен,


Я понятия не имею, как извиниться за ту боль, которую я, должно быть, причинил тебе. Я знаю, что никогда не соответствовал отцу, которым ты хотел, чтобы я был, и я не буду оправдываться за это сейчас. Всегда можно найти оправдания своим собственным неудачам, но когда вы достигаете того места, которого достиг я, не остается места для самообмана. Я знаю, что самоубийство аннулирует мою страховку жизни, но я также знаю, что отношения твоей матери с Дереком обеспечат финансовую безопасность. Одно из самых больших сожалений в моей жизни - то, что я подвел твою маму. Я надеюсь, ты не винил ее. Я не виню. И, кто знает, может быть, Дерек был тебе отцом, которого я не смог. Но как бы сильно ты ни ненавидел меня за то, что я тебе сделал, я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, и что всегда любил, даже если я не смог быть тем отцом, которого ты заслуживал. Может быть, однажды, когда пыль наконец осядет на всем этом, мы сможем снова обрести счастье, которое знали, когда оба были намного моложе.


Папа.


Карен сидела, чувствуя покалывание по всей коже головы. Каждый волосок у нее на затылке и на обеих руках встал дыбом ... снова обрести то счастье, которое мы знали ... Как они могли снова обрести счастье, когда он был мертв? Она перечитала письмо еще раз, быстро, жадно, и каждый нюанс времени, каждый выбор слова кричали только об одном. Он не был мертв. Ее отец был жив. Он написал это письмо, думая, что она не прочтет его в течение следующего года, и к этому времени, как он предполагал, она узнает то, чего не знает сейчас. Главным из них было то, что он не был мертв. Что он не совершал самоубийства. Это было извинение после откровения, призыв, пусть и предварительный, к какому-то сближению. Прося у нее прощения и второго шанса.


Мать Карен была не очень довольна ею. ‘Дерек теперь тоже живет здесь", - сказала она, когда Карен потребовала поговорить с ней наедине.


‘Ну, тогда пойдем наверх’.


Но ее мать настаивала на своем. ‘Все, что ты хочешь мне сказать, ты можешь сказать здесь и сейчас. У нас с Дереком нет секретов между нами, и тебе не следует’.


‘О, тогда ладно, забудь об этом!’ И Карен направилась в холл.


‘Нет, все в порядке’. Дерек был тем, кто подлил масла в огонь. Он встал. "В любом случае, я за то, чтобы лечь пораньше’.


Он слегка улыбнулся маме Карен, выходя из комнаты, но Карен отказалась встретиться с ним взглядом. И теперь, когда он ушел, она не совсем была уверена, с чего начать.


Ее мать стояла, оборонительно скрестив руки на груди, с лицом, подобным грому. ‘Ну?’


‘Почему ты никогда не говорил мне, что отца уволили за два месяца до того, как он пропал?’


Чего бы ни ожидала ее мать, это было не это. Она развела руками и удивленно посмотрела на дочь. ‘Ну, это чепуха’.


‘Это не так. Его выгнали из Института Геддеса за несколько недель до того, как его лодку обнаружили в заливе Ферт’.


‘Кто тебе это сказал?’


‘Крис Коннор’.


Имя, которое пришло ни с того ни с сего и поразило ее мать, как пощечина. Она покачала головой, зеленые глаза наполнились замешательством. ‘Крис ...? Когда ты с ним разговаривала?’


‘Я был у Геддесов пару дней назад’.


‘Почему?’


Карен скорчила гримасу. ‘Почему ты так думаешь?’


‘О, ради Бога, Карен, почему ты не можешь просто забыть об этом? Твой отец мертв. Смирись с этим’.


Карен чуть не прикусила язык, пытаясь утаить правду. Вместо этого она спросила: "Вы хотите сказать, что не знали, что его уволили?’


‘Нет, я не говорил. Почему бы ему не сказать мне что-нибудь в этом роде?’


‘ Значит, вы не знали, над чем он работал?


Ее мать раздраженно вздохнула. ‘Я не знаю. Что-то связанное с пчелами. Он возвращался домой с укусами по всем рукам. Что за чушь Крис вбил тебе в голову?’


‘Это не чушь! Папа проводил эксперименты по воздействию инсектицидов на пчел. Когда он придумал что-то, что не понравилось индустрии, от него избавились. Вынудил его уйти из института, угрожая прекратить его финансирование.’


Ее мать покачала головой. ‘Я не знаю, в чем заключается игра Криса, но это чистая фантазия’.


‘Нет, это не так!’ Карен так яростно накричала на нее, что ее мать отступила на полшага назад, как будто подверглась физическому насилию. В последовавшей тишине Карен пристально посмотрела на нее, тяжело дыша. "Он дал мне письмо, которое написал мой отец, и попросил его передать мне, когда мне будет восемнадцать’.


‘Ну, тогда он был немного преждевременен, не так ли?’


‘После того, как я поступила в институт, он все равно решил подарить его мне. Я открыла его сегодня вечером’.


Ее мать снова скрестила руки на груди. ‘И?’


Карен собралась с духом. ‘Он не мертв’.


Ее мать недоверчиво ахнула, отвернула голову, покачала ею и возвела глаза к потолку. ‘О, ради бога!’


‘Это не так!’


‘О, не будь такой чертовски глупой!’ Она глубоко, прерывисто вздохнула. ‘Карен... Я обсуждала это с Дереком ... и мы оба думаем, что тебе самое время обратиться к психиатру. Она выпалила это, прежде чем смогла остановить себя. То, что могло обсуждаться как один из многих возможных подходов к решению проблем с ее беспокойной дочерью, внезапно оказалось прямо там, на повестке дня.


Карен почувствовала, как кожа на ее лице покраснела, ее жгло, как будто ее ударили по обеим щекам. ‘Иди к черту!’


Она повернулась и гордо вышла из комнаты. Вслед ей донесся голос ее матери, полный сожаления о словах, сказанных в спешке и гневе. ‘Если там письмо, покажи его мне’.


Карен развернулась на каблуках в дверном проеме. ‘О, да. Так что ты можешь обвинить меня во всем этом. Пишу это сам. Потому что, конечно, я не в своем уме, блядь!’


Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и увидела испуганного Дерека, стоящего в дальнем конце коридора, когда она ворвалась в свою спальню и захлопнула дверь, запирая ее за собой. В два шага она добралась до ноутбука и выбрала альбом Мэрилина Мэнсона, чтобы включить его на полную громкость. Затем она бросилась лицом вниз на кровать, обмотав голову подушкой, чтобы заглушить музыку и стук в дверь своей спальни, а голос ее матери, пронзительный и истеричный, доносился откуда-то издалека.


Она предположила, что, должно быть, плакала, пока не уснула, потому что у нее не было никаких воспоминаний о том, что альбом подходил к концу, или о тишине, которая последовала за ним. Ее мать, должно быть, давным-давно оставила попытки урезонить ее через дверь.


Она перевернулась на кровати и лежала, уставившись в потолок. Ее отец был жив, хотела ее мать верить в это или нет, и она понятия не имела, какая из двух противоречивых эмоций радости и ярости взяла верх над другой. Первоначальная эйфория уступила место обжигающему гневу. Как он мог так с ней поступить? Инсценировал его самоубийство и заставил ее пройти через два года ада, веря, что он мертв, и что она каким-то образом ответственна за это. Которая, в свою очередь, утихла с осознанием того, что, как обычно, она смотрела на вещи только с своей собственной эгоистичной точки зрения. Для того, чтобы ее отец сделал то, что он сделал, у него, должно быть, были веские причины. И то, что это каким-то образом было связано с исследованиями, из-за которых его уволили и физически выгнали из института, казалось несомненным.


Туман смешанных эмоций начал рассеиваться, и она начала мыслить более ясно, несмотря на пульсирующую головную боль, которая пришла вместе с пролитыми слезами. Если ее отец был жив, где он был, что он делал? Ей нужно было знать. Ей нужно было найти его. И она знала, что была полностью предоставлена сама себе. Кто бы ей поверил? Конечно, не Дерек и ее мать. Очевидно, они думали, что она была расстроена и нуждалась в психиатрическом лечении. И психиатры, она знала, любили давать тебе наркотики, чтобы притупить чувства и приглушить эмоции. Что ж, никто не собирался заставлять ее принимать какие-либо таблетки. Она хотела, чтобы все ее чувства были при ней. Но с чего начать?


Она лежала с закрытыми глазами несколько долгих минут, прежде чем вспомнила о визитной карточке в коробке из-под обуви. Она выпрямилась и наклонилась, чтобы поднять коробку с пола. Карточка была спрятана среди всех ручек и карандашей. Когда, наконец, она достала ее, то перевернула, чтобы еще раз взглянуть на два слова, которые умоляли: "Позвони мне " . Хорошо, подумала она, я так и сделаю.


Она схватила свой мобильный с прикроватного столика, остановившись лишь на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на свою фотографию в голубом платье и соломенной шляпе, прежде чем сосредоточиться на наборе номера мобильного телефона, указанного на обратной стороне карточки.


Она несколько раз прослушала гудок, уверенная, что он вот-вот перейдет на голосовую почту, как вдруг ей ответил сонный, грубоватый мужской голос, который рявкнул через эфир. ‘Алло?’


Она моргнула и посмотрела на свои цифровые часы у кровати, вздрогнув, осознав, что уже почти час ночи. Она почти повесила трубку, но заставила себя сохранять спокойствие. ‘ Это Ричард Делуа? - спросил я.


На другом конце провода повисла пауза. - Кто хочет знать? - спросил я.


‘Меня зовут Карен Флеминг. Я дочь Тома Флеминга’. Она понятия не имела, какой реакции ожидать, если Делуа вообще узнает или вспомнит, кем был Том Флеминг. На этот раз пауза была еще длиннее. Но когда, наконец, мужчина ответил, его голос был низким и угрожающим, и очень бодрым.


‘Никогда больше не звони мне, ты понял? Никогда’. И он повесил трубку.


По утрам становилось все темнее, и небо освещалось лишь слабейшим серым светом, когда Карен бесшумно вышла из своей спальни с маленьким рюкзачком, болтающимся в одной руке. Она тихо закрыла за собой дверь и на цыпочках спустилась по лестнице. Избегая третьей ступеньки снизу, которая всегда скрипела, как будто стоишь на мокром снегу.


В холле первого этажа она ждала несколько долгих минут, прислушиваясь к любым признакам того, что Дерек или ее мать проснулись и могли услышать ее. Но тишина в доме была плотной, почти осязаемой. Желтый свет уличных фонарей снаружи проникал сквозь стекло входной двери и ложился на ковер в холле длинными разделенными прямоугольниками. Она прошла по нему, как призрак, в гостиную. Куртка Дерека все еще висела на спинке стула, где она видела ее прошлым вечером.


Во внутреннем кармане она нашла его бумажник. Когда она открыла его, там были видны две кредитные карточки и банковская. Она подозревала, что именно ими он пользовался чаще всего. Она расстегнула внутренний клапан и перевернула его. Там было еще три карточки. Одна была абонементом в спортзал. Одна была его водительскими правами. И третья, еще одна кредитная карточка. Тот, который он с наименьшей вероятностью пропустил бы немедленно. Она вытащила его из упаковки и проверила срок годности. Он был действителен до конца года. Но все еще оставалась проблема с ПИН-кодом. Она знала, что когда у людей было несколько карточек, они записывали где-нибудь свои ПИН-коды. Сейчас все живут в эпоху, когда слишком многое требовалось сохранить в памяти. ПИН-коды, пароли, имена пользователей. Невозможно держать все это в голове.


Она порылась в остальной части бумажника, больше с надеждой, чем ожидая. Было бы глупо хранить номера вместе с карточками. Но ты бы хотела, чтобы они были при тебе. Она на мгновение задумалась. Его телефон!


Она нашла его iPhone 6 в другом кармане и с облегчением обнаружила, что он не защитил его PIN-кодом. Идиот! Она сразу же открыла его адресную книгу и набрала его имя. В поле для заметок, под номерами телефонов и адресом, были указаны все его ПИН-коды, а также несколько паролей и имен пользователей. Ничего, если не предсказуемо. Карен нашла нужный значок и на мгновение закрыла глаза, запоминая его. Пять было ключом, затем два. Пять, плюс два, минус два, плюс два. 5735. Она вернула телефон и бумажник в его карманы, затем открыла сумочку своей матери, которая лежала на столе. Она достала из сумочки £25 долларов. Немного наличных, чтобы собраться в дорогу. Затем молча вышла обратно в холл.


Она положила свой рюкзак на пол, сняла толстовку с капюшоном с вешалки в прихожей и натянула ее. Затем она по очереди просунула руки через ремни своей сумки и закинула ее за спину.


Входная дверь бесшумно открылась, и она сразу почувствовала на лице сырость осеннего тумана. Она остановилась, чтобы застегнуть толстовку и накинуть капюшон на голову. Затем она дважды проверила карманы, просто чтобы убедиться. Телефон и зарядное устройство. Наушники и смена нижнего белья в ее сумке. Ключи не понадобились. Она не собиралась возвращаться.


Очень осторожно она закрыла за собой дверь, постояла мгновение на верхней ступеньке, чтобы глубоко вздохнуть, затем поспешила вниз по ступенькам к дорожке и главным воротам, прежде чем свернуть на улицу. Вокруг всех уличных фонарей были ореолы тумана, и она прошла не более пятидесяти ярдов, когда, оглянувшись, увидела, что ее дом уже скрылся из виду. Исчезла, как прошлое, к которому она не собиралась когда-либо возвращаться.


Глава восемнадцатая


Я понятия не имею, какое сейчас время суток. Может быть, ранний полдень? Я голоден и устал и все еще далек от уверенности, что поступил правильно. Потому что теперь, я знаю, у меня больше проблем, чем я когда-либо считал возможным.


Кажется, прошли часы с тех пор, как интервью закончилось. Трудное интервью, которое усиливало интенсивность моей головной боли с каждым вопросом, оставшимся без ответа. Я предполагаю, что это, должно быть, началось где-то около середины утра.


Я провел ночь в коттедже "Дюна". Один. В смятении. Перед отъездом Ганн предупредил меня, чтобы я ни при каких обстоятельствах не садился за руль своей машины, поскольку у меня не было действительных прав. И мне было категорически запрещено покидать остров. Как мне показалось, излишнее дополнительное ограничение, поскольку я не мог достичь последнего, не выполнив первого.


Когда стемнело, я увидела, что в доме Харрисонов дальше по дороге горел свет, но они не пришли в гости и не привели мою собаку обратно. Коттедж казался таким пустым и безжизненным без Брана. Единственным посетителем, который у меня был, была миссис Макдональд из дома через дорогу. Она была так мила и предупредительна со мной в тот первый день, когда мы встретились на дороге, но прошлой ночью ее лицо, казалось, было высечено изо льда, когда она сказала мне, что я должен покинуть коттедж к концу недели, и я понял, что это она сдавала его мне. Она сказала, что вернет мне деньги за последние несколько недель моей аренды, но не могла смириться с мыслью, что я останусь там еще на четыре недели после того позора, который я навлек на нее и ее семью. Я все еще не уверен, как все, что я говорю или делаю, хорошо или плохо отражается на ее семье каким-либо образом. Но с ней было не поспорить.


Полиция снова опечатала сарай, чтобы у меня больше не было к нему доступа. Что я нахожу таким необычным, так это то, насколько знакомым показалось мне его содержимое. Все это оборудование. Я знал и понимал, для чего предназначалась почти каждая ее деталь. Но почему она была там и для чего использовалась, для меня до сих пор остается загадкой. То, что я, должно быть, сам оборудовал сарай, кажется неоспоримым. У меня, должно быть, была причина для этого, но какая, я не могу придумать.


Я почти не спал всю эту, казалось, бесконечно долгую ночь. Сначала я был напряжен, прислушиваясь к Салли. Я был уверен, что она придет. Но она не пришла. К двум часам ночи я понял, что она не собирается этого делать. Трудно описать, насколько одинокой мне казалось в том месте, где я провел последние восемнадцать месяцев своей жизни. Возможно, одинокая - неправильное слово. Это на самом деле не передает, насколько я чувствовал себя совершенно одиноким. Брошенным. Безнадежным. И до сих пор чувствую.


Полагаю, я, должно быть, задремал где-то незадолго до рассвета, потому что меня разбудил стук в дверь. Прошлой ночью я не раздевался, а просто лежал на кровати, все еще в ботинках. И только когда я открыл дверь офицеру в форме, который стоял на ступеньке, я понял, как, должно быть, выгляжу. Небритый, волосы в беспорядке, одежда растрепана и помята. Я узнал в нем одного из полицейских, которые накануне обыскивали мой дом. Он был молод — лет на десять или больше моложе меня — и пытался казаться профессионально бесстрастным, но я мог видеть нетерпеливое любопытство в его глазах. Эту историю он долгие годы рассказывал друзьям в пабах и на вечеринках.


Он сказал: "Детектив-сержант Ганн попросил меня пригласить вас, чтобы вы помогли ему в расследовании’.


‘ А он? А если я откажусь?’


‘Мне придется вас арестовать’.


Я попыталась улыбнуться, но, вероятно, это не было похоже на улыбку. ‘Тогда это предложение, от которого я действительно не могу отказаться, не так ли?’


На его лице не дрогнуло ни малейшего выражения. ‘ Я отвезу вас в Сторноуэй, сэр. Возможно, было бы целесообразно захватить зубную щетку и взять с собой нижнее белье. На случай, если мы не вернемся сегодня вечером.’


Я подумал, так вот на что похоже добровольное участие в расследовании полиции.


По крайней мере, он не заставил меня сидеть на заднем сиденье машины, как заключенную. Я сидела впереди на пассажирском сиденье рядом с ним, держа на коленях свою дорожную сумку, и увидела, что миссис Макдональд наблюдает из окна, как мы выезжаем на однопутную дорогу.


Ближе к концу дороги, где она пересекается с шоссе А859, мы встретили идущего мужчину. Услышав наше приближение, он подошел к обочине и обернулся, когда машина проезжала мимо. Это был мужчина из каравана на другой стороне залива. Я узнал его характерную сутулость и длинные спутанные волосы. На нем была поношенная зеленая парка, на шее болтался бинокль на ремешке, а в руке он держал трость. Поношенная и порванная матерчатая кепка была надвинута ему на лоб, но впервые я увидел его лицо совершенно отчетливо. Это была длинная, ухоженная поверхность с несколькими днями роста на ней. Его глаза были темными и в тот момент, когда они встретились с моими, казались почти черными.


Но это был момент, который пролетел в мгновение ока, а затем он исчез. Я взглянул в боковое зеркало и увидел, как он снова выехал на дорогу, чтобы продолжить свой путь. Мы завернули за поворот дороги, и он исчез из виду.


Я не уверен, как долго длилось мое интервью с Ганном. Когда мы прибыли в Сторновей, меня отвели в полицейский участок через черный ход. Мы миновали барную стойку, из-за которой на меня сердито смотрел сержант в форме, и в коридоре справа от меня я увидел двери, ведущие в камеры по обе стороны от нее. Комната для допросов, где я сейчас сижу, находится где-то наверху. Там есть стол, стул, на котором я сижу, и два стула напротив. Окно выходит во внутренний двор, и я вижу выкрашенную в желтый цвет необработанную стену.


Я знаю, что мистер Ганн счел мои ответы на его вопросы раздражающими. Я уверен, что он думал, что я просто был трудным или препятствовал, скрывая свою роль в убийстве человека, которого они нашли на Эйлин М òр. Моя трудность заключалась в том, что я не мог с какой-либо степенью уверенности сказать, убил я его или нет.


Он вошел в комнату с другим офицером, которого он назвал при опознании присутствующих с помощью цифровой записывающей машины. Но я не помню имени. Только то, что он был высоким и худым и ни разу не открыл рта. Но его глаза, каждый раз, когда я смотрела на него, говорили о многом. Я была виновата как грех.


Мы неудачно начали, и видимость терпения Ганна быстро иссякла. ‘Вы Нил Дэвид Маклин, это верно?’


‘Извините, мистер Ганн, я действительно не могу сказать’.


Он бросил на меня взгляд. ‘Не можешь или не хочешь?’


‘Не могу’.


Он нахмурился, и я мог видеть, как в его глазах завертелись колесики, пока он решал, как действовать дальше. "Нил Дэвид Маклин - это имя, под которым вы живете в коттедже "Дюна", Лускентайр, в течение последних восемнадцати месяцев, это верно?’


‘Да’.


‘ И все же в коттедже и при вас не было ничего, что могло бы подтвердить вашу личность. Ни кредитных карточек, ни чековых книжек, ни даже водительских прав.


Я кивнул. ‘Это верно’.


‘И как ты это объяснишь?’


‘Я не могу’.


К этому времени, я уверен, его раздражение переросло в гнев, но он хорошо это скрывал. - А газетные вырезки о Ниле Маклине и пачки наличных в портфеле? - спросил я.


Я пожал плечами. ‘Я нашел их на чердаке, точно так же, как и ты’.


‘Ты хочешь сказать, что не ты их туда положил?’


Чем больше я пытался честно отвечать на его вопросы, не говоря правды, тем в большее количество тупиков я попадал. ‘Я думаю, весьма вероятно, что я это сделал’.


Он откинулся на спинку стула и сделал долгий, медленный вдох, прежде чем решиться на другой шаг. ‘ Вы пишете книгу об исчезновении людей с маяка на островах Фланнан в тысяча девятьсот девятом году, да?


‘По-видимому’.


‘Ну, ты или не ты?’ Теперь в его голосе появилась резкость.


‘Поскольку ни вы, ни я не можем найти никаких следов рукописи в коттедже, мистер Ганн, я думаю, нам, вероятно, придется предположить, что это не так’.


‘Но вы совершали поездки туда и обратно к Фланнанам якобы для того, чтобы исследовать это’.


‘Судя по всему, да’.


‘Я так понимаю, вы не отрицаете, что пять дней назад отправились на острова Фланнан на лодке, нанятой у Куиннича Макрея в Роделе?’


‘Я не такой, нет. И я сделал это, да’.


‘Но вы отрицаете, что нашли тело в старой разрушенной часовне под маяком?’


Я солгала об этом вчера, хотя каждая клеточка моего существа сейчас кричала: Скажи ему, скажи ему, скажи ему! Но я все еще не была готова отпустить. ‘Я бы предпочел не говорить’.


Что явно выбило его из колеи. Я мог видеть, как его глаза сузились, не только от гнева или разочарования, но и от испуга. "Вчера, когда мы открыли хижину в коттедже "Дюна", мы нашли в ней всевозможное научное оборудование, включая то, что, по-видимому, является снаряжением пчеловода. Вы держите пчел, мистер Маклин?’


Я кивнул. ‘Похоже, что да’.


- Куда? - спросил я.


‘Спрятан. В стороне от дороги гробов’.


Казалось, это застало его врасплох, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать свой следующий вопрос. ‘Когда вы вчера показывали мне свои руки, на них было что-то похожее на укусы пчел’.


‘Да’.


"Во время вскрытия тела мужчины, найденного убитым в старой часовне на улице Эйлин М òр, патологоанатом обнаружил очень похожие укусы на тыльной стороне его рук’.


Это стало для меня сокрушительным ударом. До сих пор не было никакой связи между мной и мертвецом. В нем не было ничего, что я узнал. Но укусы пчел на наших руках? Это была неопровержимая связь, выходящая за рамки возможного совпадения, которую я не мог объяснить. И это заставило меня еще больше склониться к мысли, что, возможно, это был я, кто его убил. Я почувствовал, как мое лицо покраснело.


‘Вы можете это объяснить?’ Спросил Ганн.


‘Нет, офицер, я не могу’.


Когда он открыл ее, я впервые обратил внимание на бежевую папку, которую он принес с собой и положил на стол. Он начал перебирать листы с напечатанными заметками. Казалось, он нашел то, что искал, и несколько мгновений читал, прежде чем поднять глаза.


‘Вы знаете леди по имени Салли Харрисон?’


‘Я верю’.


‘И ты отрицаешь, что у тебя с ней были отношения?’


‘Я не знаю’.


Он казался удивленным. ‘Она утверждает, что у нее не было секса с тобой’.


Я почувствовал, как мои брови нахмурились. - Ты спросил ее? - спросил я.


‘Как еще я мог узнать, что она это отрицала?’


Я думал об этом. - В присутствии ее мужа? - спросил я.


Я увидел, как его рот сжался. ‘Да’.


‘Что ж, тогда это все объясняет’.


Теперь он поджал губы. ‘ Итак, как долго у вас это было... предполагаемые отношения с миссис Харрисон?’


Я пожал плечами. ‘Я не совсем уверен’.


Затем, как гром среди ясного неба: ‘Я полагаю, у вас есть лодка. Та, на которой вы ездили туда и обратно к Фланнанам’.


‘Да, я думаю, что знаю’.


- Где это? - спросил я.


Я понял, что у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. ‘Я не знаю’.


‘И все же вы сказали лодочнику в Роделе, что отправились на нем в Уиг. Я знаю, потому что проверил, что вы ничего подобного не делали’.


‘Салли сказала ему об этом. Вместо того, чтобы заставлять меня пытаться объяснить, что я потерял свою лодку’.


‘И зачем ей это делать?’


‘Я говорил вам, мистер Ганн. У нас роман. Как вы думаете, почему еще она была со мной в Роделе?’


Ганн задумчиво кивнул. ‘Вы сами женаты, сэр?’ Я вздохнул и решил быть честным. ‘Я не знаю’.


‘У вас есть дети?’ На этот раз в его голосе слышалась явная агрессия.


И для меня это был переломный момент. Я просто не мог больше так продолжаться. К лучшему или к худшему, я знал, что вот-вот потеряю тот небольшой контроль, который у меня остался над собственной жизнью. Я уронила лицо на руки и закрыла глаза, осознавая, что мое дыхание стало довольно прерывистым. Когда я опустил руки и снова поднял голову, я увидел, что оба мужчины смотрят на меня странно сосредоточенными взглядами. Я сказал: ‘Мистер Ганн, вчера я был не совсем откровенен с вами. Я действительно нашел этого человека в часовне в тот день, когда посетил остров. Я понятия не имею, кто он, но, очевидно, укусы пчел как-то нас связывают. Если бы вы спросили меня, я тот, кто убил его, или нет, я должен был бы сказать вам, что я действительно не знаю. Но, наверное, я боюсь, что, возможно, я это сделал.’


В комнате воцарилась необычайная тишина. Настолько плотная, что ее можно было нарезать ломтиками. Казалось, что оба полицейских затаили дыхание. Но я вступил на путь истины и знал, что пути назад нет. Поэтому я рассказал им все. О том, как меня выбросило на берег в Лускентайре без памяти о том, кто я и где я. Обнаружив, что, по-видимому, меня зовут Нил Дэвид Маклин и что у меня были отношения с замужней женщиной. Узнав, что я пишу книгу, от которой не смог найти никаких следов. Я отправился на острова Фланнан в поисках ответов и нашел тело. Затем обыскал мой дом сверху донизу в поисках чего-нибудь, что могло бы подтвердить мою личность, но ничего не нашел. Только деньги и обрезки.


Ганн взглянул на свои записи, возможно, ища среди них вдохновения, но ничего не нашел. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел, что, хотя он был настроен скептически, я также выбил почву из-под его ног. Наконец он сказал: "Вы говорите, что узнали, что, очевидно, вы были Нилом Дэвидом Маклином. Означает ли это, что вы думаете, что, возможно, вы им не являетесь?’


‘Я знаю, что это не так’.


- Как? - спросил я.


‘Я поехал в Эдинбург, чтобы выяснить’.


‘И что?’


‘Нил Дэвид Маклин мертв уже два года’.


Сейчас, когда я сижу здесь один, я сожалею, что сказал им правду. Потому что я не могу доказать ни слова из этого, и я больше не хозяин своей судьбы. Я не могу представить, что сейчас произойдет, и, возможно, они так же, как и я, не уверены в том, что делать дальше.


Я слышу звуки далеких голосов откуда-то из глубины здания, щелканье компьютерных клавиатур, странную трель телефона. Я также слышу грохот уличного движения на Черч-стрит и крики чаек, доносящиеся из гавани. По окну стекает дождь, загоняемый внутрь на грани порывистого ветра.


Я испуганно оборачиваюсь, когда дверь неожиданно открывается, и Ганн возвращается с высоким худощавым офицером, чье имя я не могу вспомнить, и молодым человеком в форме, который привез меня из Харриса.


Ганн говорит: ‘Я хотел бы получить ваше разрешение, сэр, взять у вас отпечатки пальцев и мазок ДНК. Если вы есть в любой из этих баз данных, тогда мы сможем провести положительную идентификацию’.


‘А если я не такой?’


‘Шаг за шагом, сэр’. Он выглядит неловко. ‘Вы были бы готовы пройти медицинское обследование?’


Я думаю об этом. Возможно, если существует какое-то медицинское объяснение моей потери памяти, диагноз мог бы привести к лечению и возвращению памяти. Я киваю. ‘Хорошо’.


‘Затем констебль Макритчи сопроводит вас в больницу Западных островов’.


‘Я арестован, детектив-сержант?’


Он сжимает губы в мрачном смирении, и его верхняя губа белеет, как будто он провел по ней меловую линию. ‘Пока нет, сэр’.


Исходя из пока, я полагаю, что мой арест, следовательно, неизбежен, и почти наверняка по подозрению в убийстве.


Глава девятнадцатая


Когда дверь в комнату для допросов закрылась за подозреваемым, Ганн на мгновение замер, глядя в окно, в его голове бушевала буря смешанных эмоций. Он почувствовал, что детектив-констебль Смит наблюдает за ним, и, обернувшись, обнаружил, что на него устремлен ястребиный взгляд другого мужчины.


‘ Что? ’ спросил он, почти защищаясь, как будто в глазах Смита было обвинение.


‘Ты ему веришь?’


‘Это самая невероятная история, которую я когда-либо слышал, Гектор’.


‘Да, но ты в это веришь?’


Ганн подумал об этом. ‘В целом, вероятно, нет’. Но какая-то часть его все еще находила весьма убедительной историю, которую рассказал им Маклин, или как там его звали. И что-то в том, как он это рассказывал, было похожее на правду. ‘Нам нужно проверить его историю о Ниле Дэвиде Маклине’. Он открыл свою папку на столе и порылся в ее содержимом, отыскав свидетельство о рождении. Он протянул его Смиту. ‘Проверить это должно быть достаточно просто. На обороте написан адрес. Давайте посмотрим, жил ли там человек, в свидетельстве о рождении которого это указано , и мертв ли он, как говорит наш человек.’


‘ А если это так? - спросил я.


‘Тогда мы будем знать, что по крайней мере часть его истории правдива’. Он взглянул на Смита и увидел по его лицу, что его младший офицер сомневается в достоверности рассказа подозреваемого, который Ганн, казалось, придавал. И как бы в подтверждение своих мыслей Ганн сказал: "Миссис Макдональд, леди, которой принадлежит коттедж "Дюна", сказала мне, что она встретила нашего мужчину на дороге примерно неделю назад, примерно в то время, когда, по мнению патологоанатома, парень на Эйлин М & #242;р мог быть убит’. Он сверился со своими записями. ‘Он промок до нитки, - сказала она, - и на нем был спасательный жилет. Он вернулся с пляжа с окровавленной головой и так сильно дрожал, что едва мог говорить. Ее точные слова? Казалось, что он едва знает меня.’ Он посмотрел на Смита. - Все это согласуется с его заявлением о том, что его выбросило на берег, и он не мог вспомнить, что произошло.


‘Очень удобно, если бы он просто убил того парня’.


‘Ну, чтобы быть справедливым к нему, он допускает такую возможность. Хотя на данный момент у нас нет ни единого доказательства, чтобы предположить, что он это сделал’.


‘Что ж, довольно скоро все это будет не в наших руках’.


Ганн хмыкнул. - Когда прибудет ИТ-директор? - спросил я.


‘Вылетаю рейсом из Инвернесса примерно завтра’.


Ганн закрыл свою папку. Поскольку средний показатель убийств на островах составлял всего одно за столетие, считалось, что следователи в Сторновее не обладали необходимым опытом. И поэтому всякий раз, когда случалось что-нибудь интересное, полиция Шотландии любила присылать с материка офицера постарше, чтобы взять руководство на себя. Ганн разочарованно вздохнул. ‘Было бы здорово, если бы мы могли покончить со всем этим до того, как он приедет’.


‘Могло бы", - сказал Смит, хотя по выражению его лица было ясно, что он не считает это вероятным. ‘О, кстати, машина нашего человека... Это долгосрочная аренда, оплаченная какой-то компанией на юге. Может потребоваться некоторое время, чтобы точно выяснить, кто за этим стоит. ’ Он повернулся к двери. ‘Я проверю этого парня, Маклина’.


‘Пока ты этим занимаешься, Гектор, мог бы также немного проверить ту пару, которая остановилась выше по дороге от коттеджа "Дюна". Он снова пробежался глазами по своим заметкам. ‘Джон и Салли Харрисон. По-видимому, из Манчестера. Она явно солгала мне о своих отношениях с нашим мужчиной. А ее муж говорит, что он в бетоне’.


Смит усмехнулся. Он знал, что где-то здесь кроется шутка, но не мог сообразить, что именно, и его улыбка погасла. ‘Сойдет", - сказал он.


Глава двадцатая


Карен впервые была в Лондоне. Когда она садилась на поезд в Эдинбурге, ее руки почти неконтролируемо дрожали. Она чувствовала себя больной, и часть ее просто хотела бросить все это и вернуться домой. Притвориться, что ничего из этого не произошло. Что ее отец все еще мертв, и она может утешиться самообвинениями и снять с себя любую дальнейшую ответственность за свою жизнь.


