# Передача Ермакова

Дерек Ламберт

Передача Ермакова.


Дерек Ламберт


ЭПИГРАФ


«Когда поезда остановятся, это будет конец»


- Ленин.


ВЫЕЗД


Среди тех, кто находился на борту Транссибирского экспресса, отправлявшегося с дальневосточного вокзала Москвы в 10.05 в понедельник, 1 октября 1973 года, был самый влиятельный человек в Советском Союзе и человек, который планировал его похитить.


Они сели по отдельности в четырех вагонах: кремлевский лидер Василий Ермаков в особом вагоне, окруженный милицией и КГБ, толстым, как тля, похититель Виктор Павлов в мягком спальном вагоне с татарским генералом и его женой.


Ермаков, дородный и веселый, сидел за письменным столом в черном кожаном кресле с откидной спинкой, курил сигарету с картонным фильтром и смотрел, как КГБ проверяет последних пассажиров, садившихся в поезд. Крестьяне со своими самоварами, одеялами, наказанными чемоданами и живыми цыплятами выглядели настороженными; но не так страшно, как враги государства Ермаков допрашивал в тридцатые годы. Это был прогресс.


Он погасил сигарету, как будто давил таракана. Это резкое движение насторожило двух его телохранителей и нервную секретаршу, которые выжидающе парили. Ермаков, такой же добродушный, как Сталин, одобрительно кивнул: онлюбил дисциплинированное послушание, но не раболепие, которое он презирал.


Он сказал: «Думаю, пойдет снег».


Теперь должен был пойти снег.


«Думаю, вы правы, товарищ Ермаков, - сказал секретарь, бледный мужчина в очках в золотой оправе, знание кремлевских интриг вызвало у него неврастению.


Свое согласие выразили и двое телохранителей в серых костюмах с плечиками-плечиками и выступами из пистолета на груди.


А снаружи пахло снегом. Небо было серым и в синяках, лица толпы, собравшейся к отъезду Ермакова, стоически сознавали предстоящие месяцы. Атмосфера подходила к путешествию в Сибирь, зимнему путешествию.


Для Ермакова путешествие было великолепным символом. Историческая русская тема продвижения на восток - в то время как американцы продвигались на запад; освобождение скованных царей армий рабов; победоносное преследование русских белых; новая цивилизация, которую молодые россияне построили на прочном, как бетон, фундаменте из пермского инея.


Поездка была его собственной идеей, уже получившей широкую огласку. Серия митингов на аванпостах Советского Союза с речами, предупреждающими о скоплении китайцев у сибирской границы, о диссидентах, таких как Александр Солженицын и Андрей Сахаров, и о том, что евреи агитируют покинуть Россию в Израиль.


Он взглянул на свои наручные часы размером с наручник. Осталось пять минут. Он выпил минеральной воды Нарзан.


На платформе двое мужчин в штатском вытолкнули пассажира со станции. Коренастый кудрявый мужчина с смуглой грузинской кожей. Он был согнут пополам, как будто его ударили коленом в пах. По-видимому, его бумаги были не в порядке; или в его паспорте было проставлено слово ЕВРЕЙ.


Вчера у здания Центрального телеграфа на улице Горького прошла сионистская демонстрация. Про себя Ермаков подумал: хрен с ними. Отпустите смутьянов, оставьте себе мозги.


Он указал на пленника, которого тащили, его ноги топали по земле. "Еврей?"


Его секретарь кивнул, полируя очки. "Вполне возможно. Безопасность сегодня очень строгая ».


«На Лубянке у него будет достаточно времени, чтобы выучить наизусть Всеобщую декларацию прав человека. «Каждый имеет право покинуть любую страну, включая свою собственную, и вернуться в свою страну» ».


«Статья 13, пункт 2», - сказал секретарь, надевая очки.


«Всеобщая декларация предательства человечества», - сказал Ермаков.


В его жилах сильно текла сила. Он уставился на настенную карту Сибири с проезжающей по ней железной дорогой. Теперь он был Ермаком, объявленным казаком, который в 1581 году начал завоевание Сибири для Ивана Грозного и был награжден броней, серебряной чашей для питья и меховым плащом с плеч Ивана.


В поезде кипела жизнь, солдаты за окном приковали внимание. Момент отъезда был лишь частично испорчен завершением мысли Ермакова: карьеру Ермака оборвала шайка татарских воинов: он попытался доплыть до безопасного места, но утонул под тяжестью нагрудника.


* * *


Виктор Павлов, который планировал задержать Ермакова с целью выкупа, лежал на своей койке в мягком спальне, прижавшись лицом к ягодицам из мешка с песком жены татарского генерала. Он сомневался в этот момент, возбудили бы его ягодицы Мисс Мира.


Из своего восточногерманского портфеля он достал пачку бумаг, покрытых цифрами и символами схемы автоматизации транспортной системы Хабаровска на Дальнем Востоке Сибири. Для Павлова компьютеризированные цифры также давали время, когда агенты садились в поезд, расстояние от Читы, на котором будет осуществлено похищение, длины волн радиосообщения, которые будут передаваться из пяти европейских столиц; долгосрочный прогноз погоды и размещение войск к востоку от Иркутска.


Но за пределами электронных умственных способностей компьютера были и непредсказуемые. Во-первых, ревнивый татарский генерал, считавший свою слониху жену неотразимой; для другого - задержание одного оператора перед посадкой в поезд (хотя были учтены потери); для еще одного - неизвестного жителя койки над Павловым. Компьютер в его мозгу учел шесть непредвиденных обстоятельств.


В купе было четыре койки, маленький столик и лампа, места мало. Павлов выбрал койку под освободившейся койкой на случай, если ему понадобится преимущество: он предположил, что генерал выбрал койку над своей женой на случай какой-то хрупкости конструкции.


Жена генерала распаковывала чемодан. Фланелевая ночная рубашка, полосатая пижама, туалетный мешок, бутылка водки «Столичная», бутылка армянского коньяка, две буханки черного хлеба, козий сыр, четыре луковицы и пистолет.


Генерал в штатском, развязал галстук и сказал: «Нина, водка». Он сделал глоток, вытер горлышко бутылки и уставился на Павлова на случай, если тот был сексуально возбужден движением грудных мышц, скрипом корсета. Успокоившись, он передал бутылку Павлову.


Павлов покачал головой. "Нет, спасибо."


Генерал нахмурился, поглаживая висячие усы.


Павлов решил, что враг в отсеке - ненужное осложнение, но и алкоголь тоже.


Жена генерала стала чистить апельсин так, чтобы с водка, отсек пах сладким ликером. Сок плевался Павлову в глаза.


Он объяснил: «У меня есть работа». Размахивая стопкой бумаг. «У меня должна быть ясная голова». Он научился говорить ложь, которая также была правдой.


Генерал сделал еще глоток. "Ученый?" Его тон был обнадеживающим, потому что из двух классов граждан - военных и других - ученые заняли первое место в последнем. "Может быть, ядерная?"


«Скажем так, я ученый». Военные ценили секретность.


Перед тем, как получить билет на поезд, Павлова трижды проверили. Его допустили, потому что он был ведущим специалистом в области компьютеров, потому что он был женат на героине Советского Союза, ожидавшей его в Сибири, потому что в его бумагах не было упоминания о его еврействе.


Он вернулся к своим документам, в то время как генерал разворачивал заплесневелую сигару, а его жена начала есть семена подсолнечника, сдувая шелуху на пол. В поезде уже находились три агента, ни у одного из них в паспортах не было ЕВРЕЯ, в каждом из которых была неистребимая черта еврейства; каждый фанатик, каждый возможный мученик.


Военная музыка лилась из громкоговорителей, когда поезд набирал скорость по окраинам Москвы. Это стало гимном, к которому Павлов добавил слова:


Если я забуду тебя, Иерусалим


пусть моя правая рука засохнет;


пусть мой язык прилипнет к нёбу


если я тебя не помню,


если я не поставлю Иерусалим


выше моей высшей радости.


Дверь открылась, и вошел пропавший пассажир. Сильный мужчина с гладкими щеками и редеющими черными волосами; построен для дикой природы - охота на лося в тайге , дыханиеобледенение воздуха; несочетаемого в его темно-синем костюме, неудобно под любой крышей. Он вдохнул свежий воздух в купе, весело поздоровался с ними, сказал, что его зовут Иосиф Гавралин, и вскочил на койку над Павловым.


Павлову было интересно, какое у него звание в КГБ. Он думал, что чувствует себя уязвимым на верхней койке. Одиночный толчок ножа вверх.


Генерал безуспешно отсосал сигару. Дым струился из его сломанного ствола. «Кубинка», - сказал он с отвращением, отдавая его своей жене, которая раздавила его среди шелухи подсолнечника.


* * *


В соседнем купе Гарри Бриджес, американский журналист, которому почти доверяли русские, прочитал точную копию истории, которую он отправил тем утром в Нью-Йорк через Лондон. Он прочитал это без гордости.


Это было описание отъезда лидера коммунистической партии в Сибирь, которое курьер доставил к ним в офис в здании пенитенциарного типа на Кутузовском проспекте по телексу. Это было скучно, скучно и банально. Но он будет опубликован, потому что в нем объявлено, что московский корреспондент газеты Гарольд Бриджес был единственным западным репортером - не считая корреспондентов коммунистических журналов, таких как Morning Star, - которым разрешено освещать сибирское турне.


Но какой ценой?


Гарри Бриджес со своей верхней койкой задумчиво взглянул на англичанку, лежавшую на нижней койке напротив купе. Где-то в этом поезде была история получше, чем речи, копии которых у него были. Любая история лучше. Девушка, пожалуй, единственная возможность в купе, которое они делили с проводником и проводником Интуриста. Когда-то у мостов было быискал рассказы: на днях ему вручили. Когда-то он инстинктивно спросил себя: «Зачем эта англичанка с дефисом в имени и страхом в глазах пересекает Сибирь?»


Больше не надо. Было много ответов, которые Гарри Бриджес не хотел узнавать; поэтому он не задавал себе вопросов. Тот же самый старый инстинкт скрывался, поэтому он улыбнулся ей и спросил: «Проделать всю поездку?»


Бриджес оценил Либби Чендлер наполовину правильно: у нее не было дефиса, но она была напугана. Она кивнула. «Но не до Владивостока. Иностранцев туда не пускают?


"Несколько." Мосты не уточняли, потому что он был одним из немногих, кому разрешили войти в порт в заливе Золотой Рог, закрытый город из-за его военно-морских сооружений.


Некоторые говорили, что Гарри Бриджес продал свою душу. Он не противоречил им; просто напомнил себе, что его обвинителями были корреспонденты, которых в своих офисах кричали за то, что они пропустили его эксклюзивы.


В дверь постучала служанка, чтобы посмотреть, заселены ли они. Они сказали, что да, но она не могла этого принять. Она прибирала их багаж, проверяла лампы и окна, распространяла копии выступлений Ленина. Через открытую дверь пахло дымом от самовара, за которым она ухаживала.


Бриджес вставил углеродную копию своей первой посылки в файл с пружинным возвратом и ознакомился с полученными авансами. Ермаков атакует диссидентов в Новосибирске, китайцев в Иркутске, евреев в Хабаровске.


«Им придется сделать для меня лучше, чем это», - решил Бриджес. ТАСС не только дословно произносил речи, чтобы в каждой газете в Штатах были статьи через AP и UPI, но и эту утомительную риторику не стоило публиковать. Ему нужно было интервью с Ермаковым.


Он сунул файл под подушку и лег, подперев голову рукой. Раньше он мысленно записывал все, что есть в купе, включаяимена, занятия и возраст его попутчиков. Он всегда делал это во время полета на случай, если самолет разбился, и он был единственным выжившим, у которого была история: имена экипажа, в частности стюардесс, и учетные данные пассажира рядом с ним.


Маршрутизатор заполнял свой блокнот цифрами. Темноволосая девушка-интуристка с тяжелой чувственной фигурой таскала под ним бумаги, репетируя свою декламацию для экскурсии по гидроэлектростанции.


Он поймал взгляд блондинки-англичанки, и они обменялись особыми улыбками путешественников, делящихся своим опытом. Он передал ей свою пачку сигарет, но она отказалась. Он относил ее к двадцатидвухлетнему, выпускнику университета, защитнику нескольких злободневных дел, квартира в Челси (общая).


Но чего она боялась?


Незапрошенные профессиональные инстинкты Гарри Бриджеса начали проявляться. "Вы прерываете свое путешествие?" он спросил.


«Трижды», - сказала она. Она не стала вдаваться в подробности.


«Наверное, Новосибирск, Иркутск и Хабаровск. Обычно они вам их предлагают. Фактически, это единственные места, где тебя отпустят ».


Девушка-Интурист издала неодобрительные звуки.


Бриджес сказал: «В любом случае, вы путешествуете в уважаемой компании».


"Я знаю. Я ничего не знал о том, что Ермаков ехал в поезде ».


«Так что мы будем вместе как минимум неделю».


Она выглядела пораженной. «Почему ты тоже прерываешь свой путь?»


«Где бы он ни остановился, - Бриджес указал в сторону специального автобуса, - я останавливаюсь».


"Я понимаю." Она нахмурилась. «Ей следовало спросить, почему», - подумал Бриджес. Его шокировало полное отсутствие любопытства.


К ним присоединился наблюдатель поездов из Манчестера. трудно понять, когда ложиться спать, а когда вставать. Они держат московское время на протяжении всего пути ».


Для гида «Интуриста» это было уже слишком. «Мы спим, когда устали. Мы встаем, когда просыпаемся. Мы едим, когда голодны ». Она напомнила Бриджесу стюардессу, которая дулась из-за того, что ее роман с пилотом закончился турбулентностью.


«А мы пьем, когда хотим пить?» Добавлены мосты. Он усмехнулся девушке. "Хотели бы вы выпить?"


"Нет, спасибо." Она отреагировала так, как будто он попросил ее снять одежду; это было не в характере.


«Что ж, я собираюсь его выпить». Он соскользнул с койки в нейтральную зону между койками. Никто не говорил.


Он закрыл за собой дверь и остановился в коридоре, окутанном дымом от самовара. Нахмурившись, он понял, что поставил себе задание: узнать, чего боялась девушка.


* * *


Змеиное лицо горохово-зеленого электровоза поезда № 2 с его желтыми вспышками, красной звездой и непогоды с изображением Ленина пытливо носилось по окраинам Москвы. Машинист Борис Демурин, совершая свой последний путь, пожалел, что не оказался за штурвалом старого локомотива по этому случаю: черного гиганта с раскаленной печью и дымовой трубой, дышащей дымом и углями, а не этой гладкой электрической змеей .


В течение сорока трех лет Демурин управлял почти всеми типами двигателей на Транссибирской магистрали. Старый молоток 2-4-4-0, построенный в Колумне; Классы СО из Улан-Удэ и Краснайорска; высокие паровозы P-36 класса E, которые теперь используются для перевалки грузов; Американские автомобили 2-8-0, построенные Болдуином и ALCO для армии США, ставшие советскими Sh (III); а затем восьмиосные электрики Н-8 перенумеровали ВЛ-8.


Теперь время для Демурина начало терять свои размеры. Он преждевременно состарился с угольной пылью, покрытой шрамами на его лице, и он жил в капсуле опыта, в которой он мог дотянуться и прикоснуться к историческому прошлому так же легко, как и к настоящему.


Капсула вместила рабский труд, который помог построить железную дорогу; коррумпированная экономика, из-за которой поезда съезжали с обмороженных путей; жизнь и времена царя Николая II, который крестил железную дорогу только для того, чтобы умереть от пули рядом с ней; Чешский легион, который после революции переоборудовал вагоны в броневики; Озеро Байкал, которое презрительно засосало двигатель сквозь лед, когда русские попытались пересечь его, чтобы сразиться с японцами.


Герои железной дороги, ее любовники и жертвы заселили капсулу Демурина. В семнадцать лет он стоял на подножке масляного поезда, направлявшегося во Владивосток, везя 150 ссыльных на золотые и серебряные рудники, и сажа и уголь текли по его лицу; теперь, почти полвека спустя, он был служителем в электростанции. .


Он хмуро посмотрел на свою команду, сбитый с толку слиянием времени. «Как у нас дела со временем?»


Его заместитель, тридцатилетний украинец с аккуратным, знающим лицом и блестящей прической, скопированной из американского фильма 1940 года, сказал: «Не волнуйся, старожил, мы вовремя». . »


Украинец подумал, что он должен был быть главным. Незначительные познания Демурина в области электроэнергетики были известны, и в этой поездке он был просто символом героических достижений. «Будьте добры к нему», - сказали они. «Приведи его вовремя в его последний путь». Если вы потерпите неудачу с Ермаковым на борту, как они предполагали, приготовьтесь к карьере маневрового рыбного промысла на острове Сахалин. Украинец, чьей целью было проехать престижным поездом между Москвой и Ленинградом, намеревался вовремя успеть по Транссибирской магистрали.


Демурин вытер руки тряпкой, привычка - отпала необходимость. «Steam был более надежным», - начал он. "Я думаю …"


Украинец театрально застонал. «Что, старожил, ветка от Петербурга до Царского летнего дворца в Царском Селе?» Но, хотя он был наполовину умен, он не был злым. Он похлопал Демурина по плечу, смеясь, показывая, что это шутка. «Что ты помнишь, Борис?»


«В 1936 году я был на подножке FD 2-10-2, который буксировал состав из 568 осей весом 11310 тонн на 160 миль».


Предмет всплыл как самородок на тонущей земле. Он не знал, почему он повторил это. Это еще больше сбивало его с толку.


Украинцы подумали: «Вот что делает для вас Сибирь».


«Знаете ли вы, - продолжал Демурин, - что, когда Сталин и его товарищи ехали на« Голубом экспрессе »из Москвы на курорты Черного моря, они опрыскивали поезд одеколоном?»


Украинец не ответил. Вы никогда не могли сказать, какой нюанс можно было бы вывести из любого комментария о советском лидере, мертвом, осужденном или восстановленном в должности. Все вагоны кишели полицией: вполне возможно, что локомотив, как и вагоны, прослушивали. Он с тревогой смотрел на бегающие пальцы циферблатов.


Демурин помолчал несколько мгновений. За окнами мелькали серебряные березы. Его настигло время, его обогнали поезда. Лес, уголь, дизель, электричество. Что дальше? Атомная энергия? Он почувствовал запах сажи и пара своей юности, оглядел извилистую дорогу, покрытую снегом, покрывающим его лицо. Он пробыл там мгновение, год, всю жизнь, прежде чем вернуться в наэлектризованное настоящее.


«Михаил, - сказал он, - позаботьтесь о том, чтобы у нас было гладкое путешествие. Удостоверьтесь, что мы успеваем. Вы понимаете, не так ли? "


Украинец сказал: «Я понимаю». И на мгновение на его аккуратном, честолюбивом лице нигде не было видно сообразительности, за которой скрывалось знание его собственных недостатков.


* * *


Было 10.10. Поезд набирал скорость , и было бы в среднем около 37 миль в час было бы траверс 5,778 миль до Владивостока, проходят через восемь часовых поясов и без перерывов, закончить путешествие в течение 7 дней, 1 6 ½ часов. Обычно он делает 83 остановки и 13 часов простаивает на станциях. Он пересечет территорию вдвое больше Европы, где температура достигает –70 ° C, а деревья взрываются от холода. Он будет обходить Байкал, самое глубокое озеро в мире, где обитают пресноводные тюлени и прозрачные рыбы, тающие при контакте с воздухом. Он будет обходить китайско-советскую границу, где китайские войска показывали свои задницы Советам, через реку Амур, где все еще сохранялась угроза холокоста, пока не достигнет лесов под Хабаровском, где китайцы когда-то искали Гин-Сен, корень сказал, чтобы омолодиться, где до сих пор бродят саблезубые тигры. В Хабаровске, который заявляет о 270 безоблачных днях в году - ни больше, ни меньше, - он изгонит своих иностранцев, которые пересадят поезда на Находку и сядут на теплоход в Японию. В поезде было 18 вагонов и 36 дверей; В вагоне-ресторане было 15-страничное меню на пяти языках, и по крайней мере несколько блюд были доступны.


В небольшом отсеке в задней части специального вагона полковник КГБ и два младших офицера занимались собственной статистикой: записями каждого пассажира и члена экипажа. Полковник пометил четырнадцать имен красным крестом; каждого из этих четырнадцати сопровождал в своем купе агент КГБ. Когда последние заставы Москвы миновали окно, полковник, карьера и жизнь которого были поставлены на карту, встал, потянулся и обратился к своим двоим.подчиненные. «А теперь еще раз осмотрите весь поезд. Каждое купе, каждый туалет, каждый пассажир ».


Офицеры, соответственно, прошли мимо Ермакова, который пристально посмотрел на них, выражая опасения, от которых им стало немного не по себе. Он только что вспомнил, что в старину считалось несчастливым ехать по Транссибу в понедельник.


ПЕРВЫЙ ЭТАП


ГЛАВА 1


Сюжет о похищении был впервые задуман Виктором Павловым в 48-й комнате Ленинградского городского суда на Фонтанке 24 декабря 1970 года.


В тот день двое евреев были приговорены к смертной казни и девять к длительным срокам заключения за попытку угнать двенадцатиместный самолет АН-2 в аэропорту Приозерска и доставить его в Швецию по пути в Израиль.


В задней части зала суда, вмещавшего 200 человек, Павлов с презрением выслушивал подробности провальной схемы. Когда он услышал показания одного из обвиняемых, Менделя Бодни, отвращение вспыхнуло в нем, как кислота.


Бодня заявил суду, что поддался враждебному влиянию, и глубоко сожалеет о своей ошибке. Он поблагодарил власти за открытие глаз: он хотел поехать в Израиль только к своей матери.


Бодня получил самый легкий приговор: четыре года лагерей усиленного режима с конфискацией имущества.


Презрение Павлова к остальным любителям смягчалось восхищением их храбрым, безнадежным идеализмом.


Женщина Сильва Залмансон в своем заключительном слове: «Даже сейчас я ни на минуту не сомневаюсь, что когда-то я все-таки уйду, и я буду жить в Израиле ... Эта мечта, освещенная двумя тысячами лет надежды, никогда не покинет меня ».


Анатолий Альтман: «Сегодня, в день, когда решается моя судьба, я чувствую себя прекрасно и очень грустно: я надеюсь, что в Израиле наступит мир. Шлю сегодня привет, моя земля. Шалом-Алейхем! Мир тебе, Земля Израиля ».


Когда были оглашены приговоры, Павлов присоединился к дисциплинированным аплодисментам, потому что он создал лучшее прикрытие - антисемитизм. На него набросилась родственница одного из подсудимых: «Зачем аплодировать смерти?» Он проигнорировал ее, сдерживая свои эмоции, как он так часто контролировал их раньше. Он был профессионалом.


Он безлично наблюдал, как родственники, плача и крича, забирались на скамейки. «Дети, мы будем ждать вас в Израиле. Все евреи с тобой. Мир с тобой. Вместе мы строим наш еврейский дом. Ам Исроэль Хай ».


Со слезами по щекам старик запел «Шма Исроэль». К ним присоединились другие родственники, затем некоторые из заключенных.


Виктор Павлов тоже спел ее, тихо, с дистиллированным чувством, продолжая аплодировать предложениям. Тогда местный секретарь партии, собравший послушных зрителей, понял, что хлопки в ладоши стали частью сионистских эмоций. Он виновато рявкнул: «Прекратите аплодисменты». «Еще один любитель», - подумал Павлов, перестав хлопать: у каждой стороны была своя доля: знания обнадеживали.


В 11 часов утра 30 декабря в Верховном суде Москвы после продолжительной кампании протеста по всему миру два смертных приговора были заменены длительными сроками заключения в лагерях строгого режима, а еще трем обвиняемым были смягчены приговоры.


Пока Коллегия Верховного Суда рассматривала апелляции, Павлов ждал снаружи, отмечая личность пары демонстрантов. С их разрешения он позже опознал их в КГБ в их штабе на Лубянке напротив магазина игрушек. Их посадят на пару недель за хулиганство, и его прикрытие будет усилено.


Еврейский поэт Иосиф Керлер давал интервью иностранным корреспондентам. Он сказал им, что Ленинградский приговор - это приговор каждому еврею, пытающемуся получить выездную визу в Израиль. Но Павлов знал, что нет смысла давать информацию против Керлера: у полиции есть досье на него, и в нем нет ничего поэтического. Также не было смысла сообщать о еврейке из Киева, которая рассказывала корреспондентам о гибели своего сына в Иерусалиме: у КГБ тоже был ее номер.


Нет, информация должна была быть новой и сравнительно безвредной. У Павлова была договоренность с еврейским школьным учителем, который не возражал против двухнедельного перерыва во время школьных каникул. На лацкане его лацкана был прикреплен кусок белой ткани с надписью на иврите «НЕТ СМЕРТИ» с желтой шестиконечной звездой Давида под ним. Он имел в виду хорошие намерения, но переусердствовал; это было все равно что раскрыть информацию против человека, идущего по Красной площади с дымящейся бомбой в руке. Симпатичная еврейка также согласилась отбыть двухнедельный срок, установленный законом. Павлов сообщал, что она выкрикивала провокационные сионистские лозунги; хотя она ничего подобного не делала, потому что, как и Павлов, у нее было мало времени на мольбы и протесты; Израиль был силой, и вы не искали входа, скуля. Павлов уставился на нее через толпу; она смотрела назад, не узнавая; она тоже была профессионалом.


Среди корреспондентов Павлов заметил американец Гарри Бриджес. Высокий, томный, внимательный. У него был вид человека, у которого была зашита история. Он не стал брать интервью у демонстрантов и успел опекать других журналистов. Павлов за это восхищался им; в то же время он надеялся, что сгниет в аду.


Когда было объявлено об успехе апелляций, демонстранты пели и выкрикивали свое облегчение. Виктор Павлов не почувствовал облегчения; теперь любители даже лишились мученичества. Они сделали аборт: он зачать ребенка.


* * *


Виктор Павлов принадлежал к той самой злобной группе революционеров: к тем, кто не полностью принадлежит к тому делу, за которое они борются. Он боролся за советское еврейство и был евреем лишь частично.


Иногда его мотивы пугали его. Почему, когда так много чистокровных евреев советовали «осторожно, осторожно», он, дворняга, призывал «действовать, действовать»? Больше всего его беспокоила искренность его убеждений. Были ли интриги и неизбежная жестокость просто наследием? - генеалогическое древо, посаженное в насилии? И право евреев эмигрировать в Израиль: было ли это всего лишь легкой причиной?


Виктор Павлов страстно искал оправдания. Он нашел это в основном в богатстве своей еврейской крови. Он так глубоко чувствовал это, что иногда ему казалось, что это было иначе, чем его родовая кровь.


Его прапрадедушка и прадедушка были евреями, рожденными в огромной черте оседлости в европейской части России, где цари держали евреев в плену. После убийства Александра II евреи стали козлами отпущения, а предки Павлова были сосланы в Сибирь на одну из шахт, где ежегодно для Александра III добывалось 3600 фунтов золота.


Преследование евреев продолжалось, и Виктор Павлов нашел в его истории глубокое горькое удовлетворение. Козлы отпущения; они всегда были козлами отпущения. В 1905 году банды, подобные черносотенным, устроили сотни погромов, чтобы отвлечь внимание от поражения России - ее разгрома - от рук японцев. Затем в 1911 году последовало дело Бейлиса, когда еврей в Киеве был обвинен и впоследствии оправдан в ритуальном убийстве ребенка.


К этому времени еврейская кровь, которая должна была течь в жилах Виктора Павлова, была поредена. Его бабушка Катя вышла замуж за нееврея, бывшего каторжника, который помогал строить Великую Сибирскую железную дорогу и стал золотым бароном в Иркутске, на диком востоке.


Здесь подстерегли самоанализ Павлова. Его прадед жил во дворце, дрался, развлекался, играл в азартные игры и использовал золотые самородки для пепельниц. Он был миллионером, капиталистом, а значит, врагом революционеров - белым русским. Большинство евреев были красными.


Павлов позволил своему прадеду уйти от своих размышлений; по всей Восточной Сибири во время Гражданской войны, где он был наконец расстрелян американскими интервентами, которые не всегда были уверены, каких русских они поддерживают - красных или белых.


Павлов снова сосредоточился на козлах отпущения Первой мировой войны. Царское правительство, пытаясь объяснить свои сокрушительные поражения немцами, обвиняло в них предателей. Евреи, естественно.


Затем, после революции, евреи вступили в свои права. Восходящая звезда Давида; но слишком блестяще, слишком надеюсь, падающая звезда обречена на смерть. Евреи были среди лидеров Октябрьской революции и с оптимизмом, не имевшим исторической основы - подкрепленным Декларацией Бальфура в ноябре 1917 года, - они ожидали окончания преследований. Они были русскими, они были большевиками, они были евреями.


Даже В. И. Ленин поддержал его в своей речи в марте 1919 г .:


«Позор проклятому царизму, который истязал и преследовал евреев. Позор тем, кто разжигает ненависть к евреям, кто разжигает ненависть к другим народам.


«Да здравствует братское доверие и боевой союз рабочих всех стран в борьбе за свержение капитала».


Сегодня, подумал Виктор Павлов, он борется с ленинизмом.


Во время гражданской войны его дед, наполовину еврей, ярый большевик, влюбился в дикого москвича-еврея, который носил красный шарф и золотые серьги. Незаконно они родили отца Павлова.


По словам отца Павлова, Леонида, они всегда собирались пожениться. Но когда падающая звезда угасла и Сталин, напуганный еврейской властью вокруг него, снова начал нападать на евреев со свирепостью, не равной его аристократическим врагам, в дверь постучали в час ночи. Дед Павлова, немного похожий на Троцкого, был в гостях, выступая на собрании железнодорожников; но его жена была дома, и они увезли ее в один из лагерей, которые история всегда предоставляла евреям, и она умерла, родив Леонида Павлова.


«Вот мой мотив, - подумал Виктор Павлов. Истоки моей ненависти. Чаще всего он верил в это.


* * *


Он родился в условиях насилия во время блокады Ленинграда во время Второй мировой войны, сын подростка Леонида Павлова и крестьянки, возможно, полностью еврейской, а может и нет, которая нашла время между уклонением от снарядов и поеданием тушеного мяса из картофеля. чистки и собачье мясо, чтобы заняться любовью и выйти замуж. Она была убита немецким снарядом вскоре после рождения Виктора.


Во время блокады было уничтожено столько документов, что Виктора было легко зарегистрировать как русского. Это низменное лицемерие разозлило его в подростковом возрасте, но позже оно стало его силой.


Когда ему было десять лет, Виктор Павлов остановил хулиганов, избивающих маленького мальчика с упругими черными волосами, в очках без оправы и смуглой кожей на школьной площадке в Москве.


«Почему, - потребовал он, хватая за руку самого большого хулигана, - ты придираешься к нему?»


Хулиган по имени Иванов был поражен. "Почему? Потому что он, конечно, жид ».


"И что?" Павлов был спортивным мальчиком с кремнем в кулаках, что вызывало уважение.


"И что? Где ты был? Все знают о евреях - это в газетах. Они только что закрыли синагогу по дороге. Это был центр черного рынка золотых рублей и израильских шпионов ».


«Я не знал, что вы читаете газеты», - заметил Павлов. «Я не знал, что ты умеешь читать».


На залитой солнцем асфальтовой площадке вокруг двух главных героев собралась толпа. Первоначальная жертва исчезла.


Иванов, у которого было пудинговое лицо и светлые волосы, остриженные челкой, проигнорировал вопрос. «Мой отец рассказывал мне о жидах. Он был на войне ... »


«Так было и со мной».


«Он сказал, что евреи не будут воевать. Он говорит, что мы должны закончить работу, начатую Гитлером ».


«Тогда твой отец идиот. Я родился в Ленинграде. Евреи хорошо воевали. А как насчет еврейских генералов? »


Уклоняясь от логики, Иванов искал отвлекающий маневр. Он внимательно вглядывался в суровое темное лицо Павлова, его чепец черных волос, его ястребиный нос; он видел ум и красоту, и это его бесило. «Вы жид?» он спросил. «Вы Абрашка?»


Толпа мальчиков молчала. Вопрос был провокацией, оскорблением; хотя они не были уверены, почему. Почему еврей так отличался от казаха, киргиза, узбека?


Иванов усмехнулся. "Докажите это."


Внутри Павлова застыла холодная, темная злость, не похожая на гнев, который он испытывал раньше. Он хотел сделать Иванова бесчувственным; чтобы убить его. «Я докажу это», - он сжал кулаки, - «этими».


Иванов все еще пытался усмехнуться. «Это не доказательство».


«Какие доказательства вам нужны?»


«Покажи нам свой член».


Недавно в Подмосковье разгорелся скандал по поводу Левина-обрезателя. Он сделал небольшую операцию на половом члене ребенка, а затем на пару дней уехал в Ленинград. Но был сепсис, поэтому родители ребенка отвезли ребенка в клинику, где еврейский врач перевязал порез и сказал родителям, что им не о чем беспокоиться. Но носильщик сообщил о случившемся в полицию.


Спустя три недели, после интенсивных допросов, Левин выступил с публичным заявлением об отказе от профессии. Это был варварский ритуал, - объявил он битым голосом. Он призвал евреев всего Советского Союза отказаться от этого.


Павлов двинулся на Иванова. Иванов попятился, апеллируя к остальным: «Держу пари, что его вырезали». Некоторые хихикали, остальные молчали, потому что здесь было уродство, которого они не могли понять.


Павлов ударил его сначала левой, затем правой, выбив зуб. Иванов упорно сопротивлялся, но он не мог сравниться с неумолимой решимостью своего противника, его контролируемой жестокостью. Он получил домашние удары по лицу и животу, но они не подействовали на Павлова, который продолжал нападать на него. Павлов окровавил нос Иванова, закрыл один глаз, ударил его кулаком в солнечное сплетение. Иванов спустился и продолжал хныкать.


Павлов стоял над ним. «Так ты хочешь увидеть мой член? Тогда ты увидишь это и ляжешь, пока я буду на тебя мочиться ».


Павлов расстегнул ширинку и вынул пенис с неповрежденной крайней плотью. Но от унижения его спасло появление учителя. Он застегнулся и демонстративно встал рядом со своим упавшим противником.


Они оба были наказаны за драку, но причины драки не упоминались. Учитель, казалось, понимал отношение Иванова; также он понялРеакция Павлова на предположение, что он может быть евреем.


Это был личный позор Павлова: он воспринял это предложение как оскорбление. Он решил узнать больше о своем беспородном происхождении и спросил отца: «Я русский или еврей?»


Они сидели в маленьком деревянном домике на восточной окраине Москвы и пили борщ , розовато-лиловый и простоквашенный с ложками сливок, и черный хлеб, который Виктор раскатал в лепешки. Его отец, хотя все еще был молодым человеком, был почти отшельником, скрывал свое еврейство, зарабатывал скудно на жизнь случайными заработками и держал нос в чистоте. Хотя в предсмертной агонии Сталин все еще держался за таран.


Его отец перестал пить суп. "Почему вы спрашиваете?"


Виктор рассказал ему, что произошло на детской площадке.


Его отец выглядел обеспокоенным. «Зачем ссориться из-за таких вещей?»


"Я не знаю. Почему я должен так злиться из-за того, что он предположил, что я еврей? »


Его отец перегнулся через стол, ткнув ложкой в воздухе. «Слушай, мальчик, ты советский гражданин. Вы зарегистрированы как один. Я тоже советский гражданин. Забудьте все, что вы знаете о своих предках ». Он сделал паузу. «Даже о твоей матери. Это великая страна, пожалуй, самая могущественная страна в мире. Гордитесь тем, что принадлежите к нему. Не жертвуйте своей жизнью ради мучеников ».


Глядя на изможденное лицо своего отца, Виктор знал, что, хотя он говорил правду, он лгал. Впоследствии он задумался, было ли тогда принято решение бороться за сионизм. Из-за извращенности, из-за презрения - не полностью осознанного в то время - из-за отцовской слабости; из-за собственного стыда.


От мальчика, которого он защищал на детской площадке, он узнал об Израиле. Когда-то его называли Палестиной, и его населяли тысячи людей, приехавших из Египта.лет назад. Они читали Библию, поклонялись своему собственному Богу, их земля была разрушена римлянами, и они распространились по всему миру. С собой они унесли свои традиции, свою Библию, свои обычаи, свою диету, свои страдания. Мальчик рассказал своему спасителю, что на протяжении всей истории евреи подвергались гонениям, а во время холокоста нацисты убивали их миллионами.


Виктор завидовал мальчику его первородству; но он не мог понять, как он принял свое положение.


Еврейство Павлова продолжало беспокоить его в раннем подростковом возрасте; но это была всего лишь игла, а не нож, которым он должен был стать. Были летние лагеря, спортивные состязания и девушки, чтобы отвлечь его; он начинал как ученый с острым математическим мозгом, и школа возлагала на него большие надежды в университете.


Только когда он достиг возраста, когда молодые люди ищут причину, то есть когда он стал студентом, Виктор Павлов сделал первые шаги, которые должны были привести его на путь государственной измены в 1973 году.


* * *


Ему было девятнадцать, и он спал со страстной еврейской девушкой, немного старше его, на черноморском курорте Сочи. Он был в комсомольском лагере, она жила в одном из 650 санаториев города. Ее страсть и опыт доставили ему большое удовольствие; но ее пыл имел долгосрочный характер, и он ожидал неприятностей, если он разорвет роман, от ее брата, жилистого молодого человека с большими мускулами, прилипшими к его выступающим костям, с лицом фанатика и преждевременно облысевшим. нашивка в виде тюбетейки.


В один сонный день, когда солнце бросало косяки света на синее море, Виктор и девушка Ольга Солиман пошли по горной дороге в Дагомыс, столицу русского чая, в 20 км от Сочи. Пили чай на крыльце бревенчатой хижины, ели кубанские пироги, потом направились влеса. Их занятия любовью вызывали у них повышенное вожделение на ложе из сосновых иголок, а солнце бросало на их тела леопардовые пятна тепла. Открытый воздух, солнце, сосновые леса были такими афродизиаками, что Виктор был быстрее обычного. Но, ожидая его, Ольга тоже.


Она указала на его половую клетку, уменьшающуюся в своем маленьком мясистом капюшоне. «Я не должна позволять тебе трогать меня этим», - сказала она. «Почему ты его не отрезал?»


Это была шутка, и Виктор засмеялся. Но это также была правда, и часть его ненавидела шутку.


«Слишком поздно», - сказал он. «Возможно, мне стоит все это отрезать».


Она уткнулась в него носом, кусая его за ухо. Юбка обвивала талию, а большие груди с коричневыми сосками оставались свободными. Она сказала: «Никогда не делай этого. Мне это очень пригодится ». Она подразумевала, что в долгие годы вперед. И все же, подумал Павлов, с солнечными пятнами на его коже и ее запахом в ноздрях, я люблю ее. Зная в то же время, что он этого не сделал, не в абсолютном, постоянном смысле. Любовь была эмоцией, которую он мог контролировать. Он не был так уверен в ненависти.


Взявшись за руки, они пошли по горной дороге в Сочи, где, как утверждается, минеральные воды Мацесты могут помочь пациентам, страдающим сердечными заболеваниями, неврозами, гипертонией, кожными и гинекологическими заболеваниями. В Сочи было не так уж много проблем, и в брошюрах утверждалось, что 95 процентов всех тех, кто обратился за лечением, покинули курорт значительно выздоровевшим или излеченным. Но Виктора Павлова среди них не было. Его болезнь уходит в прошлое, и никто никогда не придумал лекарства.


Когда они приехали в санаторий «Кавказская Ривьера», который принимал гостей Интуриста и поэтому был престижным, их ждал брат Ольги Лев.


Он посмотрел на Виктора с братской угрозой. "Хорошо провел время?" В санатории останавливались и родители Ольги.и считалось, что Виктор Павлов уже был членом семьи и должен был сделать это законным.


«Приятно», - сказала Ольга. «Но утомительно». Позволив подтексту тонуть, прежде чем добавить: «Это была долгая прогулка». Она удовлетворенно улыбнулась - собственнически, подумал Виктор Павлов.


Они стояли в холле санатория, дышали прохладным лечебным воздухом.


Лев сказал: «У меня для тебя плохие новости». Он держал длинный конверт мантильи с надписью «Московский университет».


Ольга взяла конверт. "Почему плохие новости?"


Лев Солиман поморщился. "Есть ли еще что-нибудь?"


Все трое учились в университете и изучали разные предметы.


«Ты пессимист», - сказала Ольга брату.


«Я реалист».


«К черту твой реализм».


Но ее пальцы дрожали, когда она разорвала конверт одним декадентским ногтем, покрытым розовым лаком.


Она медленно прочитала письмо. Потом она начала дрожать.


"Что это?" - спросил Виктор.


"Какие хорошие новости?" - спросил ее брат.


Она снова сложила письмо, положив его обратно в конверт. «Меня исключили из университета», - сказала она.


Некоторое время они молчали. Тогда Виктор спросил: «Почему?» Он сделал паузу, потому что знал ответ. «Вы хорошо справлялись… ваши экзамены были хорошими».


Лев Солиман повернулся к нему. «Не делай вид, что не знаешь. Не будь слишком лицемером, полукровкой. Ее исключили, потому что она еврейка ».


* * *


Когда они вернулись в Москву, Виктор Павлов сказал Льву Солиману, что, по его мнению, ему следует бросить университет.


Шли по парку Горького, наполнили это поздний летний день, с юношей, играющей на гитаре, собирающимися семьями, любовниками, солдатами профсоюзов и моряками. Играли оркестры, гребные лодки патрулировали мшистые воды озера, колесо обозрения уносило кричащих девушек в небо и обратно.


"Почему?" - спросил Лев. «Опять твоя вина?»


"Возможно." Они остановились в ларьке возле небольшого театра и купили бокалы шипучего вишневого ликера. Теперь они были близки, эти двое, достаточно близко, чтобы без злобы обмениваться оскорблениями. «Я чувствую себя предателем».


«Не надо», - сказал Лев Солиман. «Почувствуй себя героем».


"О чем ты, черт возьми, говоришь?"


"Я вам скажу." Лев указал на колесо обозрения. «Давай прокатимся. Там нас никто не может подслушать. Даже КГБ »


Колесо остановилось, когда они были в зените, и они посмотрели вниз на залитую жаром Москву; золотые купола отброшенных религий, сонная река, пальцы новых многоквартирных домов. Лев Солиман указал на пигмеев в парке. «Хорошие люди», - сказал он. «Великая страна. Не сомневайтесь в этом ».


«Я не знаю», - сказал ему Виктор. «Я родился в Ленинграде. Любая страна, которая может вернуться после потери двадцати миллионов, - великая страна. Но не так ли хорошо, если ты еврей, а?


«Но это не так».


Ветерок вздохнул в стойках колеса; машина приземлилась в пространстве, слегка покачнулась.


Павлов сказал: «Я есмь еврей.»


«Это не то, что написано в ваших бумагах».


«Вы не можете винить меня в этом. Тысячи евреев зарегистрированы как советские граждане через смешанные браки ».


Лев пожал плечами. "Может быть. Но ты более убедительный случай. Все ваши семейные записи уничтожены в Ленинграде. Возможно, твоя мать была чисто русской.


«Она была еврейкой».


«Это не то, что ваш отец сказал властям. А такжеон тоже прописан как гражданин СССР. Итак, вы видите, ваше дело довольно однозначно ".


Виктор сердито повернулся, заставив машину покачнуться. "Что вы получаете в?"


«Просто это». Инстинктивно Лев огляделся в поисках подслушивающих; но были только птицы. «Вы можете быть гораздо полезнее для движения, чем любой, у кого в паспорте стоит еврей». Он схватил Виктора за руку. «Внутри движения есть движение. Вот где ты принадлежишь.


* * *


Через месяц Льва Солимана исключили из университета. В его однокомнатной квартире был произведен обыск по статье 64 - «предательство Родины». Его доставили в Большой дом и допросили. Через две недели его перевели в психиатрическую лечебницу. Виктор увидел его еще раз два года спустя; к тому времени он был сумасшедшим.


* * *


Лев Солиман оставил Виктора Павлова зародышем подпольного движения, зародившегося в апреле 1942 года, когда был основан Еврейский антифашистский комитет Советского Союза (ЕАК). В те дни русские нуждались в евреях, чтобы помогать бороться с нацистами и распространять пропаганду во всех четырех концах мира, куда их привела диаспора.


Впервые с тех пор, как в 1930 году еврейская секция Коммунистической партии Евсекция была распущена, советские евреи имели в ЕАК официально санкционированную организацию. Его журнал назывался «Единство», и среди его авторов были родители Льва Солимана.


JAC был, конечно, еще одной падающей звездой, трепещущей во тьме предрассудков. Евреи думали, чтосотрудничая с Советским Союзом в разгроме Гитлера, они также строили мирное будущее в России. В 1943 году, когда эмиссары ЕАК Михоэлс и Феффер совершили поездку по еврейским общинам США, Великобритании, Канады и Мексики, Иосиф Сталин лично пожелал им всего наилучшего.


Была такая надежда на новое понимание между русскими и евреями, что сионистские лидеры даже предложили встречу между Хаимом Вейцманом и Сталиным. Черчилля попросили собрать их в Ялте в 1945 году; но Черчилль отверг эту идею: Черчилль знал лучше.


Все это время солиманы радостно трудились за дело и будущее своего сына Льва.


Союзники наконец победили нацистов, и советское отношение к JAC начало охлаждаться: начинались черные годы сталинских еврейских чисток. 13 января 1948 года в Минске был убит Соломон Михоэлс, директор Московского государственного театра идиш и один из двух эмиссаров, распространивших эту информацию по миру в 1943 году. Он был личностью, и он становился лидером русского еврейства.


За убийством последовала ликвидация комитета. Родители Льва Солимана были обвинены по статье 58/10, часть 2, к десяти годам лагерей строгого режима по обвинению в «принадлежности к еврейской националистической организации и распространении националистической пропаганды». За Львом ухаживало государство.


Когда Хрущев пришел к власти, Солиманов помиловали, и семья воссоединилась в Москве. Лев продолжил образование, заняв место в Московском университете.


Но JAC оставил на нем свои шрамы. Он презирал наивность, никому не доверял. Организованный протест выполнял определенную функцию, но для Льва это было поводом для нытья, признания советского превосходства. Осторожно, осторожно. Лев Солиман на осторожность плюнул.


Он собрал вокруг себя полдюжины молодых фанатиков, которые считали насилие единственным благородным делом. решение. Как и другие экстремисты во всем мире, они не обязательно выражали убеждения тех, за кого боролись. Но это их не беспокоило; они считали терпеливую решимость советских сионистов слабостью и действовали тайно, обращаясь как с ортодоксальными сионистами, так и с русскими как с врагами.