Но по прошествии нескольких часов ее страх постепенно рассеялся, и она увидела все негативные стороны своей жизни, жалость к себе, вину, гнев, обнаженными, как дохлая рыба, выброшенная на берег. И она поняла, что просто впустую потратила последние два года.


Страх постепенно сменился спокойной решимостью, так что к тому времени, когда она ступила на платформу на Кингс-Кросс, она была сосредоточена и четко представляла, что именно она должна сделать.


И все же ощущение одиночества в незнакомом и опасном месте поначалу почти ошеломило ее. Лондон. Это было всего лишь название. Место, которое она видела по телевизору и в фильмах. По сравнению с этим Эдинбург казался крошечным, а сам масштаб и громкость шума в этой восьмимиллионной агломерации пугали. Она знала, что ее родители жили где-то недалеко от Лондона, когда она была ребенком, но у нее не было никаких воспоминаний об этом, никакой близости с этим местом, и, помимо первоначального чувства благоговения, она была разочарована. На самом деле это был просто еще один большой, грязный, уродливый город. Те же магазины, те же люди, те же машины, та же реклама на рекламных щитах.


В метро люди втискивались в маленькие, шумные, ярко освещенные капсулы, которые с грохотом проносились по недрам города. В Эдинбурге не было метро, а Заводной апельсин в Глазго просто не шел ни в какое сравнение. Пассажиры сидели или стояли в пузырях изоляции, затерянные в своих личных мирах, не обращая внимания на потные, надушенные и равнодушные орды людей, путешествующих вместе с ними по этим темным, вонючим туннелям. И когда, наконец, они добрались до своих станций, они вышли, щурясь от дневного света, на почерневшие тротуары, блестящие от выброшенной жевательной резинки, и улицы, забитые транспортом, изрыгающим яд в воздух. Впервые в жизни Карен почувствовала себя невидимой. И странным образом в этом было утешение.


Офисы OneWorld были спрятаны в полуразрушенном здании в переулке рядом с Дин-стрит в Сохо. Карен доехала на метро до Лестер-сквер и воспользовалась телефоном, чтобы проложить себе путь через Чайнатаун к Шафтсбери-авеню. Ржавые перила и решетки на окнах характеризовали грязную маленькую улочку, где находилась штаб-квартира OneWorld. Строительные леса сделали улицу почти непроходимой, работали камнерезы, счищая десятилетиями налипавшую грязь и восстанавливая разрушающийся камень и кирпичную кладку под ним. Несмотря на свою ветхость, Карен знала, что это престижный и дорогой адрес, и ей было интересно, сколько денег, собранных OneWorld, ушло на поддержание его имиджа здесь, каким бы иллюзорным он ни был.


Она толкнула выкрашенную в черный цвет дверь с блестящей латунной фурнитурой и оказалась в мрачном коридоре с крутой лестницей, ведущей на площадку первого этажа, погруженную в темноту. Справа от нее табличка на двери из темного дерева указывала, что это офис . Напротив находился конференц-зал . Она постучала и осторожно вошла в кабинет.


Девушка, которая выглядела не намного старше Карен, сидела за столом перед компьютерным терминалом. Стена позади нее была оклеена плакатами кампании OneWorld о ГМО, загрязнении нефтью, чистой воде, выбросах CO2, охоте на китов. У нее были крашеные светлые волосы, собранные сзади в хвост, на ней была черная футболка OneWorld и джинсы в обтяжку, заправленные в кожаные сапоги до икр. Окно, выходившее в переулок, было зарешечено снаружи и непрозрачно от грязи. Эд Ширан просачивался почти подсознательно из динамиков ее компьютера, и она оживленно говорила по телефону. Она взглянула на Карен и подняла палец, показывая, что ей следует подождать. У задней стены стояли три стула в ряд и кофейный столик, заваленный журналами. Карен села и наклонила голову, чтобы прочитать обложку журнала, лежащего поверх стопки. Это была копия Нового интернационалиста, и ее заголовок кричал ‘TTIP — теперь это становится политическим’. Карен понятия не имела, что такое TTIP, и внезапно почувствовала себя очень невежественной и незначительной. Деревенская девушка, впервые приехавшая в большой город, глупая и наивная.


Когда девушка закончила разговор, Карен встала. ‘Я хотела бы видеть мистера Делуа’.


Но девушка все равно подняла палец и что-то нацарапала в блокноте, прежде чем поднять глаза. ‘У вас назначена встреча?’


‘Нет’.


‘Тогда, извините, вам придется сделать одно и зайти в другой раз. Мистер Делуа очень занятой человек’. Она открыла настольный ежедневник. ‘Если вы хотите оставить мне свое имя и номер телефона, и желательно адрес электронной почты, я могу вам перезвонить. По какому поводу вы хотите с ним встретиться?’


Карен стояла на своем. ‘Просто скажи ему, что Карен Флеминг здесь. Он примет меня’.


Девушка покачала головой. ‘Он не будет. Теперь, либо вы можете сообщить мне свои данные, либо можете уйти’.


Карен села. ‘Я не уйду, пока не увижу его’.


Девушка вздохнула. ‘Его здесь нет’.


‘Тогда я подожду, пока он не вернется’.


Карен могла видеть мыслительные процессы девушки, вращающиеся за темно-карими глазами. ‘Его сегодня не будет’.


‘Я тебе не верю’.


‘Меня не волнует, во что ты веришь. Он не примет тебя без предварительной записи’.


Карен снова встала и пересекла комнату к письменному столу. Она склонилась над ним, осознавая, что со своими коротко остриженными черными волосами и лицом, полным дыр, она, вероятно, довольно устрашающе выглядит. Она также знала, что шотландский акцент звучит агрессивно для английского уха. ‘Просто скажи ему, что я здесь, хорошо?’


Если девушка была напугана, она не собиралась этого показывать. Она сердито посмотрела на Карен, и наступила секундная пауза. Затем она подняла телефон и нажала кнопку. Через мгновение она сказала: "Здесь очень враждебная молодая леди, которая отказывается уходить, не повидавшись с вами’. Пауза. Затем: ‘Карен Флеминг’. Карен услышала, как на другом конце провода мужской голос повысился. Девушка вздрогнула и слегка покраснела. Она повесила трубку, поднявшись со стула, и сказала голосом, который мог бы превратить соленую воду в лед: ‘Пойдем со мной’.


Карен последовала за ней вверх по лестнице в темноту, и когда они приблизились к верху, зажегся свет, вызванный датчиком. В обоих концах лестничной площадки были двери без опознавательных знаков, а лестница уходила вверх, в еще большую темноту. Девушка постучала в ближайшую дверь, затем придержала ее открытой для Карен, подождала, пока она войдет, а затем закрыла ее за собой.


Это была старомодная комната с обшитыми деревянными панелями стенами и высоким потолком. Толстый темно-красный ковер поглощал каждый звук и движение, и в комнате царила тишина. Дневной свет проникал сквозь слои грязи на большом окне, которое выходило на улицу, а лампа из зеленого стекла и латуни на столе Делуа отбрасывала лужицу ярко-желтого света на поверхность вокруг его ноутбука. Это был большой письменный стол красного дерева, обтянутый кожей, и Делуа с облегчением выбрался из такого же капитанского кресла.


Карен заметила, что он был тяжелее, чем выглядел на фотографиях в прессе, линия подбородка была деформирована челюстями, а брюшко растягивало надпись на его футболке с надписью OneWorld. Его платиновые кудри отросли почти до плеч. Возможно, когда-то они были натуральными, но теперь окрашены. Вероятно, в молодости он был красивым мужчиной и в некотором смысле все еще им оставался. Но разрушительное воздействие времени и хорошей жизни начало сказываться, и его лицо исказилось от гнева, когда он обогнул свой стол и направился к ней.


‘Ты глупая маленькая сучка! Какую часть никогда не звони мне снова ты не поняла?’


‘Я не звоню тебе, я обращаюсь к тебе. И не смей называть меня гребаной сукой!’ Это выбило ветер из его парусов, по крайней мере, на мгновение. Карен использовала этот момент в своих интересах. ‘ Мой отец все еще жив, не так ли? И ты знаешь, где он.’


К нему вернулось самообладание и гнев, он сделал два шага к ней, схватил ее за руку и прижался лицом к ее лицу. ‘Ты дура! Ты рискуешь всем. За вами здесь следили?’


Карен была поражена. ‘За мной следили? Кто? Кто хотел бы следить за мной?’


Он выдохнул ей в лицо свой гнев и разочарование. ‘Ты понятия не имеешь, не так ли? Что вообще дает тебе представление о том, что твой отец не умер?’


‘Он оставил письмо для меня моему крестному. Я не должен был получить его в течение следующего года, но он отдал его мне вчера’.


Делуа откинул голову назад, устремив глаза к потолку. ‘Чертов тупой гребаный идиот!’ Затем он, казалось, взял себя в руки и направил свой гнев обратно на Карен. Она почувствовала, как его пальцы сжались вокруг ее предплечья, оставляя синяки, она была уверена. ‘Ты должен уйти. Ты должен уйти сейчас! И ты должен забыть, что все это когда-либо происходило’.


‘Почему?’ Карен почти кричала ему в лицо.


Но он покачал головой. ‘ Чего ты не знаешь, ты не можешь сказать. Но что тебе действительно нужно знать, так это то, что твой отец отказался от всего ради тебя. От всего! И если ты будешь продолжать в том же духе, ты все испортишь. ’ Он потянул ее к окну и посмотрел сквозь грязь вниз, на дорогу. ‘ Мы должны вытащить тебя отсюда. Но не через парадный вход. Пойдем со мной. ’ И он потащил ее к двери. Когда он открыл ее, она высвободила руку.


‘Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, что происходит’.


Его глаза были расширены и дикие, крошечные капли слюны собрались в уголках его рта. ‘Если ты хоть немного заботишься о своем отце, если ты ценишь его жизнь и его работу, тогда ты уйдешь, Карен. Просто уходи. И поверь мне на слово. Ты подвергаешь его жизнь опасности.’


Его слова поразили ее, как удары кулака. Все до единого. Ты подвергаешь его жизнь опасности.


Он снова взял ее за руку и поспешил вниз по лестнице. Но вместо того, чтобы открыть входную дверь, он повел ее обратно по коридору в маленькую кухню, где она почувствовала запах прокисшего кофе и несвежей еды из пустых контейнеров для выноса на столешнице. Он отпер усиленную металлическую дверь и распахнул ее. Снаружи был самый узкий из переулков, вдоль которого стояли мусорные баки, вывалившиеся на булыжную мостовую. Она уловила движение какого-то существа, убегающего в послеполуденный сумрак.


Он посмотрел в обе стороны переулка, затем подтолкнул ее к выходу. ‘ Иди домой. И если ты хоть сколько-нибудь заботишься о своем отце, ты никому ни словом не обмолвишься об этом. Ты понимаешь?’


Карен кивнула и стояла безмолвная и обездоленная в тени кирпичных фасадов, которые возвышались над ней, крошечная полоска неба разделяла их далеко над головой. Хлопок двери эхом отозвался в тишине, и она услышала, как он снова запирает ее. Где-то вдалеке она услышала грохот уличного движения и с сожалением потерла руку в том месте, где ее сжимали стальные пальцы. Ей захотелось плакать. И, возможно, всего двадцать четыре часа назад были бы пролиты слезы. Но как бы агрессивно Ричард Делуа ни кричал ей в лицо, вышвыривая ее из задней двери OneWorld и говоря ей идти домой и все забыть, теперь она с уверенностью знала, что ее отец все еще жив. Что придало ей еще большей решимости, чем когда-либо, найти его.


Карен сидела в крошечном кафе Starbucks в Трокадеро, недалеко от Лестер-сквер, потягивая макиато с карамелью grande. С одной стороны стояло бюро обмена валюты, с другой - бездомный мужчина в бейсбольной кепке, завернутый в рваную и грязную куртку, сидел на корточках на тротуаре, прислонившись спиной к столбам. Две крайности современной Британии, зажатые между собой американской кофейней. Ее гневу к этому моменту было дано время перебродить, и он бурлил внутри нее. Почему она позволила Делуа так обращаться с ней? Почему она не настояла на своем и не потребовала правды? Какой жалкой она была, что позволила ему просто вытолкать ее через заднюю дверь и оставить стоять, как идиотку, в том глухом переулке?


Уровень ее негодования был таков, что у нее возникло искушение вернуться и забарабанить в его дверь, крича, требуя ответов, пока она их не получит. Но единственное, что ее остановило, это воспоминание о словах, которые он почти выплюнул ей в лицо. Ты подвергаешь его жизнь опасности.


Она понятия не имела, как это было возможно и почему. Но это напугало ее. Он инсценировал собственное самоубийство. И ты не сделал бы ничего подобного без чертовски веской причины. За тобой здесь следили? Делуа требовал от нее ответа. Кто мог следить за ней, и как бы она узнала, если бы кто-то следил? Она обвела взглядом лица всех присутствующих в кафе. В основном это были молодые люди, уткнувшиеся в телефоны, планшеты или ноутбуки, такие же не обращающие внимания, как люди в Подполье, на всех остальных вокруг них. Никто не обращал на Карен ни малейшего внимания.


Долгое время она сидела в состоянии умственного паралича, давая кофе остыть. Это была потраченная впустую поездка. Все эти часы в поезде из Эдинбурга. Стоимость этого, списанная с кредитной карты Дерека, показалась ей чрезмерной, и она испытала первый и единственный укол вины по этому поводу. Это длилось недолго. Потому что слова, сказанные на пляже в Портобелло, всплыли в ее сознании. Я знала то, что знал он.


Она спросила своего крестного, что ему известно, и он на самом деле не ответил ей. Но если кто-то и мог объяснить ей, что происходит, то это должен был быть он. Она достала свой телефон и набрала номер его мобильного. Он прозвенел четыре раза, прежде чем перейти к сообщениям, но она не оставила ни одного. Она повесила трубку, и почти сразу же зазвонил ее собственный телефон. Дисплей сообщил ей, что это ее мать, и она приглушила звонок, пока он не перестал вибрировать. Она отпила чуть теплые остатки сладкой химической смеси, которая сошла за кофе, и через тридцать секунд телефон коротко завибрировал, и она поняла, что ее мать оставила сообщение.


‘Карен, ради Бога, где ты? Мы ужасно волнуемся. Я должен был позвонить, как только проснулся этим утром и увидел, что ты ушла. Ты так странно вел себя в последнее время, но я ни на минуту не думал, что ты вот так сбежишь. Теперь позвонили из школы и сказали, что ты отсутствовал несколько дней.’ Вздох раздражения. ‘О, малышка, не делай этого со мной. Позвони мне, пожалуйста’. Последовала долгая пауза, прежде чем она повесила трубку, как будто она верила, что Карен была там, слушала и могла ответить.


Карен удалила сообщение и удивилась, почему она не испытала хотя бы крошечного чувства раскаяния или сожаления. Все, о чем она могла думать, это о том, что Дерек еще не обнаружил пропажу одной из своих кредитных карточек, иначе ее мать сказала бы что-нибудь. Но, несомненно, пройдет совсем немного времени, прежде чем он это сделает, и была вероятность, что он отменит ее.


Она вышла из Starbucks и поискала банкомат. Ей нужны были деньги в качестве резерва на случай, если карта перестанет работать. И ей нужно было быстро принять решение о том, что делать дальше. Здесь свет угасал быстрее, чем дома, и ей не нравилась ночь, проведенная в одиночестве в Лондоне. У нее не было причин оставаться. Она уже решила, что возвращение в hammer OneWorld было бы пустой тратой времени. Победа разума над сердцем. Ей нужно было снова поговорить с Крисом Коннором. Ночной поезд на Эдинбург доставит ее туда первым делом завтра утром. Но ей нужно было бы быстро купить билет, пока карточка Дерека все еще активна.


Спящий вагон покинул Юстон без десяти полночь, пронзительный свисток кондуктора эхом отозвался среди темных стропил длинной мрачной платформы, когда поезд, поскрипывая, тронулся со станции в начале своего семичасового путешествия на север. Карен обнаружила, что делит каюту с чрезмерно причесанной деловой женщиной средних лет. На ней был серый костюм и черные туфли на высоком каблуке, и она настороженно смотрела на Карен. Никому из них не было удобно раздеваться, и когда погас свет, каждая смущенно легла на спину на узких койках, прислушиваясь к ритму колес по рельсам, боясь заснуть. Подвижной состав стонал и жаловался, когда поезд, дергаясь и содрогаясь, проезжал через пригородные станции, набирая скорость с наступлением темноты и оставляя позади себя богатый лоск декадентского и загнивающего юга.


Карен была слишком напряжена, чтобы спать, и уверена, что ее попутчик тоже бодрствует. Она долго лежала, уставившись в потолок, который лишь изредка обретал форму, когда сквозь жалюзи просачивался свет из какого-нибудь освещенного уличным светом большого города. Наконец, неумолимый темп поезда унес ее в беспокойный сон.


Некоторое время спустя она, вздрогнув, проснулась в темноте. Ее попутчица была на ногах, и на мгновение Карен запаниковала. За тобой следили? Она резко села с колотящимся сердцем, прежде чем поняла, что женщина просто возвращается из туалета. Через несколько долгих мгновений она снова легла, заставляя себя успокоиться. Это было безумие. Она начинала становиться параноиком, не имея ни малейшего представления, почему. Она пыталась заставить себя дышать нормально, но это были долгие, глубокие вдохи с легкой дрожью в них, и она знала, что сегодня ночью снова не уснет.


Но когда поезд мягко въехал в серый утренний Эдинбургский свет, падавший сквозь стекло вокзала Уэверли, Карен проснулась с осознанием того, что она на самом деле поддалась. Дама в костюме встала и оделась, зубы почищены, волосы безукоризненно причесаны, и застегивала застежки на своем маленьком чемодане. Карен спустила ноги со своей койки и потерла глаза, прогоняя сон. Она чувствовала себя грязной, покрытой песком, и у нее был мерзкий привкус во рту. Она мельком взглянула на свое отражение в окне и увидела, какая она бледная.


Деловая женщина заставила себя улыбнуться. ‘До свидания", - сказала она, хотя они ни разу не поздоровались и не обменялись никакими другими словами за всю ночь.


Карен заплатила за посещение общественного туалета на станции, где она умылась в раковине и сменила нижнее белье в кабинке. В буфете она купила кофе и круассан с заварным кремом и снова начала чувствовать себя человеком. К ней вернулась уверенность в себе после возвращения в Эдинбург. Она снова была на родной земле. Она достала свой телефон и увидела, что было еще пять звонков от ее матери. Там было три сообщения, но она не стала их прослушивать. Вместо этого она повторно набрала Криса Коннора. Снова ее звонок переключился на сообщения, но на этот раз она оставила одно. ‘Крис, это Карен. Нам нужно поговорить. Я знаю, тебе не понравилось, что я пришел к Геддесам, но это то, что я собираюсь сделать. Увидимся там примерно через час.’


К тому времени, когда ее такси подрулило к поворотному кругу перед вестибюлем Института Геддеса, небо немного прояснилось, впуская солнечный свет в виде просветов и пятен, которые разбрызгивались по холмистому зеленому лесу к юго-западу от города. Карен расплатилась с водителем и поспешила через вестибюль к вращающимся стеклянным дверям. На этот раз дорогу ей преградил другой охранник. ‘Я здесь, чтобы увидеть профессора Криса Коннора", - сказала она.


‘ Тебя ждут? - Спросил я.


‘Да’. В конце концов, он почти наверняка уже получил ее сообщение.


‘Подождите здесь, пожалуйста’. Он пересек фойе к стойке регистрации, и та же девушка, которая оформляла пропуск во время своего предыдущего визита, подняла глаза и увидела Карен, стоящую в дверях. Она обменялась несколькими словами с охранником, затем встала и вышла из-за стола, чтобы проводить его обратно через атриум. За ними в торговом центре оживленно работали кофейни и пекарни, где студенты и исследователи набирались сил для предстоящего утра.


Девушка очень серьезно посмотрела в глаза Карен. ‘Вы ищете профессора Коннора?’


И что-то в ее поведении заставило тревожные звоночки зазвенеть в затылке Карен. ‘Да’.


‘Мне так жаль, вы, очевидно, не слышали. Вчера Крис погиб в автомобильной аварии на объездной дороге’.


Глава двадцать первая


Карен сидела за столиком возле кофейни "Килиманджаро" на Николсон-стрит, не обращая внимания на то, что курила на виду у Британского фонда сердца по соседству. Автобусы и такси с грохотом проезжали мимо, наполняя воздух шумом и дымом и скрывая вид на церковь напротив.


Но она ничего не слышала, ничего не видела. Ничего не чувствовала. Кроме страха, который просачивался сквозь оцепенение.


Бедный Крис, думала она снова и снова. И задавалась вопросом, был бы он все еще жив, если бы она не поехала к нему. Если бы он не отдал ей письмо и не рассказал о том, что у него было. Она проливала слезы по нему в такси на обратном пути в город, но сейчас ее глаза были сухими, жгучими и красными, как краска на фасаде кофейни.


Она затушила сигарету и дрожащими пальцами прикурила другую.


Авария на объездной дороге, сказала девушка из "Геддес". И, может быть, в конце концов, так оно и было. Несчастный случай. Но, учитывая, как взволнован был Крис из-за того, что вообще заговорил с ней, и поведение Ричарда Делуа вчера в Лондоне, Карен было трудно в это поверить. Ты подвергаешь его жизнь опасности, - сказал Делуа о ее отце. Означало ли это, что она также подвергла жизнь Криса опасности? Была ли она ответственна за его смерть? Она закрыла лицо руками и не могла смириться с этой мыслью. Потому что если это так, то, возможно, она действительно подвергала опасности и жизнь своего отца. Но если это было правдой, она все еще понятия не имела, как это было возможно.


Она оторвала голову от своих рук и глубоко вздохнула. Теперь она никак не могла вернуться домой, поскольку украла деньги и кредитную карточку и отказалась отвечать ни на один звонок своей матери. Не обращайте внимания на тот факт, что на прошлой неделе она почти не ходила в школу. Нет, пути назад не было.


Но каков был дальнейший путь? Где она остановится? Как она выживет, когда они аннулируют кредитную карту? К кому она могла обратиться? Больше не к кому. Делуа не стал с ней разговаривать. Крис был мертв. И снова она задохнулась от этой мысли.


Она закрыла глаза и прокрутила в памяти свои последние мгновения с ним, когда они вместе гуляли по пляжу в Портобелло, случайные солнечные лучи освещали пятна на заливе. И вдруг она вспомнила, что там был кто-то еще. Обрывок нити, по которой ей даже в голову не приходило проследить до ее источника. Студент ее отца. Тот, кто проводил с ним эксперимент. Билли... Как там Крис его назвал? Билли, Билли... Карр! Это внезапно вернулось к ней, когда она воспроизвела голос Криса в своей голове. Билли Карр. Что с ним случилось? Он только что исчез, сказал Крис. Был один день, на следующий исчез. Но Карен знала, что люди не исчезают просто так, без следа. Люди оставляют следы, большинство из них электронные, и у Карен возникла мысль о том, как она могла бы найти и пойти по следу Билли Карра, подобно оборванной нити, которой он был, обратно к ее источнику.


Ближе к вечеру начался проливной дождь, и Карен натянула капюшон, прислонившись спиной к поручню сиденья на автобусной остановке. Но не из-за дождя. Многие проходящие мимо дети, вероятно, узнали бы ее, поэтому она держала голову опущенной, лицо скрыто капюшоном, и показывала это только время от времени, когда бросала взгляд на дорогу в поисках знакомой фигуры.


Это был невыносимо долгий день, когда я топтался на месте, отсчитывая минуты и часы до окончания занятий в школе. Прогуливаюсь по Принсес-стрит, сижу в парке в обеденный перерыв, ем сэндвичи из пластиковой обертки и смотрю, как поезда с грохотом прибывают в Уэверли и отправляются обратно. Чувствуя себя маленькой и очень уязвимой в тени замка. Теперь она начинала бояться, что зря потратила время, и что Джилли сегодня не было в школе. Возможно, она была больна, и Карен могла бы отправиться прямо к ней домой несколько часов назад. Эта мысль почти побудила ее ударить ногой по плексигласовой стене автобусной остановки.


Но потом она увидела ее. Как обычно, одну. Неторопливо идущую по дороге без особой спешки, рассеянно размахивая школьной сумкой в свободной руке. Поднося сигарету к губам другой. Единственный раз, когда она была не сама по себе, это когда она была с Карен, хотя Карен знала, что Джилли на самом деле на сто процентов полагалась на себя. Она действительно терпела Карен только потому, что они были равны по уму. Или почти. Карен была уверена, что она обогнала свою подругу на пару пунктов IQ, и что Джилли знала это, вот почему она никогда не рассказывала Карен о результатах теста Mensa, который она проходила в прошлом году. Но что было парой пунктов между друзьями? Правда заключалась в том, что никто другой в школе и близко не подходил к их уровню интеллекта. Что делало их в то же время изгоями и неудачниками.


Джилли даже не заметила ее, когда она проходила мимо. Только ‘Привет!’ Карен привлекло ее внимание. Она удивленно обернулась, не сразу узнав ее, пока Карен не откинула капюшон. И затем ее глаза расширились. ‘Господи, девочка! Что ты сделала со своими волосами?’ Но она не стала дожидаться ответа. ‘И...’ Она пристально посмотрела на нее. ‘Господи! Я знала, что в тебе что-то изменилось. Все скобяные изделия исчезли. Она сморщила нос. ‘Ненавидела эти вещи. Но, черт возьми, ты сейчас выглядишь голой без них’. Затем она нахмурилась. ‘Ты плакал? Черт возьми, ты выглядишь адски’.


Карен изо всех сил старалась не дать слезам снова навернуться на глаза. ‘Спасибо’, - сказала она. "Всегда могу положиться на тебя, чтобы сделать плохой день еще хуже’.


Джилли вздохнула. ‘Ты в такой беде, что я не могу начать рассказывать тебе’.


И, несмотря на все, что она чувствовала, Карен улыбнулась. ‘Видишь?’


Джилли ухмыльнулась. ‘Иисус Христос, иди сюда’. И она обняла свою подругу и сжала ее так сильно, что у нее почти остановилось дыхание. К тому времени, как она отпустила ее, слезы текли по щекам Карен, и ей пришлось вытереть их обеими ладонями. Джилли посмотрела на нее с беспокойством. ‘Твоя мама была в школе. И я думаю, что она была в полиции, чтобы заявить о твоем исчезновении. Официально’.


‘Тупая сука", - сказала Карен и вспомнила, как Делуа называл ее именно так буквально вчера. ‘Мне нужна помощь, Джилли. Могу я вернуться к тебе домой? Мне нужно воспользоваться твоим компьютером’.


Джилли пожала плечами. ‘Что я собираюсь сказать своей маме?’


"Она знает, что я ... пропал?’


‘Ну, я ничего ей не сказал. Твоя мама говорила со мной в школе этим утром. Хотела знать, знаю ли я, где ты. Конечно, я не знал. Так что у нее не было бы причин спрашивать мою маму. Я имею в виду, в любом случае, их вряд ли можно назвать большими приятелями, не так ли?’


‘Хорошо. Возможно, мне понадобится, чтобы она разрешила мне остаться на ночь’.


‘Не должно быть проблем. Мы просто скажем ей, что твоя мама уехала на свадьбу или что-то в этом роде’. Она потянула за лямку рюкзака Карен и снова ухмыльнулась. ‘И посмотри, у тебя даже есть сумка для переноски. Так кто бы мог подумать, что это не так?’


Мамы Джилли не было дома, когда они добрались до дома, и они сразу поднялись в комнату Джилли на чердаке. Карен сняла толстовку и рюкзак, опустилась на двухместный диван, придвинутый к дальней стене, и закурила сигарету. Четыре окна velux были встроены в стены, которые поднимались до потолка, а письменный стол Джилли с впечатляющим набором компьютерного оборудования, купленного любящими родителями, чтобы побаловать ее, стоял у стены под одним из них. Первоклассный iMac с двумя дополнительными экранами Thunderbolt, внешним жестким диском объемом 12 терабайт, ультрасовременной звуковой системой. Если у Карен было преимущество по IQ-баллам, то семья Джилли была богаче ее на целую милю. Комната, однако, была чаевыми, как и всегда. Патологическая неопрятность Джилли как контрапункт маниакальному чувству порядка Карен.


Джилли плюхнулась в свое компьютерное кресло и закурила сигарету для себя. ‘Ты собираешься мне рассказать?’


Карен подумала об этом. Ты подвергаешь его жизнь опасности, сказал Делуа. И Крис был мертв. ‘Нет’.


Джилли пожала плечами. ‘Достаточно справедливо. Тогда тебе не придется пользоваться моим компьютером, и ты сможешь найти другое место для ночевки’.


‘Сука", - сказала Карен.


Джилли безразлично приподняла бровь. ‘Ты всегда это знал, не так ли?’


Карен вздохнула и наклонилась вперед. ‘Послушай. Это серьезно, хорошо? Ты не расскажешь ни единой живой душе. Ни своим родителям, никому. Люди погибли’.


‘Да, точно. Кто?’


‘Для начала, мой крестный отец’.


Джилли не выглядела впечатленной.


‘И то, что я делаю прямо сейчас, возможно, подвергает опасности жизнь моего собственного отца’.


Джилли едва не рассмеялась. ‘Карен, твой отец уже мертв’.


Карен закрыла глаза и затянулась сигаретой. Когда она снова открыла их, то посмотрела на Джилли очень прямо. ‘В том-то и дело, что он не такой’.


Сигарета Джилли замерла на полпути к ее губам. Впервые Карен заинтересовала ее. ‘Так расскажи мне’.


И Карен рассказала ей. Все. О ее встречах с Крисом Коннором, эксперименте ее отца с пчелами, который так расстроил Ergo, коробке с вещами ее отца из Института Геддеса, письме от ее отца. Телефонный звонок Ричарду Делуа и ее последующий визит в Лондон. А затем, когда она вернулась, новости о "несчастном случае" с ее крестным отцом.


‘Мне нужно найти этого Билли Карра", - сказала она. ‘Ученик моего отца. Он - единственная оставшаяся ниточка к нему’.


‘Парень, который исчез почти два года назад?’


‘Он может быть всего на несколько лет старше нас, Джилли. Скорее всего, он будет в социальных сетях. Twitter, Facebook, Snapchat или что-то в этом роде. Вот почему мне нужно воспользоваться компьютером. Она встала.


Но Джилли не сдвинулась со стула. Она затушила сигарету в переполненной пепельнице. ‘ Что тебе нужно, так это помощь. ’


‘Как ты думаешь, почему я пришел к тебе?’


‘Нет, я имею в виду помощь взрослых. Может, мы и умные, Кей, но мы всего лишь пара девочек-подростков. И если вы действительно противостоите такой гигантской агрохимической корпорации, как Ergo, мы им не ровня. Я имею в виду, действительно! Будьте серьезны.’


Слова Джилли прилетели, как стрелы из темноты, пробив ее хрупкий налет уверенности в себе и разрушив все ее надежды. "Там никого нет", - сказала она.


‘Давай, подумай, К. Подумай. Должно быть. А как насчет семьи твоего отца?’


Карен вздохнула. ‘Его родители умерли. У него есть брат где-то в Англии, но они никогда не были близки, и я не видела его с тех пор, как исчез папа. И это было впервые за многие годы. Я бы даже не знала, с чего начать его искать’. Но, даже произнося это, она знала, что знает. ‘Подожди минутку! Он отправил мне запрос в друзья на Facebook примерно через месяц после смерти папы. Конечно, я согласилась, но мы никогда ничем не делились и не комментировали. На самом деле, я даже не могу вспомнить, чтобы он сделал хоть один пост. Я совсем забыла о нем. Она вытолкнула Джилли из ее кресла и поменялась с ней местами перед компьютером.


‘Угощайся, почему бы тебе не попробовать?’ Сухо сказала Джилли.


Но Карен не слушала. Она открыла Facebook в браузере Джилли и вошла в систему. Вверху страницы своего профиля она нажала на Друзей, и появился короткий список из ее двадцати семи друзей, большинство из которых она едва знала и почти никогда не общалась с ними. У всех, кроме одного, рядом с их именами были фотографии профилей на почтовых марках. На одном пустом месте был белый профиль на сером фоне анонимной мужской головы рядом с именем Майкл Флеминг. ‘Это он’. Она нажала на его имя и открыла его страницу.


Страница была пустой. Он никогда не публиковал фотографию профиля или обложку. Он никогда не вводил никаких сведений о себе, где он жил или работал, или где получил образование. Не было ни фотографий, ни сообщений, и у него был единственный друг. Карен.


Джилли посмотрела через плечо на экран. ‘Это мертвый аккаунт, девочка. Возможно, в то время он подумал, что это хорошая идея, а потом так и не реализовал ее. Он, очевидно, ею не пользуется.’


Карен сидела, уставившись на экран. ‘У меня мурашки по коже от этого, Джи, как будто он только что наблюдал за мной. Все мои посты, все мои фотографии’.


‘Или он установил это импульсивно, а потом забыл об этом. Есть один способ выяснить’.


Карен повернулась, чтобы посмотреть на нее. ‘Отправить ему DM?’


Джилли пожала плечами. ‘Стоит попробовать’.


Карен открыла новое окно сообщений и набрала имя своего дяди. Она ненадолго задумалась о том, что сказать. Что-нибудь, что привлекло бы его внимание, вызвало бы ответ. Если он когда-нибудь проверит это. И она напечатала: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами . Коротко и по существу.


Джилли сказала: ‘Давайте дадим ему немного времени для ответа. Зависит от того, какое приложение он использует. Некоторые из них выводят предупреждения на экран’.