Это было ядро подрывной деятельности, с которым Лев Солиман познакомил Виктора Павлова. Ядро, лидером которого вскоре должен был стать Павлов.


* * *


Осенью 1962 года Павлов приступил к конструированию своей обложки. Он уже имел советское гражданство, но ему нужно было установить безупречные рекомендации. Тайная полиция знала о его отце; поэтому они знали, что в нем было хотя бы немного еврейской крови. Итак, с одобрения КГБ, он работал с еврейским подпольным движением, издающим самиздатские газеты, вывозящим из страны подрывную литературу и доносившим информацию о своих коллегах.


Через год он стал признанным провокатором студенческого движения. Он получил блестящую степень по математике и отправился в Ленинград изучать компьютеры, чтобы сделать себя бесценным для страны, отсталой в таких изысканиях.


Там он познакомился с девушкой, которую в восемнадцать лет сделали Героиней Советского Союза. Виктор Павлов приветствовал ее как средство сделать свое прикрытие неприступным.


Анна Петровна была духом России, розой Сибири. Ее храбрость вдохновила легион комсомольцев двинуться на восток, построить города на морозе, осваивать враждебные территории своего богатства.


Анна Петровна, студентка-геолог, улетела в Арктическую Сибирь на восьмиместном Ан-2 с двумя молодыми людьми. Ей заснеженная тайга севера, населеннаяолени и первобытные племена были кладезем драгоценных камней - изумрудов, аметистов, топазов, яшм, сапфиров, гранатов. Но ее очаровывали бриллианты.


С увеличительным стеклом в руке она ползла по замерзшей реке два месяца, в среднем проезжая милю в день, в поисках кимберлита, сине-серой земли, которая рекламирует присутствие алмазов.


После первого месяца она не могла стоять прямо. Ближе к концу второго, когда дикая местность на короткое время таяла, и она шлепала на ободранных коленях по слякоти, она была на грани того, чтобы сдаться. Однажды она достигла хребта холмов и увидела равнину, покрытую снегом под лиловой дымкой. Она лениво наклонилась и взяла горсть грязи, болезненно выпрямляясь. Грязь была серо-голубой.


В течение недели она и двое молодых людей копали. Однажды ясным утром они посмотрели вниз на шахту и увидели внизу сияющий синий свет. Это был первый алмазный дымоход в этом районе, и его назвали «Голубая вспышка».


Анна Петровна и Виктор Павлов встретились однажды вечером в клубе «Белые ночи» в Ленинграде и полюбили друг друга; она безоговорочно, он - глубоко и страстно, но с долей расчета в душе, кусочком льда, который никогда не тает.


Брак был популярен. Такой сплав талантов; Такой союз русской красоты - он с сильным смуглым лицом и чепцом блестящих черных волос, она сибирячка с ее крутой, блестящей внешностью - такое лицо манит из рекламных проспектов Аэрофлота. Свадьбу отметили фотографией в « Комсомольской правде» и рассказом о гениальных красавцах, которых эта пара произведет.


* * *


Медовый месяц они провели в Сибири на берегу Байкала - Святое море, Северное море, Богатое море. Такправо на их союз со всеми его причудливыми превосходными степенями. Здесь Чингисхан когда-то располагался лагерем в самом центре территории Марко Поло, Строгонова, Ермака, Годунова, Кучума. Самое глубокое озеро в мире, 400 миль в длину и 50 миль в ширину, заполнено 336 реками и изливается только одной, Ангарой. Населен пресноводными тюленями, омулем и ярко-зелеными губками, которыми крестьяне чистят свои горшки. Зимой покрытый льдом глубиной девять футов, который раскалывается с треском, как гром, измученный штормами и землетрясениями, которые когда-то давным-давно разрушили Цыганскую степь на восточном берегу, убив 1300 человек в трещинах, гейзерах и паводковых водах.


Но сегодня воды успокаивались плавучими островками цветов, похожими на отражения облаков, и единственным устрашающим зрелищем были белые горы вдалеке.


На все это смотрели с помятой кровати в гостевом доме на Листвянке. Он очень смуглый и волосатый возле ее белого тела.


«Виктор Павлов, - сказала она, - я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя.


«И я люблю тебя, Анна Петровна, Героиня Советского Союза».


"Это беспокоит тебя?" Она погладила его грудь, его плоский живот, его пол.


"Нет, а почему это должно быть?"


«Это беспокоит других мужчин…»


«К черту других мужчин».


«Их расстроило то, что меня сделали героиней. Что я ползала на четвереньках два месяца, как сумасшедшая уборщица.


«Меня это не беспокоит. Должно быть, они были очень слабыми людьми ».


"Они были. Глупые мужчины. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо знал. Я почувствовал твою силу, когда мы впервые встретились. Она поцеловала его. «Как какая-то внутренняя сила. Как секрет ».


«У всех нас есть секреты», - сказал он. «Вы - ваши любовники,ваши самые сокровенные мысли. Даже то, о чем ты думаешь, когда смотришь оттуда. Он указал на клумбу из розовых цветов, проплывающую мимо окна. «Мы даже храним секреты от самих себя».


Она покачала головой, и ее мягкие светлые волосы упали ей на лицо. «У меня нет секретов. Просто глупые амбиции любой девушки. Несколько бессмысленных мужчин перед правильным, единственным ». Она прижалась к нему. «В чем ваш секрет, Виктор Павлов?»


Он не ответил.


Она положила его руки на кровать, глядя на него своими голубыми глазами, в которых он мог видеть солнечный свет и снег. «Вы меня немного напугали».


«Я не могу представить, что ты кого-то боишься».


«Пообещай мне, что всегда будешь верен?» Она подумала об этом. «Даже когда ты пойдешь с другими женщинами - ты останешься верным?»


«Я всегда буду верен», - солгал он.


«А будут другие женщины?»


«Никаких других женщин», - сказал он ей, потому что это не было его изменой. «Я предам все, что ты дорожишь», - подумал он. Он прижался лицом к ее твердой белой груди.


«Я рада», - сказала она, поглаживая его по волосам. «Я пытался быть изощренным. Мужчины идут с женщинами и остаются верными своим женам. Мне бы этого не хотелось ».


«Только ты», - сказал он.


«Мы будем хорошо ладить вместе, ты и я. Мы любим одни и те же вещи».


«Ах да, - сказал он. "Те же вещи." Думал, что в каком-то смысле это правда.


«Виктор?»


"Да?"


"Я прав, не так ли?"


Он целовал ее, ласкал ее грудь, а когда снова стал жестким, с отчаянием занимался любовью.


Когда они закончили, он выглянул в окно и увидел проплывающую мимо рыбацкую лодку, ветер подхватил ее парус. В этом моменте была иллюзорная неизменность, и он всегда это помнил.


* * *


В 1962–67 Виктор Павлов укрепил свои позиции. Он много работал и стал ведущим специалистом в области компьютеров в России. Ему дали квартиру на Кутузовском проспекте в Москве, достойную героя и героини.


Перед отъездом из Ленинграда он нашел спрятанный в книжном магазине напротив Гостиного двора тонкий буклет, напечатанный старым идишским издательством «Дер Эмес», содержащий еврейский алфавит. Он держал его запертым в своем столе; позже он получил учебник иврита.


Но это был период разочарования. Теперь в его группе революционеров было двенадцать членов, называющих себя зелотами. Но, если не считать закладывания бомб и возрождения бешеного семитизма черных лет, они не нашли ничего положительного. Павлов внутренне злился. Осторожно, осторожно! Его брак пострадал, и Анна, не понимая, не зная, что он еврей, нашла утешение в своей работе, которая привела ее в драгоценные пустоши Сибири.


Только в 1967 году, когда за шесть дней израильтяне разгромили арабов и желание поселиться на Земле Обетованной вспыхнуло по всему Советскому Союзу, окончательный план начал формироваться в умах Виктора Павлова и зелотов. .


* * *


Евреи были в неистовстве, бомбардируя власть апелляциями. Президиум Верховного Совета СССР, Генеральный секретарь ООН, Международный Красный Крест, Кнессет, Комиссия по правам человека, ООН, премьеры, редакторы, враги, друзья.


Виктор Павлов, изучавший изменчивую историю сионизма в России, относился к их усилиям с добродушным цинизмом.


Движение предшествовало мировому сионизму. В 1884 году четырнадцать евреев из Харькова высадились в Яффо, и даже до Первой мировой войны большинство из сорока поселений в Палестине были основаны российскими евреями.


Когда в октябре 1917 года к власти пришли большевики, движение кипело от волнения. Но, как всегда, ажиотаж был недолгим. 1 сентября 1919 года ЧК оккупировала помещение ЦК сионистов в Ленинграде, конфисковала все документы и 120 000 рублей, арестовала членов комитета и запретила «Хронику еврейской жизни». На следующий день в Москве были арестованы сионистские лидеры.


Впоследствии преследование приняло зигзагообразный характер. Были освобождены заключенные евреи; другие были арестованы; Семьдесят пять делегатов съезда в Москве были обвинены в контрреволюционной деятельности - как утверждается, в помещениях ЦК сионистов были обнаружены плиты пероксилинового хлопка - и брошены в тюрьму в Бутирках.


В 1921 году давление ослабло. В 1922 году он снова застыл. 51 член популярного крыла сионистов был арестован и обвинен в обращении за помощью к реакционным элементам, от Ллойд-Джорджа до Папы Римского.


Продолжались массовые аресты. Русские хотели избавиться от нескольких одноразовых нарушителей спокойствия, и в обмен на заявления о том, что их деятельность была антисоветской, некоторым было разрешено отправиться в Палестину.


К 1928 году тысячи евреев находились в тюрьмах и лагерях. Их избивали, пытали, морили голодом, бросали в одиночные камеры. К 1929 году все колхозы Гехалуца, готовившие евреев к условиям жизни в Палестине, были ликвидированы. В период с 1925 по 26 год 21 157 евреев удалось выбраться из России: с 1931 по 1936 год всего 1848 евреев добрались до Палестины.


В 1934 году был разрушен последний форпост подпольного сионизма - Московский центральный исполнительный комитет Цейрей Цион и Союз сионистской молодежи. Его члены были заключены в тюрьму, а правительство сочло сионизм мертвым.


Он возродился в начале Второй мировой войны, когда Советский Союз аннексировал районы Восточной Европы, увеличив его население на два миллиона евреев, преимущественно сионистов. Сотни тысяч из них были немедленно отправлены в исправительно-трудовые лагеря.


В июне 1941 года немцы вторглись в Россию, вырезали всех встреченных евреев, а спустя годы русские построили игровую площадку на месте одного из своих убийств в Бабьем Яру.


Затем последовало формирование JAC. За надеждой неизбежно следовало разочарование.


После войны Сталин поддержал создание Государства Израиль, поскольку считал, что это знаменует распад британской власти на Ближнем Востоке; Россия была одной из первых держав, признавших новую страну в 1948 году. Но после смерти Сталина в 1953 году политика изменилась: американцы сохранили влияние в Израиле, а Советский Союз решил подорвать мощь Запада, поддержав арабов.


Внутри России Хрущев обрушился на мертвого диктатора Сталина, осудив его бойню. Виктор Павлов вспомнил, какое влияние произвела речь Хрущева в его классе. Он также вспомнил, что в нем не упоминалось о преследовании евреев Сталиным.


Во время правления Хрущева террор внутри Советского Союза ослаб. Когда он был свергнут и Леонид Брежнев и Алексей Косыгин наконец пришли к власти, премьер-министр Косыгин объявил в Париже 3 декабря 1966 года, что «что касается воссоединения семей, если некоторые семьи хотят встретиться или уехать. Советский Союз, им дорога открыта и нетПроблема в этом… »5 декабря его заявление было опубликовано в« Известиях » .


Он запустил поток заявок на выездные визы в ОВИР.


В период с 5 по 11 июня 1967 года Израиль разгромил вооруженные Россией армии Египта, Сирии и Иордании, а 10 июня Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Израилем; Советское отношение к еврейской эмиграции снова ожесточилось.


5 августа Виктор Павлов наткнулся на копию « Советской Латвии», в которой сионизм уподобляли мафии. Сравнение ему понравилось.


* * *


Сюжет собран в несколько этапов. В 1967 году это было просто связано с вывозом евреев из России. На вечеринке в 1969 году, за год до суда над ленинградским скайджеком, он принял более определенную форму.


Вечеринка проходила в московской квартире Павлова на Кутузовском в многоквартирном доме, где жили иностранные дипломаты и журналисты, охраняемые у ворот милиционерами и прослушиваемые КГБ. Многие жители посчитали скрытые микрофоны шуткой; около двух кончают жизнь самоубийством каждый год. Квартира у Павловых, потому что комплекс был одним из лучших в городе, и иностранцам было приятно видеть гордость советских мужчин и женщин, пересекающих обшарпанный двор.


Гостями Павловых в этот вечер были ученые, математики, геологи, поэт Евтушенко, балерина из Большого театра и некоторые сотрудники престижного журнала « Новый мир» .


Павлов беседовал с профессором Давидом Гопником, членом-корреспондентом Украинской академии наук, заведующим отделом Донецкого вычислительного центра. Они говорили символами и электрическими импульсами, утомляя других гостей, так что в конце концов они оказались изолированными в углу гостиной.


Гопник, худощавый мужчина в очках с низким лбом, что противоречит распространенным представлениям об интеллекте, небрежно сказал: «Сегодня я снова пытался выбраться».


Павлов с удивлением посмотрел на него. "Убирайся откуда?"


Гопник выглядел одинаково удивленным. «Из России, конечно. Мне снова отказали ».


«Я не знал, что ты еврей».


Гопник ухмыльнулся. «Верните меня через компьютер, и вы закончите с Моисеем». Он оглядел остальных гостей, болтавших с советским шампанским и водкой «Столичная», купленными в долларовом магазине на первом этаже дома. «И я здесь не единственный. Некоторые из ваших гостей - продукт смешанных браков. Один или двое изменили свои имена. Товарищ Гольдштейн в советском обществе далеко не уедет ».


«Вы все сделали правильно», - прокомментировал Павлов.


«Только потому, что им нужны мои мозги». Гопник взял с подноса наемной официантки Павлова кусок тоста, намазанный икрой, и бокал шампанского. «Мои мозги - моя беда. Без них я мог бы быть сегодня в Иерусалиме ». Он понимающе уставился на Павлова. «Есть ли в вас хоть немного еврейской крови, товарищ Павлов?»


Прямой вопрос Павлову не задавали еще со студенческих лет. Отрицать это было предательством, богохульством; как предать свою мать тайной полиции. Чтобы подтвердить, что он воткнул нож в крышку, которую он готовил семь лет. КГБ знал о разбавленном еврейском штамме через его отца, не более того. По их мнению, он показал себя образцовым советским гражданином, готовым дать отпор любому сионисту.


Павлов сказал: «Хотите посмотреть мой паспорт?»


Гопник сказал: «В этом нет необходимости». Он слизал с пальцев какую-то черную икру. «Было очень смело с вашей стороны пригласить еврея на такое выдающееся собрание». Он сделал знак официантке, чтобы она принесла ему еще шампанского. "Но,конечно, вы и ваша жена в некотором роде привилегированы. И, конечно, вы не знали, что я еврей ».


Его голос был громким от алкоголя; Павлов оглядел холл с его современной мебелью, стеклянной посудой из Чехословакии, новым телевизором, чтобы посмотреть, не слушает ли кто-нибудь. «Может, встретимся завтра?» он посоветовал.


"Почему? Чтобы ты мог сказать мне правду, не боясь, что тебя подслушают? »


Именно это имел в виду Павлов. «Просто поболтать», - сказал он, прислушиваясь к собственной двуличности.


«О чем тут говорить?»


«Возможно, я смогу тебе помочь».


«И, возможно, ты сможешь приставить ко мне КГБ».


Павлов говорил тихо и напряженно, желая схватить человека за лацканы. «КГБ уже все о вас знает. Они вас допросили, не так ли?


Гопник пожал плечами. «Возможно, вы захотите сказать им, что я распространяю крамольную пропаганду».


«Послушайте, - сказал Павлов. «Встретимся завтра. Обещаю, никому не скажу.


«Обещание, - спросил гопник, - русского или еврея?»


«Обещание», - сказал Павлов.


Гопник неуверенно посмотрел на него, слегка покачиваясь. "Где?"


Павлов наконец улыбнулся. «У могилы Ленина. Где еще?"


Анна подошла и взяла Виктора за руку. Она выглядела бледной и элегантной в черном коктейльном платье, купленном в Лондоне во время геологической конференции. «Приходи и присоединяйся к вечеринке», - сказала она. «Достаточно компьютеризированного разговора». Виктору она прошептала: «Ты очень грубо, милый». Она отвела его к группе ученых, и Павлов задумался, не были ли они замаскированными евреями.


* * *


Этот этап плана, бессознательно вдохновленный Давидом Гопником, блестяще развился в течение вечера, и Павлов так воодушевился, что почти не расслышал, что кто-то говорил. Гости списали это на водку, что, вероятно, способствовало этому.


«Разве ты не думаешь, что с тебя достаточно?» - прошептала его жена, когда он кинул обратно стакан с огненной водой. «Ты очень краснешь».


В ответ он взял с подноса еще один стакан. Анна сердито поспешила через комнату, чтобы присоединиться к аудитории Евтушенко.


Первой мыслью Павлова было: если мне удастся заставить лучшие еврейские умы эмигрировать, это сильно ударит по русским .


Он смазал эту мысль еще водкой.


Затем он подумал: зачем обобщать? Почему бы не лишить Советский Союз ядра одной отрасли науки?


Он разговаривал с помощником редактора « Нового мира», который, с коктейлем Молотова из шампанского и водки за плечами, высказывал свое личное мнение о литературных достоинствах Даниила и Синявского. «Только мое мнение», - сказал редактор, украдкой оглядываясь по сторонам. «Только между тобой и мной. Понимать?" Он ткнул Павлова под ребра.


«Конечно», - заговорщицки сказал Павлов. "Я понимаю."


Что если я смогу уговорить всех еврейских физиков-ядерщиков эмигрировать?


Адреналин и водка бурлили в его жилах.


«… И это мое мнение о Пастернаке». - с вызовом сказал редактор « Нового мира» .


Павлов сказал: «Согласен». С чем? «Я был на его могиле. Никто за ним не ухаживает. Вы знали об этом?


Редактор выглядел сбитым с толку. «Представьте себе это», - сказал он.


Что, если я уговорю команду еврейских физиков-ядерщиков, способных создать водородную бомбу, эмигрировать?


«Солженицын», - прошептал редактор. «Великий писатель».


Павлов возразил: «А Кузнецов?»


Но, конечно, Советы никогда не предоставили физикам-ядерщикам выездные визы . Идея была безумной . Если только ...


Редактор все еще размышлял над Кузнецовым. Его мозг напряженно работал, а язык во рту был толстым. «Ах, - выдавил он, - Кузнецов, писатель хороший, но ...»


Если только я не найду способ заставить их руку .


Его разум мчался с возможностями; но это ни к чему не привело, не в ту ночь.


Редактор « Нового мира» отказался от загадки Кузнецова. Покрасневшие гости начали уходить.


Завтра, подумал Павлов, автоматически пожимая им руки, я должен подтвердить свою веру Давиду Гопнику.


* * *


Его жена лежала в постели и ждала его. На ней была розовая хлопковая ночная рубашка. Она выглядела теплой, сонной и негероической.


«Виктор, - сказала она, когда он неуклюже разделся, - тебе было очень плохо сегодня вечером».


"Я знаю."


«Я никогда раньше не видел тебя пьяным».


Он возился со шнурками, сидя на краю кровати. «Это случается не часто».


«Почему сегодня вечером? Была ли причина? »


"Не особенно. Неважно. Все остальные были пьяны ».


Он был голый и искал свою пижаму. «Они под подушкой», - сказала она ему. Он забрался в кровать, у него отяжелели ноги, и уставился в крутящийся потолок.


«С кем вы разговаривали?»


"Какой мужчина?"


«Человек, с которым вы застряли в углу почти на час».


«Его зовут гопник. Он один из лучших мужчин накомпьютеры в Советском Союзе ». Он закрыл глаза, но даже тьма накренилась.


"Он еврей?"


Он открыл глаза. "Что, если он есть?"


Она выглядела удивленной. "Ничего такого. Я просто подумал, был ли он таким ».


Он знал, что напиток говорит, и знал, что должен прекратить это. «Вы сделали это так, как будто он был прокаженным».


Она была сбита с толку. «Я не хотел. Я ничего не имею против евреев. Я просто не понимаю, почему они хотят уехать из России ».


Ответы изо всех сил пытались ускользнуть, но он боролся с ними. Он сказал: «Потому что они верят, что у них есть своя земля».


«Но они больше русские, чем евреи».


Ему хотелось крикнуть «Я еврейка» и увидеть шок на ее лице. «Не сейчас», - выдавил он. "Я слишком устал. Слишком пьян ». Он потянулся к ней. «Повернись в другую сторону. Должно быть, запах водки отвратительный.


Она послушно повернулась, и он обнял ее. Она чувствовала себя теплой и мягкой, все еще слабо пахнущей духами. Он обхватил одну грудь ладонью. «Нам хорошо вместе», - подумал он. И все же я должен разрушить наше счастье.


«Виктор, - сказала она, - я напугана».


Но он спал.


* * *


В это октябрьское утро небо было бледно-голубым, солнечный свет отражался от золотых куполов Кремля и сапфиров на морозе на брусчатке Красной площади.


В гробницу, сложенную из плит полированного темно-красного порфира и черного гранита, тянулась вечная очередь, чтобы отдать дань уважения Владимиру Ильичу Ленину, человеку, который дал им то, что у них было.


Возле очереди ждали гопники в поношенном пальто и шерстяном шарфе. «Он выглядел очень уязвимым, - подумал Павлов.


Он почти робко поздоровался с Павловым. «Кажется, вчера вечером я был грубым. Простите - к алкоголю не привык. Как вы знаете, мы не пьем слишком много ".


Павлов похлопал его по плечу. "Все в порядке. Вы только что пережили разочарование ».


Они гуляли у стен Кремля, в которых столько красоты и столько интриги, пока не добрались до Могилы Неизвестного солдата в Александровском саду. Вечный огонь бледнел на холодном солнце.


Гопник указал на нее. «Я тоже дрался».


"За что?"


«Иногда я задаюсь вопросом», - сказал гопник.


Они поехали на черной Волге Павлова на ВДНХ. Огромный парк с 370 зданиями, макетами спутников и космических кораблей, промышленными экспонатами, магазинами и кафе. Несколько коричневых и желтых листьев все еще висели на ветвях деревьев.


Сначала они осмотрели здание радиоэлектроники, чтобы подтвердить свой визит. Затем они сели на скамейку, и у их ног шевелились мертвые листья.


Павлов сказал: «Знаешь, почему я хотел тебя видеть?»


«Чтобы сказать мне, что вы еврей. Тебе не нужно было этого делать ». Гопник остановился, чтобы закурить. «Не обращай внимания на то, что я сказал вчера вечером. У тебя больше разума, чем у меня ».


"Не обязательно. Но у меня есть причины. Но я не мог позволить тебе уехать из Москвы, считая меня лицемером ». Он слабо улыбнулся. «Иуда». Он засунул руки в карманы своего серого «Кромби». Он осознавал свою одежду, глубокий блеск своих черных туфель, элегантный покрой брюк. Он спросил: «Как давно вы пытаетесь уехать из России?»