Они услышали, как внизу захлопнулась дверь, затем голос мамы Джилли. ‘Джилли? Ты дома?’


‘Наверх, мам. Карен здесь’.


Карен прошептала: "Что, если она услышала, что я пропала?’


Джилли ухмыльнулась. ‘Давай выясним.’ И она повысила голос. ‘Она может остаться на ночь? Ее мама уехала на свадьбу.’


‘Без проблем, милая. Девочки, хотите чего-нибудь поесть? Я могу заказать пиццу’.


‘Блестяще!’ Джилли крикнула вниз по лестнице, затем повернулась, чтобы дать пять своей подруге. ‘Какую начинку ты хочешь?’


- Чоризо? - спросил я.


‘Потрясающе!’


Они сидели и ели пиццу, когда ее принесли, за барной стойкой на кухне. Карен, Джилли и мама Джилли, болтая без умолку, пока готовила им чай. Карен никогда особо не заботилась о ней. Она считала ее пустышкой и на самом деле не очень умной. Джилли унаследовала свои мозги от своего отца, так как мозги Карен унаследовала по генетической линии от нее. Она была также уверена, что мама Джилли серьезно не одобряла дружбу своей дочери с панком-готом. Но она улыбнулась Карен и вежливо спросила, как дела у ее матери в эти дни. Как будто ей было интересно. Из злобы Карен сказала: "У нее все хорошо с тех пор, как к ней переехал ее любовник’. Рот мамы Джилли отвис, кусок пиццы застыл на полпути между ним и ее тарелкой. ‘Ее босс из агентства недвижимости. Оказывается, они занимались сексом годами’.


Когда они снова поднялись наверх, Джилли спросила: ‘Это правда? О твоей маме и ее боссе’.


‘Ага’. Карен больше не хотела об этом говорить. Вся ее шокирующая ценность была исчерпана. Она села на место Джилли и отключила экранную заставку. Краткое сообщение ее дяде было заключено в речевой пузырь, который выдавался с ее аватарки. Курсор мигал в текстовом поле. Но ответа не было. Она сидела, уставившись на нее, неподвижно, слишком долго, и Джилли поняла, что что-то не так.


‘ Что это? - спросил я.


Голос Карен был тихим. ‘Что, если я подружилась вовсе не с моим дядей? Что, если, следовательно, это было то, что они притворялись им, чтобы следить за мной?’


‘О Боже мой!’ Рука Джилли взлетела ко рту. ‘Значит, ты только что предупредила их, что знаешь о своем отце’.


Карен обратила испуганные голубые глаза к своей подруге. ‘Как мы могли быть такими чертовски глупыми!’ Она возвела глаза к небесам. ‘Господи!’ Затем: "Мы должны найти этого парня, Билли Карра. И быстро’.


‘Ладно, впусти меня’. Джилли столкнула подругу с ее места и вышла из Facebook Карен. "Первое, что мы сделаем, это скроем мой IP-адрес. Хотя это могло быть просто закрытием двери сарая после того, как лошадь убежала ’. Она запустила программу под названием VPN Unlimited и подключилась к IP-адресу, зарегистрированному где-то на юге Англии. ‘Хорошо’. Теперь она вошла в свою учетную запись Facebook и ввела "Билли Карр" в окне поиска. Появился длинный список Карров, Карверов, Кэрроллов, Кэрингтонов и других вариаций на тему Карра. Но Билли Карров было меньше, чем кто-либо из них ожидал, и не потребовалось много времени, чтобы сузить список до трех в Шотландии. Вторая, которую Джилли подняла, чтобы рассмотреть подробнее, вызвала у Карен визг.


‘Там!’ Она указала на экран. ‘Изучал генетику и нейробиологию в Университете Глазго, затем выиграл исследовательскую стипендию в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса в Эдинбурге. Это он’.


Джилли просмотрела его личные данные, но большинство из них были пустыми. Кроме его школы. ‘Он учился в Спрингбернской академии в Глазго", - сказала она. ‘Значит, семейный дом должен быть где-то в этом районе водосбора. Давайте посмотрим, сколько Карров в Глазго’. Она переключила экраны и открыла домашнюю страницу онлайн-телефонной книги BT, нажав на Карр и Глазго . ‘Двенадцать", - сказала она, затем улыбнулась от уха до уха. ‘И только один в Спрингберне. Некий У. Карр на Хиллхаус-стрит. Вообще-то, Балорнок’. Она перешла на другой экран и запустила Google Maps. Она ввела адрес Хиллхаус-стрит и наблюдала, как материализовалась карта Спрингберна и Балорнока. ‘И всего в двух улицах от Спрингбернской академии’.


‘Это, должно быть, он’. У Карен пересохло во рту. ‘W для Уильяма; это, должно быть, его отец. Вероятно, назван в его честь’.


Но Джилли вернулась на страницу Карра в Facebook на другом экране. ‘Подожди’, - сказала она. ‘Посмотри на это’. Она листала альбом с фотографиями, который он разместил, и внезапно остановилась на группе молодых людей, собравшихся у дома "четыре в квартале" на углу улицы. За черной кованой оградой раскинулся аккуратный сад, а у обочины стояла новенькая блестящая красная машина. Молодые люди, большинству из которых, казалось, было далеко за двадцать, собрались вокруг нее, ухмыляясь и смеясь. Сообщение Билли гласило: "Моя первая машина ". Билли, гордый владелец, был в центре группы, и несколько его друзей показывали на него пальцами.


Карен наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Было трудно определить его возраст, но фотография была опубликована около восемнадцати месяцев назад, и на вид ему было около двадцати двух или двадцати трех. Судя по машине, у него все было в порядке после ухода из Geddes. Его волосы были длиннее, чем модно, и собраны сзади в короткий хвост, и он носил редкую бородку и усы. Но она могла видеть, что он был симпатичным парнем, и с такой машиной у него не было бы проблем с девушками.


Но Джилли указывала на уличный знак, привинченный к ограде позади группы. ‘Смотри’, - сказала она, и Карен перевела взгляд. Табличка гласила: Хиллхаус-стрит . Джилли с улыбкой повернулась к своей подруге. ‘Я знала, Facebook когда-нибудь для чего-нибудь пригодится". Ее улыбка погасла. ‘Что ты будешь делать? Позвонить? Возможно, он больше не живет дома’.


Карен покачала головой. ‘Нет. Кому-то слишком легко повесить трубку. Завтра утром я первым делом сяду на поезд до Глазго и постучусь в дверь’.


Глава двадцать вторая


Дом семьи Карр располагался на первом этаже четырехэтажного дома на углу Хиллхаус-стрит. Она находилась напротив полудюжины полузаброшенных магазинов на углу, которые когда-то обслуживали район, где у большинства людей не было автомобилей. Только три из них все еще были заняты. Прачечная самообслуживания, китайский ресторан на вынос и минимаркет. Остальные были закрыты ставнями и покрыты граффити и старыми плакатами.


Перед домом был аккуратно подстриженный квадрат газона, окруженный красной щебенкой и обрамленный коротко подстриженной живой изгородью. Оригинальные окна были заменены на совершенно новые из твердых пород дерева с двойным остеклением. Блестящая красная краска блестела на каменных подоконниках и на низкой стене, ведущей к двери из полированного красного дерева со скошенным стеклом и латунной фурнитурой. Тщательно подрезанные розы все еще цвели, красные, желтые и белые, на аккуратно ухоженных клумбах.


Кто-то, подумала Карен, выходя из такси, заботился об этом месте и потратил на него время и деньги. Она открыла ворота и пошла по дорожке к парадной двери. Декоративные жалюзи на окнах спальни и гостиной были наполовину опущены. Она позвонила в звонок и стала ждать с болезненным ощущением внизу живота. За этой дверью лежало то, что вполне могло стать ее последним шансом соединиться со своим отцом. И если это не сработает, она знала, что ей больше некуда идти. Больше не к кому обратиться. Она перерезала пуповину и бросила себя на произвол судьбы во враждебном мире. И что бы ни случилось, она никогда больше не вернется домой.


Дверь приоткрылась, и из темноты за ней на нее пахнуло теплом и антисептиком, как будто она вошла в больницу. Бледное лицо пожилой женщины уставилось на нее. От бутонов, которые вставлялись в ее ноздри, прозрачные пластиковые трубки тянулись обратно к ушам, спускаясь петлями к подбородку, а затем сворачивались за ней. Серо-стальные волосы были коротко подстрижены вокруг худого лица, покрытого преждевременными морщинами, как теперь увидела Карен. Женщина была не такой старой, какой показалась сначала. На нее смотрели темные, печальные глаза. ‘Могу я тебе помочь, девочка?’ Ее голос был похож на текстуру наждачной бумаги.


- Миссис Карр? - спросил я.


‘Это я’.


‘Я ищу Билли, миссис Карр. Мы вместе были научными сотрудниками в Институте Геддеса’. Карен знала, что рискует.


‘ Его здесь нет. Что вам от него было нужно?’


‘Билли сказал, что, если у меня когда-нибудь будут неприятности, я должен найти его’.


Женщина усмехнулась. ‘Это ор Билли. Щедрый до безобразия’. Затем ее улыбка исчезла. ‘У тебя неприятности, девочка?’


‘Некоторое время назад умер мой отец, а мать в больнице. Банк изъял дом, и я ищу, где бы остановиться на несколько ночей.’ Карен понятия не имела, откуда все это взялось. Спонтанный вымысел. Но она понимала, что ей нужно завоевать симпатию этой женщины, если она собирается получить от нее какую-либо информацию.


‘О, джингс, это сложно... Как, ты сказал, тебя зовут?’


‘Карен’.


‘Карен. Твоя история не так уж отличается от моей. Мой мужчина тоже умер, и у меня рак легкого. Но, по крайней мере, у меня есть мой Билли, который присматривает за мной. Понятия не имею, что бы я без него делала. ’ Она широко распахнула дверь. ‘Проходите’. И Карен, войдя в холл, увидела, что миссис Карр тащит за собой кислородный баллон на хитроумном устройстве на колесиках, похожем на тележку для покупок.


Женщина закрыла дверь и провела Карен в маленькую гостиную, которая выходила на кухню в задней части дома. В оригинальном изразцовом камине горел газовый камин, и, хотя он, казалось, был на слабом огне, в комнате было удушающе жарко.


‘Присаживайся, девочка’.


Карен присела на край дивана из бычьей кожи и оглядела комнату. По бокам камина стояли два кожаных глубоких кресла, а ковер перед камином покрывал коврик из овчины. Кошка растянулась на коврике и крепко спала. В углу у окна на столе стоял большой телевизор с плоским экраном, рядом с изящным низким шкафом, в котором размещалась высококачественная стереосистема. Миссис Карр припарковала свой кислородный аппарат и опустилась в кресло с откидной спинкой, ближайшее к кухне. От этого небольшого усилия у нее перехватило дыхание. Множество пультов дистанционного управления и iPad загромождали маленький столик по правую руку от нее, и Карен была потрясена, увидев на нем пачку сигарет и зажигалку.


‘Не уверена, что я много могу для тебя сделать, Карен. Билли сейчас в отъезде, и я не знаю, когда он вернется.’ Она наклонила голову и внимательно оглядела Карен. ‘Были ли ты и он ...?’


‘О, ничего подобного. Просто друзья’.


Его мать, казалось, почувствовала облегчение. ‘Он хороший мальчик, мой Билли. Я сожалею только о том, что он так и не закончил учебу. У него есть мозги, этот парень. Не такой, как я или его отец. Не уверен, откуда он это взял. Но он умен.’


‘Да, я знаю’.


‘Я не думаю, что у вас есть какое-то представление о том, почему он уволился?’


- К Геддесам? - Спросил я.


‘Да’.


‘Понятия не имею, миссис Карр. Он был там один день, а не на следующий’. Она вспомнила и повторила слова своего крестного. ‘Так и не узнала, что с ним случилось’.


‘Да, ну, он нашел себе работу, вот что с ним случилось. Больше интересуется зарабатыванием денег, чем учебой. Но он неплохо устроился, этот парень’. Она оглядела комнату. ‘Достала мне все это. И мужчину, чтобы ухаживать за садом. И мини-такси, чтобы возить меня туда и обратно в "Ройял". Я не могу жаловаться, Карен. Он был добр к своей мамочке.’


Карен кивнула, выражая признательность Билли за то, чем он пожертвовал ради своей матери. ‘Я полагаю, вы не могли бы сказать мне, где я могу его найти?’


Тень на мгновение пробежала по ее лицу. ‘ Мне очень жаль, Карен, но я осторожна. Он заставил меня пообещать.’


Карен нахмурилась. - Что пообещать? - спросила я.


‘Никому не говорить, где он был’.


‘Почему?’


Ох, девочка, у меня нет ни малейшего представления. Иногда он может быть забавным. Он работает где-то на севере, и он сказал мне, что если кто-нибудь придет его искать, я не должна ни словом говорить о том, где он. ’ Она бросила виноватый взгляд на Карен. ‘Я уверена, что он имел в виду не тебя, совершенно верно. Но я бы не хотела давать его адрес или номер телефона, не спросив его предварительно’. Она кивнула в сторону айпада, лежащего на столе рядом с ней. ‘Он меня, что так мы можем держать связь по электронной почте.’ Она сказала написать , как будто это может быть какой-то иностранная, и потому весьма подозрительно, слово. ‘Я не очень хорош в этом. Но я пошлю ему письмо сегодня вечером, чтобы спросить, все ли в порядке’. Она казалась смущенной тем, что ей пришлось отстранить Карен, и поднялась со стула. ‘Выпьешь чашечку чая?’ Отвлекающий маневр.


Карен сказала: ‘О, не утруждайте себя, миссис Карр. Все в порядке’. Она начала вставать, но мать Билли жестом велела ей вернуться на свое место. ‘Никаких проблем. Я все равно как раз собиралась приготовить один для себя. И она утащила свой кислородный баллон на кухню.


Карен неловко присела на край дивана и задумалась, что же ей теперь делать. Билли сразу понял бы, что Карен не была сокурсницей из "Геддес". Она встала и почти невидящим взглядом обвела комнату, внутри нее нарастало чувство паники. Это была ее последняя надежда.


Миссис Карр что-то бормотала ей через открытую дверь, и она слышала, как она возится на кухне. Не было никакого смысла оставаться на чай и вести бессмысленную беседу. Это был тупик. Всеми возможными способами. Она уже собиралась повернуться и тихонько выскользнуть за дверь, когда заметила открытку, лежащую на видном месте на каминной полке рядом с часами. Это был пейзаж Хайленда. Озеро. За ним возвышаются горы. Сосновый лес. Повинуясь импульсу, она сняла его и перевернула. Оно было адресовано миссис Агнес Карр, и послание было написано на бумаге паучьим почерком. Привет, мам, вот мой новый домашний адрес и электронный адрес. Храни их в безопасности...


Когда миссис Карр подошла к кухонной двери, чтобы спросить, взяла ли Карен сахар или молоко, девочки уже не было. Как и открытки.


Глава двадцать третья


Я ненавижу больницы. Я не знаю почему. Я ожидаю какого-то плохого опыта в моем прошлом. Но это так, странная смесь чувств. Страх и печаль. Нет. Больше, чем печаль. Депрессия. И этот запах. Всегда этот запах. Антисептик. Но и что-то еще. Что-то острое и неприятное. Если бы у смерти был запах, то, возможно, именно так я бы его описал.


Они сделали мне компьютерную томографию ранее. Я думаю, ищут повреждения мозга, чтобы объяснить мою потерю памяти. Они тыкали, ощупывали, делали рентген и задавали мне бесконечные вопросы, и теперь я сижу здесь, в чьем-то офисе, последние полчаса или больше, уставившись на плакаты на желтых от мочи стенах. Смотрю на них, но не вижу их. Я не мог бы сказать вам, что ни один из них декламировал, или продавал, или предупреждал меня избегать.


Здесь есть письменный стол и картотечный шкаф, а также окно, выходящее на автостоянку. За ним я вижу дорогу, поднимающуюся к обширным внутренним просторам Барвасской пустоши. Когда едешь по этой дороге, кажется, что ей нет конца. Пустошь простирается во все стороны, насколько хватает глаз. Плоская, безликая, за исключением шрамов от вырубки торфа у обочины. На самом дальнем юге горы Харрис едва видны на далеком горизонте. И когда вы проедете полчаса, вы увидите, как Атлантический океан омывает западное побережье яростной белой пеной, поднятой ветром, который в ярости пронесся через 3000 миль непрерывного океана.


Странно, что я вспоминаю все это сейчас. То, что я, должно быть, видел и делал. И все же у меня все еще нет никакого представления о том, кто я такой.


Открывается дверь, и в комнату входит мужчина в белом комбинезоне. Он довольно высокий и, возможно, примерно моего возраста или старше. Я вижу, что под комбинезоном на нем футболка и джинсы. Его волосы необычно длинные для медика. Рыжеватого цвета и, возможно, когда-то пышные, но сейчас немного поредели на макушке. У него теплая улыбка и веснушчатый цвет лица человека, который проводит время на свежем воздухе. Я не видел его раньше.


Когда я поднимаюсь, он машет мне вернуться на мое место, пожимая мне руку и говоря, чтобы я не беспокоился. Я бы подумал, что, вероятно, я уже был изрядно встревожен, без каких-либо дальнейших подсказок, от меня самого или кого-либо еще. У него странный акцент, почти незаметный, и его английский слишком совершенен, чтобы быть британским. ‘Доктор Вульф Кимм’, - говорит он. ‘Я постоянный психиатр. Вы извините меня, если я не использую ваше имя, поскольку никто из нас, похоже, его не знает.’ Он улыбается, как будто это шутка, и я улыбаюсь в ответ, чтобы развеселить его. Немцы и их чувство юмора.


Он садится по другую сторону стола, открывает папку, которую принес с собой, и кладет ее перед собой, раскладывая несколько листов, содержащихся в ней, по столу. Он достает из нагрудного кармана комбинезона очки для чтения в серебряной оправе и надевает их, чтобы бегло прочитать лежащие перед ним заметки. Затем он снимает их, позволяя им свисать с его большого и указательного пальцев, когда он задумчиво смотрит на меня.


Совершенно неожиданно он говорит: ‘Знаете, я был младшим врачом в этой больнице более двадцати лет назад. Лучшие дни в моей жизни. Большую часть своего времени, когда я не работал, я проводил, разъезжая по острову на своем мотоцикле. Конечно, в те дни это была довольно шумная старая вещь. Теперь у меня Honda CB1000R’. Как будто это должно что-то значить для меня. ‘Я продолжил специализироваться в психиатрии еще в М üнстере. Вы можете представить мою радость, когда эта работа появилась на онлайн-досках объявлений. Я ухватился за шанс вернуться.’


‘Иногда, ’ говорю я, ‘ прошлое не соответствует твоим воспоминаниям о нем, когда ты возвращаешься к нему’.


Он наклоняет голову и с любопытством смотрит на меня. ‘И откуда ты это знаешь?’


Я пожимаю плечами. ‘Опыт, я полагаю’.


‘Но вы не можете вспомнить опыт, который научил вас этому?’


‘Я бы хотел, чтобы я мог’.


Он достает большой блокнот на спирали из ящика стола и открывает его. Выбрав ручку из того же ящика и водрузив на нос очки для чтения, он делает в нем несколько пометок, затем снова поднимает взгляд. ‘Мои коллеги не могут найти физической причины, объясняющей вашу потерю памяти. Нейровизуализация не выявила повреждений мозга’.


‘Вот почему меня передали вам’.


‘Действительно’. Он делает паузу. ‘Я собираюсь задать вам несколько вопросов, сэр. Я был бы признателен, если бы вы ответили мне так честно, как только можете’.


‘Конечно’.


‘Но сначала позвольте мне установить... Вы совсем ничего не помните о себе?’


Я думаю об этом. ‘Я могу вспомнить чувства. Эмоции. За последние несколько дней у меня появилось несколько мимолетных фрагментов воспоминаний. В основном из моего детства. Моя мать. Другой ребенок. Я не уверен, брат это или сестра. Но ничего конкретного или детализированного. Это как сон. Ты просыпаешься, и детали исчезают, как туман, испаряющийся на солнце.’ Я чешу в затылке. ‘Знаешь, это странно. Когда меня выбросило на берег, я сначала понятия не имел, где нахожусь. И все же сейчас остров кажется мне очень знакомым. Но я не уверен, что это знакомство, которому я научился или запомнил. Я поворачиваюсь к окну. Всего несколько минут назад я смотрел на пустошь. Я знаю, что это пустошь Барвас, и я знаю, что когда-то в прошлом проезжал по ней. Но на самом деле я не помню, как делал это.’


Он кивает и делает какие-то пометки.


Позже мы рассмотрим опыт нахождения на пляже в точности таким, каким вы его запомнили. Но на данный момент я хотел бы сосредоточиться на других частях вашей памяти. У вас когда-нибудь, насколько вы помните, были провалы в памяти? Периоды затмения? Провалы в памяти. Я пожимаю плечами и улыбаюсь иронии этого. ‘Я действительно не помню’.


Он не улыбается. ‘А как насчет времени? Ты когда-нибудь теряешь время? Знаешь, у тебя бывают пробелы в восприятии времени?’


И вдруг я вспоминаю, как ехал. Была ночь. Я возвращался домой. Возможно, с работы. У меня были разные мысли. И когда я свернул на подъездную дорожку, я ничего не мог вспомнить о путешествии. Ни одного переключения передач, ни одного сигнала светофора. Ничего. Как будто этого никогда и не было. Итак, я рассказываю доктору Кимму, и он делает еще несколько записей.


‘Исходя из того, что вы помните о себе, могли бы вы сказать, что вы были человеком, озабоченным деталями? Вы знаете, правила, списки, расписания, что-то в этом роде’.


‘Я знаю, что эта деталь важна для меня", - говорю я. ‘Просто исходя из моего опыта последних нескольких дней’.


‘Возможно, до такой степени, что теряешь из виду причины, по которым они вообще появились?’


‘У меня есть одна-единственная забота, доктор. И это выяснить, кто я такой и почему я здесь. Поэтому, конечно, важна каждая деталь. Но я вряд ли упущу из виду, почему.’


‘И детали того, что произошло, из-за чего тебя выбросило на берег без памяти, это так же важно для тебя?’


‘Конечно’.


"Ты хочешь знать, что произошло’.


И впервые я колеблюсь. Хочу ли я? Действительно ли я хочу знать? Что, если бы я убил того человека? Это то, что я хочу узнать о себе? Что я убийца. Что я способен лишить жизни другого человека, размозжив ему голову. Я поднимаю глаза и вижу, что доктор внимательно наблюдает за мной.


‘Что вы подумали, когда нашли тело того человека на том острове?’


Я даже не могу заставить себя ответить.


‘Вы думали, что убили его?’


Я так и сделал. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, и я едва могу заставить себя посмотреть доктору в глаза, когда киваю головой.


Глава двадцать четвертая


Ганн предпринял нерешительную попытку убрать беспорядок на своем столе, чтобы освободить место для промежуточного отчета доброго доктора. Он делил свой кабинет с констеблем Смитом, который был на работе, и это было его кресло, которое он предложил доктору Кимму, когда тот пришел. Он слышал рев мотоцикла на Черч-стрит, но не связал его с неизбежным прибытием психиатра из больницы Вестерн-Айлз. Пока не вошел мужчина в кожаном костюме, со шлемом под мышкой, в другой держа свой отчет.


‘Я знал, что вы торопились с этим, мистер Ганн, но мне потребуется некоторое время, чтобы подготовить подробный отчет. Это всего лишь краткий обзор моих выводов’.


Ганн просмотрел отпечатанные листы, и его сердце упало. Это не будет легким чтением. ‘Может быть, вы хотели бы дать мне краткую устную информацию", - оптимистично сказал он.


Доктор взглянул на часы. ‘Я надеюсь сегодня добраться до Левербурга’, - сказал он. ‘Поеду по Золотой дороге. Прогноз хороший, но я хочу оставить себе время, чтобы вернуться до темноты.’


‘Это не должно занять больше времени, чем вы хотите, доктор. Просто краткий набросок ваших выводов’. Он знал, что у него не будет возможности ознакомиться с отчетом, промежуточным или нет, до встречи с ИТ-директором, и он не хотел встречаться с ним лицом к лицу, не имея под рукой всех деталей.


Доктор Кимм положил свой шлем на стол Смита и расстегнул молнию на его куртке. ‘Что ж, мистер Ганн, это хорошая работа, что этот психиатр также обучен основам психологии. Вы получили два по цене одного.’ Он ухмыльнулся, но Ганн не понял шутки. ‘У вашего мужчины, за неимением лучшего способа описать его, нет никаких физических повреждений, никаких повреждений мозга, которые могли бы объяснить его потерю памяти’. Он сделал паузу. ‘По моему мнению, он страдает диссоциативной амнезией’.


‘Диссоциативный...’


‘Это одно из ряда диссоциативных расстройств, которые также включают расстройство множественной личности. Что было интересно, учитывая ваш рассказ о пациенте, который провел здесь восемнадцать месяцев, притворяясь кем-то другим. Мертв он или нет. Я не уверен, что зашел бы так далеко, чтобы сказать, что он страдал MPD, но у него действительно есть некоторые элементы OCPD.’


Ганн нахмурился. ‘ Что именно?’


‘Обсессивно-компульсивное расстройство личности. Которое вы не должны путать с ОКР, обсессивно-компульсивным расстройством, основанным на тревоге. Пациент в этом случае демонстрирует определенную озабоченность упорядоченностью и перфекционизмом. Чрезмерное внимание к деталям. Он хотел бы быть боссом в любой конкретной ситуации, но не стал бы хорошим членом команды.’


‘Какое отношение все это имеет к потере его памяти?’


‘Что ж, я объясняю все это в своем отчете, мистер Ганн. Но все это связано’. Он ухмыльнулся. ‘Или, в его случае, диссоциировано’.


Ганн выглядел растерянным.


Доктор Кимм сказал: ‘Шутка’. Он наклонился вперед. ‘У нас была хорошая долгая беседа, детектив-сержант, ваш подозреваемый и я. Я многому научился. Не его имя, или его работа, или где он живет. Но о нем. Его личность. Кто он в этом смысле. У него проявляются легкие симптомы OCPD и ананкастического расстройства личности. Это не делает его психически больным. У многих из нас в большей или меньшей степени проявляются такого рода симптомы. Но именно его личность заставила его не обращать внимания на события, которые привели к потере памяти и вызвали ее. Травма какого-то рода, которую он просто не в состоянии обработать по отношению к самому себе. Поэтому он просто удалил или диссоциировал себя от нее. И единственный способ, которым он может это сделать, - заблокировать свою память об этом. И о себе.’


‘Ты хочешь сказать, что он делает это нарочно?’


‘Нет, нет, нет, нет. Это совершенно непроизвольно’.


Ганн почесал подбородок. ‘Нет шансов, что он притворяется?’


Доктор покачал головой. ‘Исключить это невозможно, но я так не думаю’.


Ганн откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Все это не обещало быть легким, и он обнаружил, что почти рад возможности передать ответственность ИТ-директору. ‘Ты думаешь, он убил того человека на Эйлин М òр?’


‘Понятия не имею, мистер Ганн. Возможно, у вас есть доказательства того, что он это сделал, но я подозреваю, что у вас их нет, поскольку вы спрашиваете мое мнение’. Он улыбнулся и потер руки, словно смывая с них всю дальнейшую ответственность. ‘Но вот что интересно’. Он потянулся за своим шлемом и встал. ‘Сам пациент считает, что он мог это сделать. На самом деле, он напуган тем, что сделал. Что вполне может быть причиной блокирования его памяти обо всем случившемся’.


Ганн тоже встал. ‘Это когда-нибудь вернется к нему? Его память.’


‘Это может вернуться в мгновение ока, мистер Ганн. Или это может никогда не вернуться. Или он может начать вспоминать кусочки, фрагменты, похожие на кусочки головоломки, которые в конечном итоге позволят ему составить картину того, что произошло.’


‘Лечение?’


Доктор пожал плечами. ‘На самом деле, никаких. Гипноз может помочь. Может и нет. Но я не могу дать ему таблетку, которая восстановит его память, если вы об этом думаете. Это его подсознание повернуло ключ в замке. И только его подсознание может открыть его снова. Он просиял. ‘Интересный случай’. И он выглянул в окно. ‘Светит солнце. Это будет прекрасная поездка до Харриса’.


ИТ-директор был моложе Ганна. Он был недавно повышенным детективом-констеблем в Инвернессе, когда Ганн впервые встретил его. Самодовольный маленький ублюдок, который ходил по разным местам и знал это. Хотя Ганну, в то время его старшему офицеру, все еще было поручено вытирать его за ушами и не допускать, чтобы он невольно запутался в веревках. Но амбиции Ганна никогда не простирались дальше возвращения в его родной Сторновей и обеспечения безопасных и стабильных условий для воспитания семьи. И вот, в то время как Ганн оставался сержантом детективной службы, Джимми "Молот" Чисхолм, как он стал известен, обогнал его по служебной лестнице и теперь был его старшим офицером. Ганну было довольно трудно это проглотить. Хотя самому Чисхолму не составило труда довести эту мысль до конца.


Он поднял глаза от своего стола, когда Ганн вошел. На его лице не было ни улыбки, ни признания того, что они не виделись почти два года. Его лицо было более худым, чем помнил Ганн, а нос более похожим на лезвие. И Ганну было приятно видеть, что он начал терять волосы, в то время как у Ганна они все еще росли густо.


‘Джордж’. Это было единственное признание старшего инспектора Чисхолма. И даже это раздражало. Когда-то он был Джимми у сэра Ганна . Теперь все было наоборот. Стол перед ним был завален отчетами. ‘Патологоанатом достаточно ясно дал понять, что это было убийство", - сказал он. Без предисловий. ‘Мы все еще не знаем, кто он?’


‘Боюсь, что нет, сэр’.


‘Что мы делаем, чтобы выяснить?" То есть, что делал Ганн.


‘Как вы знаете, сэр, его фотография была во всех ежедневных газетах, а также на Би-би-си и STV. Она появится во всех периодических изданиях до конца недели’.


- А дальше на юг? - спросил я.


"Crimewatch выпускает материал на этой неделе’.


‘ Ничего по отпечаткам пальцев или ДНК?


‘Я думаю, я мог бы сказать вам, если бы они были, сэр.’ Ганн просиял, как будто он пошутил, но взгляд Чисхолма ясно дал понять, что он распознал дерзость, когда услышал это.


Ганн сказал: "Мы все еще ожидаем отчета из лаборатории, чтобы узнать, была ли у жертвы под ногтями кожа нападавшего. Если есть, то мы достаточно скоро узнаем, есть ли совпадение с подозреваемым.’


Чисхолм откинулся на спинку сиденья, задумчиво поглаживая подбородок пальцами, и задумчиво посмотрел на Ганна. ‘Почему у меня такое чувство, что ты думаешь, что этого не будет?’


Ганн удивленно поднял брови. ‘Понятия не имею, сэр’.


‘Констебль Смит, кажется, подумал, что вы вполне сочувственно отнеслись к рассказу нашего подозреваемого’.


‘О, неужели он?’ Ганн отложил это дело для последующего возмездия. ‘Я просто так получилось, что он говорит правду, насколько он ее знает. Но это не значит, что он не наш убийца. Это подтверждается отчетом психиатра.’


Чисхолм заинтересованно поднял глаза. - Вы говорили с ним? - спросил я.


Ганн кивнул и положил промежуточный отчет Кимма на стол Чисхолма. ‘Это отложенный отчет о его выводах’.


Чисхолм открыл папку и пробежал глазами по первой странице. Ганн увидел, как его челюсть сжалась, а глаза почти незаметно расширились, прежде чем он поднял взгляд. ‘Скажи мне, что в нем’. И Ганн был рад, что убедил психиатра отложить поездку к Харрису для устного инструктажа.


‘По словам доктора Кимма, он страдает диссоциативной амнезией’.


‘И что это такое, когда это дома?’


Ганн самодовольно сказал: ‘Это одно из группы расстройств, сэр. Психологическое. У него нет физических причин для потери памяти. Никаких травм. Психиатр считает, что он блокирует какую-то травму.’


‘Убийство нашего человека на Эйлин Мòр’.


‘Очень возможно. Подозреваемый не помнит, как совершил убийство, но боится, что это сделал он. Потеря памяти - это способ отмежеваться от содеянного. Предполагая, что он это сделал’.


Чисхолм выглядел почти впечатленным. ‘И мы думаем, что он это сделал?’


‘Ну, в этом-то и проблема, сэр. У нас нет физических доказательств, которые связывали бы его с убийством. Мы даже не можем доказать, что он был на острове в то время, хотя он сам признает, что это возможно ’. Ганн втянул в себя воздух, прежде чем продолжить. ‘Как вы увидите из моего отчета, он жил на Харрис под вымышленной личностью в течение восемнадцати месяцев до убийства. Личность мертвеца, как выясняется. Так что ни он, ни я не имеем ни малейшего представления о том, кто он на самом деле.’


‘Итак, у нас есть жертва и подозреваемый, ни одного из которых мы не можем опознать, и никаких улик, связывающих одно с другим?’


Ганн неловко поерзал. ‘ Ну, есть одна вещь, сэр. Мы нашли кучу научного и пчеловодческого оборудования в сарае подозреваемого в Лускентайре. Он утверждает, что не знает, что все это там делает, но и у него, и у жертвы есть укусы пчел на тыльной стороне ладоней.’ И по выражению лица Чисхолма он мог видеть, что старший инспектор был в таком же замешательстве, как и он сам.


Чисхолм вздохнул и снова заглянул в записи психиатра, но Ганну было ясно, что он их не читал, и он подозревал, что Чисхолм жалел, что они не послали кого-то другого заняться этим делом. Наконец он поднял глаза. ‘Так нам задержать его или нет?’


‘Ну, учитывая, что у нас есть только один шанс на это, сэр, возможно, было бы лучше, если бы мы этого не делали. Поскольку у нас нет фактических доказательств, связывающих его с преступлением. Кроме обвинения его в вождении без прав, у нас нет ни единой причины задерживать его.’


‘Тогда тебе лучше найти ее чертовски быстро, Джордж’. И Ганн заметил, что мы превратились в тебя. Случай диссоциативной ответственности, с усмешкой подумал он. ‘И я не хочу, чтобы он покидал остров, пока с него не будет снято обвинение’.


Глава двадцать пятая


Если уж на то пошло, чувствовать себя еще более странно, когда тебя отвозит домой шофер в форме полицейского, чем когда тебя забирали прошлым утром по подозрению в убийстве. Но сейчас ясности не больше, чем было тогда. Тот факт, что они отпустили меня, не означает, что они думают, что я этого не делал. Они просто не могут этого доказать. По крайней мере, мне это ясно. Но я не стал мудрее. О чем угодно. О том, кто я, почему я здесь, и убийца я или нет.


Они предупредили меня, чтобы я не покидал остров, и поскольку мне запрещено водить свою машину, я фактически нахожусь под домашним арестом в коттедже, владелец которого хочет избавиться от меня как можно скорее.


Тем не менее, есть утешение в том, что впереди, за дюнами, раскинулся пляж, пляжная трава колышется на ветру. Этот белый хайлендский пони все еще пасется там, его силуэт вырисовывается на фоне поразительной синевы моря позади него, а небо за ним светится красно-серым. Длинные полосы темных облаков, почти закрывающие солнце, когда оно опускается к горизонту.


Я думаю, у миссис Макдональд в доме установлен какой-то радар или подслушивающее устройство дальнего действия. Потому что вот она у окна, когда мы сворачиваем через решетку для скота на металлическую парковку за коттеджем "Дюна". Наблюдает. Я вижу, как опускается сетчатая занавеска, скрывающая ее, когда я выхожу из машины и смотрю через дорогу в ее направлении.


Моя машина стоит там, где я ее оставил, и констебль выходит со стороны водителя со своей стороны и говорит: ‘Детектив-сержант Ганн попросил меня взять ключи от вашей машины, сэр’.


Я захожу в дом, который не заперт, и нахожу свои ключи, висящие на крючке сразу за дверью. Я снимаю с кольца ключи от машины и снова выхожу, чтобы передать их полицейскому. Он кивает и садится в свою машину, чтобы уехать, не сказав больше ни слова.


Я возвращаюсь внутрь, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной с закрытыми глазами. Кошмар продолжается.


Дом в беспорядке, когда я бреду по нему, следы полицейского обыска валяются повсюду, как куча мусора, выброшенного на берег тем же морем, которое выбросило меня, в полубессознательном состоянии и без памяти, на пляж.


Я чувствую себя обязанным привести себя в порядок, вновь внести хоть какой-то порядок в жизнь, пребывающую в хаосе. И я задаюсь вопросом, может быть, психиатр прав, и я действительно страдаю в большей или меньшей степени от какого-то обсессивно-компульсивного расстройства личности. Если бы я знал себя лучше, я, возможно, смог бы подтвердить этот диагноз.


В задней спальне я натыкаюсь на обломки кофейного столика, стекло которого было разбито в ту ночь, когда на меня напал злоумышленник. И я удивляюсь, почему я не рассказала полиции о том, что произошло той ночью. Это не было сознательным решением, но, полагаю, я знал, что, поскольку не было способа доказать это, вся моя история могла звучать только еще более нелепо. Как часто бывает, что от неловкой правды легче отмахнуться, чем от утешительной лжи.


К тому времени, когда я выхожу на улицу с толстой отверткой, чтобы открутить полоску дерева, которую полиция использовала, чтобы опечатать садовый сарай, уже темно. Я не хочу, чтобы радар миссис Макдональд предупредил ее о том, что я делаю, поэтому я закрываю за собой дверь, прежде чем включить свет.


Взглянув еще раз свежим взглядом, я вижу, насколько все упорядочено. Как я расположила полки и крючки для размещения разных, хотя и связанных между собой предметов. Мое первое впечатление, когда я увидел ее на днях, было чем-то совершенно случайным, почти хаотичным, но теперь я понимаю, что здесь действует логика. Даже если я не совсем уверен, что это такое. Я смотрю на аккуратный ряд микротрубочек и ножниц, выстроенных рядом со стационарным микроскопом с двумя окулярами и сценической пластиной. Рядом с ним картонная коробка, наполненная крошечными, сужающимися кверху пластиковыми трубочками, закрывающимися с одного конца откидывающимися крышками.


На что я смотрел через этот микроскоп, и зачем мне понадобился такой крошечный пинцет? Я наклоняюсь над микроскопом и прикладываю глаза к линзам, и вдруг я вижу это. Пчела в четком фокусе на сцене, ярко освещенная. С помощью ножниц и пинцета я осторожно открываю ее головку, чтобы извлечь мозг и поместить его в одну из этих крошечных пластиковых трубочек.


Эта мимолетная вспышка воспоминания подобна удару электрическим током, и я отступаю назад, отшатываясь от неожиданности. Я одновременно напуган и заряжен энергией. Это первый реальный фрагмент возвращающейся памяти. Каким бы запутанным это ни было, это шаг к открытию того, кто я есть на самом деле. Но также и шаг в то темное облако неизвестности, которое скрывает правду о том, что случилось со мной, и о том, что я мог бы сделать той ночью на Эйлин М òр.


Я слышу, как меня зовут откуда-то снаружи, и в этот момент вздрагиваю. Я узнаю голос Салли, а затем звук открывающейся двери в коттедж. Я быстро выключаю свет в сарае и выхожу в темноту, закрывая за собой дверь и запирая ее как можно лучше.


Когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам в дом, Бран взволнованно лает и бросается мне навстречу, кладя лапы мне на грудь, чуть не сбивая меня с ног. Я почти так же рад видеть его, как и он меня. Единственное живое существо в моей жизни, которое безоговорочно доверяет мне. Я поднимаю на него большой шум, затем поднимаю глаза и вижу Салли, стоящую в обрамлении арки, ведущей в гостиную.


Она наблюдает за нами с удивительно нейтральным выражением лица. Как часто за эти последние дни мне хотелось обнять ее. Почувствовать комфорт и тепло другого человеческого существа. Чувствовать себя любимым и желанным, и не только собакой. Но что-то, даже в том, как она стоит, воздвигает барьер между нами, и я инстинктивно знаю, что сегодня вечером она не будет тем источником тепла и уюта.


Я смотрю на нее в полумраке лампы в гостиной, которую она включила, и чувствую приступы вожделения и сожаления одновременно, и я помню, как пробегаю руками по ее шелковистым коротко подстриженным волосам, ее обнаженной коже рядом с моей. В спальне вдоль коридора. В крошечной холодной комнате на вершине башни церкви Святого Климента.


‘Полиция спрашивала о нас", - говорит она.


‘ Ты и Джон? - спросил я.


‘Ты и я’.


Я киваю. ‘Ганн сказал, что ты отрицал, что у нас были отношения’.


‘Ты рассказала ему о нас?’


‘Нет. Он уже знал. Казалось, не было смысла лгать об этом. Он сказал, что спросил тебя при Джоне’.


‘Да’. Она мгновение смотрит в пол, затем снова на меня. ‘С тех пор он ведет себя довольно странно’.


‘Ты хочешь сказать, что он тебе не поверил?’


‘Я не знаю. Мы никогда не говорили об этом после того, как ушел полицейский. Но он ведет себя холодно и отстраненно’. Она делает паузу. ‘Я думаю, нам следует прекратить встречаться’.


Я не уверен почему, но я опустошен этим. Салли - единственный человек, которому я доверяю. Единственный человек, которому я чувствовал себя способным рассказать все. Я знаю, что без нее я буду совершенно, ошеломляюще одинок. ‘Почему, Салли? Почему? Ты сказала, что между тобой и Джоном все равно что кончено’.


‘Так и есть’.


‘Тогда почему мы должны перестать встречаться?’


Она делает глубокий вдох. ‘Потому что я понятия не имею, кто ты, Нил’. Она почти смеется. ‘Нил. Я даже не знаю, твое ли это имя’.


‘Это не так’.


Ее глаза слегка хмурятся.


‘Нил Маклин мертв’.


И теперь они широко открываются. ‘Тогда кто ты, черт возьми, такой?’


‘Я не знаю’. Безнадежно одинок в своем невежестве, как я и предполагал, я буду.


Кажется, что ее челюсть сжата, в ней появляется намек на вызов. ‘ А тот человек, которого они нашли на островах Фланнан... Ты убил его?


Я закрываю глаза и держу их закрытыми, как мне кажется, слишком долго, прежде чем снова открыть их и увидеть, что она не пошевелила ни единым мускулом. ‘Для меня почти невозможно думать, что каким-то образом я способен лишить жизни другого человека. Но я думаю, что, вероятно, так и было’.


Темнота ночи снаружи кажется глубокой. Осязаемая, обволакивающая, как будто она просто обволокла меня. В моей спальне единственный свет исходит от светящихся стрелок прикроватных часов. Я оставила боковое окно на защелке, и я слышу ветер и океан. И в комнате звук тяжелого дыхания Брана. Он счастлив вернуться ко мне, не обращая внимания на мои страдания, и легко погрузился в глубокий сон. Время от времени я чувствую, как он дрыгает ногами, когда ему снится, возможно, что он гоняется за кроликами по дюнам.


Прошло несколько часов с тех пор, как Салли ушла, и я не могу уснуть. Из-за страха, что я делю это тело, в котором я живу, с убийцей.


Глава двадцать шестая


Прошло почти два часа с тех пор, как Карен села на поезд в Инвернессе. Она устала от дороги после почти трех с половиной часов езды на поезде из Глазго, а затем болталась на станции Инвернесс, ожидая пересадки. Время было скоротано за кофе и бутербродами в тыквенном кафе é и почти непрерывным потоком подшучиваний от молодого польского охранника, которому, казалось, нечем было заняться в ожидании своего поезда, кроме как потчевать Карен рассказами о своей ленивой шотландской подружке.


С тех пор Западное Нагорье проскользнуло мимо окна ее сиденья в поезде, направлявшемся в Кайл-оф-Лохалш, в мрачном пятне озер и гор. Такие места, как Долина Мороси и Скала Ворона, казались чем-то напоминающими Толкиена на этой земле, изрытой и сформированной великими ледниками какого-то прошлого ледникового периода. Покрытые деревьями острова в обширных тихих озерах отбрасывают темные блики на более темную воду, огромные зубчатые горы поднимаются над линией деревьев, чтобы исчезнуть в нависающих низких облаках.


Карен впервые была в этой части страны. Она чувствовала себя карликовой из-за этого, потерянной и незначительной, и это бросало сомнительный взгляд на ее глупую попытку разыскать Билли Карра в какой-то далекой, скрытой долине. Но у его адреса, по крайней мере, был почтовый индекс, так что его не могло быть невозможно найти.


Наконец поезд с грохотом подъехал к крошечной станции в Страткарроне, деревне Лохкаррон, протянувшейся вдоль дальнего берега самого озера, где зубчатые пики гор Торридон вздымаются в зловещее небо. Она была единственной пассажиркой, которая сошла здесь с поезда, ступив на пустынную платформу, выкрашенный в синий и кремовый цвета ржавый металлический мост, перекинутый через рельсы. Когда поезд тронулся, она почувствовала себя брошенной у черта на куличках. Она застегнула молнию на толстовке и вышла на небольшую автостоянку. Здесь было немного машин. Вдоль узкой улочки тянулся ряд побеленных коттеджей. В том, что, возможно, когда-то было старым вокзалом, находилось почтовое отделение, а за автостоянкой - отель "Страткаррон".


Здесь она спросила улыбающуюся молодую секретаршу, может ли та вызвать ей такси. ‘Куда вы направляетесь?’ - спросила девушка, и Карен показала ей открытку Билли Карра. Она нахмурилась. ‘Понятия не имею, где это находится. Хотя водитель, вероятно, знает’.


Водитель этого не сделал. Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы приехать и забрать ее со стоянки за вокзалом, и когда он посмотрел на адрес, то покачал головой. ‘Стратдаррох? Никогда о ней не слышал, а я прожил здесь всю свою жизнь. Затем он ухмыльнулся. ‘Благодари Господа за GPS, а?’


Запрограммированный на почтовый индекс Билли Карра, GPS вывел их в дикую местность по однопутной дороге, которая вела через дикую, невозделанную местность примерно в направлении озера Кишорн, по крайней мере, так сказал водитель. Они проехали через плантацию Комиссии лесного хозяйства, а затем то, что могло быть остатками древнего каледонского леса, зарослями неровных шотландских сосен и листопадных дубов, берез и осин давно исчезнувших тропических лесов умеренной зоны Шотландии.


Прошло почти двадцать пять минут, прежде чем водитель свернул в металлический тупик, где их дальнейшее продвижение преградили деревянные ворота, а дорога превратилась в колею, которая взбиралась на холм через густой лес.


‘Это где-то на той трассе, любимая. Но, боюсь, это все, на что я могу тебя отвезти. Оторви днище моей машины, если я попытаюсь отвезти ее туда’.


Карен неохотно выходила из такси. Если бы она не смогла найти Дэрроч-Коттедж по адресу Билли Карра, она бы застряла здесь, ей некуда было идти и не было пути назад. За последние пятнадцать минут они не видели ни коттеджа, ни машины, ни каких-либо других признаков жизни. С востока уже начало смеркаться, и дневного света могло остаться не более чем на пару часов. Если она отпустит водителя, то будет абсолютно предоставлена сама себе. Она проверила свой телефон. Здесь не было даже сигнала позвать на помощь. ‘Сколько я тебе должен?- сказала она голосом, который звучал намного увереннее, чем она чувствовала.


‘ Сорок пять фунтов, милая. Он помолчал. - Уверена, что знаешь, куда идешь? - спросил я.


Она кивнула, почти боясь заговорить, чтобы ее не вырвало от страха, который бурлил у нее в животе.


Расплатившись с ним, она вышла в сумерки и смотрела, как он развернул машину и поехал обратно тем путем, которым они приехали. Она долго стояла, прислушиваясь к звуку мотора, затихающему в сумерках, пока не перестала слышать ничего, кроме птичьего пения, наполнявшего воздух вокруг нее, и где-то вдалеке журчания бегущей воды.


Наконец, с налитыми свинцом ногами, она отперла калитку и проскользнула в нее, снова закрыв за собой, и начала подниматься сквозь деревья, темнота сгущалась вокруг нее. Она никогда не чувствовала себя такой совершенно одинокой.


Опустив глаза, следя за каждым шагом на гребнях и выбоинах дороги, чтобы не подвернуть лодыжку, она не заметила, как деревья вокруг нее начали редеть. И когда, наконец, она подняла глаза, то увидела, что тропа выводит ее из леса на утоптанную поляну, расположенную с подветренной стороны холмов.


Справа, на самой опушке леса, стоял полуразрушенный каменный коттедж с пристройкой. Слева в сгущающихся сумерках неподвижно лежало крошечное озеро, его воды мягко плескались о край поляны. На дальней стороне от нее небольшой водопад пробивался сквозь деревья и камни, посылая рябь дугой к ее центру. Пыльный, забрызганный грязью красный полноприводный аутлендер Mitsubishi Outlander стоял под углом в тени рябины, растущей среди группы камней. Билли Карру, похоже, нравился красный цвет.


Когда она пересекала поляну, пара коричневых кур с кудахтаньем скрылась за деревьями, и она крикнула: ‘Привет, есть кто-нибудь?’


Она была вознаграждена тишиной, нарушаемой только пением птиц. Дверь в коттедж была приоткрыта, и она могла видеть, что за ней все погружено в темноту. Она протянула руку и распахнула дверь в темноту. Петли скрипнули, как звуковой эффект из плохого фильма ужасов.


- Алло? - спросил я.


По-прежнему ничего. Она вошла внутрь и позволила своим зрачкам на несколько мгновений расшириться. Большую часть отпечатка занимала единственная комната, заставленная старой мебелью, стоящей под странными углами на неровном каменном полу. Диван и пара кресел, конский волос пробивался там, где обивка была истрепана или порвана. Старое кресло-качалка с красной подушкой, придвинутое к дровяной печи, установленной в том, что, должно быть, было оригинальным камином. Слева от двери обеденный стол, покрытый старой, покрытой пятнами скатертью, был загроможден всевозможными безделушками. Удочка и мушки, коробки и разорванные картонные коробки с какими-то научными принадлежностями. Там была пара больших белых перчаток с подкладкой, зеркальная камера, установленная на кронштейне с зажимом на одном конце, россыпь красных пластиковых трубочек длиной в дюйм с откидывающимися крышками.


Через открытую дверь, которая вела в пристройку, она увидела грязную посуду, сваленную вокруг старой белфастской раковины. Газовая плита, покрытая запекшимся жиром. Она услышала жужжание холодильника. Воздух был насыщен запахами несвежей пищи и древесного дыма.


‘Могу я вам помочь?’


Голос напугал ее, она резко обернулась и обнаружила, что перед ней высокая фигура в белой круглой шляпе. Сетка, свисавшая с широких полей, скрывала лицо, как у инопланетянина из того же фильма ужасов, что и дверь со звуковым эффектом. Она издала тихий, непроизвольный крик.


Рука взметнулась, чтобы сорвать шляпу и показать ухмыляющееся бородатое лицо молодого человека, фотографии которого она видела на странице Билли Карра в Facebook. Его волосы были длиннее. Борода тоже. И они обрамляли загорелое лицо, которое в жизни было красивее, чем на экране. На нем были грязная белая футболка и джинсы, заправленные в заляпанные грязью ботинки. Он сказал: ‘В этом-то и проблема с этой деревенской практикой оставлять свои двери открытыми. Иногда люди забредают без приглашения’.


К Карен немного вернулось самообладание. ‘ Прости. Как ты и сказал, дверь была открыта. Я ищу Билли Карра.’


Он оценивающе посмотрел на нее. ‘ О, это ты? И я полагаю, ты та самая Карен, которая сказала моей маме, что я знал ее по Геддесам.’ Он швырнул шляпу на стол и, сняв со спины рюкзак, поставил его на пол у своих ног. ‘Она была очень зла на то, что ты украл мою открытку и сбежал, даже не поблагодарив и не попрощавшись. Хорошо, что мой электронный адрес был в ее почтовом ящике, иначе она никогда бы не смогла связаться со мной. ’ Его улыбка давно исчезла. ‘Итак, ты не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, представляет собой твоя игра?’


Карен сделала полшага назад. ‘Я проделала долгий путь, чтобы увидеть тебя, Билли’.


Улыбка вернулась, хотя, насколько могла разглядеть Карен, в ней не было юмора. ‘ Без сомнения, из самого Глазго. Я польщен. Не так уж много девушек отправились бы в такую даль, только чтобы увидеть меня. Должно быть, в этом мое неотразимое очарование, а? Усмешка снова исчезла. ‘А может, и нет. Чего ты добиваешься, Карен?’ И он сделал сильное саркастическое ударение на ее имени.


Она была полна решимости не поддаваться запугиванию и вызывающе выпятила челюсть. ‘Я надеялась, вы могли бы сказать мне, жив ли еще мой отец’.


Как будто за его лицом выключили свет. Темнота упала на него, как тень, и его черные глаза расширились. ‘Господи Иисусе! Карен Флеминг?’


Карен села на место, которое Билли расчистил для них на столе, и нервно курила, ожидая, когда он вернется с кухни. Он уже сорвал печать с бутылки австралийского шираза и налил им обоим по бокалу темно-фиолетового вина. Ей не очень понравился его вкус, и она оставила его нетронутым после первого глотка.


И вот он появился с деревянной разделочной доской, нагруженной ломтиками сыра и блестящим, свежемытым виноградом, а также половинкой французского батона, который он разрезал на куски прямо на столе и бросил в корзинку рукой, покрытой отпечатками грязи и подчеркнутой странным укусом пчелы.


‘ На самом деле я не голодна, ’ сказала Карен.


Билли сел напротив нее и пожал плечами. ‘Как хочешь’. Он нарезал несколько ломтиков сыра, чтобы выложить их на кусок хлеба, который с жадностью проглотил, запив большим количеством вина. Сорвав пару виноградин с грозди, он сказал: "Ты не хуже меня знаешь, что твой отец мертв’.


‘Я знаю так же хорошо, как и ты, что это не так’.


Он подозрительно посмотрел на нее. ‘И откуда именно ты это знаешь?’


‘Он оставил мне письмо, которое я должен был получить только через год’.


Билли сделал паузу, поднеся виноградину к губам. ‘Что, и он сказал вам в этом письме, что все еще жив?’


‘Так же хорошо, как.’


‘Черт!’ Он пропустил виноградину мимо своих ожидающих губ и прикусил ее, чтобы выпустить сладкий сок в рот. ‘Зачем ему это делать?’


‘Потому что он решил, что к тому времени, как я это прочитаю, ему больше не придется притворяться, что он покончил с собой’. Билли задумчиво смотрел на нее, откусывая еще кусок хлеба с сыром. ‘Да, ну, поскольку он не имел в виду, что ты получишь это еще на год, может быть, он все еще хочет, чтобы люди продолжали так думать. Тебе не приходит в голову, что, раскрывая его секрет, ты, возможно, подвергаешь риску его жизнь?’


Она затянулась сигаретой и выпустила дым в густой, зловонный воздух коттеджа. ‘Забавно. Ты второй человек, который предлагает это за последние пару дней’.


Он нахмурился. ‘О, да? Кто еще?’


‘Ричард Делуа’.


Глаза Билли широко раскрылись. ‘Делуа говорил с тобой?’


‘Ну, нет. Я говорил с ним, и он все равно что сказал мне отвалить’.


Он испуганно выдохнул через нос. ‘Так почему вы продолжаете это?’


‘Может быть, если бы ты когда-нибудь потерял своего отца только для того, чтобы узнать, что он все еще жив, тебе не пришлось бы спрашивать’.


Он сделал большой глоток вина. ‘Да, хорошо, я знаю, каково это - потерять отца, достаточно хорошо. Это тяжело. Особенно когда ты все еще ребенок. Для девушки, может быть, и по-другому, но для кого-то вроде меня это внезапно накладывает ответственность.’


‘Твоя мать’.


Он кивнул. ‘Я бы, блядь, сделал для нее все, понимаешь? И она, и мой старик оба. Пожертвовал почти всем, чтобы отправить меня в хорошую школу. Я имею в виду, не так много детей из Балорнока ходят в грамматику Хатчесона, не так ли? Мальчик из рабочего класса среди всех этих придурков. Плата за школу, университет. Я обязан им всем. И мой отец уходит и умирает как раз тогда, когда она больше всего в нем нуждается. Так что теперь все зависит от меня. Расплата. Не то чтобы я обижался на это. Я люблю эту женщину.’


И Карен подумала, каково это, должно быть, любить свою мать.


‘Так что ты здесь делаешь?’ - спросила она.


Он осторожно поставил свой стакан на стол и задумался об этом. Затем он встал. ‘Пойдем со мной", - сказал он. ‘ Я покажу тебе. ’ Он приподнял шляпу пчеловода и вышел из сумрака коттеджа в темно-розовый полумрак поляны. Карен затушила сигарету и последовала за ним. Затем он повел ее по протоптанной тропинке, которая вилась между деревьями. Испуганный олененок бросился прочь в темноту леса, ломясь сквозь подлесок и заставляя птиц с визгом и карканьем взлетать на высокие ветви.


Всего через несколько минут они вышли на естественную поляну, где деревья были повалены камнепадом с холма выше, и восемнадцать ульев стояли, прикрепленные к деревянным поддонам, установленным среди камней и спутанных остатков упавших стволов деревьев.


Они отбрасывают тени там, в умирающем свете, среди деревьев, подобно часовым, стоящим на страже будущего человечества. Несколько пчел все еще возвращались в ульи в конце долгого дня в поисках пыльцы. Билли подошел к ближайшему из них и снял крышку и доску для короны, аккуратно положив их на землю рядом с ней. Он обернулся и увидел, что Карен не сдвинулась со своего места на краю поляны. ‘Подойди и посмотри", - сказал он. "Они не ужалят тебя, если не будут думать, что ты представляешь угрозу’. Он ухмыльнулся. "Хотя им нравится заползать в узкие, темные места, такие как ноздри и уши. Вот почему шляпа’. И он надел ее, позволив сетке накинуться на плечи, прежде чем протянуть руку, чтобы вытащить одну из одиннадцати рамок с сотами, кишащих пчелами. Карен осторожно приблизилась, нервничая из-за пчел, которые жужжали вокруг улья, и фигуры Билли Карра в сетке, когда он поднимал рамку. Они ползали по его рукам, но его, казалось, это не беспокоило. ‘Посмотри’, - сказал он. "Разве они не прекрасны?" Идеальное матриархальное общество, поведение, тщательно предопределенное для сохранения вида. Мед, пчелиный воск и прополис - это всего лишь побочные продукты, которые мы научились заготавливать. Если в этом мире есть какой-то разумный замысел, Карен, тогда пчелы - ключ к выживанию человека. Даже если это был всего лишь случайный процесс эволюции, мы не можем обойтись без них.’


Карен кивнула. ‘ Я знаю.’


‘ Что ты знаешь? - спросил я.


‘Я знаю, что они опыляют две трети или более фруктов, овощей, орехов и других культур, которыми мы питаемся. Я знаю, что без них десятки миллионов людей или больше, вероятно, умерли бы с голоду’.


Он ухмыльнулся. ‘Дочь твоего отца, я вижу’.


‘Вообще-то, это Крис Коннор рассказал мне о пчелах’. Билли сердито посмотрел на меня. ‘Коннор? Что, черт возьми, он нес?’


‘Что вы с моим отцом провели эксперимент, доказывающий, что неоновые пестициды воздействуют на мозг пчел’.


‘Гребаный идиот! Он должен был знать лучше, чем вот так открывать рот’. Билли задвинул раму на место и начал заменять заводную головку и крышку. "Этот гребаный идиот был моим крестным отцом. И он больше не откроет рта, потому что он мертв’.


Билли повернулся, снимая шляпу, и она увидела, что его лицо смертельно побледнело. ‘ Мертв? Как?’


‘Автомобильная авария. Очевидно. На следующий день после того, как он встретил меня и рассказал мне все о тебе, моем отце и вашем эксперименте’. Она сделала паузу и обвела взглядом восемнадцать безмолвных стражей. ‘Вы повторяете эксперимент, не так ли?’


Он вздохнул и, казалось, смирился с тем фактом, что больше не было смысла пытаться скрыть от нее правду. Он кивнул. ‘Здесь и в двух других местах. Выбраны из-за их чистоты. Районы, незагрязненные пестицидами или гербицидами. Таким образом, когда мы вводим неонику в рацион пчел, мы с уверенностью знаем, что никакие другие причины не могут быть приписаны эффектам. Мы даже проверяем пчел на наличие болезней и клещей, хотя на самом деле это не проблема, поскольку мы проверили исходные колонии и объявили их свободными от болезней, прежде чем доставить их на место.’


‘Значит, девять из них будут контрольными ульями?’


Он удивленно поднял брови. ‘О, ты знаешь об этом, не так ли?’


‘Крис объяснил’. Она кивнула в сторону ульев. ‘Я предполагаю, что вы позволяете пчелам в половине ульев добывать пыльцу естественным путем, а другую половину подкармливать... чем? Имидаклоприд?’


Теперь Билли ухмыльнулся. ‘Ты, должно быть, была внимательна, девочка. Из тебя получилась бы хорошая ученица’. Он помолчал. ‘На самом деле мы позволяем обеим группам питаться естественным образом и в определенное время подкармливаем обе группы сахарным сиропом. Разница в том, что мы вводим крошечные количества имидаклоприда в сахарный сироп неконтролирующей группы. Такие количества, которые они ожидали бы встретить в пыльце и нектаре в любой среде, где посевы обрабатывались неоновыми пестицидами. Около 2,5 частей на миллиард, что, как уже доказано, не убивает пчел.’


‘Но это разрушает их знания и память’.


Он мрачно кивнул. ‘Так и есть’.


‘Откуда ты это знаешь, Билли?’


‘Потому что мы следим за их работой’.


‘Как? Как это возможно?’


Он пожал плечами. ‘Много способов. Раз в неделю мы измеряем колонию, взвешивая ульи. Но только ночью, когда все они возвращаются. Мы отмечаем королеву, чтобы присматривать за ней и убедиться, что ее не заменили. Мы фотографируем все рамки, после того как стряхиваем пчел, чтобы оценить площади запасов меда и пыльцы, запечатанного расплода, личинок, яиц. Мы размещаем камеры над входом в ульи для сбора данных об уровнях активности. В основном о количестве пчел, возвращающихся с пыльцой. Мы можем измерить количество собранной пыльцы с помощью пыльцеуловителей. И мы можем использовать ту же пыльцу, когда добыча хороша и их не интересует сахарный сироп, чтобы загрязнить ее имидаклопридом, а затем вернуть им на следующий день. Мы даже проверяем пчел-кормильцев на наличие кишечных паразитов у входа в улей с помощью ручного полевого микроскопа.’


‘Значит, действие пестицида поддается измерению?’


‘Абсолютно. И, Карен, это серьезно подрывает их способность выполнять свою работу’. Он ухмыльнулся. ‘Что это ...?’ Он протянул к ней раскрытые ладони, чтобы вызвать ответ. Она фыркнула и подняла глаза к небу. ‘Чтобы накормить мир’. Он позвонил в воображаемый колокольчик. ‘Бррррринг! Молодцы, вы только что выиграли микроскоп и отпуск на двоих в тропическом лесу где-то в Южной Америке.’


Она покачала головой и невольно улыбнулась. ‘Что удивительно в пчелах, Карен, так это их способность ассоциировать цвет и запах с хорошими источниками пищи. Вы действительно можете научить их запоминать и идентифицировать запахи, которые приведут их к еде. Они настолько хороши в этом, что военные теперь используют пчел для обнаружения взрывчатых веществ, таких как мины или самодельные взрывные устройства. Накормите их, подвергнув воздействию запаха любого взрывчатого вещества, и они идентифицируют его как пищу. Выпустите стаю пчел туда, где, как вы подозреваете, зарыты мины, и они немедленно соберутся вокруг них, почувствовав запах взрывчатки. Не приводя их, конечно, в действие. Его лицо омрачилось. ‘Но эффект неоники заключается в уничтожении этой способности. Это повреждает клетки их мозга. Клетки не умирают, но они перестают вырабатывать энергию, которая питает их память. Поэтому они не помнят ни запаха, ни цвета, ни пути к еде, ни обратного пути. И, вы знаете, пчелы передают всю эту информацию друг другу с помощью этих удивительных танцев, которые они исполняют в ульях. Где хорошая еда, в каком направлении идти, как далеко. Но без памяти нет точной коммуникации. И без того и другого колония зачахнет и погибнет. Он повернулся, чтобы махнуть рукой в сторону своих ульев. ‘И это именно то, что здесь происходило’.


Он поднял голову, и Карен проследила за его взглядом вверх, сквозь деревья, туда, где слабо проступали первые звезды, синий цвет сменялся черным. Он взял ее за руку, и она на мгновение вспомнила Ричарда Делуа и то, как он выгнал ее из офисов OneWorld. - Пойдем, мы должны вернуться в коттедж, пока не стемнело, и мы заблудились в woohooooods.’ Он замахал руками, как призрак в воздухе, и рассмеялся. ‘На самом деле, после восемнадцати месяцев этого, я думаю, я мог бы вернуться с завязанными глазами’.


Внезапно стемнело, и вечер превратился в ночь еще до того, как они вернулись в коттедж. Странно, казалось, что почти посветлело. Небо было ясным и усыпанным звездами, и почти полная луна поднялась над холмами, отбрасывая свое мерцающее серебряное свечение на неподвижную, отражающую поверхность озера.


Билли включил свет, когда они вошли в коттедж, и унылый желтый цвет, заливавший комнату единственной голой лампочкой в центре, сделал ее еще более убогой. Теперь Карен увидела, что здесь действительно был беспорядок. Пол был усыпан обертками от еды и окурками, а также засохшей грязью со слежавшихся ботинок. Одежда лежала на спинках стульев, а носки и нижнее белье сушились на вешалке возле плиты. Карен с отвращением огляделась. Контраст с нетронутым, продезинфицированным существованием среднего класса, которое ее мать создала для нее в пригороде Эдинбурга, вряд ли мог быть более резким или неприятным.


Билли проследил за ее взглядом и выглядел смущенным. Он провел рукой по волосам, как будто каким-то образом пытался придать себе более презентабельный вид. ‘Если бы я знал, что у меня будет посетитель, я бы прибрался. В этом нет особого смысла, когда ты сам по себе. Он кивнул в сторону большого телевизора с плоским экраном в углу. ‘Телевидение - моя единственная компания. Здесь, конечно, нет сигнала. У меня на заднем дворе есть спутниковая тарелка.’


Карен могла только представить, насколько это было бы удручающе. - И вы здесь уже восемнадцать месяцев? - спросила я.


‘Ага. У меня был небольшой перерыв в зимние месяцы. Без этого я бы давным-давно сошел с ума по стиру. Слава Богу, это почти закончилось ’.


‘Неужели?’


Сезон пыльцы почти закончен. Мы получили результаты за два года из трех разных источников. Идентичные эксперименты с восемнадцатью ульями, каждый в среде, свободной от загрязнений. Охватывает все переменные, чтобы статистик мог сделать неопровержимые выводы.’