Гопник открыл картонную коробку и проконсультировался с несколькими листы бумаги возглавляли Украинская Академия Наук. «Как и большинство людей», - сказал он. «С июня 1967 года».


«Сколько раз вы пробовали?»


"Двадцать." Гопник провел пальцем по списку. «Директор ДВД… Председатель Совета Министров СССР… Генеральный прокурор СССР… Председатель Комиссии по правовым нормам Совета Национальностей товарищ Нишанов… редактор« Литературной газеты » , Товарищ Чаковский.… »


Он сделал паузу, чтобы перевести дух. «Видите ли, я пробовал».


«Да, - сказал Павлов, - вы пробовали».


«Моя история такая же, как и у любого еврея с мозгами. Вы можете видеть точку зрения русских: «Зачем отдавать свои мозги врагу?» «


«Почему ты хочешь пойти?» - спросил Павлов.


"Почему? Вы спросите, почему? »


«Россия хорошая страна, если ты принимаешь их законы, если живешь как русский. В наши дни антисемитизма не так много, только антисионизм. Евреи получают место в университетах, если они, как и все, соблюдают правила ».


«Возможно, - задумчиво сказал Гопник, - ты вообще не еврей. Если бы вы были на месте, вы бы поняли. Преследования прошлого, отношение к настоящему - все это имеет значение. Но это еще не все. Я хочу поехать в Израиль, потому что это моя земля ». Он сделал паузу. «Потому что это написано».


Павлов встал. «Тогда ты пойдешь». Он пошел к машине, скребя листья яркими носками. Бессознательно он шел большими шагами, зарывшись руками в карманы пальто.


Гопник поспешил за ним, волоча за собой шарф. "Что ты имеешь в виду?" Его голос был взволнованным. «Я не хочу никаких неприятностей. Никто из нас не хочет неприятностей ».


Павлов пошел быстрее, словно специально пытаясь огорчить гопника. Он говорил сердито. «Вы не хотите неприятностей? Какиекакого черта вы рассчитываете достичь без проблем? Евреи не хотели неприятностей в Германии ... »


Гопник тяжело дышал рядом с ним. «Вы не понимаете. Если мы создадим проблемы, мы потеряемся. Погромы начнутся снова. Назад в черные годы. Мы выигрываем при таком раскладе. Все больше и больше евреев получают разрешение на выезд. Скоро, возможно, мы все уйдем ».


«Все три миллиона?»


«Они не все хотят идти. Но политика меняется. Мы побеждаем… »


- Пресмыкается, - отрезал Павлов. «Вынуждены искать ссылку на персонажа от вашего работодателя, разрешения ваших родителей - или даже вашей разведенной жены, которой внезапно дается четырнадцать дней на то, чтобы уехать, чего никогда не бывает достаточно; личный досмотр перед вашим отъездом, платя правительству шантаж в тысячи рублей. Деньги. Это победа? »


«Это страдание», - сказал гопник. «Это победа».


Прошли мальчики, играющие в футбол, пара влюбленных, взявшись за руки. Джет начертил белую линию на голубом небе над парящим Обелиском Космонавтов. В этот блестящий день не было особого угнетения.


Они подошли к машине. Рядом стоял милиционер в синем зимнем пальто. Он указал на кузов. «Один рубль, пожалуйста, - сказал он. «Очень грязная машина».


Павлов резко выпустил сцепление и направился обратно в Кремль. «Я вытащу тебя», - сказал он. «Не волнуйся, я отвезу тебя в Израиль».


Гопник сказал: «Пожалуйста, оставьте меня в покое. Позволь мне найти свою судьбу ».


"Ползанием?"


«Вам не кажется, что мы прошли достаточно без того, чтобы горячие головы не разрушили все, над чем мы работали?» Он опустил окно, чтобы впустить холодный воздух, глубоко дыша, как будто почувствовал слабость. «Кто ты вообще такой? Как вы думаете, что вы можете сделать? »


«Я человек, - сказал Павлов, - который думает, что нужно сделать больше, чем писать письма премьер-министру Англии, президенту Соединенных Штатов и г-же Голде Меир».


"Что ты можешь сделать?"


«Волга» резко свернула, чтобы не попасть в такси с пьяным водителем.


«Я могу показать миру, - сказал Павлов, - что у нас есть яйца».


* * *


В основном они встречались на открытом воздухе, на Ленинских горах или в березовых лесах к западу от города, где москвичи купались летом у речных пляжей и катались на беговых лыжах долгой зимой.


Иногда они встречались в маленькой квартирке на перекрестке Садовой Самотечной и Петровки. Рассказывая о футбольной команде московского «Динамо», любовницах и деньгах, они систематически обыскивали комнату в поисках микрофонов. Избавившись от этого, они назвали процесс. Пока багов не обнаружено.


Они встречались одновременно только с тремя, чтобы не вызывать подозрений. В этот вечер были Павлов, Юрий Митин, поэт, лауреат Государственной премии, и Иван Шиллер, журналист « Правды», специализирующийся на еврейских делах. Каждый культивировал антисионистский фронт; ни у кого не было еврея в паспорте.


Каждый был яростен в своей вере, и ни один из них не был сильнее Шиллера, гнев которого подогревался ежедневными предательствами, которые ему приходилось совершать в своей газете. Вчера он завершил облаву пятидесяти выдающихся евреев и приказал им подписать письмо, осуждающее агрессию Израиля на Ближнем Востоке.


В письме также говорилось об эмиграции. «Мы родились и выросли в Советском Союзе. Именно здесь жили и умирали наши многовековые предки. Нет причин, по которым мы должны ехать в Израиль. И вообще, как можно «вернуться» туда, где никогда не был? »


«А знаете ли вы, - сказал Шиллер с горьким презрением, - что некоторые из них были вполне счастливы подписать?»


Шиллер был заместителем командира зелотов, получивших свое имя от 960 еврейских мучеников, которые покончили с собой, вместо того, чтобы сдать цитадель Масада римлянам. Смерть, чем бесчестие. Комплекс Масада символизировал дух Израиля: он символизировал дух небольшой группы зелотов России.


Чтобы избежать обнаружения, они использовали кодовые имена, каждое из которых имеет сделку, начинающуюся с буквы P на английском языке. Павлов - Профессионал, Митин - Поэт, Шиллер - Пенман.


Шиллер был худым мужчиной с грязной кожей, впалыми щеками и плохими зубами. Его репрессии были даже сильнее, чем репрессии Павлова, потому что, в отличие от Павлова, он был практикующим евреем. Его величайшие искушения приходили в такие времена, как Новый год и Искупление, или в дни, когда совершалась Йизкор , молитва за умерших. Затем он захотел посетить синагогу; но если он это сделает, он предупредит полицию. Даже находиться возле синагоги на Архипова в субботу было опасно, потому что она находилась под наблюдением КГБ. Итак, Шиллер молился наедине, тайно ел мацу, читал пасхальную молитву «В следующем году в Иерусалиме» и ждал.


В одном отношении Шиллер был слабее Павлова: он был слишком религиозен, чтобы быть безжалостным убийцей: у Павлова не было таких запретов. Но если и возникнет раскол, какая-либо борьба за власть, то это произойдет между этими двумя людьми.


Квартира принадлежала поэту Митину. Он варил кофе, в то время как на шатком столе, покрытом линолеумом, под доброжелательным взглядом Ленина в рамке на стене двое других мужчин играли в шахматы. Встреча старых друзей, если будет слышен стук в дверь.


Шиллер с горечью сказал: «На прошлой неделе я помог организовать публикацию заявления наших религиозных лидеров . «Как и граждане других национальностей, евреи пользуются всеми правамигарантировано Конституцией, включая право исповедовать свою религию ».


Он отбил одну из пешек Павлова своим слоном. «Я получил подписи шести так называемых раввинов под этим заявлением».


«Посрать на раввина» , - сказал поэт. Это был худощавый молодой человек с бледным лицом, монашеской челкой и скверным ртом. В то время как Шиллер хотел бы ввозить Библии в Россию, Микин хотел бы контрабандой вывозить советскую литературу. Его разочарование нашло выход в ненормативной лексике, в словесной жестокости его любовного романа.


Павлов сказал: «Нельзя терять терпение. Мы все приносим жертвы. С каждым днем мы приближаемся к нашей цели ». Он передвинул одного из своих черных слонов и сказал: «Шах».


«Какая цель?» - спросил Шиллер. Он нахмурился, глядя на деревянную доску и детали, сделанные в трудовом лагере. «С каких это пор у нас есть цель?»


«Писать на тебя», - воскликнул поэт. «У нас был идеал годами, а цель - месяцами».


- Ах, - пробормотал Шиллер, - эта цель. Я приношу извинения. На мгновение я подумал, что Павлов имел в виду, что у нас есть способ добиться этого ».


Шиллер двинул своего коня, и Павлов сказал: «Вы под шахом. Возможно, вы тоже ослышались ».


Шиллер забрал рыцаря без извинений. «Как мы приближаемся к нашей цели?»


Павлов вынул из кармана лист бумаги. На нем было одиннадцать имен. Павлов зачитал имя, добавив данные по памяти.


«Скольский». Он задумался. Йосеф Сколски, сорок два года. Ведущий физик Научного института ядерной физики в Москве. Ученик академика Андрея Сахарова, отца советской атомной бомбы, нашего ведущего диссидента. Две заявки на выездную визу в Израиль. Отказался на том основании, что его родственники в Тель-Авиве находились слишком далеко ».


Он зачитал другое имя. «Кремер, Яков. Член-корреспондент АН СССР. В возрасте пятидесяти лет. Одно заявление было отклонено. Опять же - родственная удаленность ».


Предпоследнее имя было: «Зивз, Михаил. В двадцать восемь лет. Блестящий физик-ядерщик работает в Научно-исследовательском центре в Академгородке в пятнадцати милях от Новосибирска. В разрешении отказано один раз. Причина - все еще подлежит военной службе ».


Фамилия была гопник.


Шиллер спросил: «Кто он?»


Павлов прыгнул со своей королевой. «Мат, - сказал он.


«Кто такие гопники?»


«Моя совесть».


Митин подал кофе. «С каких это пор у тебя появилась совесть?» он спросил.


Павлов отпил сладкого черного кофе. «Это не имеет значения». Он провел рукой по волосам. «Важно следующее: десять из этих одиннадцати имен представляют собой человеческие компоненты одной водородной бомбы. Неплохой подарок Земле Обетованной, а?


* * *


Но как? Частично ответ пришел к Виктору Павлову на суде над ленинградским скайджеком. Этот скайджек с треском провалился, но даже если бы он и удался, это принесло бы пользу лишь горстке ничтожеств. И, в любом случае, скайджексы были старомодными, с отличительной чертой арабов, кубинцев и маньяков. Старомодное похищение было большим размахом.


И снова адреналин потек. Что, если они похитят кремлевского лидера и воспрепятствуют освобождению десяти физиков-ядерщиков? У этой идеи была прекрасная самоубийственная слава, комплекс Масада. За исключением того, что это было совершенно невыполнимо.


По крайней мере, так казалось, пока Виктор Павлов не услышал, что Василий Ермаков ехал по Транссибирской магистрали в октябре 1973 года, в год 25-летия образования Государства Израиль.


ГЛАВА 2


Первой остановкой был Ярословль. Транссибирская магистраль №2 резко подъехала к 14.02 мск. Но только после шариата, который они достигли вовремя в 20.22, первый сионистский агент сел в поезд.


Это был коренастый мужчина с белым лицом и шрамом у рта. На нем было черное пальто, меховые сапоги и шапка из тюленьей кожи.


Он стоял возле прилавка, где женщины с тупыми лицами в голубых шарфах вокруг волос продавали еду из обтянутой брезентом тележки. Мясная выпечка, жареный цыпленок и рыба, мороженое и пиво.


Когда поезд въехал на станцию, агент по имени Семенов хлопнул в ладоши в перчатках. Холод или нервы, или и то, и другое.


Транссибирская магистраль еще не дошла до снега. Но воздух был резким, на платформе блестел иней. Было почти темно.


В освещенном окне спецтренера он увидел лицо Ермакова. Стекло запотело, очертания стали размытыми; это напомнило Семенову лицо, замаскированное чулком.


В рамке вагона № 1251 Семенов увидел лицо Виктора Павлова. Он дрожал в теплом пальтои достал из кармана белый носовой платок. Лицо Павлова потускнело.


Прежде чем поезд остановился, сотрудники КГБ высадились, как пассажиры, опаздывая на работу. Они выстроили в очередь ожидающих пассажиров и начали проверять их документы. Местная милиция, которая уже выполнила свою работу, протестовала, но их оттеснили; Это напомнило Семенову сцену в аэропорту во время неудавшейся скайджек, когда московские и ленинградские силовики дрались друг с другом.


Семенов был четвертым в строю. Он передал свои документы грубому сотруднику КГБ. Офицер КГБ взглянул на них, слегка улыбнулся и мягко сказал: «Добро пожаловать на борт, товарищ».


Полицейский Семенов, сотрудник КГБ с лучшим прикрытием из всех фанатиков, кивнул и сел в карету. Укрытие также позволяло ему носить пистолет.


* * *


Рядом с Павловым в коридоре стоял Стэнли Вагстафф, следопыт из Манчестера. Его разум был шкафом железнодорожной статистики, а поезда заменяли ему голод, от которого страдали другие люди; если его жена когда-нибудь захочет развестись с ним, ей придется сослаться на локомотив.


Стэнли Вагстафф копил на эту поездку двадцать лет. Он знал историю Транссиба, каждую станцию, каждый класс локомотивов.


Он указал в сгущающуюся тьму и сказал Павлову: «Видите тех, там?»


Павлов смотрел, смутно видя силуэты старых черных паровозов с угольными вагонами; они были похожи на стадо слонов, стоящих рядом друг с другом.


«Их пятьдесят», - сообщил ему Стэнли Вагстафф. «Печально, не правда ли? Кладбище ».


«Очень», - сказал Павлов. Он увидел, как Семенов подал сигнал платком и прислонился к стене.


«Знаете ли вы, - спросил Стэнли, - что у России самая широкая колея в мире?»


Павлов покачал головой; Стэнли подумал, что он обнаружил человека, жаждущего исправить свое невежество.


«Да, - продолжил Стэнли, его голос приобрел авторитет и важность, - это пять футов, в отличие от стандартной ширины 4 фута 8½ дюймов, используемой в Европе и Америке. Уистлер - вы знаете, отец художника - рекомендовал это. Многие люди считали, что у них есть больший колпак, чтобы останавливать поезда, используемые вторгающимися армиями ». Он сделал паузу, ожидая реакции; но его не было. «На самом деле все получилось наоборот. Противнику гораздо легче перебросить одну линию на широкую колею, чем русским расширить колею врага. Они выяснили это, когда напали на поляков во время гражданской войны ».


Поезд тронулся со станции. Стэнли заметил стационарный двигатель, вытащил свой блокнот и записал его номер, JI 4526. «Старый грузовой локомотив L-класса, - сказал он. «Интересно, что он здесь делает».


Незнакомцу было все равно. Он смотрел в окно на проходящую мимо темную сельскую местность. Сильный, смуглый мужчина, наполненный некоторой внутренней интенсивностью. Но не для поездов. Стэнли Вагстафф еще немного упорствовал.


«Следующая остановка Свеча», - сообщил он незнакомцу. «Мы приходим в 22:14 и выезжаем в 22:30». Его серьезное лицо расплылось в ухмылке, и он сказал своим голосом из Северной страны: «И держу пари, что это будет вовремя, когда его перья будут там».


"Кто?"


«Его перья. Парень из Кремля.


«А, - сказал незнакомец. «Да, мы приедем вовремя». Он хорошо говорил по-английски с легким акцентом.


«Может быть, - предположил Стэнли Вагстафф, - ты не хочешь присоединиться ко мне в вагоне-ресторане? Я мог бы рассказать вам довольно много истории о Транссибирской магистрали ».


Незнакомец покачал головой. "Как-нибудь в другой раз." Он протиснулся мимо Стэнли. «Это могло быть довольно историческимпоездка, - сказал он, постучав по записной книжке Стэнли. «Держи это под рукой». Он открыл дверь своего купе и вошел.


Стэнли вздохнул. Альтернативой были американский журналист, который не выглядел подходящим кандидатом для обмена рассказами о железной дороге, англичанка - женщины обычно холодно относились к теме поездов, считая их почти соперниками, - и женщина-Интурист, с которой он уже скрестил шпаги. .


Стэнли рассказывал им троим, сколько Транссибирская магистраль должна американцам и британцам. Он начал с американского инженера-железнодорожника Уистлера, затем перешел к Перри МакДонау Коллинзу из Нью-Йорка, первому иностранцу, предложившему проложить паровую железную дорогу через Сибирь. «Он приехал с красным перцем в носках, чтобы не замерзнуть, и 210 раз менял лошадей, пересекая Сибирь. Он предложил собрать 20 миллионов долларов по подписке, но русские отказались ».


Девушка из Интуриста сказала: «Скоро погаснет свет. Мы должны приготовиться ко сну ».


Затем Стэнли вспомнил принца Хилкова, министра связи, во время строительства линии. «Вы знали, что его звали Американцем, потому что он изучил все свои дела в Филадельфии?»


Девушка-Интурист встала. «Возможно, американцам есть за что благодарить советский народ».


Гарри Бриджес сказал со своей верхней койки: «У них… они купили Аляску в России по одному центу за акр».


Девушка из «Интуриста» сказала: «Завтра мы добираемся до Свердловска, где советская ракета земля-воздух сбила американский самолет-разведчик U-2, пилотируемый Гэри Пауэрсом».


«Мы приходим в 14.00, - вмешался Стэнли Вагстафф. - Назван в честь Якова Свердлова, устроившего казнь Николая II и его семьи 17 июля 1918 года. В те дни город назывался Екатеринбург ...»


"Мистер. Вагстафф, - сказала девушка, - это моя работа - объяснять маршрут ...


«Тогда тебе повезло, что я в твоем купе», - сказал Стэнли. «Я могу вам немного помочь». Он сверился с брошюрой. «Мы выезжаем из Свердловска в 14.18. Это 1818 километров от Москвы », - добавил он.


«Пора раздеваться», - сказала девушка.


Это был момент, которого Либби Чендлер ожидала с некоторым трепетом. Несмотря на то, что она была освобождена, ей не нравилось раздеваться перед тремя незнакомцами; но, как ни странно, мысль о русской девушке волновала ее больше, чем мужчин.


Бриджес сказал: «Хорошо, мы со Стэнли подождем в коридоре, пока вы, девочки, переоденетесь».


Либби Чендлер достала пижаму. Русская девушка была уже разделена до лифчика и трусиков. Ее тело было толстым, но пышным. Либби подумала, что она могла бы надеть ночную рубашку и снять под ней нижнее белье. Она этого не сделала. Она расстегнула бюстгальтер, обнажив большую упругую грудь; затем оторвались трусики, обнажив прядь черных лобковых волос.


Она взглянула на Либби и улыбнулась. «Поторопись, - сказала она, - или мужчины вернутся, пока ты раздеваешься». Казалось, она совершенно не беспокоилась о своей наготе. Она постояла несколько мгновений, и Либби почувствовала запах ее одеколона - все русские одеколоны пахли одинаково.


«Возможно, - сказала Либби Чендлер, - там будет больше места, если ты ляжешь в кровать первой».


Девушка пожала плечами. "Как хочешь." Она надела розовую хлопковую ночную рубашку, забралась на свою койку и лежала, наблюдая, как Либби натягивает пижаму, чувствуя себя так, как будто она раздевается в монастыре, где она получила образование, где анатомия человека не должна была быть видна никому ... даже Бог.


* * *


Когда Виктор Павлов вошел в свое купе после встречи со Стэнли Вагстаффом в коридоре, он обнаружил, что его койку занял свежий незнакомец Иосиф Гавралин, который прибыл последним. Он поднял глаза, когда вошел Павлов, и сказал: «Надеюсь, вы не против. Подняться туда было сложно ». Он хлопнул бедром под одеялом. «Несчастный случай на охоте». Павлов, который знал, что он ничего не может сделать, сказал, что не возражает, но ночью ему приснилось, что нож прошел сквозь матрац, проскользнув между позвоночником и лопаткой.


* * *


К 22 часам первого дня два сотрудника КГБ обыскали следующие три вагона до специального вагона, прикрепленного к концу поезда. Они повторно проверили документы каждого пассажира и сопровождающего, сняли и заменили обшивку, проверили багаж и поместили двух россиян под стражу в купе, похожем на камеру, охраняемую вооруженной милицией. Русские не совершили настоящего преступления; но в их документах были небольшие нарушения, и полиция не могла позволить себе рискнуть; их бы сняли с поезда в Кирове.


Начали с четвертого тренера. Они не торопились, извиняясь за то, что вытаскивали пассажиров из кроватей, зная, что это лучшее время для допроса и обыска. Они были очень аккуратны и хоть и были в штатском, но выглядели так, как будто были в форме - угольно-серые костюмы с мускулистыми плечами, светло-серые почти прозрачные галстуки и широкие брюки, вошедшие в моду на Западе. У одного было школьное лицо, у другого - невысокого роста, с немного монгольскими чертами лица.


«Очень модно», - сказал молодой англичанин по пути в Гонконг, указывая на свои брюки.


«Ваши документы, пожалуйста», - сказал офицер со школьником. Особенности. Он уставился на фотографию паспорта молодого человека. "Это ты?"


"Конечно я. Как вы думаете, кто это? Марк Филлипс?


Другой полицейский изучил фотографию. «Это не похоже на тебя».


В голосе молодого человека заглушил страх. Все, что он когда-либо читал и высмеивал, сбывалось. «У меня есть водительские права, - сказал он. Он внезапно выглядел хилым в своей ночной рубашке на Кингс-роуд, его длинные волосы падали ему на глаза.


Первый офицер сказал: «Мы в поезде, а не в машине. Когда вы сделали эту фотографию? "


«Когда я бросил школу».


"Как давно это было?"


"Два года."


Тот, у кого было монгольское лицо, пристально смотрел на фотографию. В конце концов он сказал: «Вы не были так уж модны - это так? - в те дни." Он вернул паспорт молодому человеку.


В коридоре двое офицеров улыбнулись друг другу.


Перед тем, как они вошли в следующее купе, их догнал полковник Юрий Разин, отвечавший за всю охранную операцию. Он был крупным мужчиной, доброжелательным семьянином, профессиональным выжившим, который когда-то был близок к Берии и сохранил свое звание даже после того, как Сталин и его приспешники были дискредитированы; чтобы сохранить свой рекорд выживаемости, он не позволял своей отцовской доброжелательности влиять на его работу.


Двое младших офицеров перестали улыбаться и выпрямились. Один из них сделал небольшой салют.


Полковник держал в руках список имен, отмеченных красными крестами. "При удаче?"


«Двое сомневающихся», - сказал тот, кто короче. «Обычно мы бы с ними не возились. Незначительные неточности в их бумагах ».


Полковник Разин кивнул. У него были мягкие карие глаза, большая голова и синий подбородок, который он часто брил. В сталинскую эпоху он участвовал в сфабриковании обвинений против девяти врачей - печально известного «заговора врачей», разоблаченного в « Правде» 13 января 1953 года. Шесть обвиняемых были евреями, и им предъявлено обвинение в сговоре не только с американскими и британскими агентами. но с «сионистскими шпионами». Через месяц после смерти Сталина Московское радио заявило, что обвинения против врачей ложны. Полковник Разин, оставшийся в живых, который не считал себя антисемитом - просто послушным полицейским - помог предъявить обвинение тем, кто сфабриковал заговор.


Он потер расщелину на подбородке, которую было трудно сбрить, и ткнул пальцем в список. «Оставьте следующее купе мне».


Двое офицеров кивнули. Они не ожидали объяснения, но оно имело место.


Полковник сказал: «Этот человек Павлов. Я знаю его. Он давал информацию против еврейских агитаторов в прошлом. Блестящий математик. Женат на Анне Петровне, героине Советского Союза. Странно найти его сегодня в поезде?


Двое офицеров посмотрели друг на друга. Наконец один из них спросил: «Почему это так, сэр?»


Другой уважительно сказал: «Он получил разрешение сверху - от товарища Баранова - и письмо из Госкомитета по науке и технологиям».


Разин заставил их замолчать. «Я все это знаю. И он собирается встретиться с женой в Хабаровске ». Он закурил сигарету и глубоко затянулся. «Мы с ним старые друзья. Я поговорю с ним ». Он выпустил много дыма. «Но все равно это странно». Он их больше не просветил.


Он открыл дверь и включил свет.


Павлов не удивился, увидев его: он бы никого не удивился. Он прикрыл глаза и сказал: «Добрый вечер, товарищ Разин».


«Добрый вечер», - сказал Разин. "Приятный сюрприз."


«Приятно, - сказал Павлов. "Но, конечно, не удивительно?"


Татарский генерал посмотрел вниз с верхней койки. "Что теперь? Что, черт возьми, происходит? "


Разин сказал: «Вы меня извините, генерал. Я только выполняю свой долг. У нас на борту очень важный гость ».


Жена генерала высунулась из-под койки мужа. Ее волосы были сбиты в бигуди, а лицо было покрыто кремом. Ее грудь выглядела внушительной. Она сказала: «Вы, конечно же, не предлагаете…»


Полковник Разин поднял руку. «Я бы и не подумал что-либо предлагать. Вы и ваш муж нам хорошо знакомы. Но в купе есть и другие.


Генерал и его жена уставились на беззаботного незнакомца, и Павлов знал, что вот-вот будет разыграна небольшая шарада.


Полковник Разин сказал: «Могу я посмотреть ваши документы?»


Незнакомец вздохнул и потянулся за бумажником. До Павлова доносился запах ругательства: незнакомец работал над своим прикрытием, но забыл хромать, когда только приехал.


Полковник Разин листал бумаги, обращаясь к Павлову: «Я так понимаю, вы встречаетесь с женой в Хабаровске».


Павлов, закрыв голову рукой, кивнул. «Сначала у меня дела в Новосибирске и Иркутске».


"Ты не один."


«Я знаю, - сказал Павлов. «Я надеюсь услышать выступления».


«А вы, товарищ Павлов? Вы действительно? Он вернул ему бумаги незнакомца с небрежным «Спасибо». Павлову он сказал: «Надо встретиться и выпить, как старину. Может быть, завтра в одиннадцать утра в вагоне-ресторане?


«Это было бы хорошо, - сказал Павлов.


«Ты проделываешь весь путь?»


«Я схожу с поезда в Хабаровске. Я предполагал, что вы это знаете, полковник.


Разин выглядел раздосадованным: ему не нравилось слышать о своем звании. Особенно в присутствии генерала. Даже если его статус был выше, когда фишки упали.


Павлов спросил: «Разве вы не хотите видеть мои бумаги?»


«В этом нет необходимости. Муж героини Советского Союза не должен терпеть унижения ».


Он поклонился, как если бы он был в форме - прусский офицерский лук. "Доброй ночи дамы и господа. Приятных снов."


После того, как он закрыл дверь, жена генерала спросила: «Правда ли, что ваша жена героиня…?» Ее голос звучал так, как будто ее рот был полон еды.


Павлов сказал: «Я тебе утром расскажу».


Он лежал тихо, прислушиваясь к снотворному стуку колес по рельсам - 5 футов колеи! Могло ли что-нибудь пойти не так до того, как план был приведен в действие? С появлением полковника Разина было использовано еще одно невесомое. Он беспокоился об этом в течение часа, затем заснул. К тому времени было 1.13 по московскому времени, и они как раз выезжали из Кирова в начале второго дня пути.


* * *


Особый тренер представлял собой смешение стилей. Функциональный офис, два мягких спальных отсека для охраны и персонала, диспетчерская КГБ с радио и приемным оборудованием для микрофонов, установленных в поезде, камера, кладовая и два отсека, сбитые в просторное спальное место повышенной комфортности с обшивкой из красного дерева, толстые розовые шторы, стул из красного атласа на пуговицах, китайский ковер, умывальник и зеркало с матовым рисунком по краям, стол и стул из красного дерева, а также кровать с розовыми плюшевыми занавесками, контролируемыми золотым шнуром с кисточкой.


Несмотря на роскошь, кремлевский лидер не мог уснуть. Онлежал один, охраняемый в коридоре двумя вооруженными ополченцами. Всегда по ночам сила оставляла его, и его сменяли сомнения. Ему было шестьдесят шесть, он вступал в период самооценки, когда прошлое представляется для оценки. Он видел лица тех, кого казнил; он вспомнил, как проложил себе путь к абсолютной власти. И он пытался приравнять все это к достижениям: престиж Советского Союза, страх, который он вселял в недра других держав; уровень жизни людей. Когда он концентрировался - когда он вспомнил тиранию царских времен, двадцать миллионов потерянных во Второй мировой войне, массовую несправедливость сталинской эпохи - уравнение иногда работало.


Именно по этим поисковым причинам - а также из-за того, что в кремлевской иерархии ему по пятам наступал молодой человек, - он решил отправиться в путешествие через Сибирь. Увидеть своими глазами «героические достижения», которые его писатели монотонно вставляли в речи, пока они не оказали никакого влияния, и вновь подтвердить его популярность. Но сегодня он не был так уверен, что это была хорошая идея. Ему казалось, что поезд ввергает его в кровопролитие и угнетение. Он думал о лагерях в степях, где еще томились враги государства; он чувствовал, что, когда он смотрел из окна на темные тени, он видел, как его совесть проплывала мимо.


Он обратился к убывающему будущему. Он хотел, чтобы был Бог, который понимал; но он помог изгнать его из земли.


Он протянул руку к столу, массивная фигура в полосатой пижаме, не впечатляющая сейчас обнаженными ранними утренними часами, и нашел свои снотворные. Он взял одну, подержал на языке и запил глотком нарзанной воды. На мгновение оно обожгло его живот; затем он заснул, чтобы снова разбудить вождя.


* * *


Поезд мчался всю ночь, экспресс только по названию, но неумолимый со своей постоянной скоростью, слегка натыкаясь, но почти не раскачиваясь.


Скоро он достигнет Урала, ворот в Сибирь. У реки Чусовая он перешел полосатый столб - границу между Европой и Азией; на этой границе, в месте, известном как Монумент Слез, ссыльные обычно прощались со своими семьями, прежде чем маршировать, скованные наручниками, в Сибирь, где по закону была трехлепестковая хижина , где домом была хижина из дернины, а работа была мина затонула в пермском морозе. Они умирали тысячами, но по-русски выжили миллионы. И, используя смягченные приговоры в качестве стимула, они помогли построить великий железнодорожный состав № 2.


По оценкам, в 1890-х годах пять миллионов отправились на восток, чтобы начать новую жизнь. Между 1927–39 гг. Был еще один исход; затем, во время Второй мировой войны, когда немцы углубились в европейскую часть России, еще 10½ миллиона человек - это величайшая эвакуация в истории.


Когда рассвело, поезд пробирался сквозь долины, над которыми, как говорили, не было ни одного клочка голубого неба без собственного орла.


ГЛАВА 3


Простояв в очереди полчаса, Гарри Бриджес занял свое место в вагоне-ресторане. Он сел напротив Либби Чендлер и улыбнулся ей.


«Послушайте, - сказал он, - мы могли бы стать друзьями».


Она улыбнулась в ответ. "Почему нет. Я вчера устал ».


Его профессиональные инстинкты снова взяли верх. "И нервничаешь?" В это сине-золотое утро она не выглядела такой испуганной; но он знал, что страх все еще присутствует.


«Просто взволнована», - сказала она.


Он заказал сваренное вкрутую яйцо, кофе и тосты. Официантка в тиаре из бумажного кружева принесла ему всмятку, чай и хлеб.


Она смеялась. «Они не очень эффективны, правда?»


Он перескочил на защиту. «Ты сейчас не в Хайгейт-Виллидж»,


Она покраснела. «Я не высмеивал их. Я всегда восхищался русскими ».


"У вас есть? Ты один из немногих. Большинство туристов видят Кремль, Зимний дворец и ГУМ и возвращаются домой с жалобами на отсутствие розетки в ванне ».


«Я не из таких, мистер Бриджес».


«Гарри», - сказал он. Он окунул ложку в жидкое яйцо. «На самом деле это страх», - сказал он. «Люди высмеивают то, чего боятся. Они высмеивали кайзера и Гитлера », - добавил он.


Она заказала еще кофе. «Ты живешь в Москве, Гарри?»


Он кивнул. «У меня там квартира. Я журналист, если вам интересно.


«Я так и предполагал. Вам сложно? Я имею в виду с ограничениями и всем остальным? "


Некоторое время он молчал, думая, что эта красивая девушка с длинными светлыми волосами и голубыми глазами была очень проницательной. Возможно, бессознательно, но с безошибочной способностью задавать уместный вопрос - чувствуя, что у него особый статус. Он также думал, что она была крутой, как одна из тех англичанок-первопроходцев, которые пересекли степи и тайгу на рубеже веков; поэтому у ее страха был серьезный источник.


Он уклонился от ответа, сказав: «Обычно это я задает вопросы. Что ты делаешь, пересекая Сибирь? » он спросил.


«Убегаю», - сказала она, глядя в окно.


«Мы все это делаем», - сказал Гарри Бриджес. «От чего убежать? Полиция? Ревнивый любовник?


«Просто убегаю». Она указала на железнодорожный переезд под названием «Остановка голого мальчика». «Похоже, я это сделал».


«Дикий Восток», - сказал Гарри Бриджес. «Более диким, чем когда-либо был Запад. Особенно восточнее. Сбежавшие каторжники, казаки, золотые бароны, бандиты. В Иркутске было по шесть убийств в неделю, пока весь город не сгорел, потому что все пожарные были пьяны ».


«Смотри», - сказала она. Они смотрели на пологие холмы, поросшие березой и красной сосной, с ручьями. Рядом с железной дорогой стояла хижина лесоруба с красными и синими резными карнизами. У пруда, покрытого льдом, старуха с суровым, древним лицом кормила гусей.


«Твой первый сибиряк», - сказал ей Бриджес.


«Давай прогуляемся по поезду и посмотрим еще. Они сели на последней остановке. Они едут тяжелым классом ».


«Вы заставляете их походить на животных».


"Я не хотел". Она снова прошла через его защиту. «Они самые крутые люди в мире. И самый честный. Вы знаете, что говорят в Сибири? »


Она покачала головой.


«Говорят, что в тайге только медведи воруют». Он решил, что это звучит наивно, поэтому добавил: «И чтобы избавиться от этого, в старые времена для сбежавших заключенных - бродяги - раздавали еду, чтобы им не приходилось воровать».


Она посмотрела на него поверх чашки с кофе. «Ты честный человек, Гарри?»


Ад! он думал. «Так же честен, как и большинство. Больше, чем одни, меньше других ».


Она кивнула без веры, без недоверия.


"А ты?" он спросил.


"Я так думаю."


«Тогда скажи мне, что ты делаешь в этом поезде».


«Я авантюристка», - сказала она.


«Я полагаю, что нечестность - это не просто вопрос лжи», - сказал Бриджес. «Это также вопрос уклонения от правды».


«Полагаю, вы правы», - сказала Либби Чендлер, закуривая сигарету золотым «Данхиллом».


К ним присоединился Виктор Павлов, который заказал чай с лимоном и тосты и сказал Бриджесу: «Думаю, мы встречались раньше».


Бриджес сказал: «А мы? Я не помню.


«Вы же журналист, не так ли?»


Бриджес сказал, что был.


"А американец?"


«Сегодня утром, - сказал Бриджес, - люди, кажется, задают много вопросов».


«Я читал ваши материалы, и мы оба живем на Кутузовском. Может, мы на самом деле не встречались. Вы написали несколько ... ярких отчетов. Он тщательно подбирал слова.


Бриджес, казалось, не согласился с этим замечанием; хотя Либби Чендлер не понимала почему. Она чувствовала враждебность между этими двумя мужчинами; и все же они почти не знали друг друга. Если бы было время на что-нибудь, кроме ее собственного кризиса, это бы ее встревожило.


Бриджес сказал: «Вы имеете в виду, что я написал несколько хороших оценок советской политики?»


Павлов пожал плечами, подливая лимон в чай. «Я сказал блестящие отчеты. Конечно, это комплимент?


«Значит, вы упустили важные аспекты».


«Нет, - сказал ему Павлов, - не видел. Я думал, они были вставлены вашими редакторами в Америке ». Он улыбнулся. «Я, должно быть, ошибался». Он отпил чай. «Вы освещаете тур, мистер Бриджес?»


«Это общая идея».


"А вы?" Павлов повернулся к Либби Чендлер.


«Праздник», - солгала она.


«Вы выбрали благоприятный случай».


«Товарищ Ермаков тоже, - сказала Либби Чендлер.


"Почему ты это сказал?"


Она удивленно посмотрела на него. «Потому что я в поезде. Просто шутка."


Гарри Бриджес сказал: «Теперь моя очередь. Что вы делаете в поезде, товарищ Павлов? »


«Тогда ты меня знаешь».


«По репутации. Лучший математический мозг Советского Союза. Живой компьютер ».


«Для меня большая честь».


Бриджес сделал паузу, прежде чем спросить: «Итак, что привело вас к Trans. Сибирский. Просто твоя работа? "


Павлов заколебался. «Вы прижались ухом к земле, мистер Бриджес. Я поздравляю вас."


«Я не понимаю, что ты имеешь в виду, черт возьми».


«Вы имеете в виду мою жену и меня?»


«Я не был», - сказал Бриджес. «Но я куплю это».


Павлов выглядел смущенным. «О моей жене и обо мне. Не говорите мне, мистер Бриджес, что такой человек, как вы, который посещает две коктейльные вечеринки в Москве за ночь, не знал, что величайший математический мозг в Советском Союзе и его жена, героиня Советского Союза, расстались? Что наш брак, как вы говорите в Америке, рухнул? Он мрачно улыбнулся. «Подходящее описание для геолога?»


«Я не знал», - сказал Бриджес.


"Ты удивил меня. Я должен был подумать, что это такие сплетни, которые понравятся буржуазно-капиталистической прессе ».


«Это не так уж важно, - сказал Бриджес.


«Мне бы это понравилось», - сказала Либби Чендлер. «Я люблю сплетничать». Никто не улыбнулся, и она решила держать язык за зубами.


«В таком случае я могу назвать вам главную причину моего путешествия по Сибири. Я собираюсь воссоединиться со своей женой ».


Либби положила руку ему на плечо. «Я рада», - сказала она.


«Спасибо», - сухо сказал Павлов. «Теперь я должен вернуться в свое купе. У меня есть работа ». Он прошел через вагон-ресторан, держась за стулья, пока карета слегка подпрыгивала. Это был напряженный, ястребиный человек с лицом, которое, если бы все было иначе, могло бы содержать юмор.


Дверь в противоположном конце вагона открылась, и вошли первые сибирские закусочные. Их четверо - двое бородачей в выцветших синих рубашках и брюках, фуражках и меховых сапогах. На женщинах были черные шали, толстые юбки и штопанные шерстяные джемперы. Они были нестареющими, с коричневой кожей на невыразительных лицах, глазами цвета льда под голубым небом.


Они подошли к витрине, рядом со счетами и кассой, указывая на сигареты, варенье, сладости, бутылки русского шампанского и грузинский бренди.


Один из них попросил у девушки в бумажной тиаре бутылку водки. Она покачала головой. Мужчина дал резкую сибирскую клятву.


«Почему нет водки?» - спросила Либби Бриджеса.


«Потому что это дешево и может привести к недостойному поведению перед иностранцами. Они полагают, что люди, которые могут позволить себе бренди и шампанское, знают, как хранить спиртное ». Он встал. «Пойдем - пойдем посмотрим, как живет другая половина».


* * *


Другая половина жила в общежитиях жесткого класса с 57 койками, расположенными ярусами. Они создавали из них сообщества с самоварами, дымящимися в проходе, младенцами, кормящимися грудью, одеялами, покрытыми едой из черного хлеба, сыра и водки, контрабандой привозимых в поезд из степей. Пол был посыпан шелухойСемечки подсолнечника, скорлупа кедровых орехов и пара веревок, с которых стекала одежда, были натянуты через проход.


"Какой ты предпочитаешь?" Бриджес спросил: «Мягкий класс или это?»


«Не думаю, что за пятьдесят лет все изменилось», - ответила Либби Чендлер, игнорируя вопрос.


"Возможно нет. Но это все же улучшение по сравнению с поездкой в 8:30 до Чаринг-Кросс или Пенсильвании. Или метро Нью-Йорка », - добавил он. «По крайней мере, тебя здесь не ограбят».


В центре прохода группа мужчин собралась вокруг двух шахматистов. Один был молод и сообразителен; другому было за шестьдесят, с мудрым измученным лицом.


Бриджес разговаривал с мужчиной в полосатой фланелевой пижаме с приколотыми к груди боевыми медалями.


"Кто выигрывает?" - спросила Либби.


«Молодой парень. Похоже, старик когда-то был чемпионом Перми. Гроссмейстер или мастер. Видимо, однажды он сыграл Ботвинника и обыграл его. Должно быть, это был один из выходных для Ботвинника. Но старик, должно быть, был хорош.


"И его больше нет?"


«Он постарел. Он начал пить. Теперь он пытается что-то доказать ». «Как Ермаков, - подумал Бриджес. «Всего одна победа. Он сыграл семь матчей в поезде и все проиграл ».


«Как ужасно для него, - сказала Либби. В ее глазах стояли слезы, и она раздраженно смахивала их. «Я надеюсь, что он победит. Разве молодой не мог бросить игру? »


«Он бы знал, - сказал Бриджес. «И это было бы для него хуже, не так ли?»


«Я так полагаю. Если бы только он бросил пить ».


Старик отхлебнул из бутылки водки и двинул королеву. Зрители вздохнули.


«Боюсь, он потеряет эту», - сказал Бриджес.


Гладкий молодой человек сделал быстрое движение. Первыйчемпион что-то сказал, и они снова расставили фигуры.


«Он проиграл», - сказал Бриджес. Поезд замедлял ход. «Мы идем в Шалию. Давай вернемся и посмотрим, задушила ли уже хозяйка Интуриста мистера Вагстаффа.


«Интересно, как ее зовут?» - сказала Либби.


«Лариса. Должно быть."


Ровно в 11.31 Транссибирская магистраль заскользила к платформе у Шалиа.


* * *


Но только через пять часов, когда поезд ждал в Свердловске в 1818 километрах от Москвы, произошло еще одно неуловимое в схеме Виктора Павлова, и был застрелен человек.


С железной дороги Свердловск выглядит унылым местом. Город с населением в один миллион человек, заключенный в кокон из железнодорожных путей и проволоки, свисающих, как заброшенные волшебные огни, с пилонов. Это как Балтимор с шоссе или Стокпорт отовсюду. Это угольный и сталелитейный мегаполис, который, кажется, принял промышленную серость, чтобы отвлечь внимание от кровопролития в подвале скромного дома 17 июля 1918 года.


В этом подвале (хотя впоследствии это оспаривается) царь Николай II, жертва событий и обретение божественного права, был убит вместе с женой и семьей.


Но история не позволила Свердловску - или Екатеринбургу, как его когда-то называли, - ускользнуть от всеобщего внимания. В мае 1960 года самолет-разведчик U-2, пилотируемый Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, был сбит ракетой класса "земля-воздух".


Командовал ракетной батареей еврей лейтенант Фельдман.


В Сверловске туристам не разрешается выходить на посадку.


Борис Демурин взял на себя управление, когда локомотив въехал в станцию. "Мы вовремя?" - спросил он украинца.


«Конечно», - снисходительно ответил украинец.


«Хорошо, - сказал Демурин. «Мы не хотим, чтобы что-то пошло не так. Я помню …"


«Вспомните только тормоза», - сказал украинец.


Поезд остановился. Он должен был уйти через восемнадцать минут.


Как и на предыдущих остановках, КГБ вышел раньше, чем остановились колеса. Посадочных пассажиров выстроили в очередь для допроса. Среди вышедших был Семенов-милиционер. Он ждал у книжного киоска, листая экземпляры «London Morning Star» и «Paris L'Humanite», пока тайная полиция занималась своей работой. Он отметил, что представитель зилотов Крестьянин был пятым в очереди.


Двое допрашивающих офицеров КГБ не торопились с ним. Затем один из них махнул в сторону окна, где стоял и наблюдал Разин. Разин поспешил. Он изучал бумаги, в то время как Крестьянин в фуражке и голубых джинсах протестовал. Один из офицеров огрызнулся на него, и он замолчал.


Семенов видел, как Разин указал на приемную, занятую милицией и местным КГБ.


Крестьянин помедлил, повернулся и направился в приемную, за спиной - Разин. Семенов осторожно шел следом.


У входа в приемную он услышал, как Разин сказал: «Садите его в машину. Мы не хотим здесь никаких проблем ».


Семенов неторопливо прошел через зал бронирования к выходу на вокзал, где ехала черная «Чайка», лимузин, которым пользовался Кремль.


Крестьянин решил сбежать, когда вышел со станции.


Он вырвался из рук своих похитителей и побежал к Семенову. КГБ достали пистолеты, но крестьянин нырял и плелся между испуганными прохожими.


Семенов услышал, как Разин крикнул: «Не убивайте его».


Подойдя к Семенову, Крестьянин свернул. Семенов не знал, узнал ли он его. Но он знал, что предпочел бы на месте Крестьянина: пулю в сердце, а не допрос в КГБ.


Семенов вспомнил: они всегда разговаривают. Как бы жестко они ни были, они всегда говорят. Было написано много чепухи о стойкости человека к пыткам. Электрический ток через яички, и они заговорили.


«Остановите его», - крикнул кто-то; может быть Разин.


Семенов вынул из наплечной кобуры пистолет. При этом он услышал глухой флегматичный выстрел пистолета с глушителем. Крестьянин побежал, и офицер КГБ снова прицелился; но Крестьянин оказался за линией Москвича и Волг. Но он все еще находился на линии огня Семенова.


Милиция бежала во все стороны, топая ногами по земле. Мужчины, женщины и дети лежали на земле в ужасе.


Мужик поскользнулся на морозной земле. Милиция набирала обороты. Семенов тщательно прицелился и выстрелил. Крестьянин встал на дыбы, обернулся и посмотрел на Семенова - с благодарностью или недоверием? - и упал на землю.


Разин толкнул тело ногой. «Хорошая стрельба», - сказал он Семенову. «Но теперь он не станет с нами разговаривать».


«Я не хотел его убивать, - сказал Семенов.


"Нет?" Разин потер подбородок. «Но меня заставили понять, что ты был настоящим стрелком». Он указал на тело. «Отнеси в морг. Проверь его и позвони мне завтра в Новосибирск ». Он взглянул на часы. «Пора уходить». Он взял Семенова под руку. «Пойдем, товарищ, мы с тобой должны поговорить».