‘Статистик?’


‘Ага. Независимая четвертая сторона, которая берет все наши цифры и результаты и сводит их к минимуму. Когда его отчет о нашем эксперименте будет опубликован, это выведет агрохимическую индустрию из равновесия, Карен.’


‘Так вы уже знаете, каковы результаты?’


‘Ну, мы предполагали, какими они могут быть. Но на самом деле я сам не видел окончательных цифр’.


‘Почему бы и нет? Если вы проводите все эти ежедневные и еженедельные измерения, то у вас наверняка есть все цифры у самих?’


‘Не самые важные’. Он направился к двери в дальнем углу комнаты. ‘Пойдем, я тебе покажу’.


Карен последовала за ним в помещение, которое, должно быть, когда-то было чем-то вроде кладовой, пристроенной в задней части коттеджа под покатой крышей. Свет, который он включил здесь, был намного ярче, чем в гостиной, придавая всему резкость. В отличие от хаоса снаружи, в крошечной секретной лаборатории, которую он открыл, царил порядок. Столешницы уставлены научным оборудованием. Микроскопы, микропипетки, пинцеты и ножницы. Электрооборудование, ноутбук, небольшая морозильная камера, гудящая в углу. Полки, уставленные стеклянными банками , чашками Петри и бутылками. Все было сияюще чистым, и, в отличие от воздуха в гостиной, в этой маленькой комнате пахло антисептиком, почти как в больнице.


‘Это, так сказать, нервный центр. Большая часть остального, что мы делаем, - это хранение и сбор цифр. Цифры. Статистика. Здесь, под этим микроскопом, мы препарируем зараженных пчел ближе к концу их жизни по сбору пыльцы, которая, кстати, длится всего около трех недель. Мы удаляем мозговое вещество и отправляем его в упакованных со льдом колбах в лабораторию в Эдинбурге. Он рассмеялся. ‘Я уверен, что добрые люди на почте в Страткэрроне, должно быть, задаются вопросом, что это такое я отправлял в этих маленьких посылках каждую неделю. Но, в любом случае, лаборатория в Эдинбурге измеряет уровни загрязняющего вещества, а затем может связать их с повреждением клеток.’


Карен посмотрела на него. ‘Но они не отправляют вам результаты обратно?’


‘Нет. Все они идут в ИП, вместе со всеми моими данными и данными от— ’ он ухмыльнулся, - моего сообщника по заговору".


‘Частный предприниматель’?


‘Главный следователь. Он руководитель группы. Третий в нашем маленьком триумвирате’. Билли выключил свет и закрыл за собой дверь, когда они вернулись в гостиную. ‘Все данные поступают к нему, и именно он передает их статистику’.


Карен покачала головой. ‘Я не понимаю. Почему бы вам всем не поделиться этими данными?’


‘ Потому что частный детектив не доверяет никому, кроме себя, Карен. Даже мне или Сэму. А частный детектив знает Сэма со времен учебы в университете. Но он, вероятно, прав, что так осторожен, потому что эти ублюдки пойдут на все, чтобы помешать нам публиковаться.’


‘Следовательно?’


Билли кивнул. ‘Вот почему вся эта секретность. Я уверен, они знают, что мы делаем, просто не совсем знают, кто это делает и где’. Он сел за стол и достал жестянку, наполненную рассыпчатым табаком, и кусок смолы каннабиса, завернутый в серебристую бумагу. ‘Видишь ли, никто раньше не проводил такого рода детальных исследований, Карен, потому что единственные, кто мог бы их финансировать, - это сама индустрия. И они просто скрывают результаты, которые им не нравятся’. В его смехе не было юмора. "Вот почему, когда твой отец отправился в Ergo с результатами нашего случайного эксперимента, они похоронили нас. Пригрозил отозвать финансирование у Геддесов, из-за чего твоего отца уволили, а мою стипендию отозвали. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. ‘Я не шутил, когда сказал, что публикация наших результатов выведет их из равновесия. Европейский союз будет вынужден продлить свой запрет на неоникотиноиды. Представляете, гребаное британское правительство пыталось добиться отмены этого запрета под давлением союза фермеров. Так что им придется чертовски быстро сменить тактику. И еще есть американцы. Они сопротивлялись всем попыткам запретить неонику. Мы собираемся не оставить им выбора.’


‘И агрохимическая промышленность будет не очень довольна’.


‘Чертовски верно, это не так!’ Он поднес мерцающий огонек зажигалки к маленькому пакету из фольги, который он сделал, содержавшему марихуану. ‘Им наплевать на планету или пчел, Карен. Им наплевать на то, что люди голодают. Все, что их волнует, - это деньги. Прибыль. Конечный результат. Как и "большая пятерка" табачной промышленности, они просто полностью все отрицают. И поверьте мне, они сделают все, что угодно, чтобы помешать нам публиковаться.’


Он разложил табак на листе сигаретной бумаги и накрошил в него приготовленную смолу, прежде чем свернуть его, облизать проклеенный край и приклеить. Он поднес выглядящую деформированной сигарету к губам и прикурил, глубоко затянувшись и задержав дым на несколько мгновений, прежде чем выдуть его.


Он протянул косяк Карен. - Хочешь затянуться? - спросил я.


Она взяла ее и втянула горячий дым в легкие. Когда она выдохнула, ее охватило чувство, похожее на облегчение. Она вернула сигарету и очень прямо посмотрела на Билли. ‘ИП. Главный следователь. Это мой отец, не так ли?’


Билли сделал еще одну длинную затяжку, затем медленно кивнул и выпустил дым в потолок.


Луна была почти поразительной в своей ясности. Теперь она поднялась значительно выше холмов, уменьшаясь в размерах по мере того, как поднималась над земной атмосферой. Но яркая в своем освещении, разбрызгивающем бесцветный свет по холмам и деревьям, отражающийся в водопаде на дальней стороне озера и очерчивающий рябь, которую он отбрасывал на Карен, которая стояла у кромки воды, размышляя обо всех противоречиях своей молодой жизни.


То, что ее отец все еще жив, теперь подтвердилось без всяких сомнений. Но восторг от этого открытия был умерен гневом, который все еще кипел из-за того, через что он заставил ее пройти за последние два года.


Желтый свет разлился по поляне, когда дверь коттеджа открылась, и тень Билли вытянулась по сухой, утоптанной земле. Оно стало еще длиннее, затем исчезло, когда он двинулся к ней, пока она не увидела его отражение в воде, когда он достиг ее плеча. ‘Месяц назад, - сказал он, - ты не смог бы стоять здесь в такую ночь. Мошки съели бы тебя заживо’. Он усмехнулся. ‘Просто одна из многих радостей здешней жизни. Мошки с июня по сентябрь, клеггс в июне и июле, чертовски холодная погода весной и осенью. В мае у нас здесь выпал снег, и на следующей неделе предсказывают ранние заморозки. Он посмотрел на нее. - Где ты остановишься на ночь? - спросил я.


Она засмеялась. ‘Ну, я надеялась, что это может быть здесь. На самом деле мне больше некуда пойти, не так ли?’


Он пожал плечами. ‘ Ты можешь остаться, если хочешь. Но, как я уже сказал, я не совсем ожидал гостей, так что тебе придется принимать вещи такими, какие ты их найдешь. В задней комнате есть кровать. На ней никогда не спали, так что она может быть немного сыроватой.’


Она удивленно посмотрела на него. - Где ты спишь? - Спросил я.


‘Спальный мешок на диване. Перед плитой всегда было теплее’.


Она повернулась, чтобы снова взглянуть на посеребренную поверхность озера. ‘Ты отведешь меня к моему отцу?’


Последовало долгое молчание, во время которого она не осмеливалась даже взглянуть на него. Затем она услышала, как он вздохнул. ‘Карен, я не могу’.


И вспышка гнева пронзила ее. ‘Почему нет?’


‘Потому что все, что мы делаем и до сих пор делали, было достигнуто только благодаря секретности. Твой отец убил бы меня, если бы я сказал тебе, где он был. Весь смысл нашей троицы, живущей вот так, без контактов с друзьями или семьей, был в том, чтобы мы не попадали в поле зрения радаров. Следовательно, никто не знал бы, как и где нас найти.’


Она устремила на него пылающий взгляд, и он едва не вздрогнул.


‘Эй, не смотри на меня так. Все это была не моя идея’. Он поколебался. Затем: ‘Насколько хорошо ты знаешь своего отца, Карен?’


‘Достаточно хорошо’. Весь ее вызов виден в том, как сжата ее челюсть.


Но Билли только покачал головой. ‘Я сомневаюсь в этом. Ты никогда с ним не работал. Ты не знаешь его так, как я’. Он посмотрел на озеро. ‘Он великолепен, конечно. Никто не собирается с этим спорить. Но я никогда в жизни не знала более трудного человека. Одержимый. Неумолимый. Требовательный. Ты бы не хотел видеть его в своей команде, потому что он никогда не отдаст тебе мяч. Ему пришлось бы быть главным, и ты, черт возьми, поступила бы по-его примеру, иначе он отменил бы твой выбор за наносекунду. И он параноик, Карен. Параноик .’


- По поводу чего? - спросил я.


‘Следовательно, эта сучка может трахнуть его снова’.


‘Ну, он, должно быть, был в отчаянии, раз инсценировал собственное самоубийство’.


Билли оторвал взгляд от озера и перевел его на Карен. ‘Он сделал это не для себя’.


‘Что ты имеешь в виду?’


Он сделал паузу всего на мгновение. ‘Когда твоего отца выгнали из "Геддес", он ходил повсюду, пытаясь собрать средства для частного финансирования повторного эксперимента. И вот тогда они сказали ему’.


Карен нахмурилась. ‘Сказала ему что?’


‘Что, если бы он не бросил это, они бы пришли за его семьей’.


Ее глаза широко раскрылись от шока. ‘Кто? Кто сказал ему это?’


Билли фыркнул и небрежно развел руками в воздухе. ‘Господи, Карен, кто знает? Эти люди никогда не говорят с тобой напрямую. Угрозы никогда не бывают конкретными. Они завуалированы. И, в некотором смысле, это почти делает их еще более зловещими. Я не знаю, кто угрожал ему или как, но он был напуган. Боже, он был напуган. Не за себя. Потому что, на самом деле, он не из тех парней, которые собираются отступать от чего-либо или от кого-либо. Держу пари, он получил несколько взбучек в школе за то, что противостоял классному хулигану.’ Он посмотрел на запрокинутое лицо Карен с широко раскрытыми глазами. "Единственная причина, по которой он инсценировал свое самоубийство , заключалась в том, чтобы защитить тебя. Если он был мертв, вы были в безопасности. Вот почему он провел последние два года, живя под вымышленной личностью на задворках запределья.’


Карен казалось, что на нее надели свинцовые ботинки. Она не смогла бы сдвинуть ноги с этого места, даже если бы попыталась. Все ее тело налилось тяжестью и покалывало, как от удара электрическим током. И все, что она могла вспомнить, были ее последние слова отцу. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . Она почувствовала, как слезы наполняют ее глаза. Это были слова, которые он, должно быть, взял с собой, когда инсценировал собственную смерть и вступил на путь отрицания, пожертвовав всем, чтобы защитить ее. Во всяком случае, сейчас ее чувство вины было еще сильнее, чем тогда, когда она узнала, что он пропал. ‘ Пожалуйста. ’ Ее голос казался очень тихим. "Ты должен отвести меня к нему’.


Он повернулся и обнял ее, и она позволила ему притянуть себя к себе, уткнувшись лицом ему в грудь и пытаясь не расплакаться перед этим молодым человеком, которого она знала всего несколько часов. ‘Карен, я не могу!’


Она снова оттолкнула его, внезапно страдание сменилось гневом. ‘Билли, ты должен. Ты должен’.


Он беспомощно пожал плечами. ‘Честно, Карен. Это даже не то решение, которое я могу принять самостоятельно’.


‘Ну, тогда кто может это сделать?’


Он вздохнул. ‘Мы могли бы попросить Сэма, хорошо? Это максимум инициативы, которую я готов взять на себя сам. И если он скажет "нет", тогда все. Никаких споров’.


‘Кто такая Сэм?’ В ее голосе звучала настоящая агрессия.


‘Сэм, мы с твоим отцом - те, кто провел весь этот эксперимент. Сэм Уолтман. Твой отец знал его со времен учебы в Университетском колледже Лондона. Они вместе изучали клеточную биологию. Один из немногих людей в мире, которым он доверяет. Наш спонсор предоставил ему двухлетний творческий отпуск для проведения исследования.’


‘Ну и что? Ты можешь позвонить ему? Отправить ему электронное письмо?’


Билли засмеялся. ‘Карен, мы не общаемся напрямую. Мобильные телефоны и электронная почта небезопасны. Не то чтобы у меня здесь вообще был сигнал. Нам придется пойти и повидаться с ним’.


‘Сейчас?’


Билли снова засмеялся и покачал головой. ‘Нет, Карен, не сейчас. Завтра. Мы можем пойти и повидать его завтра. Его ульи спрятаны на полуострове Уотерниш на острове Скай. Это всего в паре часов езды отсюда.’


Рассеянный лунный свет каким-то образом пробивался сквозь густую листву на деревьях за коттеджем, чтобы проникнуть по краям потертой занавески, которую Карен натянула на окно. Она не была уверена, зачем ей это понадобилось. У нее не было намерения раздеваться или ложиться в постель, и в любом случае снаружи не было никого, кто мог бы подсмотреть за ней, даже если бы она это сделала.


Она лежала поверх мягкого, пахнущего сыростью одеяла и слышала, как скрипят под ней все старые пружины кровати. Комната была маленькой, квадратной и захламленной, свалка всего, что было перемещено из остальной части дома, включая оборудование для пчеловодства и полки с медом. Воздух был пропитан ее сладким запахом и терпкостью кедрового дерева и дыма. Здесь тоже было холодно, и она поняла, почему Билли предпочитал диван перед плитой. Что же это за жалкое, одинокое существование должно было быть , когда он полтора года торчал здесь один, отрезанный от друзей и семьи, в милях от ближайшей человеческой жизни? И она поняла, что для ее отца все не могло быть так уж по-другому, где бы он ни находился. Действительно ли все это стоило того? Обнародовать результаты какого-то эксперимента с пчелами? И не успела она мысленно задать этот вопрос, как уже знала ответ.


Это был не просто какой-то неопределенный научный эксперимент, ради которого он пожертвовал собой. Речь шла о выживании одного вида и будущем другого. О неприкрытой жадности в сравнении с самим существованием человечества. Она поняла это. Она поняла, что, должно быть, двигало им, что все еще двигало им. И, все же, оставалась часть ее, которая возмущалась этим. Почему она, и ее отец, и ее семья должны были страдать? Это разозлило ее на Ergo.


Она услышала скрип двери спальни, и тонкая, как карандаш, линия бледного света упала на комнату, зигзагообразно пересекая беспорядок. Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось, и смотрела, как полоса света расширилась и дверь открылась.


‘Билли?’ Ее голос прозвучал в темноте, пронзительный, испуганный. ‘Все в порядке’. Его голос звучал успокаивающе, и она увидела его силуэт, когда он вошел в комнату. ‘Просто проверяю, все ли в порядке’.


‘Все в порядке’.


Но он больше не уходил. Нерешительно стоял в открытом дверном проеме, как будто не решался, что сделать или сказать. Затем он начал осторожно пробираться через обломки к кровати. ‘Я сказал, что все в порядке’.


‘Я знаю, я знаю...’ Он сел на край кровати, и она отодвинулась, пока не уперлась спиной в стену и не почувствовала, как холод просачивается сквозь одежду. ‘Просто проверяю’.


‘Ты это сказал’.


Наступила долгая тишина, в которой все, что она могла слышать, было ее дыхание и его. ‘Ты не представляешь, как здесь было одиноко, Карен’.


‘Да, видела. Я могу себе это представить’. Ее голос звучал пронзительно.


‘Я имею в виду, я всего лишь молодой парень, понимаешь? Ненормально все это время быть одному. Это вполне естественно’.


‘Билли, пожалуйста, уходи’.


Снова тишина. Она почувствовала его движение в темноте, скрип пружин. Но он был всего лишь тенью, и она не могла сказать, придвигался ли он ближе или собирался встать. Пока она не почувствовала его дыхание на своем лице и его руки на своем теле, неуклюжие и царапающие. Его рот пытался найти ее.


Она отреагировала яростно, сжатые кулаки слепо летали в темноте, иногда ударяя по воздуху, иногда соприкасаясь с плотью и костями. Но он был намного сильнее ее, и только когда она сильно прикусила его нижнюю губу, она скорее почувствовала, чем услышала, как его голос взорвался болью ей в лицо. Он немедленно отпрянул, соскользнув с кровати на пол, затем с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к двери. Там он щелкнул выключателем, и она моргнула от внезапного резкого света голой мерцающей лампочки, свисавшей с потолка.


Он стоял у двери, придерживая ее одной рукой, чтобы не упасть, а другую прижимая ко рту. Она увидела кровь, сочащуюся сквозь его пальцы, и впервые поняла, что на нем были только боксерские шорты. Его кожа была бледной, за исключением предплечий, шеи и лица, которые были обожжены солнцем или обветрены на ветру. Он был жилистым, худым, но с хорошо развитыми грудными мышцами и намеком на вес в шесть кубиков на плоском белом животе. Он отнял руку ото рта и посмотрел на кровь на своих пальцах. Она была размазана по всему его рту и бороде тоже. У нее во рту был железный привкус кофе, и она наклонилась вперед на кровати, чтобы сплюнуть на пол.


‘Ты гребаная маленькая сучка!’ - прошипел он на нее, разбрызгивая кровь в ослепительном электрическом свете.


Карен была напугана. Нападением, его гневом, тем, что она с ним сделала. Но больше всего на свете она боялась, что он не отвезет ее завтра к Сэму. ‘Прости", - сказала она. ‘Ты напугал меня. Я... Я погорячился.’


‘Чертовски правильно ты сделал’. Он поднес руку ко рту и убрал ее, окровавленную. ‘Господи, ты, черт возьми, чуть не откусил мне губу!’


Она соскользнула с кровати, ее сердце все еще колотилось, и пересекла комнату, чтобы отвести его руку ото рта. ‘Дай мне посмотреть’.


Он подчинился, как ребенок, и стоял безропотно, когда она наклонила его голову к себе и посмотрела на его губу. Кровь текла изнутри. Она могла видеть следы своих зубов снаружи, но они не повредили кожу, просто поцарапали ее.


‘У вас есть аптечка первой помощи?’


Он кивнул.


‘Покажи мне’.


Он провел ее на кухню, и они нашли зеленую пластиковую коробку с красным крестом на ней, спрятанную в выдвижном ящике. Она открыла его и обнаружила рулон ваты, набор пластырей, тюбик антисептической мази и различные обезболивающие в серебряных упаковках.


"У вас есть соль?’


Он открыл стенной шкаф и достал пакет с солью, и она немедленно взяла чистый стакан, чтобы приготовить крепкий раствор соли и воды.


‘Вот. Прополощи этим рот. Не глотай. Выплюнь в раковину и прополощи еще раз’.


И снова, как ребенок, он сделал то, что ему сказали, и несколько раз сполоснулся, прежде чем она пригнула его голову и осторожно оттянула нижнюю губу, чтобы заглянуть внутрь. Она открыла его, чтобы положить комок ваты, и просунула его между его губой и передними зубами. Затем она скатала кухонный рулет в толстую вафлю и держала его под струей холодной воды, пока он не пропитался, затем заставила его крепко прижать его к наружной губе. Она взяла его за руку и повела обратно в гостиную.


‘Подойди и сядь. И подержи кухонный рулет вот так пять или десять минут. Давление должно остановить кровотечение. Губы - великие целители, и солевой раствор должен был бы их продезинфицировать’.


Он смиренно сел на край дивана и посмотрел на нее теперь уже печальными глазами. И его похоть, и гнев рассеялись. Возможно, подумала она, все, чего он действительно жаждал, - это человеческого контакта.


‘Прости", - снова сказала она. ‘Ты действительно напугал меня’.


Он кивнул, но побоялся заговорить, чтобы не усугубить кровотечение. Но кровотечение прекратилось в течение нескольких минут и не возобновилось, когда, наконец, он снял кухонный валик и вату пятнадцатью минутами позже. Его голос прозвучал приглушенно, сквозь губы, которыми он не хотел шевелить. ‘ Прости, что напугал тебя. ’ Он встретился с ней взглядом. ‘ Просто хотел обняться.


В тот момент Карен показалось, что он хотел гораздо большего. Но теперь она чувствовала себя виноватой, почти жалела его. Мягко она предложила ему лечь на диван. ‘Тебе нужно немного поспать", - сказала она. ‘Завтра губа будет немного распухшей и в синяках. Но ты будешь жить, чтобы снова поцеловаться’. Она усмехнулась, и он ответил бледной улыбкой. ‘ Мне тоже лучше немного поспать. Увидимся утром.


Она осторожно пересекла комнату, словно боясь разрушить чары спокойствия, которые ей каким-то образом удалось наложить на его мужскую агрессию, и выключила свет, прежде чем скользнуть в темноту своей спальни, закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке.


Долгое время она стояла спиной к двери, прислушиваясь к пульсации крови в голове и позволяя своему дыханию медленно стихать. Затем она на цыпочках пробралась сквозь тени, чтобы осторожно лечь на кровать, вздрагивая от скрипа пружин, ее тело все еще было напряженным.


Ночь обещала быть долгой, и она не собиралась спать.


Глава двадцать седьмая


Несмотря на самые благие намерения, сон унес ее куда-то перед рассветом, и теперь она, вздрогнув, проснулась, внезапно выпрямившись и услышав звуки чьих-то движений за дверью. Она потерла глаза и сильно поморгала, чтобы прогнать сон, и повернулась на кровати, чтобы спустить ноги на пол.


Все ее страхи и дурные предчувствия предыдущей ночи вернулись. Как Билли собирался быть с ней этим утром? Будет ли он по-прежнему готов отвести ее к Сэму? Если нет, то она понятия не имела, что собирается делать. Она застряла здесь, за много миль отовсюду, без транспорта, полностью во власти непредсказуемого молодого человека, который мог попытаться изнасиловать ее прошлой ночью, а мог и не попытаться. Сколько обиды он все еще будет лелеять после того, как она яростно отвергла его ухаживания и прикусила его нижнюю губу?


Напряженная и негнущаяся после ночи, проведенной на продавленном матрасе ее влажной кровати, она прокралась через комнату к двери и очень осторожно повернула ключ в замке. Она не была уверена, почему, но она не хотела, чтобы он знал, что она заперлась. Она резко открыла дверь и вышла в гостиную.


Ее первой реакцией было удивление при виде солнечного света, льющегося через окна и широко открытую входную дверь, где испуганная курица отбросила в ее сторону длинную тень, прежде чем, кудахча, улететь через поляну. Солнце все еще стояло низко в небе, и его свет достигал прямо противоположной стены комнаты. Ее второй реакцией было удовольствие от аромата свежесваренного кофе и звуков готовки, доносившихся с кухни. Что-то плещется и шипит на сковороде, и из открытой дверцы доносятся аппетитные запахи. Бекон.


Билли обернулся, когда она появилась в дверях кухни. Он стоял у плиты, разбивая яйца в беконный жир. Приготовленные ломтики бекона лежали на тарелке рядом с газовыми конфорками. Ему удалось изобразить, как показалось Карен, почти жизнерадостную улыбку. ‘Большое преимущество содержания кур - это свежайшие яйца каждое утро. Хочешь захватить пару тарелок?’ Он кивнул в сторону одного из кухонных шкафов.


Карен собрала тарелки и нашла столовые приборы, и он положил на каждое по два яйца вместе с полудюжиной ломтиков бекона. Она отнесла их к столу, и он последовал за ней с кофейником и парой кружек. Молоко и сахар уже были готовы. Она внимательно посмотрела на него, когда он сел напротив. "Как рот?" - спросил я.


Он пожал плечами. ‘Немного болит, но я буду жить’.


‘Мне жаль’. Она повторила свои извинения прошлой ночью. ‘Не стоит. Это я должен извиняться. Я был не в порядке ’. Он кивнул в сторону ее тарелки. ‘Заправляйся. Кто знает, когда мы снова сможем поесть’.


Она почти затаила дыхание. ‘Значит, мы все еще собираемся увидеться с Сэмом?’


‘Конечно. Чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше’.


Это было потрясающее утро, безоблачное и ясное, темно-фиолетовые вершины горных хребтов на востоке и западе возвышались вокруг них и отражались в спокойных водах озера Лох-Каррон, когда они направлялись на юг через Стромферри и Плоктон к Кайлу Лохалш. За проливом Раасай они увидели зубчатые очертания Куиллинов, пронзающие синеву, обрамляющую остров Скай, а воды Внутренних Гебридских островов были ровными и неподвижными в безветренной тишине.


Они долго ехали, не обменявшись ни словом, затем ни с того ни с сего Билли сказал: ‘Удивительные вещи, пчелы’.


Карен посмотрела на него. ‘Вы много знали о них до того, как работали над этим экспериментом?’


Он покачал головой. ‘Ничего. Это был крутой курс обучения. Но, знаете, совершенно чертовски увлекательно. Ульем, колонией, полностью управляют женщины’. Он повернулся, чтобы ухмыльнуться ей, но поморщился от боли и с сожалением поднес руку ко рту. ‘ Черт, ’ пробормотал он. Затем, снова положив обе руки на руль: "В конце концов, это королева пчел, а не король. И женщины делают все. Они чистят улей, ухаживают за птенцами, охраняют вход, а когда становятся достаточно взрослыми, выходят и добывают пищу, принося пыльцу и нектар на хранение.’ Он усмехнулся. "Вот почему их называют рабочими . Бедные сучки живут всего около месяца и никогда не занимаются сексом’.


‘Это звучит несправедливо. А как насчет мужчин?’


‘А, ну что ж, ребятам действительно здесь уютно. Их называют дронами. Они просто слоняются вокруг и занимаются всякой хуйней, едят и производят много шума’.


Карен засмеялась. ‘Звучит так же, как большинство парней, которых я знаю. Так какой в них смысл?’


То же, что и у самцов любого вида. Чтобы самки забеременели. Или, в случае пчел, одна самка. Королева. Она отправляется на недельный fuckfest, когда она все еще довольно молода. Это единственный раз, когда она покидает улей. Улетает на поиски дронов, которые обычно зависают на возвышенностях, таких как церковные башни, чтобы видеть ее приближение. Представьте себе их волнение. Наконец-то они добьются своего ’. Он рассмеялся. ‘Почти буквально. Потому что чего они не знают, так это того, что они могут сделать это только один раз. Видите ли, их снасти колючие и застревают внутри королевы, разрывая ее внутренности, когда она улетает. Она прикрутит дюжину или больше этих дурацких дронов, и вы часто будете видеть, как она летает с их останками, свисающими с ее дудки.’


Карен сморщила нос. ‘Звучит мерзко’.


‘Да, но что за путь предстоит пройти!’ Он взглянул на нее сияющими глазами. ‘Ты так не думаешь?’


‘Думаю, я бы предпочла быть королевой’.


‘Нет, я сомневаюсь, что ты бы стал. У нее тоже довольно тяжелая жизнь. После недели секса внутри нее остается достаточно спермы, чтобы откладывать оплодотворенные яйцеклетки в течение двух или трех лет. И это все, что она делает. Возвращается в улей и откладывает яйца. А когда она начинает выбегать, другие женщины убивают ее и подкармливают одну из своих маточным молочком, чтобы получилась новая королева.’


‘ А мужчины? - спросил я.


‘Как я уже сказал, они просто слоняются вокруг улья, пируя и плюясь до конца сезона, когда женщины решают, что они выполнили свое предназначение, и выгоняют их умирать’.


Карен выпустила воздух через губы. ‘Это довольно жестоко. Не думай, что мне очень нравится быть пчелой, любого пола’.


Он ухмыльнулся. ‘Однако ты никогда не бываешь одинок. В улье может быть до шестидесяти тысяч пчел. И все они твои родственники. Представь, что ты пишешь рождественские открытки для этой толпы!’


Карен громко рассмеялась.


На мосту Скай было очень мало движения, когда они проехали первый его участок, прежде чем увидели, как он поднимается перед ними идеальной аркой над водой внизу. Горы мрачно мерцали на фоне далекого голубого неба, когда они петляли по Брейкишу и Бродфорду, затем поворачивали на север и направлялись к Портри.


Они проехали, наверное, еще минут двадцать в тишине, прежде чем Карен взглянула на Билли. ‘Как ты можешь позволить себе такой большой автомобиль с полным приводом?’ - спросила она.


‘Понадобилось большое животное, чтобы подниматься и спускаться к коттеджу", - сказал он. ‘Особенно в сырую погоду и со снегом. Наш спонсор покрывает расходы’.


‘Спонсор?’


‘Ну, мы бы не справились без него, не так ли? Я имею в виду финансирование нас троих в течение двух лет каждого, не говоря уже об оборудовании, на которое нам пришлось раскошелиться, и лабораторных тестах в Эдинбурге... Все это обошлось в чертову кучу денег.’ Он взглянул на нее. ‘Мы получаем финансирование от организации, проводящей экологическую кампанию’.


Она кивнула. ‘Единый мир’.


‘Бьюсь об заклад, Делуа был не очень доволен, когда ты появился, угрожая сорвать все дело’.


‘Я ничего не угрожала взорвать!’ Возмущенно сказала Карен. ‘Я искала своего отца’.


‘Да, которого все считают мертвым, и который хочет оставаться мертвым, пока это не закончится’.


Она бросила на него взгляд.


‘Я имею в виду, посмотри на это с их точки зрения, Карен. Они потратили на это небольшое состояние. Если бы, следовательно, вникли в то, что и где происходило, это была бы полная катастрофа. Они могут испортить все дело любым способом. Не в последнюю очередь, выставив твоего отца лжецом и мошенником.’


‘Я ничего не собираюсь испортить", - раздраженно сказала Карен. ‘Никто даже не знает, что я здесь. Все, что я хочу сделать, это увидеть его’.


‘Что ж... посмотрим, что скажет Сэм’.


В Борве они свернули с главной автомагистрали A87 на дорогу, ведущую в Данвеган, которая петляла по холмистой, безлесной сельской местности, пересекла реку Снизорт, затем направилась на запад, пока не достигла поворота на Уотерниш. Остров был ослепителен в лучах позднего сентябрьского солнца, все еще пурпурного от вереска, но теперь смешанного с золотыми и коричневыми оттенками осени. Дорога на север вдоль западной стороны полуострова Уотерниш быстро превратилась в одноколейку с проезжими местами. Но им пришлось всего пару раз затормозить, чтобы пропустить встречные машины.


Через некоторое время они увидели солнечный свет, сияющий над чистыми голубыми водами залива Лох-Бей, слева от них, мимо крошечных населенных пунктов Уотерниш, Луста и Стейн. Одинокая яхта с белыми парусами прорезала прямую линию через морское озеро, оставляя за собой растекающуюся белую полосу. Билли замедлил ход, несколько раз взглянул поверх Карен на воды внизу. ‘Идеальный день для плавания’, - сказал он. ‘Хотел бы я быть на его месте’.


Она удивленно посмотрела на него. - Ты ходишь под парусом? - спросил я.


Он бросил на нее обиженный взгляд. ‘Почему? Ты думаешь, парусный спорт - это слишком для среднего класса для мальчика из Балорнока? Это немного элитарно, не так ли?’


Карен была поражена его внезапной обидой. ‘Нет, я не это имел в виду. Я просто не думал, что ты из таких, вот и все. Мой отец был отличным моряком’.


‘Я знаю. Он руководил парусным клубом в Геддесе. Так я попал в него. Нас было всего около дюжины, но твой отец нанял инструктора из шотландского RYA, чтобы тренировать нас. Почти каждые выходные мы ездили на Ферт. Действительно хороший парень, Нил Маклин. Бедняга умер незадолго до того, как твоего отца выгнали. Сердечный приступ. Ты никогда не поверишь, такой подходящий парень’. И он погрузился, как показалось Карен, в угрюмое молчание.


Дорога пошла вниз, на середину полуострова, и они миновали дома, которые новоприбывшие построили в нетронутых побеленных коттеджах, безлико притулившихся за кустарниками и небольшими деревьями, окрашенными осенним красным и желтым. Билли сбросил скорость и резко повернул направо к местечку под названием Гири, или Gearr àidh, как было указано на гэльском, и дорога круто поднялась в гору через девственную пустошь, окрашенную в лиловый цвет цветущим вереском. Когда они поднялись на холм и миновали знак, запрещающий школьникам переходить дорогу, под ними открылся захватывающий вид на залив Уиг, на полуостров Троттерниш и саму деревню Уиг. Именно оттуда отправлялись паромы в Харрис и Саут-Уист, и были отчетливо видны острова Внешних Гебридских островов, мрачно мерцающие на горизонте. Слева от них находилось маленькое белое здание школы, и Карен поразилась мысли пойти в школу с таким видом. Она никогда бы не обратила ни малейшего внимания ни на один из своих уроков.


За школой они повернули направо, затем круто спустились, проехали насквозь и оставили позади небольшое поселение Гиллен, дома которого незаметно прятались за деревьями и высокими кустарниками. Менее чем через полмили Билли сделал резкий, неожиданный поворот направо на то, что было немногим больше грунтовой дороги, ведущей их через россыпь шотландских сосен в тень холмов, круто поднимающихся на запад. Они ехали по колеям и выбоинам, по грубому деревянному мосту через крошечный бурлящий ручей, затем поднялись на холм и внезапно спустились в маленькую скрытую долину, где среди группы деревьев стоял старый пастуший домик, сияющий белизной в солнечном свете, который лился с горных вершин.