* * *


На этот раз «Транссибиряк» выехал из Свердловска на две минуты раньше в 14.16. На борт больше не допускалось пассажиров, чтобы распространять тревогу. Очевидцам на вокзале рассказали, что Крестьянин был насильником, пытавшимся бежать в Хабаровск; им посоветовали не говорить об инциденте; местным отделениям " Известий", "Правды" и ТАСС было приказано не сообщать об этом.


Виктор Павлов не слышал об убийстве, пока они не доехали до Тюмени. Он стоял на платформе и покупал бумажный рожок красной смородины, замороженной летом, у одной из девушек, патрулирующих ожидающий поезд с ведрами печеного картофеля, пирогов и фруктов.


К нему присоединился Семенов, который купил смородины и, повернувшись, чтобы вернуться к поезду, сказал, почти не шевеля губами: «Крестьянин мертв».


Павлов продолжал жевать, из уголка его рта текла струйка сока, похожая на кровь. Он бросил конус на платформу и вернулся к своей карете. Девушка, продававшая смородину, окликнула его. Он повернулся и увидел, что она указывает на конус. Она нахмурилась, отругала его и бросила конус в мусорную корзину.


Павлов подошел к вагону-ресторану и заказал себе бренди. Это было четвертым невесомым. Исключив присутствие татарского генерала и его жены, что не имело никакого значения, они были агентом, арестованным на дальневосточном вокзале Москвы, сотрудником КГБ, сидящим на койке под ним, полковником Разиным в поезде, смертью Крестьянина. Сколько еще? Он выпил бренди, чувствуя, как тот обжигает ему живот, и прописал план через компьютер, который был его мозгом. Серые ячейки получили сообщения, ассимилировали их и вернулись с ответом: Успех с резервированием - осталось только три неуловимых.


Он смотрел, как призрачный в вечернем свете серебристый березовый лес пролетает мимо окна. Смерть крестьянина стала худшей неудачей. Именно он знал точное местонахождение автомата Калашникова.штурмовые винтовки - вариант АК-47 Советской Армии - гранаты и пистолеты-пулеметы. Теперь, после смерти Крестьянина, ему пришлось поработать над Вариантом 1. Как узнать местонахождение оружия. Все просто: ему нужно будет передать сообщение из Новосибирска одному из Иркутских фанатиков.


Павлов немного расслабился и заказал еще бренди. Встреча с полковником Разиным сегодня утром прошла неплохо.


Для них был зарезервирован столик. Разин сел, заказал кофе и сказал: «Вы же еврей, товарищ Павлов?»


Павлов этого ожидал. КГБ и НКВД до них, должно быть, тщательно проверили его до его рождения в разрушенном городе Ленинграде. Но его мать не получила положительного результата. Он всегда знал, что КГБ знает, что он дворняга; но они были уверены только в еврейской крови по отцовской линии.


Павлов сказал, как он всегда говорил: «Хотите посмотреть мои бумаги?»


«Не надо, товарищ Павлов. Я прекрасно знаю, что на них ».


«Почему тогда вы спрашиваете? Вы знаете, у меня есть еврейская кровь. Как и миллионы советских граждан ».


Карие глаза Разина были кроткими, как он и согласился. «Возможно, даже я, если я проверю достаточно далеко». Он потянулся через стол и коснулся руки Павлова. «Не пугайтесь, я только разговаривал. Приятно видеть в поезде знакомое лицо. Немного снимает напряжение. На мне лежит ужасная ответственность », - признался он. «Вы должны простить меня, если я показался… резким». Он предложил Павлову пачку американских сигарет, полученных по дипломатическим каналам, но Павлов отказался. «Плохая привычка. Несомненно, вредит здоровью. Но в таких позах это успокаивает нервы ».


«Ты не выглядишь нервным», - сказал Павлов, изучая крупное лицо Разина, глубокую расщелину на подбородке, где бритва пропустила несколько щетинок.


Разин пожал плечами. «Я ничего не имею против евреев», - сказал он. «Они составляют одни из лучших умов Советского Союза. Возможно, слишком много. Вот почему мы должны чинить им определенные препятствия в школах и университетах, иначе они бы захватили все места. Разве это не мадам Фурцева, министр культуры, которая, когда ее попросили прокомментировать ситуацию, ответила: «Не было бы никакого вреда, если бы на каждого еврейского студента приходился один еврей-шахтер»? »


«Я думал, что это сказал Хрущев. Как бы то ни было, евреям это очень лестно ».


"Действительно." Разин глубоко вздохнул; он выкурил сигарету с большим усердием, как и все. Он продолжал: «Посмотрите на себя, товарищ Павлов. Величайший математический мозг в современной России. И это только с тонкой еврейской кровью. Кем бы вы были, если бы были полностью евреем? Теперь ты гений, поэтому есть только один логичный ответ ». Он сделал паузу. «Ты был бы сумасшедшим».


Официантка, темнокожая грузинка с блестящими волосами, заплетенными в косы, нервно зависла у стола. Она чувствовала скрытый поток силы и боялась подойти к ней слишком близко.


Разин подозвал ее; она подошла, как будто перешагивая через электрический кабель. «Еще кофе», - сказал он. Он одарил ее своей нежной улыбкой, и его большая голова повернулась, когда она уходила. «Привлекательно, а? Хорошая фигура. Но ее зад немного маловат. Мы, русские, любим хороший круп ».


«Я русский», - напомнил ему Павлов. «Кажется, ты забыл».


"О да." Разин наклонился вперед, ожидая, пока твердый сахар не растает в его кофе. «Если бы только они все были такими же, как ты». Он ткнул чайной ложкой кусок кубинского сахара.«Большинство, конечно. Они хорошие русские и хотят здесь остаться. И почему бы нет? В Советском Союзе есть фантастические возможности ». Он указал в окно, мимо поселка пряничных домиков с голубыми и желтыми карнизами из лобзика, мимо сосен, березы и лиственницы в степи. «Сибирь», - сказал Разин. «Он мог бы снабжать мир углем в течение 2000 лет, и некоторые из них еще остались. Он может выпустить достаточно алмазов, чтобы сделать их бесполезными, как гальку на пляже ».


Разин покорил сахар. «Нет, - продолжил он, - большинство евреев имеют правильное представление. Проблема в меньшинстве. Возмутители спокойствия, о которых слышит мир. Сионисты ». Он выплюнул слово. «Я ничего не имею против евреев, - подумал Павлов чрезмерно подчеркнуто, - мне не до сионистов. Они предатели, - закончил он, глядя в лицо Павлову.


Павлов сказал: «Согласен». Ложь не беспокоила его, потому что для этого человека, соратника мясника Берии, она была просто защитным оружием; только больно, когда ему приходилось отказывать в своем наследстве другому еврею, гопнику.


«Одно меня озадачивает», - сказал Разин, подпиливая расщелину на подбородке указательным пальцем. «Как вы получили разрешение на поездку на этом конкретном поезде на таком высоком уровне?» Он отмахнулся от объяснения Павлова. «Я знаю о вашей жене, я знаю о вашей работе. Но мне кажется удивительным, что человеку известного еврейского происхождения разрешили ехать в одном поезде с товарищем Ермаковым ».


Павлов сказал: «Возможно, вы не знали, товарищ полковник, что товарищ Ермаков дал понять, что хочет встретиться с моей женой в Хабаровске. Публично. Прекрасная возможность для гламурной рекламы. Фотографов уже предупредили. Разве ты не видишь фотографии сейчас? Цветок сибирской женственности и могущества Советского Союза с гирляндами на шее? » «Красавица и чудовище», - подумал он.


«Я не слышал об этом, - сказал Разин. «Я полагаю, что должен был. Кто-то подскользнулся ».


Павлову стало жаль просочившегося чиновника.


«Итак, - продолжал Павлов, - считалось важным, чтобы я был в поезде. Очевидно, моя жена не хотела участвовать, если бы меня не было ».


- Понятно, - задумчиво сказал Разин. Он смотрел в окно, все еще перебирая расщелину на подбородке, его карие глаза были обеспокоены.


* * *


Один иностранец в поезде знал о стрельбе в Свердловске. Это был Гарри Бриджес, и со своим особым пропуском он бродил по задней части вокзала, когда увидел, как мужчина в крестьянской одежде вырвался прочь от двух полицейских в штатском и побежал к очереди припаркованных машин. Он также видел, как другой мужчина в штатском с белым лицом и шрамом в углу рта вытащил пистолет.


Мужчина со шрамом, казалось, колебался, хотя он явно был сотрудником КГБ. Затем он поднял пистолет и застрелил человека в крестьянской одежде. Крестьянин обернулся и, по крайней мере, так показалось Гарри Бриджесу, посмотрел на человека со шрамом с узнаванием, когда тот падал, умирая. Профессиональный взгляд Бриджа снова переключился на убийцу. На мгновение на его бледном лице, казалось, промелькнула боль.


Мосты отступили в здание вокзала и снова сели в поезд: очевидцы убийства полицейскими никогда не приветствовались. Некоторое время он постоял в коридоре, заметив, что поезд отошел на две минуты раньше, и гадал, чему он стал свидетелем.


Каждый инстинкт кричал: Рассказ. Даже легендарный репортер, которому было поручено освещать речь, который не подал историю, потому что ратуша была сожжена, был быпредупрежден. Даже если это были обычные полицейские и грабители, стоит подать заявление, когда это произошло в 100 ярдах от Варила Ермакова.


Но Бриджес подозревал, что стрельба была чем-то большим, чем рутина. Черная Чайка ждет снаружи, Разин берет на себя ответственность, переводит взгляды между убийцей и жертвой, Транссибирская магистраль уезжает на две минуты раньше.


Но русские не хотели, чтобы он писал такую историю. «Если я сломаю веру, - подумал он, - эксклюзивные истории прекратятся»; если я нарушу веру, меня депортируют. Он зажег сигарету и выпустил дым в окно, наблюдая, как тот прижимается к стеклу. Если я нарушу веру, это конец великого эксперимента.


Но были и другие вероисповедания. Неписаный закон сообщать правду; подавление новостей было лишь подзаконным актом этой предпосылки. Но нарушил ли я этот закон? - удивился Бриджес, зная ответ. Он еще не подавил историю, он еще не подал заведомо ложную историю. Но были и степени журналистской нечестности. Случалось ли ему когда-нибудь разыскивать историю, которая могла нанести ущерб Советскому Союзу? Был ли он когда-нибудь доволен кремлевским скандалом?


Мосты пошли по коридору к специальному вагону. Но кто подавал больше всего эксклюзивов из Москвы за последние два года? Гарри Бриджес. В то время как остальная часть американской стаи получала обычные истории из посольства США - обмениваясь ими с британскими корреспондентами, имеющими контакты в собственном посольстве, - Бриджес получал громкие истории из Кремля.


Когда он подошел к двум охранникам у дверей специального вагона, у Бриджеса возникло тревожное ощущение, что поезд неумолимо влечет его к величайшей истории его жизни. Так что теперь он показал жест своей профессиональной гордости, которую когда-то лелеял: он подошел к полковнику Юрию Разину.


Он показал свой пропуск первому охраннику, крупному мужчине с бритым черепом и клещом в одном глазу.


Охранник покачал головой. "Не хорошо."


Бриджес сказал: «Я хочу увидеть полковника Разина».


Имя на мгновение остановило галочку. "Зачем? Никого туда не пускают ».


«Скажи ему, чтобы он вышел сюда».


" Скажи ему?" Клещ замерз.


«Для вашего же блага скажите ему. Разумеется, если ты не хочешь здесь оказаться. Мосты указали на Сибирь.


Охранник заколебался, затем посовещался со своим товарищем. Позади этих двоих стояли двое ополченцев в форме с расстегнутыми кобурами пистолетов на бедрах.


Первый охранник повернулся к Бриджесу. "Очень хорошо. Что мне сказать, что ты хочешь? "


Бриджес сказал: «Скажи ему, что это про крестьянина».


"Крестьянин?"


«Просто скажи ему».


Полковник Разин выглядел достаточно добродушным, но в нем чувствовалась напряженность - на его челюсти прыгал мускул, когда он сжимал и разжимал зубы. "Мистер. Бриджес, - сказал он, протягивая руку, - чем я могу вам помочь?


Бриджес прямо сказал: «В Свердловске был застрелен мужчина».


"Был здесь?" Полковник выглядел незаинтересованным. «Пойдем сюда». Он указал на маленькую ванную-унитаз. «Мои руки грязные. Вы бы подумали, что с электропоездами все будет по-другому, не так ли?


Внутри полковник Разин тщательно запер дверь. Затем он открыл кран и начал мыть руки крошечным кусочком карболового мыла. Глядя на Бриджеса в зеркало над умывальником, он спросил: «Что это за стрельба?»


Бриджес сказал: «Давайте не будем тратить зря слова. Я был на вокзале. Я видел, как крестьянин сломался и его застрелили. О чем все это было? "


Разин ополоснул руки под струей холодной воды. Это были большие руки, покрытые спутанными волосами. Наконец, он сказал:«Вы очень хорошо делаете свою работу, мистер Бриджес. Всегда в нужное время. Я много слышал о вас от моих друзей в «Новости» и «ТАСС». Ваши отчеты всегда были очень… разумными ». Он выключил воду и взял грубое бумажное полотенце. «Я считаю, что мы, в свою очередь, с вами сотрудничали. Разве это не так? »


«Конечно, - согласился Бриджес.


Полковник Разин обернулся, вытирая руки. «И, конечно же, мы продолжим сотрудничество».


«Если я забуду стрельбу?»


Разин бросил намокшее полотенце в корзину. «О стрельбе даже не стоит забывать». Теперь в его голосе звучал клинок, хотя лицо все еще оставалось мягким. «Об этом, конечно, не стоит сообщать».


«Конечно, я должен быть судьей в этом?» - сказал Бриджес.


«Неужели ваша газета будет заинтересована в смерти посреди Сибири преступника, обвиняемого в изнасиловании десятилетней девочки? Я так не думаю, мистер Бриджес. Я действительно так не думаю ». Он осмотрел свои руки и обнаружил, что они чистые. «Скажем так: ваша газета вряд ли поблагодарит вас за то, что вы поставили под угрозу их поток эксклюзивных новостей». Он подошел ближе к Бриджесу. «Они вряд ли будут благодарить вас за то, что вы были вынуждены покинуть Транссибирь посреди Сибири». Он улыбнулся. «Хорошая история для соперников, а? И они не будут благодарить вас за прекращение их аккредитации в Москве ». Он повернул ручку двери. «Вы должны оценить свои ценности. Стоит ли всего этого история о расстреле одного детского насильника? »


Бриджес был ему в чем-то благодарен. Это того не стоило. Любой журналист согласится. Это был вопрос зрелой оценки, ответственности.


И только когда он вернулся в свое купе и лег на койку над девушкой-интуристом, он подумал: «Гарри Бриджес, ты лицемерный ублюдок».


ГЛАВА 4


Гарри Бриджес родился в конце Второй мировой войны в деревне в северной части штата Нью-Йорк с видом на толстый изгиб реки Гудзон где-то между Принстоном и Синг-Сингом.


Это была красивая деревня с белыми обшитыми обшивкой домами, спрятанными в холмах, спускающихся к реке. В нем было много одноименных людей, универсальный магазин, от которого пахло почти всем, что можно съесть или покурить, винный магазин, пара баров, аккуратная церковь и жуткий особняк. В те дни его дороги были чисты от пластиковых бутылок и изношенных покрышек, на нем было немало психов, а вверх по дороге у Медвежьей горы медведи вернулись из-за отсутствия охотников, ушедших на войну - по крайней мере, так рассказывали детям .


Отец Гарри не участвовал в войне. Он вел синдицированную колонку и, страдая от таких профессиональных заболеваний, как язвы и высокое кровяное давление, был освобожден от военной службы. В любом случае он был почти слишком стар и хорошо справлялся с повышением морального духа.


Гарри был счастлив в своей деревне и никогда не сомневался, что станет журналистом, как его отец. По выходным, когда его отец привозил с собой пьяных друзей из Нью-Йорка, он слонялся и слушал их разговоры, которые звучали так же, как у киножурналистов, за исключением того, что друзья его отца не носили шляпы с кнопками и вместо «дам» , они привели с собой своих жен.


Мать Гарри не очень хотела, чтобы он стал журналистом. Она много говорила о достойной профессии, и по ночам, когда он лежал в постели, Гарри слышал, как она сомневается в его будущем. Она говорила что-то вроде: «Ты же не хочешь, чтобы он рос, как ты, не так ли?» и сослался на егогрубые друзья отца, его долгие отлучки из дома, его давняя дружба со старым дедушкой, его язвы. «Оставьте это ребенку», - сказал его отец. И поскольку она была такой женой и матерью, она и сделала; хотя она все еще надеялась, что однажды он изучит медицину.


Его отец хотел, чтобы Гарри поступил в университет. «Получите степень в области журналистики», - сказал он. «Так оно и будет. Не лезь вверх так, как я. Это отнимает у тебя слишком много сил ».


Но Гарри пришлось пробираться вверх, потому что через некоторое время после войны Америка обнаружила, что, помогая победить фашизм, теперь они должны победить коммунизм. С нетерпением и мазохизмом - как муж, надеющийся застать свою жену неверной - они искали внутри себя Красную угрозу. Под руководством сенатора Маккарти охотники за ведьмами вынюхивали любого, от убежденных, самопровозглашенных коммунистов до торговцев барахлом со старинной гравюрой Ленина на чердаке.


Среди обвиняемых был отец Гарри. Выяснилось, что он сознательно искал компанию коммунистов: «Какого черта еще можно получить истории?» - потребовал он - и опубликовал статьи, пропагандирующие коммунизм, которые оказались двумя колонками, раскрывающими обе стороны промышленного спора в Детройте. Были забыты колонки, которые когда-то описывались как «источник вдохновения для военных действий Соединенных Штатов».


Отец Гарри был одной из первых жертв Маккарти, и казнь была тщательной. Он потерял свою колонку, попал в бутылку и умер восемнадцать месяцев спустя, оставив жену и сына с заложенным домом и несколькими тысячами долларов. Они переехали в мрачный многоквартирный дом на Аппер-Парк-авеню, и Гарри устроился посыльным в New York Daily News, пока его мать убирала квартиры.


Он также ходил в вечернюю школу и однажды вечером по дороге домой стал свидетелем вооруженного ограбления - что в те дни было еще новостью - и сфотографировался со своей коробкой. камера. Выяснилось, что жертвой была старая кинозвезда, и Daily News опубликовала фотографии Гарри и рассказ очевидца и поместила его имя над всем разворотом. Гарри взял домой шесть копий и хранил одну нарезку всю свою жизнь.


На протяжении всего этого периода он никогда не был слишком уверен в том, что такое коммунизм: он просто осознавал, что именно сила, противостоящая капитализму, была ответственна за унижение и смерть его отца.


Когда его мать умерла от переутомления - такая же жертва маккартизма, как и его отец - он бросил работу, заплатил за квартиру, взял копию Daily News со своим рассказом и фотографиями и направился на юг, во Флориду, где нашел работу. младший репортер в Орландо. Его конечной целью всегда была New York Times .


Когда он закончил свою службу в армии, он услышал о вакансии в Майами бюро Associated Press и, используя свой опыт Флориды, связанный с болотными пожарами, урожаем апельсинов и скрученной недвижимостью, получил эту работу.


Ему был двадцать один год, высокий, обманчиво томный, немного худощавый, красивый, но некрасивый, с каштановыми волосами, которые на солнце бледнеют. Он был популярен благодаря синим ополаскивателям, и один или два заявили, что могут заставить его сниматься; но Гарри Бриджес не интересовался; его отец и его пьяные друзья установили образец, и, в то время как другие молодые люди с его внешностью спали бы с аллигатором из Флориды, чтобы их имя было в свете, Гарри хотел, чтобы его имя было в верхней части колонки в « Таймс» .


Он наслаждался солнцем и девушками, но Майами не был его городом; Только не в северной части штата Нью-Йорк и на Аппер-Парк-авеню, так близко позади него. Противоположные полюса американской мечты беспокоили его; но не слишком много, потому что у него была работа, а Кэрол Ральстон, смуглая и красивая девушка с испанскими корнями, которая была довольна тем, что отправлялась с ним на унылые задания, ждала его, пока он рассказывал истории на дряхлом портативном компьютере, кормила его когда он повернулсяголодать после целого дня в погоне за догадками и заниматься страстной, но безумной любовью на заднем сиденье своего бывшего в употреблении Чев.


Ее отцу было чуть больше пятидесяти, он был руководителем чикагской компании, пытавшейся помешать подрядчикам, проводившим тендеры на строительство высотных отелей и многоквартирных домов, ползавших по пляжу, как будто они пытались держаться подальше от моря. Гарри думал, что семья добилась своего, что их дом с его испанскими арками и портьерами из бургенвиллии стал постоянным; что лед в коктейлях будет звенеть вечно. Он не знал, что счастье и безопасность находятся в залоге; при этом он не знал, что отец Кэрол Ролстон презирал ту подлую работу, которую выполнял, и бросил бы ее, если бы не его долги.


В один душный день обрушился наполовину построенный многоквартирный дом, на который компания Джона Ральстона представила самый дешевый тендер, в результате чего погибли двое рабочих. Файлы в Чикаго, содержащие записи о противодействии Ралстона сделке, были уничтожены, и он взял на себя вину.


Месяц спустя Джон Ральстон прострелил себе небо из пистолета «Смит и Вессон».


Последующий семейный образец был похож на семейный образ жизни Бриджеса и его матери; сочетание этих двух вещей должно было глубоко повлиять на его ценности на всю оставшуюся жизнь. Майами - не место для обедневшей вдовы самоубийцы, названной рэкетиром-убийцей, и миссис Ралстон уехала со своей дочерью в пригород Чикаго, где она когда-то вступила в блестящее будущее со своим молодым и амбициозным мужем.


Если бы Кэрол Ралстон осталась в Майами, Гарри мог бы жениться на ней и однажды переехать в квартиру на Манхэттене. Но непреходящая преданность во многом обязана обстоятельствам, и, хотя письма продолжались больше года, и хотя Гарри удалось один раз побывать в Чикаго, их страсть не сохранилась.


Тем временем Гарри вернулся в вечернюю школу, узнал Французский и немецкий, и засыпали его головной офис просьбами присоединиться к иностранному персоналу. В конце концов они капитулировали после того, как он подал две эксклюзивные политические статьи, которые, как утверждается, вызвали серьезное смущение в Вашингтоне - вершину журналистских отличий. И, как это обычно бывает с решениями прессы, они отправили его в южноамериканское бюро, где ни французский, ни немецкий язык были бесполезны. Так он выучил испанский.


Оттуда он отправился в Южную Африку, а затем на Ближний Восток, где совершил нападение на арабский язык.


Из Бейрута его часто доставляли в районы, опустошенные израильскими самолетами и коммандос. Он сознательно подал фактические отчеты о том, что он видел, не пытаясь интерпретировать или морализировать, потому что он знал, что AP будет получать отчеты от израильской стороны и может распространять сбалансированные версии конфликта.


Потом он устроился на работу в газету; у газеты был свой собственный стиль, и Бриджес должен был ему подчиниться. Таким образом, он более эмоционально описал жертв войны, снова осознав, что все, что он подаст, будет приравнено к отчетам из Израиля. Если бы он был в Израиле, он поступил бы так же, описывая палестинские нападения и взрывы бомб. Гарри Бриджес не был вовлеченным профессионалом.


Но в его жизни был настойчивый вопрос. Он не был уверен, сила это или слабость. Он хотел увидеть, как работает коммунизм. Когда он представил это себе как силу, он сказал себе: любой уважающий себя иностранный корреспондент, работающий в мире, где господствуют капитализм и коммунизм, должен видеть обе стороны медали. Когда он подозревал слабость, он признавался, что в свете его опыта равенство и общие усилия имели определенную привлекательность.


Однажды, когда тепло отразилось от бетона и раскололо море, к нему присоединился на веранде бейрутского отеля, где он пил арак, русский корреспондент. Они говорили раньше, и Гарри выразил желание посетить Советский Союз.


Русский по имени Суслов заказал водку, что нехарактерно сделал из нее лонг с тоником и льдом, и сказал: «Как дела, Гарри?» Как и многие ему подобные, он говорил по-английски с американским акцентом.


«Итак, - сказал ему Бриджес. «Мне становится скучно с Бейрутом. Это слишком похоже на Майами ».


«Вы бы предпочли более спартанскую жизнь?»


"Может быть. Не слишком спартанский. Я становлюсь мягким ».


Об этом подумал Суслов, бледный мужчина с мягкими каштановыми волосами, кожа которого облезала на солнце. Он напился с жадностью и сказал: «Нет, не слишком спартанский. Москва не слишком спартанская. По крайней мере, для корреспондентов западных газет ».


«Отлично», - сказал Бриджес. «За исключением того, что моя газета не просила меня поехать в Москву».


«Еще нет», - заметил Суслов, заказывая еще один водкатоник и арак для Бриджеса.


«Вы знаете кое-что, чего я не знаю?»


"Возможно." Суслов содрал с носа кожицу. «Я знаю, что вашего представителя в Москве отозвали».


«Какого черта у него есть. Вы уверены? У него все было хорошо ».


«Совершенно уверен. Возможно, он слишком хорошо справлялся ».


«Вы имеете в виду, что русские сказали ему, что он не может остаться, а не то, что его отозвала газета?»


"Что-то подобное. Я не в полной мере владею фактами ».


Суслов рассматривал свои ногти, пока Бриджес впитывал информацию. Мосты смотрели через Средиземное море, где советский и западный флот преследовали друг друга.


Через некоторое время он спросил: «Почему вы думаете, что моя газета хочет, чтобы я поехал в Россию? Я даже не говорю по-русски », - добавил он.


«Скажем так, - сказал Суслов. «Как известно, ни один западный журналист не может получить аккредитацию в Москве без согласия советских властей. Теперь ваша газета не стала слишком популярной в кремлевских кругах. Предположим, что каждое выдвинутое имя будет отвергнуто до тех пор, пока не появится ваше?


Мосты с удивлением смотрели на Суслова. «Зачем вашим людям я должен быть в Москве?»


Суслов сказал: «Возможно, потому, что ваш репортаж был объективным. Это было отмечено ». Он выудил лимон из своего напитка и изящно откусил его. «Хотите верьте, хотите нет, это все, что мы ищем».


«За исключением, конечно, того объективного сообщения, которое может быть интерпретировано по-разному».


Суслов пожал плечами. «Если бы ваше имя было заявлено, вы бы приняли эту работу?»


«У меня не было бы выбора, - сказал Бриджес. Он оглядел богатый сонный город; это напомнило ему обжоренного миллионера, который плотно пообедал, отрыгнул и заснул. У него было видение снежно-чистого города, свободного от взяточничества и коррупции; покрытых соснами холмов, на которых лыжи пели одинокую песню.


Через два месяца он был в Москве.


* * *


Он снял большую квартиру в Кутузовском, где в офисе монотонно заикались горничная, переводчик, телекс и входящий ТАСС.


Он объездил западную коктейльную сеть и вскоре ему наскучили напуганные, чопорные дипломаты, которые говорили так, как будто оливковое масло в каждом мартини с водкой было прослушано. Русские вручили ему эксклюзив - интервью с перебежчиком из Штатов - и вызвал неприязнь других западных корреспондентов.


Из-за извращенности он нарушил Правило № 1 и завел роман с русской девушкой. Он фаталистически ждалскомпрометирован, но ничего не произошло. Ни фотографий, ни обвинений в несовершеннолетнем, ни милиции, ворвавшейся в спальню. Фактически, они с девушкой провели восхитительное лето на речных пляжах Москвы и в его постели.


Из-за извращенности он выехал за пределы ограничений, ожидая рев мотоциклов позади своего зеленого линкольна. Но, насколько он мог видеть, он мог поехать в Архангельск, и его не остановили.


Его присутствие было запрошено в американском посольстве, где в маленькой комнате с радио, играющим «чтобы утопить жуков», он был предупрежден агентом ЦРУ, тонко замаскированным под первого секретаря: «Они настраивают вас на что-то».


«Молодцы», - сказал Бриджес.


Разве это не называлось заигрыванием с коммунизмом ? Ночью в своей квартире, попивая виски по цене 1,50 доллара за бутылку, слушая джаз на своем Hi-Fi, импортированном из Нью-Йорка, Гарри Бриджес размышлял о своих мотивах. Самая извращенность казалась фаворитом. Но в то же время он вспомнил своего отца, который умер из-за фанатизма к социализму, и в своем сознании он связал это с человеком по имени Ральстон, вышибающим себе мозги на террасе прекрасного дома в испанском стиле.


«Подождите, - решил Бриджес. Пора увидеть обе стороны медали.


Затем он продлил себе время и так и не понял, на каком этапе он осознал, что оказался в ловушке - то есть хотел ли он сбежать.


Он много путешествовал и видел все «Героические подвиги». Он восхищался ими и был возмущен насмешками Запада, рожденными страхом; в равной степени он был возмущен настойчивой советской критикой западного прогресса. В призрачной форме, которому помогает несколько кусочков скотча, Бриджес иногда видел себя инструментом для улучшения связи между Востоком и Западом; этакий глобальный PRO


И все время он довольствовался своей газетой постоянным потоком эксклюзивов. Ему нравилось видеть его подписку; ему понравилосьгосподствовать над другими корреспондентами; ему нравились суровые зимы и мягкая жизнь.


В Москве ему многое не нравилось, в особенности компанию перебежчиков, одиноких беглецов, живущих в подвешенном состоянии; они были его устойчивым влиянием, его предупреждающим светом; хотя он убедил себя, что они пришли сюда из-за недостатков характера, тогда как он просто остался, чтобы получить сбалансированное мнение. Остаться и остаться.


Он, конечно, был подавлен отсутствием свободы, властью тайной полиции, обращением с евреями, слепым послушанием народа. «Но, - писал он друзьям в Штатах, - вы должны сопоставить все это с их достижениями, их основным счастьем, их неукротимым духом». И он любил указывать в своих письмах, что можно по-прежнему ходить по улицам Москвы, не опасаясь ограблений, и что он никогда не сталкивался с проблемой наркотиков.


Вернувшись в Америку, его друзья спросили: «Что, черт возьми, с Гарри Бриджесом? Он перешел на другую сторону? »


Бриджес не был уверен. Он также не был уверен, что он за журналист. Он решил позволить себе еще одно задание, прежде чем принять окончательное решение. Этим заданием было турне Ермакова по Транссибу. Он достаточно долго видел обе стороны медали. Где-то в поезде ему придется подбросить монету и посмотреть, с какой стороны она упала.


ГЛАВА 5


Они достигли Новосибирска, Сибирского Чикаго, в 10.31 утра третьего дня. Они были на пороге зимы, и первые клочья снега неуверенно падали.


Как всегда, первой вышла милиция, за ней последовал Ермаков, веселый и грозный в громоздком черном пальто, шарфе и шапке из тюленьей кожи. Его глаза под густыми бровями казались мешковатыми, а кожа выглядела усталой. Он пожал руки местным партийным чиновникам и начальнику станции, нервно сияя, и принял от маленькой девочки букет красных орхидей, выращенных в городских оранжереях. Затем, под звуки военного оркестра, он осмотрел солдат в длинных куртках, выстроившихся у вокзала.


Только когда его увезли, махнув толпе на черной Чайке, остальным пассажирам разрешили сойти. Среди оставшихся на ночь был водитель Борис Демурин, ехавший на спецвареале до Владивостока; Гарри Бриджес и его попутчики; Виктор Павлов и его попутчики.


Все, кроме Демурина и его команды, поехали на такси в Гранд-отель.


* * *


Павлов пробыл в своей комнате два часа. Комната была функциональной с розовым атласом над кроватью, подушками с полотенцами, розовыми занавесками и полосами белой бумаги, закрывающими окна от холода, который должен был наступить. Он методично проверил его и через пятьдесят минут обнаружил крошечный черный микрофон, спрятанный в изголовье медной кровати. «Не очень оригинально, - подумал он: традиционное убежище для необлагаемой налогом добычи».


Он не думал, что ошибка была установлена для него; вероятно, это была одна из комнат, зарезервированных для западных посетителей. Но нельзя было рисковать. Он оставил микрофон нетронутым и включил магнитофон, который ему оставили на стойке регистрации. Затем он постучал в свою дверь, открыл ее и сказал: «Эй, Владимир, входи. Нам есть о чем поговорить». Он закрыл дверь, включил пленку и некоторое время прислушивался, разговаривая с человеком по имени Владимир о компьютерах. Машину адаптировали, и кассета будет играть два часа.


Он взглянул на свои наручные часы. Было 12.45. Между 12.45 и 12.50 женщина-сторож, установленная на каждом этаже, чтобы воспрепятствовать хулиганству и прелюбодеянию, спустилась вниз, чтобы принести свой обед из борща, черного хлеба, чая с лимоном и шоколадного торта. Время, как и еда, как ему посоветовали, никогда не менялось. Он осторожно открыл дверь и посмотрел в коридор; он был пуст. Вместо того чтобы повернуть налево к лестнице, ведущей в мраморный зал с коринфскими колоннами, он повернул направо к маленькой служебной двери. Он открыл ее и побежал вниз по лестнице через двор, заваленный мусорными баками, на улицу за отелем.


Гарри Бриджес, который на протяжении всей своей карьеры уделял пристальное внимание осмотру задней части отелей, очень любимой скромными знаменитостями и девушками по вызову, посещающими политиков, видел, как он уходил с конца улицы. И снова все инстинкты ощетинились. Виктор Павлов, математический гений и муж героини, ушел украдкой, как похититель драгоценностей? Так же, как он когда-то следил за пожарными машинами и машинами скорой помощи, Мосты следовали за Павловым.


Снег теперь падал гуще, оседал на тротуарах, касался подоконников. В конце улицы Павлов повернул налево. Именно тогда Бриджес осознал, что есть кто-то еще, кто знает об особенностях отелей в задней части. Из дверного проема отделилась фигура и двинулась за Павловым.


Снег размыл его очертания, но, если не ошибся Бриджес, это был Гавралин, здоровый на вид товарищ Павлова в поезде. Он шел по поезду прихрамывая: теперь хромоты не было. Он двигался осторожно, но уверенно; натренированная тень, позволяющая Павлову уверенно вести себя, используя дверные проемы и телефонные киоски, если он чувствовал, что собирается оглянуться, ускоряясь всякий раз, когда он поворачивает за угол.


Мосты использовали ту же тактику. У него было преимущество: Гавралин вряд ли заподозрит, что за ним следят.


Павлов превратился в главную улицу возле Института прикладной химии. Гавралин подбежал к углу, подождал несколько мгновений, прежде чем обогнуть его. Мосты поступили так же. Они двинулись по главной улице, расстояние между ними составляло около 100 ярдов.


Снег неуклонно падал до уровня больших серых блоков офисов и квартир, а затем сошел с ума в аэродинамической трубе, созданной блоками. Снежный приглушенный звук и красные трамваи были яркими, как ягоды падуба на белом фоне. Пешеходы склоняли головы, фаталистически кренившись в бесконечную зиму, и только маленькие длинноволосые лошади, рысью рядом с трамваями, выглядели равнодушными - пони из рождественских пантомим со снегом, покрывавшим их шубы.


Павлов усложнил погоню, превратившись в городской парк. Здесь было мало людей, и единственным прикрытием были деревья. Несколько детей играли, скатывая этот первый снег в грязные снежки. Один удар Павлова; он повернулся, и его тень скользнула за деревянную хижину. Мосты, которые не вошли в парк, ждали рядом с парочкой пылесосов, выведенных из летней спячки, и собирающейся армией старушек с широкими лопатами.


Шел Павлов, высокая одинокая фигура в темном пальто и меховой шапке. Гавралин дал ему пройти пару сотен ярдов по тропинке, прежде чем последовать за ним. Бриджес вошел в парк, увидев только человека между ним и Павловым. Были толькодве пары следов на снегу; иногда они пересекались.


В дальнем конце парка Павлов перешел дорогу и направился к деревянному городу. Он увернулся от мальчика на санях, полозья которых скребли по тротуару, и быстро пошел по узкой улочке с резными карнизами домов, крыши которых уже были похожи на белые конверты. Он остановился у дома № 43, аккуратного дома с березовыми саженцами в саду и рядом мертвых обезглавленных подсолнухов. Деревянные ворота были вырезаны в виде двух огромных цветков розы.


Павлов огляделся, пошел по дорожке и позвонил. Дверь открылась, Павлов топнул ногой, стряхнул снег с пальто и вошел внутрь. Гавралин занял позицию за деревом ярдах в пятидесяти; Мосты ждали в пятидесяти ярдах дальше по улице.


Снег падал густо, и холод проникал под пальто Бриджеса.


* * *


Павлов сказал: «Мужик мертв».


Геолог спросил: «Как?»


«Выстрел в Свердловске».


"Кто?"


«Полицейский», - сказал Павлов. Прежде чем Геолог смог выразить шок, Павлов объяснил, что, по его мнению, произошло. «У них был Крестьянин. Больше он ничего не мог сделать. Он спас нас ». Он дрожал, несмотря на тепло раскаленной печи посреди комнаты. «Дайте мне бренди. Внутри меня холод.


"Холодно? Это не холодно. Вам стоит отправиться к полюсу холода на Индигирке. Минус 70 градусов по Цельсию. Кожица снимается с тебя, как с яблока.


Геолог был крупным лохматым человеком, который всю свою жизнь проводил разведку в северных пустошах Сибири. На нем была норковая шапка, сапоги из волчьей шкуры. Он нашелгаз и нефть для Советского Союза; он был брошен на айсберг; он два месяца питался молоком диких кобыл; он жил с соплеменниками Тунгу, которые когда-то считались самыми грязными людьми в мире. Не было так много, что Геолог не сделал, и однажды он нашел золото. Но, ожидая награды, взял себе несколько больших самородков. Последней наградой стали четыре года лагеря строгого режима с конфискацией имущества. Лагерь находился недалеко от Сибирской железной дороги - чтобы можно было мобилизовать подкрепление в случае прорыва, - и он хорошо знал участок железной дороги к востоку от Иркутска, где должно было произойти похищение.


Геологу было тридцать восемь лет, он был язычником. Но четыре года заключения подействовали на него сильнее, чем на большинство людей: исказили его авантюрную душу. Теперь он хотел отомстить. Его не волновало, как он это получил, и в 1970 году он был завербован зелотами. Они ему полностью доверяли.


У него был один недостаток: он был судим и поэтому автоматически привлекал подозрение. Планировалось, что он должен сесть на ночной поезд до Иркутска, а затем на вертолете до конца пути. После освобождения из лагеря он присоединился к вертолетной службе, охотящейся на волков, и должен был отправиться в патрулирование.


Он протянул Павлову стакан бренди и налил себе большую водку из бутылки, которую хранил в саду, так что глубокой зимой бесцветная жидкость была густой, как масло. На кухне волк, которого он держал в качестве домашнего питомца, сопел у двери.


«Так что же нам теперь делать?» - спросил старатель.


«Это ничего не изменило».


«Крестьянин знал, где были ружья. Он положил их туда ».


«Священник знает, где они», - сказал Павлов. «Я думал позвонить ему в Иркутске. Но все духовенство находится под наблюдением. Это было бы слишком опасно ».


"Так?"


«Вам нужно будет увидеть его, когда вы доберетесь до Иркутска».


Геолог покачал лохматой головой: в старину он отращивал все волосы, чтобы не замерзнуть, и сохранил прическу; его борода была длинной и густой, но волосы на его голове так и не отросли должным образом после заботы лагерного парикмахера.


Он сказал: «У меня не будет времени».


«Тебе нужно найти время. Священник не пойдет туда, где происходит действие. Жрецы не могут бегать посреди поля битвы ».


"Поля сражений?"


Павлов проглотил бренди. "Это могло случиться."


«Хорошо, - сказал Геолог. «Я найду время», - он зажег сигарету с картонным наконечником и налил себе еще водки. "К успеху." Он осушил водку и разбил стакан о раскаленную плиту.


* * *


Бриджес, который выглядел и чувствовал себя снеговиком, смотрел, как Гавралин перебегает через дорогу в стеклянную телефонную будку и, все еще наблюдая за домом, звонит. Он догадался о цели звонка. В штаб-квартиру полиции: «Назовите мне личность пассажира № 43».


Бриджес смотрел, как Гавралин говорит, выжидает, смахивает снег со своей шапки , топает ногами и энергично кивает. Он медленно повесил трубку, как будто услышал важные новости. Затем он сунул руку под пальто, достал пистолет, проверил его и сунул обратно.


Он вышел из будки и некоторое время стоял, топая ногами. Казалось, он принимает решение. Он добрался до него и направился к № 43, держась поближе к деревянному забору с той же стороны, чтобы любой, кто выглядывал из окна, не видел его, если не вытянул шею.


Бриджес подумал: «Ты глупый искатель славы, пытающийся сделать это в одиночку».


Когда Гавралин перелез через забор и подошел к дому № 43 по линии засохших подсолнухов, Бриджес услышал лай. Гавралин вытащил пистолет и постучал в дверь.


Изнутри раздался рычащий голос: «Кто это?»


- Милиция, - крикнул Гавралин.


Мосты придвинулись ближе, наблюдая, как Гавралин отошел в сторону, чтобы убедиться, что через черный ход никого нет.


Дверь открылась, и Гавралин вошел прямо, толкнув ее в сторону и ударив пистолетом по ребрам бородатого человека, открывшего дверь. Дверь закрылась. Бриджес подошел к окну и заглянул внутрь.


* * *


Геолог сказал: «Какого черта…»


"Где он?" - отрезал Гавралин.


"Кто где?"


«Виктор Павлов».


«Я не знаю Виктора Павлова».


Гавралин отступил, держа пистолет в руке. «Вы уже отсидели четыре года. Это может принести вам еще двадцать. Или, - сказал он, - вас могут застрелить или отправить в кобальтовую шахту, где смерть будет медленнее. Обычно мы даем людям выбор. Большинство из них предпочитают кобальтовые рудники. Они бы не стали, если бы увидели, как умирают люди… - Он дернул пистолетом. "Где он?"


Геолог заколебался. «Там», - сказал он, указывая на кухню.


«Хорошо, ты иди первым».


Геолог пожал плечами и повернулся, возясь на мгновение в нагрудном кармане своей выцветшей синей блузки.


Гавралин воткнул пистолет ему в спину. "Открой дверь."


«Как вам будет угодно».


Геолог открыл дверь и встал в сторону, когда волк схватил Гавралина за горло. Пистолет выстрелил один раз,пуля пробивает дыру в стене. Затем волк повалил его, белые зубы глубоко вонзились ему в горло. Гавралин какое-то время боролся, издавая тихие булькающие крики.


Геолог снова подул на беззвучный собачий свисток, который он вынул из нагрудного кармана, и волк отступил. Гавралин слабо вцепился в кровь, хлынувшую из разрушенной артерии, и умер.


Павлов спустился по лестнице. "Он умер?"


Геолог кивнул. «Он» - указывая на волка - «в игры не играет».


"Ясно". Павлов указал на труп. «Нам придется как-то от этого избавиться».


"Как вы предлагаете?"


«У тебя здесь есть свой грузовик?»


«Это сзади».


«Тогда тебе придется взять тело и бросить его в реку». Павлов сел возле печи. «Закрой эту штуку», - сказал он, указывая на волка. «Я должен подумать».


Геолог похлопал волка и повел на кухню.


Размышляя вслух, Павлов сказал: «Вы больше никогда сюда не вернетесь. Гавралин, должно быть, проверил в местной полиции, кто здесь живет. Иначе он бы не бросился на тебя с пистолетом. Вопрос в том, сказал ли он им, что я был здесь? » Павлов налил себе коньяка. «Еще одно невесомое…»


«Невыносимо? Это громкое слово, друг мой. Что это значит?" Геолог перешагнул через тело и сел напротив Павлова.


«Если он это сделал, нам конец. Но я так не думаю. Если бы он был, они послали бы сюда целый отряд полиции во главе с Разиным ».


«Тогда ты в безопасности?»


"Наверное. Но это не так. Положите тело в мешок. Выкиньте это в грузовик ». Он внезапно встал и поправил шторы. «Скажи соседям, что уезжаешьв обычном патруле. Сбросьте труп и как можно скорее доберитесь до Иркутска ».


Геолог погладил бороду. «А как насчет выстрела? Возможно, кто-то это слышал. И еще - меня будут ждать у вертолета ».


Павлов сказал: «Забудьте о вертолете. Езжай дорогой - никто не подозревает, что ты на самом деле задумал ».


"А выстрел?"


«Вы не можете взять с собой волка. Скажите соседям, что вы стреляли в него, потому что он напал на вас ».


Геолог внимательно посмотрел на Павлова. «А что вы предлагаете мне делать с собакой?» Он никогда не называл это волком.


«Перерезать ему глотку», - сказал Павлов.


* * *


Геолог завернул тело в мешковину и средь бела дня, когда его окутал падающий снег, бросил его в кузов своего грузовика. Затем он вернулся на кухню и поговорил с волком. «Он хотел, чтобы я перерезал тебе горло». Он похлопал волка по стройной серой спине. "Я лучше порежу себе". Он щелкнул поводком за ошейник животного и, когда волк раскрыл пасть, сказал: «Просто держи рот на замке».


Он взял волка с собой, усадив его на сиденье рядом с рулем. Затем он выехал на берег Оби и, когда сгустились сумерки, сбросил тело. Но он ударился о валун, застряв на краю темной воды. Геолог выругался. Он собирался пойти за ним, когда услышал звук приближающейся машины. Он проехал по дороге сотню ярдов и стал ждать.


Это была снегоуборочная машина, приехавшая сбросить свой первый за зиму груз. Снег хлынул в воздух и упал на расплывчатую фигуру на берегу реки. Вскоре тело покрыл снег.


Геолог ухмыльнулся. Тело найдут только весной. Сто лет назад, когда сбежалосужденные, упавшие в метель, весной оказались прекрасно сохранившимися, трупы они назвали снежными цветами.


* * *


Первым инстинктом Гарри Бриджеса, который покинул сад дома № 43, когда Павлов спустился по лестнице, было броситься к телефонному киоску и позвонить.


Но пока он быстро шел по улице с деревянными домами, он взял себя в руки. Обзвонить такую историю в России было просто фантастикой. Но что должен он делать?


Теперь он знал, что его ждет большая история, самая важная в его жизни. Если он не скажет Разину, что потворствует убийству и, если его предчувствия верны, государственной измене. Также можно было утверждать, что он был соучастником.


Он поймал такси и велел водителю отвезти его в Гранд-отель.


«Я должен подбросить монету», - сказал он себе; решение навязывали ему. Затем ему пришло в голову, что, если он расскажет Разину то, что знает, он поможет сорвать заговор. Мало того, что больше не будет кровопролития, он получит эксклюзивное распространение на первой полосе, и его будущее в Советском Союзе будет обеспечено. Неужто это был журналистский здравый смысл?