"И вуаляà", - сказал Билли и резко остановил "Мицубиси" на траве перед коттеджем.


Спустившись с "четыре на четыре", Карен увидела, насколько запущенным было это место. Деревянный забор вокруг заросшего сада был прогнившим и рухнул в нескольких местах. Шиферная крыша была почти зеленой от мха, а деревья, которые окружали облупившиеся побеленные стены, отбрасывали свой мрак на все вокруг. Ручей плескался и скатывался по камням позади дома, ловя солнечный свет и каскадом стекая с холма за домом, прежде чем затеряться среди дрока и вереска.


Остальная часть долины представляла собой груды камней, упавших с холмов выше, и густого спутанного вереска, который в изобилии рос на влажной, черной, торфяной почве.


Билли стоял, почесывая затылок. ‘Его нет дома’.


Карен обогнула внедорожник, разочарование омрачило это солнечное утро. ‘Откуда ты знаешь?’


"Его "Лендровера" здесь нет’.


Она последовала за ним по заросшей тропинке к входной двери, и он толкнул ее, открыв в мрачное помещение. В лицо им пахнуло сыростью и застарелым древесным дымом. Крошечный квадратный холл находился у подножия узкой лестницы, которая круто поднималась к мансардным помещениям на чердаке. Слева от них старая мягкая мебель сгрудилась вокруг давно потухшего камина в маленькой гостиной. Справа от них на кухне пахло несвежей едой, а на поцарапанном деревянном столе заплесневели остатки оставленной еды.


Голос Билли был приглушенным и едва слышным. ‘ Мне это не нравится.’


Он повернулся и почти выбежал из дома. ‘ Что? В чем дело?’ Карен позвала, затем поспешила за ним, когда он целенаправленно направился прочь через вереск и камни, следуя по тому, что выглядело как оленья тропа. К тому времени, как она догнала его, они достигли вершины небольшого подъема и обнаружили, что смотрят вниз, в защищенную лощину. Восемнадцать ульев были разбиты и разбросаны среди камней.


Билли резко остановился. "Господи", - прошептал он задыхающимися губами. И он побежал дальше, в лощину, двигаясь среди остатков ульев, вытаскивая давно заброшенные рамки, где мед и воск, подвергшиеся воздействию непогоды, стали твердыми и черными. Карен наблюдала за ним с растущим чувством трепета, когда увидела его гриб паники. Все пчелы исчезли, ульи были разрушены чьей-то рукой, решившей сделать их непригодными для использования. Он поднял на нее глаза, и она увидела, каким бледным он стал, его загар теперь казался желтым, как при желтухе.


Он зашагал вверх по холму, пройдя мимо нее, не сказав ни слова и едва взглянув. Она повернулась и последовала за ним обратно к коттеджу, изо всех сил стараясь не отставать. К тому времени, как она добралась до входной двери, он был на площадке наверху лестницы. Он исчез в комнате слева от него, и она побежала за ним. Дверь справа была приоткрыта. За ней она увидела неубранную постель и почувствовала кислый запах тел и ног. Прямо перед ней открылась дверь в маленький грязный туалет и душевую. Комната слева явно когда-то была лабораторией Сэма. Билли стоял посреди нее, беспомощно оглядываясь вокруг на хаос разбитого оборудования. Пол был усеян битым стеклом. Полки были сорваны со стен. Маленький морозильник лежал на боку с открытой дверцей. ‘Его ноутбук пропал", - сказал он.


Он повернулся, чтобы оттолкнуть Карен и сбежать вниз по лестнице. Она слышала, как он хлопает по дому, открывая шкафы, выдвигая ящики, и она медленно спустилась обратно в холл и вышла в сад. На первый взгляд, день все еще был прекрасным. Но почему-то сейчас он стал отвратительным, и она почувствовала холод в своих костях. Здесь произошло что-то ужасное, и Сэм ушел. И, вместе с ним, последний шанс найти ее отца.


Она обернулась, услышав, как Билли выходит из-за ее спины. Он запыхался, его лицо было напряженным. ‘Все забрали", - сказал он. ‘Все. Все его записи, его дневник, его компьютер.’


Несколько долгих мгновений он смотрел на нее невидящим взглядом, погруженный в свои мысли, затем полуобернулся, чтобы посмотреть на коттедж.


Когда он повернулся обратно, он сказал: ‘Не могли бы вы достать мой рюкзак с заднего сиденья Mits? В нем мой iPhone. Я хочу сделать несколько фотографий этого’.


‘Конечно’. Карен была рада быть полезной, больше, чем просто свидетелем. Она быстро подошла к "Мицубиси" и подняла крышку багажника. Рюкзак лежал прямо в задней части багажного отделения, и она наклонилась, чтобы достать его. Когда она потянула его к себе, звук позади нее заставил ее обернуться. Как раз вовремя, чтобы увидеть тень, пересекающую солнце, прежде чем свет и боль взорвались в ее голове. Темнота поглотила ее еще до того, как она коснулась земли.


Было все еще темно, когда сознание вернулось, принеся с собой головную боль, какой она никогда не испытывала. Она крепко зажмурилась, надеясь, что это пройдет, но этого не произошло. Ощущение было такое, как будто кто-то несколько раз бил ее молотком. Говорят, ко всему можно привыкнуть, даже к боли, и через несколько минут ощущения, выходящие за рамки этой боли, начали медленно проникать в сознание Карен.


Она была свернута калачиком в позе эмбриона, руки связаны за спиной, ноги связаны вместе в лодыжках. Ее рот был полон чего-то мягкого и влажного. Что-то еще было туго натянуто на ее губах, не давая ей открыть их. Она подавилась, и страх задохнуться или утонуть в собственной рвоте только что спас ее от тошноты.


Она поняла, что за темнотой пробивается дневной свет, что на ее голову что-то натянуто и завязано на шее. Она чувствовала это на своем лице. Мягкое, ласкающее. И воздух, который она содержала, был горячим, насыщенным ее собственным углекислым газом. Почти удушающим.


Несколько минут она боролась с тем, что связывало ее запястья и лодыжки, но ничего не получалось, и она быстро сдалась, обессиленная. Она отчаянно пыталась втянуть побольше воздуха через ноздри, из которых потекла слеза. Она почувствовала, как слезы жгут ей глаза и щеки, и ее охватило отвратительное чувство беспомощности.


Звук открывающейся двери автомобиля, очень близкий, внезапно принес с собой порыв свежего воздуха и мимолетную надежду. Сильные руки схватили ее за руки и привели в полустоячее положение, прислонив спиной к чему-то твердому. Пальцы на ее шее ослабили то, что прикрывало ее голову, и рука дернула ее за волосы, схватившись за покрывало, чтобы стянуть его.


Она не думала, что головная боль может усилиться, но внезапное воздействие яркого солнечного света обожгло ее мозг, как раскаленное железо. Она хотела закричать, но ее голос звучал приглушенно из-за того, чем был набит ее рот. Слезы хлынули из ее глаз, и она яростно заморгала, увидев Билли, стоящего под открытой задней дверью "Мицубиси" и смотрящего на нее. Его лицо было лишено выражения, глаза холодные и мертвые, и он рассматривал ее бесстрастно, как будто изучал какой-то неодушевленный предмет.


Она изо всех сил пыталась заговорить, умолять его отпустить ее, но слышала только жалкие приглушенные звуки, которые вырывались из ее горла и носа. Он не обратил на нее ни малейшего внимания, достал из кармана свой iPhone и несколько мгновений рассматривал его, постукивая и проводя пальцем по экрану, прежде чем подержать его перед собой в альбомном режиме и сделать несколько ее фотографий. Она услышала щелчок искусственного электронного затвора пять или шесть раз, прежде чем он выключил его и сунул обратно в карман.


Не встречаясь с ней взглядом, он наклонился, чтобы поднять ее головной убор, и снова грубо натянул его ей на голову, снова погружая ее в удушающую темноту. Она пыталась сопротивляться, когда он закреплял его на шее, но это было бессмысленно. Он взял ее за плечи, полуоборачивая и переворачивая на бок. Автомобиль тряхнуло, когда он захлопнул заднюю дверь.


Некоторое время она яростно боролась, пытаясь вытолкнуться связанными ногами, но у нее быстро заканчивались воздух и надежда, и она, наконец, провалилась в бездонный колодец черного отчаяния.


Машина дернулась, когда она услышала, как он открыл дверь и сел на водительское сиденье. Он захлопнул дверцу и завел мотор, тремя быстрыми движениями развернув внедорожник, который перебросил ее с одной стороны багажника на другую, затем ускорился обратно по трассе в сторону дороги, подпрыгивая на выбоинах и колеях, швыряя ее на заднем сиденье, как какую-то тряпичную куклу.


Она изо всех сил боролась с тем, чтобы ее не вырвало, и с некоторым облегчением наконец почувствовала, как они выехали на гладкий асфальт дороги. Преодолевать панику было все равно, что пытаться дышать через соломинку. Она молилась, чтобы не упасть в обморок и ее не вырвало прямо в рот, потому что, если бы это произошло, она была бы мертва задолго до того, как они добрались туда, куда он ее вез.


Глава двадцать восьмая


Солнечный свет проникает в спальню через боковое окно, которое я оставила на щеколде. Я чувствую его тепло на своих ногах, когда он падает на кровать, и я уверена, что именно это меня разбудило.


Я смотрю на часы у кровати и с чувством шока понимаю, что уже почти полдень. Я, должно быть, проспал больше двенадцати часов. Без сомнения, я нуждался в этом, но, если уж на то пошло, я чувствую себя еще хуже. У меня болит голова, носовые трубки забиты так, что мне приходится дышать ртом. Мои глаза засыпаны песком и засорены сном. Мое тело одеревенело и ноет, и такое чувство, будто я оставил его в стране Нод, хотя мой мозг проснулся для нового дня.


Я спускаю ноги с кровати и, пошатываясь, бреду в ванную, чтобы прислониться к стене и с закрытыми глазами слушать, как моя моча льется в унитаз. Затем опускаю лицо в раковину, чтобы несколько раз ополоснуть его холодной водой, прежде чем быстро вытереть насухо свежим мягким полотенцем.


Я натягиваю джинсы и футболку и прохожу на кухню, чтобы сварить кофе. Кухня и гостиная залиты мягчайшим сентябрьским светом, и я смотрю из окна на прилив во всех его оттенках синего, отражающий солнечный свет в заводях по всему заливу. Бран растянулся у кухонной двери и с надеждой поднимается на ноги, когда я вхожу. Я захожу в кладовую и открываю входную дверь, чтобы выпустить его. Он мчится прочь через дюны, а я возвращаюсь на кухню, чтобы сесть за стол, потягивая крепкий черный кофе. Я пытаюсь вспомнить идею, которая волновала меня когда-то в те затуманенные мозгом моменты, прежде чем прошлой ночью меня сморил сон. Тогда это казалось вдохновляющим. Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что в этом мало достоинств. Мне пришло в голову, что я не проверил ноутбук в сарае.


Я смотрю на другой ноутбук, стоящий на столе передо мной, и удивляюсь, почему я подумал, что компьютер в сарае может пролить больше света на мою ситуацию, чем этот.


Тем не менее, я человек, который уделяет внимание деталям. Теперь я это знаю, и поэтому я осознаю, что должен проверить ноутбук там, даже если рациональная часть моего мозга говорит мне, что я зря потрачу свое время.


В обувной комнате я надеваю свои резиновые сапоги на босу ногу и беру с собой кружку кофе, когда выхожу в сарай. Свежий и сильный ветерок дует мне в лицо, когда я выхожу на улицу. Я чувствую запах моря и вереска, и где-то на границе ветра слабейшее дуновение торфяного дыма. И мне интересно, кто разжег костер в такой день, как этот.


Загрузка ноутбука занимает несколько минут, поэтому я стою, оглядывая сарай, и жду его. Когда мои глаза, наконец, загораются на маске пчеловода, перчатках, которые, я знаю, делают мои руки слишком неуклюжими для ношения, инструментах, курильщике, у меня наступает момент, когда я так близок к тому, чтобы вспомнить все, я чувствую, что, если бы я только протянул руку, я мог бы почти прикоснуться к своему забытому прошлому. Я снимаю шляпу пчеловода и сетку для защиты лица с крючка, чувствуя, как они мягкие в моей руке, как само воспоминание. Но, к сожалению, все это по-прежнему не поддается воспоминанию.


Я понимаю, что ноутбук закончил загрузку своей операционной системы, и поворачиваюсь, чтобы осмотреть его, отставляя свою кружку в сторону. Кроме программного обеспечения, которое по умолчанию поставлялось с ОС, на нем вообще ничего нет. Никаких приложений, никаких файлов. Ничего. Интересно, как это возможно - работать с компьютером полтора года и не оставлять следов? И тогда я замечаю черный кабель firewire, отходящий от входных разъемов с левой стороны компьютера. Он около шести дюймов длиной, на другом его конце голый блестящий штекер. И до меня доходит, что я, должно быть, использовал внешний диск. Что-то загруженное программным обеспечением, в котором я хранил все свои файлы, не оставляя следов моей деятельности на самом компьютере.


Но где она находится?


Я обыскиваю сарай сверху донизу. Методично, придирчиво. Этого здесь нет. И я знаю, что этого нет в доме. В ящике стола я нахожу картонную коробку с почти дюжиной флэш-накопителей USB. Один за другим я подключаю их к ноутбуку, но на них нет данных, и никогда не было, насколько я могу судить. Неиспользуемые, первичные флэш-накопители, каждый емкостью 32 гигабайта.


В отчаянии я размахиваюсь и бью кулаком по стене, но только для того, чтобы поцарапать костяшки пальцев и помахать рукой в воздухе, проклиная боль и свою глупость.


Я хватаю свой кофе и мчусь обратно к коттеджу, осознавая, когда я пересекаю несколько ярдов между хижиной и домом, что миссис Макдональд наблюдает за мной из своего окна через дорогу. Бран ждал снаружи и вбегает в дом раньше меня. Я захлопываю дверь, скидываю резиновые сапоги и снова плюхаюсь на свой стул за столом. Я не получаю абсолютно никакого удовлетворения от того, что отмечаю очередную мысль из своего списка.


Я слышу, как мой собственный голос эхом разносится по кухне, прежде чем осознаю, что кричал в противоположную стену - неподдельное выражение сдерживаемой тоски. Моя кружка летит, и кофе разливается по клавиатуре ноутбука на столе. Я ругаюсь и вскакиваю, чтобы схватить тряпку с раковины и вытереть ее, пока она не причинила никакого вреда. Бран в ужасе лает в потолок, недоумевая, на что я кричу и почему я его не покормила.


Акт протирания тряпкой клавиатуры пробуждает ноутбук ото сна, и его рабочий стол отбрасывает серый свет обратно мне в лицо. Я кричу Брану, чтобы он заткнулся, и собираюсь захлопнуть крышку, когда впервые замечаю среди всех значков программного обеспечения на док-станции знакомую белую букву F на синем фоне. Я сразу понимаю, что это приложение Facebook, и задаюсь двумя вопросами. Почему я не заметил этого раньше и зачем мне приложение Facebook?


Я ловлю себя на том, что смотрю на нее, и где-то глубоко внутри меня зарождается семя волнения. Возможно ли, что у меня есть аккаунт Facebook? Каким бы невероятным это ни казалось, я чувствую новый прилив надежды. Я сажусь лицом к экрану и дрожащими пальцами активирую приложение. Имя пользователя и пароль автоматически вводятся из памяти компьютера с помощью связки ключей, и домашняя страница заполняет экран. Она пуста, если не считать открытого окна "Статус обновления", в котором виден силуэт белой головы на бледно-сером фоне. Статус тоже пуст. В синей строке меню в верхней части экрана рядом с именем Майкл есть миниатюрная почтовая марка с изображением белой головы.


Я делаю паузу, прежде чем нажать на нее. Майкл? Это я? Я готовлюсь к тому, что может последовать дальше, и нажимаю на имя. Открывается личная страница Майкла Флеминга. Окна профиля и обложки пустые. На странице нет ни одной записи, никаких личных данных, образования или истории работы. И только один друг.


Карен Флеминг.


Теперь я осознаю, что во рту у меня довольно сухо, и язык рискует прилипнуть к горлышку. Я тянусь за своей кружкой с кофе, но она пуста, и я не собираюсь вставать и заваривать еще.


Есть фотография профиля Карен. Она выглядит как подросток среднего возраста, со странно короткими волосами, выбритыми по бокам и выкрашенными в зеленый цвет сверху. В ее бровях стальные шпильки, в нижней губе кольца, в носу крошечный сверкающий бриллиант. У нее льдисто-голубые глаза, как у меня, и она смотрит прямо в камеру с вызывающей наглостью. Ничто в ней мне не знакомо, за исключением, возможно, глаз, но, может быть, только потому, что они того же цвета, что и у меня. На обложке ее личной страницы фотография какой-то хэви-метал-рок-группы с невероятно длинными волосами и насмешливыми лицами. У нее двадцать семь друзей. Не так уж много для девушки ее возраста. А ее посты и публикации скудны и загадочны. Я знаю, что у подростков есть свой собственный язык.


Я нажимаю, чтобы открыть меню и проверить свои предпочтения. Я установил для всего режим "Личное", хотя, поскольку я не вводил никакой личной информации и не делал никаких сообщений, это вряд ли кажется необходимым.


Рядом с тремя значками в меню настроек есть красная точка рядом с парой квадратных, перекрывающихся речевых пузырей. Кто-то отправил сообщение Майклу. Я нажимаю на значок, чтобы открыть окно с единственным сообщением для Майкла Флеминга от Карен Флеминг. Оно датировано всего тремя днями назад и гласит: Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами .


Я откидываюсь назад, ошеломленный. Так вот кто я такой? Майкл Флеминг? Дядя Карен? Если это так, почему я внезапно не вспоминаю все? Почему воспоминания и все эти подробности моей жизни не всплывают в памяти? Мое чувство разочарования почти парализует.


После нескольких долгих минут, просто глядя на экран, я заставляю себя щелкнуть по фотографиям Карен. Их несколько десятков. Я открываю первую, а затем начинаю прокручивать остальные. Большинство из них - фотографии Карен с друзьями. Селфи. Глупые лица, снятые на камеру. Есть фотографии недавно сделанных татуировок, и я потрясен тем, до какой степени эта девушка изуродовала свою кожу.


Затем внезапно я застываю во времени и пространстве, как насекомое, попавшее в янтарь. Опубликована фотография гораздо более молодой Карен. Она сидит на стене рядом с мужчиной, они оба улыбаются в камеру, его рука обнимает ее за плечо. Ее сообщение гласит: Счастливые дни. Я и мой отец, когда мне было двенадцать .


И этот человек - я.


Полиции, похоже, никогда не приходило в голову, что у меня могут быть два ключа от моей машины. Запасной я храню в бардачке, и, поскольку машина не заперта, у меня не возникнет проблем с его извлечением.


Я беру все оборудование для пчеловодства из сарая и бросаю его в багажник. И тут я замечаю большой рюкзак на заднем сиденье. И теперь, укладывая в нее все — шляпу, перчатки, коптильню, растопку, ульевой инструмент, — я задаюсь вопросом, не так ли я переносил все свои вещи по дороге гробов во время своих посещений ульев.


Бран запрыгивает на заднее сиденье, сытый и счастливый, и потягивается, когда я завожу машину, въезжаю задним ходом в зону поворота, затем резко разгоняюсь над полосой для скота.


Мне требуется чуть больше десяти минут, чтобы добраться от коттеджа до парковки за дамбой Сейлбост, свернуть туда, где заканчивается асфальт и начинается грязевая колея, которая является старой дорогой гробов. Ветер и солнце в основном высушили грязь, и дорога покрыта колеями и коварна под ногами, дождевая вода скапливается лишь в редких лужах, в ямах и выбоинах.


Бран мчится впереди меня, довольный тем, что вырвался на свободу, часто останавливается, чтобы принюхаться к знакомым запахам, а затем скачет галопом в поисках следующего. Под полуденным солнцем жарко, и только ветер, охлаждающий мой пот, спасает меня от перегрева, когда я решительно шагаю вверх по склону. Я не уверен почему, но у меня почему-то такое чувство, что пчелы - ключ ко всему. Не только в мою память, но и во все остальное.


Меня зовут Флеминг. Мою дочь зовут Карен. Хотя больше ко мне пока ничего не вернулось, память, кажется, находится всего в нескольких шагах. Где-то сразу за самой тонкой из мембран. Я почти вижу это, цвета и формы, размытые и отказывающиеся попадать в фокус. Но где-то в этих ульях, спрятанных среди камней, разрушенных взрывами ледникового периода, я убежден теперь, что моя память ждет меня.


Это то, что гонит меня вперед, отказываясь останавливаться, чтобы перевести дух, рюкзак тяжелым грузом давит на спину, ноги ноют от неустанного подъема. Только однажды я останавливаюсь, чтобы оглянуться назад и увидеть темные грозовые тучи, собирающиеся на далеком горизонте, неуместные в солнечном свете, который льется сюда с самых голубых небес. Но я знаю, как быстро может меняться погода, и что пройдет совсем немного времени, прежде чем равноденственные ветры, усиливая свою ярость на юго-западе, разразятся бурей.


Ветер уже свежеет и набирает силу, и я поворачиваюсь, чтобы продолжить движение к вершине. Ветер вздымает рябь на поверхности озера, когда мы проезжаем мимо него, и я заставляю себя преодолеть последние 200 ярдов изнурительного подъема, мимо древних пирамид из камней, к месту, где я узнаю два камня, которые неестественно лежат один на другом.


Гигантские скалы справа от нас, стоящие на страже моих скрытых ульев, отбрасывают глубокие тени на склон. А трещины и расселины на поверхности скалы над ними в солнечном свете приобретают резкий рельеф.


Бран уже преодолел половину расстояния между камнями и дорогой, когда я отправился через торфяное болото в погоню за ним, черный глаур присасывался к моим ногам с каждым шагом. Мои ноги дрожат от усилий к тому времени, как я достигаю края впадины и смотрю вниз на то, что, как я знаю, является моими ульями, собранными среди камней подо мной.


Я спускаюсь вниз, сбрасывая рюкзак со спины, и начинаю снимать крышки и тульи, останавливаясь только для того, чтобы надеть шляпу с защитной сеткой и зажечь растопку, заматывая ее в коптильне влажной газетной бумагой, чтобы образовались клубы белого дыма, которые я пускаю в ульи, чтобы успокоить пчел.


Хотя я ничего об этом не помню, я знаю, что делал это много раз. Это стало моей второй натурой.


Наблюдается значительное движение пчел, которых хорошая погода, обещающая пыльцу и нектар среди позднесезонного вереска, соблазнила покинуть свои ульи.


Под досками кроны всех ульев есть мешки с сахаром, и я знаю, даже не задумываясь, что сезон закончился, и я подготовил их к зиме. Я также знаю, что весной мои пчелы слетятся на махайр, где они насладятся изобилием тамошних полевых цветов, и что именно во время летнего затишья, когда цветы опадут и еще до того, как зацветет вереск, я впервые накормлю их сахарным сиропом.


Я почти чувствую вкус сладко пахнущего верескового меда, который производят мои пчелы, но затем за этим моментом восторга на меня внезапно опускается тень депрессии, подобно солнечному свету, скрывающемуся за облаком. Что-то не так. Пчелы умирают. Не только здесь. Повсюду. Я с шоком, как внезапная пощечина, осознаю, насколько это катастрофично. Не только для меня.


Лай Брана возвращает меня к настоящему, и я испуганно оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он танцует вокруг ног человека, стоящего на вершине лощины. Его силуэт вырисовывается на фоне неба, и только когда он спускается среди ульев, я понимаю, что это человек с биноклем из каравана на другой стороне залива.


Его волосы, похожие на обтрепанные веревки, развеваются позади него на ветру. Его лицо сильно загорелое и небри, и он внимательно изучает меня глазами с темными кругами. Когда он заговаривает, его голос кажется знакомым. ‘Ходят местные сплетни, что ты потерял память, Том’. Я отвечаю на его пристальный взгляд со странным чувством опасения. ‘Может быть, пришло время, чтобы кто-нибудь сказал тебе, кто ты такой’.


Но момент откровения заставляет меня покачать головой, и я смотрю на него новыми глазами. ‘Нет’, - говорю я. ‘Нет. В этом нет необходимости, Алекс’.


Глава двадцать девятая


Бран бегает по коттеджу, как щенок, гоняясь за воображаемыми кроликами или за чем-то еще невидимым. Кажется, он заражен моим волнением. Хотя, по правде говоря, волнение не передает того, что я чувствую. Я одновременно в приподнятом настроении и опустошен. Я знаю, кто я, и я знаю, что произошло на Эйлин М òр. И я слишком живо помню, что произошло той же ночью, когда шторм окончательно перевернул мою поврежденную лодку. Хотя ничего из того, что последовало, пока меня не выбросило на берег Лускентайра. Я знаю, что мне необычайно повезло быть живым.


Но всего этого, попросту говоря, слишком много. Я не могу обработать все сразу. Мой мозг страдает от информационной перегрузки и говорит мне: ‘Хватит!’ Как слишком яркий свет, возвращающаяся память ослепляет меня. Я вижу общую картину в силуэте, но большая часть деталей все еще выгорела.


Меня зовут Том Флеминг. Я нейробиолог, и раньше я работал в Институте наук об окружающей среде имени Геддеса, пока меня не выгнали за проведение экспериментов, которые не понравились их спонсорам, гигантской швейцарской агрохимической компании Ergo. Моя жена подает на меня в суд с требованием развода. Или подавала. Теперь, предположительно, она топчется на месте, пока меня не объявят юридически мертвым после исчезновения с моей яхты в заливе Ферт-оф-Форт.


И Карен. Я закрываю глаза. Моя маленькая девочка. Я могу видеть ее сейчас. Это сияющее, счастливое лицо, смотрящее на меня с нескрываемой любовью. Любовь. Зависимость. Как я обожал ее. И до сих пор обожаю. Несмотря на то, что она стала угрюмым подростком. Я вспоминаю ее последние слова, обращенные ко мне перед тем, как я инсценировал самоубийство. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя . И я хотел бы просто отмотать время назад и сделать все это снова. На этот раз по-другому.


Я открываю глаза и вспоминаю сообщение, которое она оставила моему брату Майклу, не осознавая, что это я стал ее другом на Facebook. Только так я мог поддерживать даже самые незначительные контакты без ее ведома. Наблюдает за ней с анонимного расстояния. Дядя Майкл, я думаю, папа, возможно, все еще жив. Пожалуйста, свяжитесь с нами. Каким-то образом она знает, что я не умер. Я оставила эту записку Крису, но он не должен передавать ее ей, пока ей не исполнится восемнадцать, когда все это закончится.


Но есть более неотложные дела. Сэм мертв, и его убийца на свободе, почти наверняка тот же человек, который пытался зарезать меня той ночью в коттедже. Невозможно выразить облегчение, которое я испытываю, зная, что это не я убил Сэма. Но в равной степени невозможно избавиться от чувства вины. Потому что я несу ответственность за его смерть так же несомненно, как если бы это я убил его. Несмотря на нарушение правил безопасности, я знаю, что должен связаться с Делуа и рассказать ему о случившемся.


Я сажусь за кухонный стол и придвигаю к себе ноутбук.


Мои руки дрожат, когда я провожу пальцем по сенсорной панели и пробуждаю ее от сна, чтобы открыть почтовую программу.


К моему удивлению, во входящих меня ждет электронное письмо. Я хмурюсь и щелкаю, чтобы открыть его. В последующие моменты я искренне верю, что мое сердце остановилось. Прежде чем внезапно это возвращается к жизни и начинает колотить по моим ребрам, как кто-то с кувалдой, пытающийся вырваться.


Электронное письмо содержит единственную фотографию. Это Карен. Она на заднем сиденье какого-то транспортного средства, ноги подтянуты к груди, и я вижу ремни вокруг ее лодыжек. Ее руки заложены за спину, рот заклеен широкой полосой серой клейкой ленты. Слезы размазали черную тушь по ее щекам, а широко раскрытые глаза смотрят в камеру, наполненные страхом. Сообщение под ним гласит: Честный обмен. Эйлин М òр, сегодня вечером .


Оно не подписано, но еще до того, как я смотрю на адрес отправителя, я знаю, от кого оно пришло. И меня пробирает холод абсолютного, лишающего сил отчаяния.


‘Алло? Есть кто-нибудь дома?’ Голос Джона пугает меня, и я поднимаю взгляд, когда дверь из багажного отделения открывается, чтобы показать Джона и Салли, втиснутых в небольшое пространство среди непромокаемых сапог и резиновых сапог. Бран с возбужденным лаем бросается им навстречу.


Салли смотрит на меня обеспокоенно, и я не могу представить, как я должен выглядеть, чтобы вызвать у нее вопрос. ‘Что случилось?’


Но я перевожу взгляд на ее мужа. ‘Джон, у тебя все еще есть лодка в Роделе?’


Он кивает. ‘Только что. Мы планировали отвезти ее на юг на следующей неделе. Наше время здесь истекло’.


Но я едва перевариваю то, что он говорит, только утвердительный кивок его головы. Я встаю. ‘Мне нужно, чтобы ты отвез меня на острова Фланнан’.


Он поражен. ‘Когда?’


‘Сейчас’.


Глава тридцатая


Сержант Джордж Ганн сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула и уставившись на курсор, мигающий на пустом документе на экране его компьютера. Продвижение по делу, казалось, зашло в тупик, и он понятия не имел, что написать в своем ежедневном отчете ИТ-директору.


Распространение фотографии мертвого мужчины в средствах массовой информации не привело ни к чему, кроме обычных дурацких звонков, на которые было потрачено много человеко-часов. Из лаборатории пока ничего не поступило относительно соскобов, взятых патологоанатомом из-под ногтей жертвы. Ганн начал думать, что им придется попросить разрешения подозреваемого распространить его фотографию в надежде, что они смогут, по крайней мере, установить, кто такой он.


Он чувствовал, как нетерпение ИТ-директора доходит по коридору до открытой двери его кабинета. Чисхолм не хотел оставаться здесь дольше, чем необходимо, и ему не понравилось бы, если бы неспособность Ганна закрыть дело отразилась на нем. Как это, несомненно, произошло бы там, в Инвернессе.


Ганн вздохнул и посмотрел на время. Его смена скоро подойдет к концу, и он сбежит обратно в реальную жизнь. Он знал, что его жена прямо сейчас ловит лосося, которого он добыл для нее вчера, и через несколько коротких часов Фин и Марсейли, наконец, приедут, чтобы поужинать с ними долгожданным ужином. Ганн облизал губы. Он почти мог ощутить вкус сочной плотной рыбы и картофеля с тонким ароматом чеснока, который его жена подавала с ней. Он снова вздохнул и повернулся в кресле, когда на дверной проем упала тень. Констебль Смит стоял, почти пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, сжимая в руке записку.


‘Возможно, это как раз тот самый, сэр’.


Ганн приподнял бровь. ‘ Расскажи мне.


Владелец лодки в Калланише. Говорит, что человек на нашей фотографии нанял его, чтобы он отвез его на острова Фланнан неделю или около того назад. И его машина все еще припаркована там, где он ее оставил. "Лендровер".’


Ганн сразу понял, что ему придется ехать в Калланиш. И были шансы, что он не успеет вернуться к ужину.


Он издалека увидел стоячие камни, сгруппированные на возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на побережье юго-западного Льюиса. Пальцы из гнейса указывали на темнеющее небо, контуры, вылепленные погодой, геологией и временем. В них было что-то первозданное. Старше Стоунхенджа и воздвигнуты Человеком неизвестно для какой цели. Хотя они были крестообразной формы, они предшествовали Христу на тысячи лет, и Ганн был очарован ими с детства. Он вспомнил, как отец привел его сюда в первый раз. Выходной, семейный пикник, но что-то в камнях напугало юного Джорджа, и кошмары не давали ему уснуть большую часть той ночи и еще несколько последующих. Он никогда не терял чувства благоговения, которое они внушали ему.


В те дни они были туристической достопримечательностью больше, чем что-либо другое, и автобусы ежедневно с грохотом подъезжали к центру для посетителей по однопутной дороге, по которой Ганн теперь ехал к крошечной пристани, приютившейся у подножия полуострова, далеко за камнями.


Здесь мачай была относительно ровной, спускаясь к заросшим водорослями камням вдоль берега озера, а само озеро Р &##242;г Ан Ухо было сланцево-серым и очерченным усиливающимся ветром. Поскольку она тянулась на запад, в океан, воды озера были разделены только низменными островами Чирстейд и Сибхей и гораздо большей массой Грейт-Бернера.


Иэн Макивер ждал Ганна на старом каменном причале, стоя в конце его, облокотившись на перила, куря сигарету и глядя через воду на пейзаж, усеянный овцами и редкими фермами. Он оглянулся, когда Ганн подъехал, и, поскольку здесь было негде повернуть, Ганн понял, что ему придется ехать задним ходом до самой парковки на вершине холма, где он обогнал старый побитый "Лендровер", стоявший в стороне от асфальта.


Он вышел и встретил Макивера на полпути вдоль причала. Двое мужчин пожали друг другу руки. У рыбака было кожистое, обветренное лицо, почти цвета смолы, и руки с большими костяшками, которые сжали руку Ганна, которую он пожал. Вдоль правой стороны причала было привязано несколько маленьких лодок, а слева, под старыми ржавыми перилами, виднелся узкий стапель.


‘Какая лодка ваша?’ Ганн спросил его, и Макивер кивнул в сторону ярко раскрашенной старой двери рыбацкой лодки, стоявшей на якоре в бухте. ‘Черт возьми!’ Сказал Ганн. ‘Ты отнесешь это Фланнанам?’


Макивер пожал плечами и ухмыльнулся. ‘Она готова на все, эта старушка’.


Ганн смотрел на нее и не мог представить поездку, которую ему меньше всего хотелось бы совершить. Он достал оригинальную фотографию убитого мужчины из Eilean M òr и протянул ее.


Макивер посмотрел на нее и кивнул. ‘Да, это точно он. Сэм Уолтман, он сказал, что его зовут. Не знаю, почему это прижилось. За исключением того, что я помню, как подумал "Уолтмен, Уолт Дисней". Он ухмыльнулся, обнажив полный рот плохих зубов. ‘И Сэм - не то имя, которое вы здесь часто слышите’.


‘Как он с вами связался?’


‘Он этого не сделал. Мне позвонил парень из Харриса. Какой-то там Нил. Спросил, не могу ли я пригласить на свидание его друга. Поездка в один конец. Мне не нужно было бы привозить его обратно, сказал он, потому что он встретил бы его там и сам подвез бы его обратно.’ Он глубоко затянулся сигаретой, затем позволил ветру вырвать ее из его открытого рта. ‘Не знаю, что случилось, но он припарковал свой "Лендровер" вон там, на дороге, и он все еще там’.


Макивер медленно следовал за ним по дороге пешком, пока Ганн сдавал назад к парковке. Он заехал на нее и вышел, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, поднимающийся с воды. "Лендровер" был припаркован на траве сразу за квадратом асфальта. Это было старое чудовище, внедорожный воин, поцарапанный и помятый годами, с колесами, покрытыми коркой грязи. Ветровое стекло было непрозрачным, за исключением тех мест, где дворники размазали его по двум размытым дугам. Ганн попробовал двери и крышку багажника. Все заперто. Он прикрыл водительское стекло от отражения и заглянул внутрь. Она была завалена сигаретными пачками и обертками от шоколада. На пассажирском сиденье рядом с чем-то похожим на обратную половину билета на паром лежал потрепанный дорожный атлас Шотландии.


Он обошел ее с передней стороны и записал регистрационный номер, затем повернулся к Макиверу. ‘ Я признателен вам, мистер Макивер. Нам нужно взять показания. Завтра все будет в порядке. Если ты не сможешь приехать в Сторноуэй, я пришлю кого-нибудь к тебе домой. Извини меня.’


Затем он отвернулся и проверил сигнал на своем мобильном, прежде чем позвонить в офис, прижав телефон к одному уху и заложив палец в другое.


‘Гектор, это Джордж. Я почти уверен, что он наш человек. Его зовут Сэм Уолтман. У меня есть регистрационный номер его "Лендровера". Давайте проверим это через DVLA и посмотрим, кому это принадлежит. ’ Он записал номер из своего блокнота. ‘И нам понадобится эвакуатор, чтобы доставить его обратно в Сторноуэй, и механик, чтобы открыть его для нас’.


Сигнал прерывался, и ответа констебля Смита было не расслышать.


‘Извини, Гектор, я здесь на одной полосе. Повтори?’


После пары тресков раздался громкий и отчетливый голос Смита. ‘Мы только что получили отзыв от манчестерской полиции о Харрисонах, сэр", - сказал он. ‘Я полагаю, для нас не должно быть сюрпризом, что этого человека вообще нет в бетоне’. И Ганн попрощался даже с самой отдаленной возможностью вернуться вовремя к обеду.


По однопутной дороге, ведущей на запад к пляжу Лускентайр, Ганн мог видеть, как в море собирается шторм. Синева над головой исчезла, ее сменили низкие серые клочья облаков, которые отбрасывали тень на залив. В двух, может быть, трех милях от берега дождь уже шел прерывистыми полосами темно-серого цвета, странно подсвечивавшимися в мимолетные моменты ослепительного солнечного света, пробивавшегося сквозь облака, клубящиеся на горизонте.


Проезжая мимо кладбища, он подумал, что его постоянные обитатели, должно быть, видели много штормов, приходящих и уходящих. Белый хайлендский пони, который обычно питался прибрежной травой, растущей среди дюн, тоже увидел бы несколько штук. Он пасся возле забора ниже коттеджа "Дюна", и Ганн с мрачным предчувствием отметил, что машины подозреваемого не было. На вершине холма сержант Моррисон из Тарберта стоял, прислонившись к своей машине, которую он припарковал напротив ворот дома Харрисонов. Ганн остановился перед ним и вышел, чтобы пожать ему руку.


‘Донни’.


‘Джордж’.


- Ну? - спросил я.


‘Здесь никого. Машины нет’.


Ганн кивнул вниз по склону в сторону коттеджа "Дюна". - А наш человек? - спросил я.


‘Там тоже нет, и никаких признаков машины’.


‘Черт’. Непроизвольное ругательство Ганна, едва произнесенное шепотом, унеслось ветром. Именно Ганн сказал ИТ-директору, что у них не было причин задерживать подозреваемого, но теперь они знали, что именно мистер Без памяти организовал доставку Сэма Уолтмана в Эйлин М & #242;р, где у двух мужчин было назначено свидание. Поездка в один конец была тем, что он заказал, как будто он знал, что Уолтман не вернется. И теперь он ушел. Он посмотрел на стеклянный фасад дома Харрисонов, задаваясь вопросом, какая связь была у Харрисонов со всем этим, если таковая вообще была. По его опыту, невинные люди обычно не лгут. Так почему Джон Харрисон солгал ему о том, чем он зарабатывал на жизнь? ‘Давайте поговорим с миссис Макдональд", - сказал он.


Они пошли по дороге к ее дому, и миссис Макдональд открыла дверь под какофонию лающих собак. Ее тявкающая собачонка зарычала и огрызнулась на них из-за ее безопасных ног, в то время как Бран приветствовал Ганна как давно потерянного друга, положив лапы ему на грудь, чуть не сбив его с ног.


‘Бран!’ Ее выговор заставил лабрадора снова опуститься на все четыре лапы, и она стояла, свирепо глядя на полицейских. ‘Я не претендую на то, чтобы знать, что здесь происходит, офицеры, но я думаю, что с нас всех этого было достаточно’.


‘Не могу не согласиться с вами, миссис Макдональд", - сказал Ганн. ‘Я удивлен, увидев, что у вас есть... — он колебался лишь мгновение‘ — собака мистера Маклина’.


Она фыркнула и возвела глаза к потолку. ‘Ну, обычно я бы его не взяла, но вряд ли собака виновата в том, что ее владелец мошенник и лгун’. Ганну стало интересно, что именно она слышала о нем. ‘И они уехали вместе, все трое. В обеих машинах’.


- Мистер Маклин и Харрисоны? - спросил я.


‘Это верно. Это миссис Харрисон подошла к двери с Браном. Он не посмел бы! Обычно она брала Отруби. Но поскольку они уезжали все вместе, она умоляла меня оставить его. Всего на несколько часов, сказала она.’


‘И она сказала, куда они направлялись?’


‘ По-видимому, Родел. Ищет лодку. Она посмотрела поверх двух полицейских на темнеющее небо, проносящееся над заливом. ‘Но я не могу представить, что они могли бы куда-нибудь выйти в этом’.


- Как давно они уехали? - спросил я.


‘Около получаса’. Она кивнула в сторону высокого сержанта. ‘Мистер Моррисон мог разминуться с ними только минут на десять или около того’.


Свет быстро угасал, когда Ганн въехал в тень церкви Святого Климента и укрылся в крошечной гавани в Роделе. Сержант Моррисон на своей слишком маленькой полицейской машине пристроился позади него и выскочил под первые струи дождя. Он чопорно подошел к тому месту, где детектив-сержант стоял на причале, беспомощно глядя на лодки, которые поднимались и опускались на набегающей волне, жалуясь и натягивая удерживающие их канаты. Здесь никого не было, только красный внедорожник, припаркованный на дальней набережной.


‘Похоже, вон там их машины", - сказал Моррисон, и Ганн, повернув голову, увидел две машины, припаркованные на траве под отелем "Родел". Огни самого отеля светили в сумерках, отбрасывая слабые тени в сторону гавани.


‘Может быть, они в отеле. Или кто-то там мог их видеть’. Он повернулся, чтобы посмотреть на облака и дождь, дующий сквозь Звук. ‘Никто в здравом уме не сел бы в такую лодку’. Он направился к отелю, но сержант Моррисон схватил его за руку.


‘ Что это было, Джордж? - спросил я.


Ганн обернулся. - Что было что? - спросил я.


‘Что-то стучит’.


‘Наверное, из-за ветра’.


‘Нет, вот оно снова’.


И на этот раз Ганн тоже услышал звук. Казалось, он доносился с ближайшей лодки. Двое мужчин прошли вдоль причала и остановились, внимательно прислушиваясь. Изнутри белого моторного катера, привязанного под ними, раздались три резких хлопка. Синий брезентовый тент был туго натянут над водительским пультом, и стук доносился из-под него.


‘Помоги мне", - сказал Ганн, и старый сержант схватил его за руку, чтобы поддержать, когда он спускался на подъем и падение судна. Моррисон спрыгнул за ним, и вместе они начали освобождать попперы, которые удерживали тент на месте. Когда они отодвинули ее, то увидели Коиннича Макрея, лежащего, свернувшись калачиком, на дне лодки, лодыжки и запястья связаны клейкой лентой, полоска которой заклеила ему рот, чтобы он не мог кричать.


‘Господи Иисусе!’ - Воскликнул Моррисон и полез в карман за швейцарским армейским ножом, выбирая лезвие, чтобы открыть и перерезать путы Макрея.


Ганн убрал клейкую ленту с лица мужчины и увидел кровь, засохшую среди его редеющих волос из глубокой раны на голове. ‘Что, черт возьми, с тобой случилось, чувак?’ И он повернулся к Моррисону. ‘ Для медицинской помощи лучше связаться по рации.


Макрею потребовалось мгновение, чтобы восстановить самообладание, он глубоко дышал, выпрямляясь и разминая затекшие конечности. ‘Гребаный маленький ублюдок!’ - сказал он наконец.


‘Кто?’ Ганн услышал позади себя потрескивание рации Моррисона и голос сержанта, запрашивающий "скорую помощь".


Макрей забрался на водительское сиденье и с трудом перевел дыхание. ‘ Карр. Это его имя. Я помню его по его лодочным правам. Примерно неделю назад он нанял у меня лодку. У него были все необходимые документы, так что у меня не было причин сомневаться в нем. ’ Он пошарил в карманах в поисках сигарет и зажигалки и дрожащими руками прикурил. ‘Сказал, что собирается провести несколько дней, исследуя восточное побережье. Пойти по Золотой дороге, но со стороны моря, ночью сойти на берег и разбить лагерь. Заплатил вперед. Но он вернулся на следующий день. Сказала, что погода была слишком плохой. Он пожал плечами. ‘Даже не попросила вернуть деньги’.


‘Я так понимаю, он снова появился сегодня?’ Сказал Ганн.


Макрей затянулся сигаретой, затем сердито скривил губы, выпуская дым. ‘ Да, черт возьми, он так и сделал. Сегодня днем, хотел нанять другую лодку. Я сказал ему, что надвигается шторм, но он сказал, что до его прихода его пришвартуют где-нибудь в безопасном месте. Ему нужна была такая же лодка, как у него была в прошлый раз, с надувным тендером, чтобы доставить его на берег. Но она в прокате, поэтому я показал ему другую.’ Он набрал в рот мокроты и сплюнул за борт в воду. ‘Он осматривает ее, когда я слышу стук, доносящийся из его мотора.- Он кивнул в сторону дальнего причала. ‘ Вот она, вон там. Красный "Мицубиси’.


Ганн поднял глаза и увидел внедорожник, который он заметил, когда они впервые приехали.


Итак, я подхожу, чтобы взглянуть. Сзади определенно есть что-то живое, оно пинает и раскачивает эту чертову штуковину. Я вглядываюсь сквозь дымчатое стекло и вижу это... Я не знаю, парень, девушка или что-то в этом роде. Вся связанная, с мешком на голове, выбрасывает дерьмо через заднюю дверь. Я поворачиваюсь, чтобы пойти и открыть ее, когда, бац, этот ублюдок подходит и бьет меня по окровавленной голове. Он с сожалением поднимает руку к глубокой ране на ней. ‘Не знаю, чем он меня ударил, но он только что чуть не раскроил мне череп’. Еще одна затяжка его сигареты. Следующее, что я помню, я лежу в темноте, связанный, как окровавленный цыпленок. Я даже не представлял, как долго я там пробыл. Начал пинать борт лодки как сумасшедший, когда услышал ваши голоса.’


Ганн протянул ему руку. ‘Пойдем, давай вернем тебя на сухую землю. Ты можешь нормально стоять?’


‘Да’. Но все равно он пошатнулся, когда встал, и потребовались усилия обоих полицейских, чтобы помочь ему подняться на причал.


Ганн сказал: "Я так понимаю, он взял лодку?’


Макрей окинул взглядом лодки в гавани. ‘Да, все прошло хорошо’.


‘Пропали еще какие-нибудь лодки?’


Макрей, казалось, удивился, взглянув на Ганна, затем снова перевел взгляд на гавань. ‘Да, есть’, - сказал он. ‘Лодка Харрисона исчезла’.


Ганн сказал: "Вы никогда не упоминали, что у него здесь была лодка’.


Макрей бросил на него взгляд. ‘Вы никогда не спрашивали, мистер Ганн. И почему мне вообще пришло в голову упоминать об этом? Он уже около года швартует лодку в Роделе. Хотя и не знаю почему. Он почти никогда не выходит на улицу. ’ Он на мгновение задумался. ‘ Наверное, я все еще был без сознания, когда она уехала. Так ничего и не услышал.


‘Скорая помощь уже в пути, Джордж", - сказал Моррисон.


Ганн кивнул и с тяжелым сердцем повернулся к Макрею. Он услышал свой вздох, прежде чем спросил: ‘Есть ли кто-нибудь, сэр, кто мог бы отвезти нас на острова Фланнан?’


‘Что, сейчас?’ Макрей казался недоверчивым.


‘Да’.


‘Ты думаешь, они туда ушли?’


‘Я почти уверен, что это так, сэр. Обе лодки’.


Макрей покачал головой, затем поморщился от боли. ‘Вы не заставите никого отвести вас туда в такую ночь, как эта, мистер Ганн. Возможно, ваши люди добрались до Фланнанов до того, как разразилась буря, но сегодня они не вернутся, и единственный способ добраться туда для кого-то еще сейчас - это на вертолете.’


Ганн не мог избавиться от чувства, похожего на облегчение.


Глава тридцать первая


За последний час, пока лодка Джона бороздит вздымающиеся волны и догорающие угли уходящего дня, между нами не было произнесено ни слова. Он доверился моему превосходному мореходному мастерству, и я сижу у руля. Но даже я боюсь надвигающейся бури, потому что это только ее начало. Только мой страх за Карен сильнее, и это моя единственная цель.


В течение некоторого времени мы видели, как луч света через равные промежутки времени вылетал с маяка на Эйлин М òр, пронзая мрак, отражаясь на нижней стороне темных, опасных облаков, которые собираются вокруг нас. Семь охотников - это тени, сгрудившиеся вдоль горизонта, периодически скрываемые океанской зыбью.


Наше молчание полно напряжения. Я вкратце описал им обстоятельства, которые побудили меня и их совершить это путешествие, которое ни один здравомыслящий человек не предпринял бы в такую ночь. Они слушали в гробовом молчании, не задавая вопросов и не комментируя. Все краски и оживление сошли с лица Салли, и однажды я заметил, как они обменялись взглядами, мрачным, обеспокоенным обменом, выражавшим невысказанное понимание, которое я не мог истолковать.


Но я хранил молчание. Я не могу позволить себе рассказать им то, что я знаю, до того, как мы доберемся до острова. И они должны понимать, что их успех зависит от того, доставлю ли я их и себя туда в целости и сохранности. Они также теперь знают, что ко мне вернулась память, потому что я сказал им. И поэтому наше молчание сохраняет притворство. Но в моей голове кричит голос, и, будь у меня средства, я бы сбил их обоих с ног, и бил их. И продолжал бы бить. И бил. Пока я не погасил бы все звуки, движение и жизнь.


Мы на Фланнанах почти прежде, чем я осознаю это, море, разбивающееся о неровные контуры скал, светящееся и белое. Шум моря, обрушивающегося на них с юго-запада, и вой ветра почти оглушают.


У меня нет выбора, кроме как включить прожекторы, установленные на нашей перекладине, чтобы осветить путь впереди. Я знаю, это означает, что Билли увидит, как мы приближаемся, но без них мы бы разбились о скалы.


Из мельчайших теней пятнадцать минут назад Семеро Охотников поднялись над нами сейчас, как будто они каким-то образом вынырнули из моря, толпясь вокруг нас, накладываясь друг на друга, опасно неясные, пока я пытаюсь лавировать между ними. В силе шторма наступает небольшое затишье, когда мы проскальзываем с подветренной стороны Эйлин Тай, и я с опаской поглядываю на Джилтайра Бига, находящегося по правому борту от нас. Но затем море снова набирает обороты и злость, когда оно прорывается через промежуток между двумя L àmhs, и я пытаюсь держать курс на юго-восточную сторону Эйлин М òr и на более защищенную из двух посадочных площадок.


Наконец, наши фонари выхватывают покрытые ракушками ступени, круто врезающиеся в скалу, и море, яростно разбивающееся вокруг них, когда они исчезают в глубинах внизу. Мы видим лодку Билли, стоящую на якоре в бухте, опасно вздымающуюся и опускающуюся на волне. И его надувную лодку втащили по ступенькам на разрушенный бетонный причал, где он прикрепил ее к большому ржавому кольцу, утопленному в скале. Я подхожу к его лодке так близко, как только осмеливаюсь, затем бросаю якорь. Взгляд на моих спутников показывает страх на их лицах. Они не хуже меня знают, что это самый опасный момент. Пересадка с лодки на тендер и попытка дотянуться и выпрыгнуть на трап.


Я заглушаю мотор и забираюсь на корму нашей лодки, чтобы развернуть надувную лодку на кливере и осторожно опустить ее в черные воды, которые, кажется, полны ярости и решимости засосать нас под воду. Когда тендер поднимается на подъем, я запрыгиваю в него и чувствую, как он снова уходит подо мной, когда море спадает, и я падаю спиной на его дно, благодарный за веревки вокруг его плавно накачанных бортов, которые удерживают и поддерживают меня, когда лодка снова поднимается, и вода обрушивается на меня, ледяная в темноте.


Салли следующая, и, когда она запрыгивает в тендер, я хватаю ее за руку, чтобы поддержать. В этот момент я вспоминаю все те разы, когда мы занимались любовью. Ощущение ее кожи под моими руками и напротив моей. Ее губы. Ее дыхание на моем лице. Наши глаза встречаются, но ни один из нас не может выдержать этот взгляд, у каждого по разным причинам. И вот Джон оказывается рядом с нами, и они вдвоем сидят, вцепившись в тросы, когда я дергаю за шнур стартера, и подвесной мотор оживает, рев которого мы едва слышим за шумом моря и ветра. Я отчаливаю и, набирая скорость, удаляюсь от нашей лодки, поворачиваю на волну и направляю нас к скалам.


Когда мы приближаемся к ступеням, я в последний момент разворачиваю надувную лодку, чтобы подвести нас к борту, поддерживая двигатель и газ, чтобы попытаться удержать нас на месте и не дать морю швырнуть нас на них. Это нелегко сделать, потому что море изо всех сил старается разбить нас всех вдребезги, когда наш тендер поднимается на десять футов или больше, оседлав набегающие волны. Я резко ускоряюсь, преодолевая сопротивление, пока мы внезапно снова не падаем. Я слышу крик Салли, но мы все еще целы. Джон поворачивает свои глаза ко мне, и они черны от страха. Я бросаю ему веревку и кричу во весь голос: "В следующий раз, когда мы поднимемся наверх, прыгай, а потом держи нас крепче’.


Но он упускает момент. Я вижу, как он готовится к прыжку, но у него не получается, страх порождает инерцию.


‘Сейчас!’ Я кричу ему, когда море снова подбрасывает нас высоко. И на этот раз он прыгает. На мгновение я теряю его из виду и думаю, что он ушел в воду. Но когда море отступает и мы снова падаем, я вижу, как он стоит на ступеньках, бледный, с веревкой в руках. Салли смотрит на меня, в панике от мысли, что она следующая. Я киваю, и она знает, что у нее нет выбора.


В этом случае она легко совершает прыжок, хватаясь за вытянутую руку Джона, чтобы удержаться, и они оба сильно тянут за веревку. Это худший момент для меня. Я знаю, что должен заглушить мотор перед прыжком, и верю, что Харрисоны сохранят натяжение каната. Если нет, я уйду, и некому будет защитить мою маленькую девочку от этих людей.


Я вижу приближающуюся следующую волну и готовлюсь, чувствуя нежный подъем на ее гребне. Я глушу двигатель, прежде чем прыгнуть в космос. Кажется, я целую вечность проваливаюсь во тьму, прежде чем мои ноги ударяются о твердый бетон и я чувствую поддерживающую руку Салли. Мне требуется всего мгновение, чтобы сориентироваться, а затем мы все трое втаскиваем надувную лодку на ступеньки и поднимаем ее выше уровня воды, на старую бетонную пристань. Я чувствую, как соленые брызги щиплют мои глаза, а холод сентябрьского моря проникает в мои кости.


Мы прикрепляем его к тому же кольцу, которое Билли использовал для крепления своего, и я на мгновение замираю, глядя на приближающийся океан, освещенный лучами света сверху. Ветер почти настолько силен, что сбивает меня с ног, и я знаю, что с приливом все это скоро окажется под водой, и есть вероятность, что ни одна надувная лодка не выживет.


Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и начинаю взбегать по ступенькам. Старые ржавые железные перила не пригодны для использования, их разрушили бесчисленные штормы, и на самый короткий миг я оказываюсь в компании людей с маяка, которые погибли здесь. Они много раз ходили по этим же ступеням, и, возможно, их призраки ходят до сих пор. Но Джон и Салли не призраки. Они из плоти и крови и представляют угрозу для меня и моих близких, и они прямо за мной.


У локтя собачьей ноги я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Здесь, наверху, ветер еще сильнее, луч маяка проносится сквозь ночь над нами дважды каждые тридцать секунд, удаляясь в море на двадцать миль и более. Я вижу лица Салли и Джона, призрачно белые в их отражении. Никто из нас не знает, что ждет нас в следующие несколько минут, и все мы, я подозреваю, боимся их.


Я поднимаюсь по ступенькам, перепрыгивая через две за раз, чувствуя, как болит каждая мышца в моих ногах и как дыхание вырывается из легких с каждым шагом. От посадочной платформы мы идем по бетонной дорожке и ржавым рельсам, оставленным старыми трамвайными путями, пока не достигаем места, которое когда-то в шутку называли Клэпхэм-Джанкшен, где сходятся пути с восточной и западной площадок, чтобы подняться на последний участок к самому маяку.


Там я снова останавливаюсь и смотрю на тень маяка, резко выделяющуюся на фоне грозового неба, почти полностью лишенного света. Он мерцает и исчезает, как какой-то фантом, в отраженном свете его вращающегося луча. Ветер обрушивается на нас здесь, как физический удар, и невозможно даже говорить. Наружный свет у входа в здание включен, увлекая нас, как мотыльков, навстречу нашей судьбе.


Дождь льет горизонтально, когда мы пробегаем последние несколько ярдов до сравнительного укрытия внешней стены комплекса, и я чувствую облегчение, избежав безжалостного гнева шторма. Я приседаю с подветренной стороны стены, среди мокрой травы и щебня, и Харрисоны делают то же самое, три лица повернуты друг к другу в бесцветном свете лампы над нашими головами. Время притворства прошло.


Я говорю: "Все, чего я хочу, - это моя дочь. В безопасности’.


‘Мы тоже", - говорит Салли, и взгляд, который я бросаю на нее, заставляет ее отвести глаза.


Джон все еще задыхается. Он говорит: "Все, что нам нужно, - это данные. Это все, чего мы когда-либо хотели’.


‘Почему ты думаешь, что это здесь?’


‘Потому что это не в коттедже. Ты думаешь, мы не были в этом чертовом доме сотню раз? Каждый раз, когда ты поднимался по дороге гробов к своим пчелам. Все те ночи, когда Салли оберегала тебя в твоей постели, когда ты спал после секса.’ Я смотрю на нее, но она по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом. ‘И Билли говорит, что ты был помешан на этом, отказываясь делиться с ним или Сэмом. Что ты был единственным, у кого были все данные. Параноик. И просто достаточно сумасшедший, чтобы не хранить копии на случай, если они попадут не в те руки’. Он смотрит на меня холодным, жестким взглядом. ‘Мы взломали ваш компьютер.’ Он покачал головой. ‘ Они оба. Ничего. Никаких данных на жестком диске. И вы не загружали их в облако. Значит, у вас должна была быть какая-то печатная копия. Она где-то здесь, не так ли? Все эти поездки туда и обратно на острова. Все это было сделано для обеспечения безопасности ваших данных.’


Я киваю.


‘ И ты все знал о нас, не так ли? Ты знал, что мы наблюдаем за тобой?’


‘Да’.


‘Пока ты не потерял свою чертову память’. Он свирепо смотрит на меня. ‘Сначала я в это не поверил, но Салли была убеждена, что это реально. И тогда мы испугались, что не доберемся до нее, потому что вы не знали, где она находится. И кто знал, когда вы вспомните? Если вообще вспомните.’ Он поворачивается и смотрит в сторону двери маяка. ‘Ты спрятал это там?’


Я снова киваю. ‘Это все на жестком диске’. И взглядом, которым я одариваю его, я пытаюсь передать все презрение, которое я чувствую. ‘Ты знаешь, что делаешь, не так ли? Все время, деньги и усилия, которые были потрачены на это. Неоспоримое доказательство того, что яд, которым эти агрохимические компании поливают наши посевы, уничтожает пчел. И все, что это значит для будущего нашего собственного вида. Эта планета. И тебе все равно, потому что кто-то платит тебе много денег.’


‘Чертовски много денег’.


‘Ты гребаный идиот! Может быть, однажды, если у тебя когда-нибудь будут дети, ты поймешь, как рискуешь их будущим’.


Он невозмутим. Он говорит со странно спокойной властностью: ‘Мы пойдем туда, получим ваши данные и заберем Билли с собой’.


Но я качаю головой. ‘Билли не собирается просто уйти, Джон. Я видел, как он убил Сэма той ночью. И меня бы он тоже убил, если бы я не сбежал от него.’ Я качаю головой, вспоминая об этом. ‘Я знал, что мне придется провалить весь проект. Обратись в полицию, как только сойду на берег. И я бы так и сделал, если бы не налетел на камни, пытаясь в темноте обогнуть острова. Продырявил чертову лодку и знал, что никогда не смогу вернуться. Не знаю, сколько часов я вытаскивал ее из воды после того, как заглох двигатель. Я даже не помню, чтобы она падала в конце. Просто мысль о том, что я там умру.’


Впервые раздался голос Салли. Слабый и неуверенный. ‘ Но ты этого не сделал.’


Я бросаю на нее испепеляющий взгляд. ‘Нет. Вот почему Билли искал меня в коттедже две ночи спустя, чтобы попытаться закончить работу’.


Голос Джона заставляет меня оторвать взгляд от Салли. ‘Билли был далек от сценария, Том. Фрилансер. Этот глупый маленький идиот, должно быть, думал, что сможет сам завладеть данными исследований и, следовательно, потребовать выкуп. Все, что он должен был делать, это информировать меня и Салли, и мы бы сами узнали о результатах у вас, когда пришло бы время. Не нужно, чтобы кто-то пострадал.’


‘Кроме меня’. Я снова поворачиваю голову к Салли. ‘И я не имею в виду физически. Должно быть, требуется немалое усилие воли, чтобы так убедительно имитировать секс с кем-то".


На этот раз она заставляет себя смотреть мне в глаза. ‘ Это все было не притворство, Нил. - И произнесение имени, которое она всегда использовала для меня, поражает нас обоих, как будто мы получили пощечину. Она быстро поправляет себя. ‘Том’.


‘Хватит’. Джон встает, выходя за пределы защиты стены, и делает шаг назад, когда ветер обрушивается на него со всей силой. Он тянется за спину и достает пистолет из какой-то потайной кобуры. Его улыбка сухая и не выходит за пределы губ. ‘Не волнуйся, Том. У меня есть лицензия на это. И я не собираюсь ею пользоваться. Но кто знает, насколько неуравновешенным может быть наш друг Билли Карр? Его может потребоваться немного убедить. А нам может понадобиться небольшая защита.’


Решетки, защищающие наружную дверь, были взломаны, а замок на самой двери разбит. Джон открывает одну ее половину и проскальзывает в желтый свет, который освещает кухню и коридор, ведущий в гостиную. Мы с Салли следуем за ним, и я закрываю за собой дверь.


Шум бушующей снаружи бури немедленно стихает, и нас окутывает странная тишина. Как будто мы проходим через какой-то портал, который переносит нас в другое время в другой мир. Я осознаю, что мы все трое промокли до нитки и дрожим от холода.


Никаких признаков жизни. Ни звука. И все же я знаю, что Билли, должно быть, видел, как мы приближаемся, и что он ждет нас где-то здесь. Я только молю Бога, чтобы Карен была с ним, и чтобы она все еще была жива.


‘Билли!’ Голос Джона гремит в тишине здания.


‘Мы в башне’. Крик Билли эхом разносится по винтовой лестнице из светлой комнаты наверху.


‘Не будь идиотом, сынок. Оставь девушку там, наверху, и спускайся. Том собирается отдать нам жесткий диск, и мы уберемся отсюда’.


Но я знаю, что они этого не сделают. Сегодня ночью никто не покинет остров. Не в такой шторм. И мне интересно, имеет ли Джон какое-либо намерение позволить нам с Карен уехать вообще. Потому что не зашло ли все это уже слишком далеко? Следовательно, возможно, Сэм никогда и не намеревался причинять кому-либо физический вред, но Сэм мертв. Убит. Билли - распущенная пушка, и я свидетель. Как, теперь, и Карен.


Сосредоточившись на краткосрочной перспективе, пытаясь спасти свою дочь, я не думал дальше этого. Я не проецировал возможности в будущее, не проигрывал игру в своей голове, чтобы представить, чем это закончится. И теперь я это делаю. И вижу это ясно. Джон не может позволить, чтобы кто-то из нас ушел отсюда живым. Ни Билли, ни я, ни Карен. Не сейчас. И мне интересно, понимает ли это Салли.


Я смотрю на ее бледное, испуганное лицо, и мне трудно поверить, что она действительно способна на это.


Голос Билли снова раздается на лестнице. ‘Он видел, как я убил Сэма’.


‘Это всего лишь твое слово против его. Нет никаких физических доказательств, связывающих тебя с этим местом. Других свидетелей нет. И в любом случае, полиция уже думает, что это сделал Том. Нет смысла усугублять ситуацию’.


Но Билли не прислушивается к доводам Джона. ‘Если он не хочет, чтобы я причинил вред Карен, ему лучше подняться. Прямо сейчас.’ Я слышу, как в его голос закрадывается истерика. Его разум, несомненно, должен говорить ему, что это не может закончиться иначе, как плохо. Но что-то еще владеет им, что-то за пределами разума, и он, кажется, движим курсом на саморазрушение. Что делает его непредсказуемым и опасным.


Я бросаю взгляд на Джона. Тихим голосом я говорю ему: ‘Он собирается убить меня’.


Джон качает головой в знак несогласия. ‘Нет, пока он не получит в свои руки данные’.


Я в отчаянии закрываю глаза. Кажется, никто не мыслит ясно или рационально. Кроме меня. Но я не знаю, что еще я могу сделать. У Билли есть Карен, и у меня нет выбора, кроме как делать то, что он требует. Бросив последний взгляд на Салли, я начинаю подниматься по лестнице, опираясь вытянутыми пальцами о изгибы стен.


С лестницы я вхожу через желтую дверь в круглую комнату, обшитую деревянными панелями, расположенную под самой светлой комнатой. Свет здесь ослепительный, так как медленно вращающийся луч, отбрасываемый лампой, проходит прямо над моей головой. Я пригибаюсь, чтобы не задеть механизм лампы снизу, и взбираюсь по перекладинам лестницы через люк в решетчатом полу, подтягиваюсь и попадаю в стеклянный круг, призмы которого увеличивают свет и выпускают его в море. Кратко, иррационально, я задаюсь вопросом, достигает ли она каких-либо кораблей там в темноте, уводя их в безопасности от нас.


Почти сразу поворот лампы ослепляет меня, и я отшатываюсь к стеклу. Это проходит быстро, но оставляет меня почти слепым, и я моргаю, чтобы сфокусировать Билли и Карен на вспышке негативного цвета, которая заполняет мои глаза. На нем бейсбольная кепка, низко надвинутая на глаза, чтобы защитить их. Руки Карен связаны за спиной, а на голове у нее наволочка, которая гармонирует с плечами. Его рука лежит у нее на лбу, оттягивая голову назад, и нож прижат к ткани там, где должно быть ее горло. Я чувствую ужасную пустую боль внутри себя. Я не могу представить, что я буду делать или как я буду себя чувствовать, если ей причинят какой-либо вред. ‘Где ты спрятал данные?’


Я вижу приближающийся свет лампы и на этот раз закрываю глаза, пока он не исчезнет. ‘Что заставляет тебя думать, что копии нет?’


Он просто смеется. ‘Потому что вы слишком гребаный параноик, профессор Флеминг’. Издевательская пародия на то, как он обратился ко мне в "Геддесе". ‘Если есть один экземпляр, и он у вас, нет ни малейшей опасности, что он попадет в руки кому-то еще. Если, конечно, вы не отдадите его им’.


Я снова закрываю глаза, но даже так, свет прожигает мои веки.


И Билли все еще хочет поговорить. ‘Все данные, которые мы с Сэмом так добросовестно собирали каждую неделю. Отправляли тебе. Никогда не делились. Все образцы, которые мы отправляли в лабораторию, возвращали результаты только тебе. Значит, никто другой, никто, не смог бы собрать все это воедино. Кроме тебя. И статистика. Кем бы он ни был. ’ Насмешливый смешок. ‘Еще одна вещь, которую ты от нас утаил. Играешь в Бога. Забыв, что это я — я — открыл все это в первую очередь. Не ты. Я. И кому должны были достаться все заслуги?’ Он предостерегающе машет на меня пальцем. ‘Неправильно, профессор Флеминг. Совсем не то.’


Я еще раз закрываю глаза от яркого света и чувствую, что кто-то рядом со мной. Я открываю глаза, все еще в ярком свете лампы, и даже прежде, чем успеваю крикнуть: ‘Нет!’ Я слышу выстрел. Оглушительный в пределах светлой комнаты. Я вижу, как Билли отступает назад, стекло позади него красное от его крови, свет лампы, падающий в ночь, на мгновение становится розовым.


Меня грубо отбрасывает в сторону, когда Джон переступает через тело Билли, которое обмякло в сидячем положении у стены, голова наклонена вперед, глаза закрыты. Он срывает покрывало с головы Карен, и я вижу, как она отчаянно моргает от внезапной, ослепительной вспышки света. Ее рот заклеен скотчем, и, когда ее зрачки сужаются, я вижу ее ужас.


Я хочу броситься на Джона, но он держит ее за плечо и приставляет пистолет к ее виску.


‘Это никогда не сработает’. Похоже, он потерял всякое терпение. ‘Мне нужны данные. Сейчас же!’ Его голос разносится по освещенной комнате почти так же громко, как его выстрел мгновениями ранее.


Я киваю. ‘Это внизу’.


Я на удивление спокоен, когда стою на коленях на полу с отверткой, которую я извлек из тайника на кухне. Надо мной, вделанные в стену, крючки для одежды, на которые мужчины, ухаживавшие за этим маяком, когда-то вешали свои водонепроницаемые плащи. Их ботинки стояли бы там, где я сейчас стою на коленях. Один из них, в нарушение всех правил, оставил свое пальто висеть здесь в ночь, когда Дукат, Маршалл и Макартур исчезли во время шторма, точно такого же, как этот.


Один за другим я откручиваю винты, которые удерживают деревянные панели на месте под крючками, и начинаю поднимать панели. Джон стоит надо мной со своим пистолетом, Салли всего в нескольких шагах позади нас в коридоре, крепко держа Карен за плечи.


Джон говорит: ‘Как, черт возьми, ты вообще раздобыл ключи от этого места?’ Я хихикаю, хотя смеяться на самом деле не над чем. Полагаю, в этом ирония судьбы. ‘В первое лето, когда я был здесь, однажды я приземлился и обнаружил, что Администрация маяка прислала декораторов, чтобы они покрасили это место. Все было открыто. Ребята не возражали, когда я осмотрелся, и мы разговорились. Прогноз был хорошим, и они рассчитывали пробыть здесь несколько дней. Итак, я рассказал им историю о написании книги и сказал, что, вероятно, вернусь завтра. И я вернулся. Только на этот раз с пачкой Blu-tack. Когда они обедали, я снял ключи с внутренней и наружной дверей и сделал оттиски. Предельно просто. Вырезал ключи и после этого получал доступ в заведение, когда хотел.’


Последняя панель выпадает у меня из рук, и я тянусь за черным пластиковым пакетом. Я передаю его Джону, и он отодвигает пластик, чтобы заглянуть внутрь. Когда я встаю, я поднимаю одну из деревянных панелей. Я знаю, что это единственный шанс, который у меня есть, пока он отвлечен, и я изо всех сил бью панелью по его голове.


Сила, с которой он попадает в него, вызывает дрожь в моих руках до плеч, и я действительно слышу, как он хрустит. Он падает на колени, роняя жесткий диск, и его пистолет отлетает по полу.


Салли так напугана, что у нее едва хватает времени пошевелиться, прежде чем я сильно бью ее по лицу. Я чувствую, как ломаются зубы под силой моих костяшек, за губами, которые я когда-то целовал с нежностью и вожделением. Кровь пузырится у нее во рту.


Я хватаю Карен за руку и быстро тащу ее по коридору, пинком распахиваю дверь и вытаскиваю ее в ночь. Шторм обрушивается на нас с силой, которая поражает все чувства. Ветер оглушает, швыряя жалящий дождь горизонтально в наши лица. Холод обвивает нас ледяными пальцами, мгновенно сводя с ума.


За пределами защиты стен все еще хуже, и я нахожу почти невозможным удержаться на ногах, когда тащу свою дочь в темноту. Только неустанное вращение лампы в светлой комнате над нами обеспечивает какое-либо освещение.


Мы поворачиваем направо, и я знаю, что почти сразу остров обрывается в пропасть глубиной, должно быть, в двести или триста футов. Я слышу, как океан обрушивается на него. Рычащий, ударяющийся о камни внизу и посылающий усиленный рев почти прямо в воздух.


Я веду Карен прочь от нее, почти волоча ее, пока мы не достигаем небольшой группы камней, и я толкаю ее плашмя на землю позади них. Я срываю ленту, которая стягивает ее запястья, затем переворачиваю ее на спину, чтобы отодрать полоску скотча у нее во рту. Она задыхается, почти задыхается, и я чувствую ее тело рядом со своим, сотрясаемое рыданиями, когда она обнимает меня и прижимает к себе так, как будто может никогда не отпустить. Ее губы прижимаются к моим щекам, и я чувствую взрыв ее дыхания на своем лице, когда она кричит: ‘Папа!’ Одно простое слово, которое почти разбивает мне сердце.


‘Детка. Детка, все хорошо. У нас все будет хорошо.’ Я сжимаю ее так сильно, что боюсь, что могу сломать ее.


Мы, мы оба, промокли насквозь, промокшая земля под нами забирает последнее тепло нашего тела. Дождь такой же безжалостный, как ветер, и такое ощущение, что он сдирает кожу с наших лиц.


Я высвобождаюсь из объятий Карен и поднимаю голову над камнями, чтобы оглянуться на маяк. Он кажется почти призрачным в странном отраженном свете луча, который пересекает остров и уходит в ночь. И я как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джон и Салли выбегают из-под защиты внешней стены. У него есть факел, но его свет почти не виден из-за темноты ночи и свирепости шторма. Он огибает их по дуге, выискивая, я полагаю, какой-нибудь знак нашего присутствия. Но он должен знать, что это бессмысленно. Он хватает Салли за руку, и они бегут по бетонной дорожке, по следам давно ушедших трамваев, и их поглощает темнота. Затем я осознаю, что лицо Карен близко к моему, она тоже наблюдает.


‘Ты не можешь просто так их отпустить", - говорит она.


‘Почему бы и нет?’


‘Потому что у них есть данные’.


Я поворачиваюсь и впервые за долгое время обнаруживаю, что могу улыбнуться. ‘ И у меня есть ты. И это все, что имеет значение. Я пристально смотрю в темноту. ‘В любом случае, они ни за что не выберутся с острова в этом’.


Карен смотрит на меня очень прямо, и я так ясно вижу себя в ее голубых глазах. ‘Хотя, можешь поспорить, они попытаются’.


Я с трудом поднимаюсь на ноги. ‘Ты подожди здесь’.


Но она хватает меня за руку и поднимается сама. ‘Я тебя больше не отпущу. Никогда’.


Я киваю. И я тоже не хочу ее отпускать. ‘Тогда давай’.


Мы бежим, пригибаясь от ветра, по траве и снова вступаем на бетонную дорожку чуть выше перекрестка Клэпхэм. Мы поворачиваем налево, вода потоками течет по бетону у нас под ногами, и спускаемся к бетонной платформе, куда кран в былые времена сбрасывал свои грузы. Оттуда короткий лестничный пролет ведет вниз к бетонному блоку, где был установлен сам кран, и мы обнаруживаем, что смотрим на ступени далеко внизу. Я поднимаю Карен на колени, и мы ложимся на бетон, оказывая меньшее сопротивление ветру, придвигаясь ближе к краю платформы, так что мы смотрим поверх нее на водоворот под нами.


Море подобно какому-то дикому животному, одержимому и в ярости бьющемуся о скалы. В заливе просто можно увидеть, как две стоящие на якоре лодки швыряет волнами, которые разбиваются о них во всплесках почти люминесцентной пены, угрожая полностью поглотить их. И я знаю, что эти якоря долго не продержатся.


В двухстах футах под нами Джон и Салли пытаются добраться до надувных лодок. Но море опередило их. Оба тендера, все еще привязанные к кольцу, раскачиваются и разбиваются о камни. Харрисоны отступают на десять или пятнадцать футов назад по ступенькам, и я слышу рев, настолько человеческий, что у меня по спине пробегает холодок.


‘Господи!’ Я слышу, как Карен говорит. ‘Смотри!’


Я поднимаю голову и вижу огромную стену черной воды, грохочущую между островами справа от нас, набирая силу и импульс. Я слышал рассказы старых моряков о причудливых волнах, которые уносят все перед собой, но я никогда не видел ничего подобного. Высота, должно быть, сто футов или больше.


Харрисоны тоже слышат и видят это, и я смотрю, как они поворачиваются и в панике бегут обратно по ступенькам. Но они слишком поздно. Светящаяся белизна, которая была до краев на краю волны, наконец выплескивается наружу, когда она врезается в остров, полностью поглощая фигуры под нами. Я чувствую, как сила брызг хлещет меня по лицу.


Я моргаю, чтобы прогнать воду из глаз, и когда я снова могу видеть, волна отступает с громким вздохом, отступая в залив в водовороте зеленого, черного и белого. И Джон, и Салли, и оба надувных судна исчезли. Как и три смотрителя маяка на западной пристани более чем за сто лет до них.


Почти сразу же я слышу звук мотора, перекрывающий шторм, и вижу ищущий луч света, который проносится по острову. Мы с Карен перекатываемся на спины и, подняв глаза, видим вертолет береговой охраны, который опасно раскачивается на ветру, опускается на вертолетную площадку прямо под маяком и с грохотом приземляется на бетон.


Глава тридцать вторая


Говорят, что после шторма всегда светит солнце. На Гебридских островах это не обязательно так, но сегодня утром.


Я провел большую часть ночи здесь, в этой комнате для допросов в Сторноуэе, давая свои показания. Карен отвезли в больницу для медицинского обследования. У нее ужасная рана на голове, там, где этот ублюдок ударил ее, и они были обеспокоены тем, что у нее могло быть сотрясение мозга или перелом черепа, так что я почти не видел ее после всего, что произошло на острове.


Я тоже не спал, и когда утреннее солнце заливает эту комнату своим светом и теплом, я чувствую, как мои глаза тяжелеют и начинают закрываться. Только для того, чтобы снова широко распахнуться от открывающейся двери. Входит детектив-сержант Ганн с толстой папкой, которую он кладет на стол, прежде чем сесть и окинуть меня любопытным взглядом. Он вздыхает.


‘Как ни трудно мне в это поверить, профессор, все, что вы мне рассказали, кажется, подтверждается’. Он делает паузу, и на его губах появляется что-то вроде улыбки. ‘Честно говоря с вами, сэр, я никогда не слышал ничего подобного за все годы моей службы в полиции’.


Я слишком устал, чтобы даже думать об этом. Во все, что происходило в моей жизни последние два года, было трудно поверить. Он открывает свою папку и просматривает первые несколько страниц.


‘ Харрисоны были братом и сестрой. Они управляли частным детективным агентством в Манчестере. Кто бы их ни нанимал ...


‘Следовательно", - говорю я ему.


Он возражает. ‘Возможно, сэр, но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь это докажем. Кто бы это ни был, он несколькими платежами за последний год перевел на свой бизнес-счет более миллиона фунтов. Очевидно, они посчитали, что этого более чем достаточно, чтобы оправдать приостановку остальной части их бизнеса на двенадцать месяцев, чтобы приехать сюда и присматривать за тобой.’


Я качаю головой, во мне все еще живет чувство скорби по женщине, которую, как я, возможно, даже думал когда-то, любил. "Хотя вряд ли за нее стоит умирать’.


‘Нет, сэр. Никакая сумма денег не стоила бы этого’. Он снова обращает внимание на свою папку. ‘Билли Карр все еще находится в отделении интенсивной терапии больницы Вестерн-Айлс, но врачи, похоже, уверены, что он поправится’. Он смотрит на меня. ‘Я приношу извинения, профессор, за то, что доставил вам столько хлопот из-за убийства мистера Уолтмана. Но вы должны оценить, как это выглядело для нас’.


‘Да, мистер Ганн. Какое-то время я даже сам верил, что убил его’.


‘Что ж, мы наконец получили отчет из лаборатории. Они выделили ДНК из соскобов, взятых из-под ногтей мистера Уолтмана’.


И все, что я могу видеть, это двух мужчин, сцепившихся вместе, падающих на землю, перекатывающихся снова и снова, бьющих друг друга кулаками и хватающих друг друга, как школьники, дерущиеся на игровой площадке. Пока они не оторвались друг от друга, и Билли положил руку на тот камень и ударил беднягу Сэма по голове, заставив его упасть на колени. Затем ударил его снова. Три, четыре раза, в кровавом, смертельном исступлении.


‘Мы взяли мазок у мистера Карра. Полагаю, совпадение будет’. Он смотрит на меня в поисках подтверждения, и я киваю, все еще мрачный от воспоминаний. Затем он откидывается на спинку стула, складывает руки на своем внушительном животе и качает головой. ‘Я думаю, сэр, вы также можете оказаться в горячей воде за то, что инсценировали собственную смерть’.


Откуда-то я нахожу в его словах столько веселья, что почти смеюсь. ‘Наименьшая из моих проблем, мистер Ганн. Хотя на самом деле я ничего не подделывал. Вы можете прочитать все, что хотите, в моей предсмертной записке’. И я ставлю кавычки в воздухе, обводя пальцами слово "самоубийство’. ‘Но нигде не сказано, что я собирался покончить с собой. Люди сделали свои собственные выводы, когда нашли мою пустую лодку в заливе Ферт.’


Я провожу рукой по солоноватой копне своих черных кудрей. - Что слышно о Карен? - Спрашиваю я.


Ганн закрывает свою папку. ‘С ней все в порядке, сэр. Переломов нет. Никаких признаков сотрясения мозга. Очень повезло девушке. Один из констеблей только что поехал, чтобы забрать ее из больницы. Он подбросит вас обоих обратно до Харриса.’


Мое чувство облегчения огромно, и теперь я чувствую, что конец этому кошмару, в который превратилась моя жизнь с момента моего увольнения из "Геддес", уже близок. ‘Моя машина, должно быть, все еще в Роделе’.


‘Сержант Моррисон ездил за ним сегодня утром. Оно ждет вас в коттедже’.


‘Значит, мне теперь разрешено на ней ездить, не так ли?’


‘При условии, что у вас есть действующая лицензия, сэр’.


Я улыбаюсь. ‘Могу заверить вас, мистер Ганн, я так и делаю’.


Я вижу ее на улице, впервые при дневном свете. Она такая бледная, что это почти болезненно. На фотографиях, которые я видел, у нее на лице были кольца и запонки. Но не сейчас. Только дыры, которые они оставили, и мне интересно, заделают ли они когда-нибудь.


Она кажется такой крошечной. Хрупкой. И все же, за миллион миль от маленькой девочки в голубом платье и соломенной шляпке. Фотография, которая стояла у меня на столе все эти годы. Черты лица те же, хотя волосы другие, и я понимаю, что изменилось. Она превратилась из ребенка во взрослую. И в процессе потеряла свою невинность. Возможно, не потеряла ее. У нее отняли это. Я. Какой вред я причинил своей собственной маленькой девочке, пытаясь спасти мир?


Мы стоим там, на тротуаре на Черч-стрит, на солнце, падающем косыми лучами между высокими зданиями, и на крики чаек, доносящиеся с бризом из гавани у подножия дороги. Люди проходят мимо нас, даже не взглянув. Отец и дочь. В этом нет ничего примечательного. Даже когда мы обнимаемся и прижимаемся друг к другу с тихими слезами на щеках. Потому что я был мертв и снова жив. Мы были потеряны, и теперь мы найдены.


Когда, наконец, мы расстаемся, и я сморгиваю слезы, чтобы разглядеть ее более отчетливо, мой взгляд загорается на татуировках, которые уродуют ее руки и шею. Синие и черные контуры, цветные блоки. Странные и замечательные дизайны. Я спрашиваю: ‘Когда вы это купили?’


Она закрывает глаза и вздыхает. Затем снова открывает их и говорит: ‘Папа...’


‘ Что? - спросил я.


‘Не начинай!’


Освещение в Лускентайре потрясающее. Ветер резкий, но мягкий. Земля впитала в себя все, что было выброшено на нее прошлой ночью бурей. Кажется, что у нее есть бесконечные возможности для этого. Небо представляется рваными полосами голубого цвета, перемежающимися с дразнящей ватой, а солнце отражается бесчисленными оттенками бирюзы в уходящем приливе, который оставляет серебристый песок сияющим.


Карен видит это впервые. ‘Боже, папа! Это действительно то место, где ты провел последние два года?’


Я киваю и вижу, что наш водитель улыбается.


‘И ты ожидаешь, что я буду испытывать к тебе сочувствие?’


Едва мы переступаем порог коттеджа "Дюна", как появляется миссис Макдональд с Отрубями с застывшим лицом. ‘Ночевать осталось едва ли несколько часов", - холодно говорит она и марширует обратно через дорогу, не сказав больше ни слова.


Карен вопросительно поднимает бровь. ‘Долгая история", - говорю я, затем поворачиваюсь, чтобы потрепать Брана за уши, пока он прыгает у моих ног. ‘Карен, познакомься с Браном. Бран, познакомься с Карен. У меня такое чувство, что вы двое поладите, как дом в огне.’


Карен приседает, и Бран поворачивается к ней, взволнованно принюхиваясь. Может быть, по ее запаху он поймет, что она - часть меня, и что она заслуживает его любви так же, как и я, если не больше. Она кладет руки ему на голову, и он лижет ее лицо, и когда она обнимает его, он наклоняется к ней, издавая забавные звуки, глядя на меня большими проникновенными глазами, как будто ища моего одобрения.


Когда она встает, она говорит: ‘Я позвонила маме’.


‘Как она себя чувствовала?’


‘Я думаю, слово "накаленная", вероятно, описало бы ее лучше всего. Конечно, она была рада услышать, что я в безопасности. Но больше всего ей понравилось, когда я сказал ей, что ты определенно все еще жив’.


Я ухмыляюсь. ‘Должно быть, это ее разочаровало’. Но Карен не улыбается, и я вижу только боль на лице, которое она поворачивает ко мне.


‘Ты понятия не имеешь, через что ты заставил меня пройти’.


Я обнимаю ее и притягиваю к себе. ‘Думаю, что да’. И я заставляю ее посмотреть на меня. ‘И мне очень, очень жаль. Я бы никогда не поступил так, если бы у меня был выбор.’


Она кивает. ‘Я знаю. Билли рассказал мне. Они угрожали мне’.


‘Ты был моим единственным слабым местом. Моя ахиллесова пята. И они это знали’.


‘Несмотря на то, как ужасно я к тебе относился?’


Моя улыбка печальна. ‘Все мы когда-то были подростками, Карен. Мы с твоей мамой уже перегорели. Но оставить тебя позади было самым трудным, что мне когда-либо приходилось делать в своей жизни’. Я поворачиваюсь к ноутбуку на кухонном столе. ‘ Страница твоего дяди Майкла в Facebook... Это был я. Чтобы я мог наблюдать за тобой даже отсюда. Видеть, как ты растешь. Судя по твоим постам и фотографиям. Это было, пожалуй, единственное, что не давало мне сойти с ума.’


Она кивает. ‘Думаю, я уже поняла это’.


На ее лицо падает тень, как будто солнце скрылось за облаком. ‘И я все испортила ради тебя’.


Я потрясен, услышав, как она ругается. Но еще больше меня беспокоит то, что она говорит. ‘Как?’


‘Все эти данные. Потеряны. Из-за меня. Два года исследований. Вы никогда не сможете настроить это снова, не так ли? Вы никогда не смогли бы финансировать повторение всего этого ’.


Я снова беру ее в свои объятия и кладу подбородок на ее макушку, закрывая глаза. ‘Я не обязан’.


Она отстраняется и смотрит на меня. ‘Почему нет?’


‘Карен, я, возможно, и есть все то, в чем обвинял меня Билли. Маниакальный, эгоистичный, параноидальный’. Я делаю паузу. ‘Но я не глупый’. Я беру ее за руку. ‘Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить’.


Глава тридцать третья


Это первый раз, когда я выезжаю через махайр туда, где старый фургон привязан веревкой к песчаной почве. Я никогда не мог рисковать тем, что меня здесь увидят, или иметь какой-либо контакт с человеком, известным как Буфорд.


Моя машина не очень подходит для этой трассы с ее колеями и выбоинами, и она кренится из стороны в сторону, поскрипывая и постукивая, когда ее нижняя часть ударяется о кочку за кочкой.


Когда мы выходим на нее, ветер снова усиливается, но облака, собирающиеся на западе, легкие и разлетаются клочьями по небу, отбрасывая тени, несущиеся впереди них по песку. Я глубоко дышу и знаю, что буду скучать по этому месту.


Я провожу Карен вокруг гигантской спутниковой тарелки и генератора, мотор которого едва слышен, и мы слышим, как вибрирует и поет на ветру радиомачта. Впереди каравана, в двух шагах от пляжа, гордо возвышается "Лендровер" на мачай-ре.


Дверь фургона открывается, и мужчина с биноклем и растрепанными волосами улыбается нам. Он спускается на махейр, и мы обнимаемся. Долгое, сердечное объятие. Он улыбается мне и качает головой. ‘Чувак, я действительно думал, что больше никогда тебя не увижу’.


Я поворачиваюсь к своей дочери. ‘Карен, это Алекс. Он мой статистик. Будучи заядлым твиттером и человеком, которому нравится собственная компания, он ухватился за возможность взять шестимесячный творческий отпуск в Университете Святого Андрея, финансируемом OneWorld, чтобы приехать сюда и подвести итоги нашего исследования.’ Она пожимает ему руку. ‘И радуйся, что он это сделал, потому что он спас мне жизнь’.


Алекс печально чешет в затылке. ‘Да, и в процессе этого я чуть не погиб’. Он возвращается в фургон. ‘Заходи’.


Я здесь впервые, и меня сразу поражает запах несвежих сигарет, готовки и тела. Алекс вполне может быть гением в цифрах, но, боюсь, его личная гигиена оставляет желать лучшего.


Одна половина фургона представляет собой груды скомканной одежды, крошечную раковину, заваленную грязными тарелками и жестяными чашками, стол, заваленный книгами и бумагами, и пепельницу, переполненную остатками самокруток и бог знает чем еще. Три почерневшие кастрюли громоздятся друг на друга на плите с двумя конфорками.


Другой конец похож на какую-то высокотехнологичную ИТ-лабораторию. На столе несколько компьютерных экранов, которые ломятся от черных и серебристых коробок, из которых во все стороны расходятся кабели. Здесь три клавиатуры и множество мышей. Под столом я вижу по крайней мере два больших процессора.


‘Вопреки внешнему виду, ’ говорю я Карен, ‘ Алекс не заядлый любитель спутникового телевидения. Тарелка обеспечивает его высокоскоростным доступом в Интернет, а маленький генератор на заднем дворе снабжает его энергией. У него также есть защищенная радиосвязь с OneWorld, так что он находится в постоянном контакте с нашими спонсорами.’


‘Вау’. Карен смотрит на компьютерное оборудование, собранное Алексом. ‘Вы бы никогда не узнали, что здесь было все это барахло снаружи’.


‘Такова была идея", - говорит Алекс. ‘Все думают, что я путешественник или хиппи Нью Эйдж. Дети боятся меня и держатся подальше. Взрослые хотят, чтобы я ушел, но власти не могут меня сдвинуть с места, так что я здесь.’


Я убираю белье и сажусь. ‘С самого начала я боялся, что весь исследовательский проект может быть скомпрометирован. Билли был прав, я никому не доверял. И когда появились Харрисоны, это просто показалось немного излишним. Поэтому я попросил OneWorld проверить их. И угадайте что. Они были совсем не теми, за кого себя выдавали. Что означало, что кто-то внутри продался Ergo.’


‘ Билли, ’ сказала Карен.


Я киваю. ‘У Делуа был кто-то, кто управлял им. Оказалось, что у него было намного больше денег, чем они ему платили. Поэтому безопасность стала первостепенной. Я перестал делиться информацией как с Сэмом, так и с Билли. Мы передавали все результаты через меня и от меня Алексу. Никто, кроме меня и Делуа, не знал об Алексе. Я работал с внешним жестким диском, который прятал на Eilean M òr, когда на нем было что-нибудь ценное. Я скопировала свои данные на флэш-накопители, которые оставила для Алекса в водонепроницаемых пакетах под парой камней на дороге гробов, недалеко от того места, где у меня стоят ульи.’


Алекс сказал: "Итак, все исследовательские данные поступали ко мне, и я проводил статистический анализ по мере их поступления. У меня все есть на моих жестких дисках’.


Я улыбаюсь. ‘И на всякий случай мы сделали резервные копии всего в Интернете’. Я поворачиваюсь к Карен. "Помнишь то веб-пространство, которое я подарил тебе около трех лет назад?" Ты собирался попробовать свои силы в разработке веб-сайта. Я делаю паузу. ‘И так и не сделал’.


У нее виноватый вид. ‘Как и все те вещи, которые я собирался сделать, но так и не сделал. Это то, что делала Джилли. Думаю, я просто хотел не отставать. Но на самом деле меня это никогда особо не интересовало’.


‘Как раз то, что надо", - говорю я ей. ‘Это место, которое мы использовали для хранения наших резервных копий. На личных страницах. Там, где никому и в голову не придет искать’.


‘Так что же произошло на острове между Билли и Сэмом?’


Я обмениваюсь мрачным взглядом с Алексом. ‘Это была плохая идея’, - говорю я. ‘И я должен винить только себя. Я подумал, что если бы мы могли выманить Билли на чистую воду, поставить его перед фактом, что мы знали, что он продался... Я подумал, что смог бы его уговорить. Снова привлечь его на нашу сторону, тогда, возможно, мы смогли бы выяснить, что, следовательно, планировали Харрисоны. Я качаю головой с искренним сожалением. Я доверилась Сэму, и мы разработали план, как заманить Билли в ловушку. Глупо! Сэм намеренно проговорился ему, что мы с ним встречались, чтобы обменяться окончательными данными и анализом статистики.’


‘ У маяка? - спросил я.


‘Да. Ложь, конечно. Я договорился, чтобы кто-нибудь отвез Сэма на остров. Я собирался встретиться с ним там, и мы посмотрим, кто, если вообще кто-нибудь, появится. Билли - это тот, кого мы ожидали, и это был Билли. Но меня задержала плохая погода, и к тому времени, как я добрался туда, Билли опередил меня, и они с Сэмом выбивали друг из друга шишки. Я не знаю, что произошло между ними, или что было сказано, но когда я попытался вмешаться, меня сбили с ног. И в следующее мгновение Билли хватает камень и обрушивает его на голову Сэма. Снова и снова. Совершенно неуправляемый. И когда он смотрит на меня, залитую кровью Сэма, я вижу только безумие в его глазах, и я знаю, что он собирается попытаться убить и меня тоже. Я ничего не мог сделать для Сэма, поэтому я убежал. Обратно к лодке и прочь в ночь. Только для того, чтобы врезаться в темноте в чертову скалу и пробить мою лодку ниже ватерлинии. Я дрожу от воспоминания об этом. ‘Я полагаю, я, должно быть, пытался вернуться сюда, и к тому времени, когда она, наконец, пошла ко дну, я не мог быть так далеко от берега. Но первое, что я осознаю, это то, что я лежу там на пляже и ничего не могу вспомнить. Ни кто я, ни что я здесь делаю, ни что-либо из того, что произошло на острове. Я качаю головой. ‘Что, черт возьми, чуть не сорвало весь проект’.


Карен слушала в напряженной тишине. И теперь она переводит взгляд с меня на Алекса и обратно. ‘Так как же Алекс спасла тебе жизнь?’


‘Билли появился в коттедже двумя ночами позже. Пытался убить меня. Завершить то, что ему не удалось сделать на острове’.


Алекс говорит: ‘Это было золотое правило. У нас с твоим отцом никогда не было никаких личных контактов. Никогда. Но я видел его в тот день выброшенным на берег. И на следующий день, когда он повел Салли к ульям, я понял, что, должно быть, что-то сильно не так. Я собирался пойти и навестить его в коттедже той ночью, но она была там. Итак, я подождал день и вернулся на следующую ночь. Именно тогда я увидел, как Билли пробирается в дом, далеко за полночь.’


‘Молодец, что ты нарушил это золотое правило", - говорю я ему. ‘Если бы ты этого не сделал, я был бы мертв’.


Глаза Карен широко распахнуты от удивления и ужаса. ‘ И все это стоило того, папа, не так ли? Три жизни и все, через что вы все прошли?’


Я глубоко вздыхаю. ‘Трудно сравнивать ценность чего-либо с потерей даже одной жизни, Карен. Сэм был отличным другом. То, что он умер такой смертью, разбивает мне сердце. Я не могу говорить за него, но если бы я умер, добиваясь того, чего достигли мы, тогда я бы чувствовал, что отдал свою жизнь за что-то стоящее. Можешь считать меня наивным, но я должен верить, что то, что мы здесь сделали, что-то изменит’. Очень сильный порыв ветра раскачивает фургон, и мы слышим, как он свистит за каждым окном. Что касается Харрисонов, они сами виноваты в том, что произошло. Мне трудно им сочувствовать.’Хотя мое сердце все еще болит за Салли, и мне интересно, что, в конце концов, она действительно чувствовала ко мне.


Карен серьезно кивает. ‘Значит, это был успех?’


Я киваю. ‘Мы прекратили сбор данных несколько недель назад. Алекс завершил свой статистический анализ, и я написал по нему свою статью. Мы научно доказали, вне всякого сомнения, что пестициды на основе неоникотиноидов разрушают пчелиные семьи, лишая их памяти. Следовательно, и остальные будут отрицать это до посинения. Правительства попытаются проигнорировать это, но общественное мнение вынудит их действовать. Все, что нам остается сделать, это опубликовать. Я поворачиваюсь к Алексу. ‘Все готово?’


Он кивает и подходит к экранам своего компьютера. Он открывает несколько документов. ‘Пресс-релиз. PDF-файлы со статистикой и всеми данными. Ваша статья.’ Он отступает. "Все, что вам нужно сделать, это нажать клавишу возврата, и это доступно. Повсюду в Интернете. Не останется ни единого укрытия ни для Эрго, ни для кого-либо из них.’ Он смотрит на меня. ‘И ваша история, когда вы начнете давать интервью средствам массовой информации, разойдется по всему миру’.


Я встаю и беру Карен за руку, ведя ее к компьютеру. ‘Ты сделаешь это’.


Она поднимает на меня взгляд. ‘Что ты имеешь в виду?’


"Ты нажимаешь клавишу возврата. Расскажи миру. Спаси пчел. Никто не заслуживает этого больше, чем ты’.


Я хорошо вижу слезы в ее глазах, когда до нее доходит чудовищность всего этого. ‘Это только начало", - говорит она. ‘Не так ли?’


Я киваю. ‘Так и есть’.


Она поворачивается, чтобы на мгновение взглянуть на экран, затем опускает взгляд на клавиатуру и нажимает возврат .


Благодарности


Я хотел бы выразить свою признательность тем, кто так щедро отдавал свое время и опыт во время моих исследований для Дороги гроба . В частности, я хотел бы выразить свою благодарность доктору Кристоферу Н. Коннолли, сотруднику Центра по изменению окружающей среды и жизнестойкости человека (CECHR) Университета Данди, Шотландия, на исследованиях которого основана наука в моем рассказе; Джо Камминсу, почетному профессору генетики Университета Западного Онтарио, Канада, чья презентация Европейскому союзу о связях между неоникотиноидами и распадом пчелиных семей на несколько лет предшествовала нынешнему спору; Гэвину Джонсу, пчеловоду с острова Харрис, и Иэну Смиту, пчеловоду с острова Льюис, Шотландия, за советы по пчеловодству на Гебридских островах; Доктор Стивен Кэмпман, судебно-медицинский эксперт, Сан-Диего, США, за его советы по патологии; Джордж Мюррей, за его понимание полицейской деятельности на Гебридских островах; Мюррей Маклеод из Ситрека, штат Уиг, остров Льюис, за его опыт доступа на острова Фланнан на лодке; Лорна Хантер из Северного совета по маякам, за фотографии и информацию, предоставленные о маяке в Эйлин М & # 242; р на островах Фланнан; и Джуди Гринуэй, исполняющая обязанности попечителя Литературное наследие Уилфрида Гибсона, за ее любезное разрешение процитировать строки из книги Уилфрида Уилсона Гибсона стихотворение ‘Остров Фланнан’, посвященное неразгаданному исчезновению в 1900 году трех смотрителей маяка на островах Фланнан.