В холле гостиницы он встретил Разина.


Разин сказал: «Добрый вечер, мистер Бриджес. Вы изучали Чикаго? "


Мосты заколебались. «Да, - сказал он, - это прекрасный город».


Он поднялся по лестнице в свою комнату и посмотрел в окно. Снег прекратился, и сквозь стекло он чувствовал приглушенную тишину.


* * *


Либби Чендлер вздрогнула в жаркой спальне. Это был город, встреча через полчаса, и она была напугана.


Она надела пальто, меховую шапку и кожаные сапоги до колен, сохранявшие холод. В слинг-сумку она положила путеводитель «Интуриста» по Новосибирску, а через плечо - фотоаппарат «Пентакс». Полный турист.


Она открыла дверь, протянула ключ сторожевому псу, который полюбил ее, поставил тепличные георгины в ее комнате и спустился вниз к коринфским колоннам.


По пути она миновала Гарри Бриджеса. Она поздоровалась с ним, но он резко ответил и побежал вверх по лестнице.


В вестибюле она нашла гида «Интуриста» из поезда, Стэнли Вагстаффа и пару австралийцев.


Девушка-Интурист встретила ее восторженно. «Я просто пришел найти тебя. Через пять минут мы совершим экскурсию по городу ». Она сделала паузу для эффекта. «В этот вечер мы посетим типичный сибирский ресторан, где будет музыка и смех».


На ней была синяя форма, немного блестящая по крупу, но Либби помнила ее обнаженной в купе поезда. Это давало ей преимущество - разговаривать с обнаженной женщиной.


Либби сказала: «Мне очень жаль. Я не пойду с тобой. Я люблю смотреть города в одиночестве ».


Выражение лица девушки стало жестким. «Но ты должен пойти со мной. Я знаю все об этом городе, столице Западной Сибири ... »


«Один миллион жителей», - прервал его Стэнли Вагстафф. «Известный своими станками, парфюмерией ... У него самый большой оперный театр в России».


Девушка из Интуриста сказала: «Пожалуйста, господин Вагстафф, я гид». В ее голосе была резкость. «Мисс Чендлер, мой долг - сделать так, чтобы вам понравился этот прекрасный город».


«Мне очень жаль, - сказала Либби. «Я действительно хочу увидеть это сам». Она направилась к двери.


«Мисс Чендлер, я настаиваю».


«О нет, - подумала Либби Чендлер, - не дай ей остановить меня». Пожалуйста, не дай ей позвонить в полицию. Она заколебалась иповернулся, пытаясь снова увидеть девушку обнаженной; но она видела только форму. «Не волнуйся», - сказала она. «Вы не попадете в неприятности. Я объясню."


Один из австралийцев, похожий на спасателя, вмешался: «Возможно, вам нужен эскорт».


«Я мог бы показать вам столько же, сколько и она, - сказал Стэнли Вагстафф.


Хладнокровие девушки-интуриста начало рушиться. «Пожалуйста, - сказала она, - давайте все вместе».


«В следующий раз», - сказала Либби. «Может быть, в Иркутске. Но не здесь." Она поняла, что это было глупо сказать.


Большой австралиец сказал: «Что насчет этого, Либби?»


Она напала на него, потому что ей стало жаль девушку-Интуриста. «Я иду одна. Разве ты не понимаешь по-английски? »


Австралиец весело пожал плечами. «Из каждых трех вы выигрываете одну».


Девушка-Интурист сказала: «Пожалуйста, это мое первое задание…»


Австралиец обнял ее. «Мы позаботимся о тебе, Шейла, - сказал он.


«Скажи мне, - сказала Либби, - тебя зовут Лариса?»


Девушка кивнула. "Как ты узнал?"


«Я просто знала», - сказала Либби, направляясь к двери, чувствуя, что забила.


Снаружи серое небо поблескивало, а снег был мокрым. Улицы гремели под ритмичный скрежет бабушек. Либби шла быстро, ее ноги хрустели в снегу. Она чувствовала себя незащищенной, как будто каждый милиционер, смотрящий на нее, знал . Она вспомнила свои инструкции и свернула на вторую слева мимо Главпочтамта.


Она взглянула на часы. Осталось три минуты. Она в отчаянии оглядела узкую улочку, гадая, правильно ли запомнила инструкции:


Книжный магазин. На улице только один. Рядом с аптекой, напротив белья.


Она не могла увидеть аптеку. Господи, во что я ввязался? Внезапно она увидела своих родителей, сидящих за чаем на ферме в Девоне. Она попробовала мед и новый хлеб. Либби Чендлер, эмансипированная авантюристка, почувствовала приближение зданий к ней. На противоположной стороне дороги остановился мужчина средних лет в сером пальто и уставился на нее. Он перешел улицу.


«Я не должна паниковать, - сказала она себе. Не паникуйте. Несмотря на холод, она почувствовала, как по ее телу течет пот.


Она вспомнила золотую брошь в виде свернутой спиралью змеи с аметистом вместо глаз и прикрепила ее к лацкану пальто.


Мужчина в сером пальто сказал: «Извините, вы что-то ищете?» Он виновато улыбнулся. «Вы явно чужой - с Запада? - и ты выглядишь потерянным. " Он говорил по-английски с легкой шепелявостью.


«Аптека», - сказала Либби. «Я искал аптеку. Мне сказали, что на нем был заметный знак ".


«Ах, они всегда так говорят, правда?» Он издал любопытный пронзительный смех. «В этом случае они были правы. За исключением того, - он помолчал, - что аптеку закрыли три дня назад. Что-то связано с черным рынком. Вы знаете, как оно есть.…"


Осталась одна минута.


«Спасибо», - сказала Либби.


Она повернулась, чтобы уйти, но он нежно положил руку ей на плечо. "У вас есть доллары, фунты?"


«Нет, - сказала Либби, - денег нет».


«У меня много рублей. Я могу дать вам очень хорошую оценку. Намного лучше, чем с кем-либо еще ». Он нащупал ткань пальто Либби. «Хватит покупать хорошие меха. В Новосибирске их предостаточно ».


Либби высвободила его руку. «Найдите другого клиента»,она сказала. Она пошла прочь, немного поскользнувшись на тающем снегу.


Когда она повернулась, выражение его лица изменилось. - Разумная девочка, - пробормотал он. «Какая очень разумная юная леди».


Он пожал плечами и направился к главной улице.


Книжный магазин находился рядом с пустым магазином, который до недавнего времени был аптекой. Она пришла точно вовремя. Молодой человек стоял за четвертым рядом книжных полок. Он поднял глаза, когда она вошла, и она потрогала золотую брошь. Он кивнул, словно одобряя что-то в книге, которую читал.


Книжный магазин был пуст, если не считать их двоих и хозяина, старика, читающего тонкую книгу на пергаменте через очки. Снаружи она слышала, как снег падает с крыш.


Либби подошла к противоположным книжным полкам, чтобы увидеть часть его лица над рядом книг. Просто пара бледно-голубых глаз, как глаза в маске. Но глаза говорили с ней. Он положил на место книгу, которую читал, и накинул сверток на верхнюю часть книг. Ей показалось, что глаза улыбнулись; потом он ушел.


Прикрыв пакет книгой, она сунула его в карман. Он был намного меньше, чем она предполагала; позже она поняла, что это микропленка.


Она взяла книгу, которую выбрала, и заплатила за нее, не глядя на название. Оказавшись на улице, она обнаружила, что это « Война и мир» .


* * *


План Либби Чендлер был составлен в кафе на бульваре на Елисейских полях двумя членами Amnesty International в один жаркий и мрачный августовский полдень.


Но ее бунт начался намного раньше.


Она родилась в Уайт-Хайлендс в Кении, единственная дочь фермера и его жены. Дом был небрежнороскошный, белый, с большой террасой, шкурами на полу и стеклянными трофеями на стенах; его звуками были звон льда в напитках, когда день исчезал в лимонном свете, и топот босых слуг по каменному полу. Либби любила животных, много каталась и превратилась в красивую десятилетнюю девочку с коричневыми конечностями, когда ее отец решил продать ее и вернуться в Англию.


Фермерский дом в Девоне был большим и белым, а земля была красной, как земля Кении. Ее родители большую часть времени сожалели о своем отъезде из Кении и раздражали местных жителей, сравнивая Девон с Восточной Африкой. Продлился пьяный час заката; садовники, фермеры и повара приходили и уходили; Чендлеры отступили в мрачную изоляцию.


Либби отправилась в монастырь, затем в университет Эксетера, где началось восстание. Она выступала за бездомных, за реформу уголовного законодательства, за ограничение загрязнения окружающей среды и все же смогла получить хорошую степень по географии. Она была теплой и любящей девушкой и спала с несколькими мальчиками; но большинство из них утомляло ее своим самомнением. Она не курила травку, любила кататься одна; она искала достижений за пределами общепринятых границ. Она все реже и реже возвращалась в фермерский дом, где родители все еще обращались к девонским слугам на кухне на суахили и искали на горизонте вершину горы Килиманджиро.


Когда она покинула университет, она была освобождена, но не слишком снисходительна. Высокая, с длинными светлыми волосами, которые она закалывала солнцезащитными очками, и высокомерным, вызывающим у мужчин восхищение. Когда она поехала в Париж на лето, она все еще искала удовлетворения.


У нее был короткий роман с профессиональным французом, пока она не нашла слабость за его мужественной уверенностью. Она ушла от него и сняла однокомнатную студию, где она готовила, спала и много читала; сидя перед открытым окном, вдыхая запах кофе, гулуаза и меда с лип, слушая любовников, скандалистов и детейна узкой улочке внизу, гадая, что делать, прежде чем она начала думать о безопасности.


Это был период, когда она начала читать современные русские романы. Тогда только Пастернак и Солженицын; она этого не осознавала, но это были ее билеты в Сибирь.


Однажды, когда она пила бокал белого вина и читала « Раковый корпус», к ней присоединился высокий светловолосый молодой англичанин, который сказал: «Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам?»


Либби сказала: «Я не владею столом» и продолжила читать.


Он заказал пиво и спросил: «Вы читали другие его книги?»


«Да», - ответила Либби Чендлер, перевернув страницу. Она подумала об оплате счета и продолжении пути; но было приятно в кафе на бульваре, когда солнце отбрасывало световые монеты на столы сквозь листья платана, и англичанин пока не доставлял неудобств. Она посмотрела на него - синие джинсы, выцветшая синяя рубашка, зуб акулы на золотой цепочке на шее, вяло уверенная.


«Вы читали продолжение легенды ?»


«Нет», - сказала она, пытаясь понять, кто это написал.


Он ей ответил. «Кузнецов. Все о разочарованном молодом человеке, который уезжает из Москвы в Сибирь. Я одолжу тебе, если хочешь.


«Не беспокойся». Она закрыла книгу и стала искать мелочь в сумочке ...


Он сказал: «Как дела в Африке?»


Она посмотрела на него с удивлением. «Как вы узнали, что я в Африке?»


Он указал на ее браслет из слоновой кости.


Она улыбнулась и сдалась, потому что солнечный свет был приятным, и она почувствовала, что он не в порядке. А если и был, то, по крайней мере, тонко об этом говорил.


Он заказал графин белого вина, и они его выпили; Вскоре их стол превратился в оазис среди уличного движения и спешащих людей.


Он объяснил, что был членом организации «Амнистия», которая занималась тяжелым положением заключенных, но что у него был частный крестовый поход, о котором он расскажет ей позже в тот же вечер. Либби сказала, что с нетерпением будет ждать услышать об этом.


Молодой человек по имени Ричард Харрисон мудро посмотрел на нее, и Либби задалась вопросом, откуда взялась вся мудрость, ведь ему было всего двадцать четыре года.


В тот вечер он познакомил ее с парой своих друзей из Amnesty, и они выпили еще вина в другом кафе под открытым небом. Они не производили впечатления, потому что истерически говорили о странах, которые никогда не посещали, потому что они были столь же догматичны, как и режимы, которыми они злоупотребляли; потому что их обобщения часто были наивными.


Но Ричард Харрисон был другим. Когда двое его друзей ушли, они вернулись в ее студию, чтобы выпить кофе и обсудить его собственный крестовый поход.


Она готовила стейки, бросала салат и находила его присутствие непринужденным. Он сказал ей, что работал в итальянской издательской компании, специализирующейся на печати литературы, вывозимой из России контрабандой. «Раньше я сам вытаскивал вещи, но они грохотали меня. Без визы - без объяснения причин. Все мы в организации находимся в одной лодке ».


"Я понимаю." Она внимательно посмотрела на него через пустые тарелки. «Зачем ты мне все это рассказываешь?»


Он прямо сказал: «Потому что они не заподозрят девушку». Он поспешил дальше. «И потому что ты выглядишь из тех девушек, которые на это способны. Вы напоминаете мне девушку по имени Аннет Микин.


"Я?" Несмотря на себя, она спросила: «Кто такая Аннет Микин?»


«Она и ее мать были первыми англичанками, пересекшими Сибирь по воде и железной дороге в 1900 году. Они пошли по Транссибирской магистрали. Она была девушкой великого духа ». Онухмыльнулся. «Точно так же, как и ты, за исключением того, что она была старше и наполовину не такой хорошенькой».


«Лесть, - сказала Либби, - доставит тебя повсюду».


"Немного очевидная сторона?"


"Маленький. Но я выдержу. Она налила еще кофе и поставила пластинку. Тема Лары. "Это должно быть, не так ли?"


«Аннетт Микин, - сказал ей Харрисон, - также стала великим писателем-путешественником и авторитетом в области Шиллера и Гете». Он протянул ей одну из книг, которые носил с собой. «Вот, прочти это». Это была книга о Сибири с цветными фотографиями белого, золотого и синего цветов; орлы и олени, иней и невзгоды.


«Увидимся завтра», - сказал он ей. «Смотрите, что вы думаете. Если вы согласны, мы составим некоторые планы ».


«Он знает, что сделал это», - подумала она. И он даже не пытался уложить меня в постель. Смутно это ее раздражало, потому что она знала, что Ричард Харрисон был человеком, который всегда добивался того, чего хотел.


На следующий день ей хотелось только попасть в Сибирь. Он знал это, когда они встретились в одном залитом солнцем кафе. «Вы очень уверены в себе», - сказала она.


Он пожал плечами. «Я узнаю качество, когда вижу его. Я знаю, у тебя все получится.


Они выпили кофе, а он объяснил, что осенью контрабандой вывозят книгу из лагеря жесткого режима в 124 милях к северу от Новосибирска. Его привезут в город, где она заберет. Все, что ей оставалось сделать, это продолжить путешествие по Сибири и отправить посылку из Японии в Рим.


«А если меня поймают?»


«Аннет Микин не поймала бы».


«Вы довольно безжалостны, не так ли?»


«Ради литературы».


Они встречались еще пару раз, и окончательная договоренность была достигнута в середине сентября. Он никогда не пытался часто заниматься любовью с ней и Либби Чендлер.задавался вопросом о нем. Он не испытывал к ней особого сексуального влечения; но она восхищалась им, и она не была щедра на восхищение.


При их последней встрече в кафе он рассказал ей о книжном магазине и подарил ей брошь с аметистовыми глазами. Затем он усмехнулся и сказал: «Возьмите на заметку записи мисс Микин. Если вы не хотите, чтобы ваша почта была украдена, отправьте ее в конверте с черными полями. В Сибири до сих пор очень суеверны ».


Он поцеловал ее и ушел.


* * *


Когда она вернулась в свой номер в Гранд Отеле с микропленкой в кармане, ее ждал полковник Юрий Разин.


"Как ты попал?" спросила она.


«Через дверь», - сказал он, представившись.


Она сняла пальто и повесила его на дверь. Разин, который, как она предположила, был сотрудником КГБ, стоял в трех футах от микропленки. Ей стало плохо, губы дрожали. "Чего ты хочешь? Ты обычно врываешься в женские спальни, когда их нет дома?


Разин виновато улыбнулся. «Только когда женщины плохо себя ведут».


Либби вспомнила шепелявого человека. «Я должна была знать, - подумала она. Я должен был вернуться в другой раз. Вместо этого меня поймали, как неуклюжего туриста, пытающегося переправить духи через таможню.


Разин сидел на краю кровати, склонив большую голову, лицо напряженное от ответственности, с порезом бритвы на темном подбородке. Он закурил американскую сигарету. Он сказал: «Мне рассказала девушка из« Интуриста ».


"Я же говорил?"


«Что ты ушел один», - нетерпеливо ответил Разин.


Либби быстро поправилась, облегчение как от наркотика. Она хотела смеяться; вместо этого она сказала: «Конечно, в этом нет ничего плохого. Тебе нечего скрывать в Новосибирске? »


Разин как бы извинялся за национальную некомпетентность. «Я так не думаю. Но другие ... Вы знаете, как это бывает. Люди слишком обидчивы, им не нравятся фотографии наших деревянных домов, женщин в потрепанной одежде. Вот почему мы стараемся держать туристов на одном проторенном пути ».


«Я считаю, что деревянные дома красивы», - сказала Либби. Она чувствовала угрозу мужчины ниже его манер.


Разин сказал: «Это дело вкуса. Для этих людей, - указывая на крестьян в городе, - все старомодное является признаком неудачи. Они не поспевают за западным миром ».


Либби подумала, смеется ли он над ней. Она сказала: «Вы должны увидеть некоторые части Лондона. Но почему, - спросила она, - такой важный человек пришел предупредить девушку-туристку, которая, возможно, по ошибке забрела в ваш деревянный город?


«Человек моей важности?»


«Очевидно, вы не инспектор дорожного движения».


"Пожалуйста?"


«У вас есть присутствие, важность».


«Вы - проницательная девушка», - недовольно сказал Разин. Он затянулся сигаретой. "Это вот так. Вы не по своей вине приехали по Транссибу с очень важным пассажиром. Я знаю, что ты не собирался этого делать.


"Откуда ты знал это?"


«Потому что ваш заказ был сделан до того, как товарищ Ермаков решил отправиться в путь. Видите ли, мы очень внимательны. Мы всех проверили. И мы должны проверять каждую мелкую неточность. Как хорошенькая англичанка, бросившая вызов Интуристу и одна странствующая за границу. Вот почему я приехал сюда. Для того, чтобы попросить вас не делать этогоопять таки." Он улыбнулся ей. «Это очень помогло бы мне. Видишь ли, мое будущее зависит от исхода этого путешествия ».


Либби улыбнулась в ответ, потому что он не мог не понравиться.


«Сегодня вечером, - сказал Разин, - я думаю, вы ужинаете с мистером Гарри Бриджесом».


"Я?" Она была удивлена. «Я не знал, что был. Некоторое время назад он прошел мимо меня по лестнице, как будто почти не заметил меня ».


"А он?" Разин рассматривал это, как и все, что не подходило. "Интересно, почему?" Он сделал паузу, а затем продолжил: «В любом случае, он ведет вас на ужин. У меня есть запись о бронировании, сделанном им в ресторане. К счастью, ресторан одобрен «Интуристом».


Разин поднялся, чтобы уйти. Он сказал: «Пожалуйста, оставайтесь с« Интуристом », мисс Чендлер, по крайней мере, пока мы не доберемся до Хабаровска, где мы разойдемся».


Выходя, он теребил карман с микропленкой. «Хороший кусок ткани», - заметил он. «Хотел бы я купить жене такое пальто в Москве».


* * *


Он не мог объяснить свои опасения; Обычно он приходил к нему рано утром, чтобы его успокоили снотворным. В эти дни, с тех пор как он отправился через Сибирь, он прибыл раньше. Это было как-то связано с этой огромной землей; ледяное высокомерие, которое никогда не было укрощено. «Это не моя Россия, - подумал он. На Кремль здесь плевать. В городах, может быть, но не в степях, в тайге.


И Ермаков вдруг подумал: это место для смерти.


Он налил себе рюмку водки, аккуратно проглотил и позвал секретаршу, ожидавшую его в офисе возле его номера в особняке на окраине Новосибирска. «Дайте мне Разина», - сказал он, когда молодой человек вошел, дрожа во рту.


«Я попробую», - сказала секретарь. «Но я не знаю, где он».


«Убери его», - сказал Ермаков.


Он налил себе еще водки, снял пиджак и галстук и пошел в ванную побриться.


Снаружи во дворе бродили собаки, а у стен стояли часовые. «Недостаточно защиты», - подумал он, проводя бритвой по щекам, глядя на мешковатое лицо, смотрящее на него.


Место для смерти - и тысячи людей погнались за белыми к Тихому океану, когда победоносная Красная Армия гналась за белыми. Когда красные переправились через Обь в середине декабря 1919 года, они нашли 30 тысяч убитых в Новониколаевске, как это тогда называли. Четыре месяца спустя 60 000 человек умерли от тифа.


Вождь пытался найти славу в этих победах, которые были его корнями. Вместо этого он видел женщин и детей, брошенных в снегу умирать от холода, голода и болезней.


Он осторожно побрил шею, где уставшая кожа легко кровоточила. «Ты думаешь, как старик, шатаясь навстречу смерти, боишься того, что ждет впереди, боишься наказания за свои преступления», - сказал он себе; но бритва все еще была в его руке неустойчивой.


«Подумай, чего ты достиг», - убеждал он себя; думайте о силе и процветании; вместо этого он подумал о евреях, получивших удар в пах на платформе в Москве, и о годах между 1936–38 годами, когда в Сибири был заключен и казнен один миллион человек. «Я возвращаюсь на кладбище, которое помогал копать», - подумал он.


Разин постучал в дверь и вошел. Они были похожи, эти двое оставшихся в живых, цена выживания отражалась на их лицах.


Ермаков сказал: «Все в порядке, товарищ Разин?»


Разин выглядел удивленным. "Все в порядке. Толпа ждет тебя на площади ».


«Я имел в виду безопасность. Были ли инциденты? С евреями или кем-нибудь? »


"Не то, что я знаю из."


Ермаков обернулся. «Если бы это было, вы бы знали, товарищ Разин?»


"Конечно."


Ермаков сказал: «Я хочу, чтобы охрану удвоили. Вы проверили все окна и все крыши на площади?


- Вы в полной безопасности, - ответил Разин, его голос немного потерял уважение.


«Лучше бы я, товарищ Разин», - сказал Ермаков.


Он отмахнулся от Разина взмахом руки. «Город - кладбище», - бормотал он себе под нос. Он дрожал, несмотря на центральное отопление.


* * *


Речь, как обычно, прошла успешно, толпы, собравшиеся на освещенной площади, приветствовали предсказуемые увещевания и обещания. Но поскольку это была прекрасная ночь, полная звезд и луны, среди которых висел изогнутый нож, митинг был наделен языческим величием: голос Ермакова эхом разносился через громкоговорители, расставленные по всему городу, стрелки с высокоскоростными винтовками на крышах Крылатые снегом, ищущие освещенные лица.


Гарри Бриджес и Либби Чендлер шли вместе с толпой после выступления, их ботинки хрустели по замерзшей в сумерках слякоти.


«У меня сложилось впечатление, что вы ожидали, что я приглашаю вас на свидание», - сказал Бриджес, проводя ее через группу детей, отмечающих государственный праздник, объявленный Ермаковым.


"Я сделал."


«Это было очень самонадеянно с вашей стороны».


«Человек по имени Разин сказал, что вы меня вывели».


Бриджес крепче сжал ее руку. «Разин? Как он пришел к тому, чтобы сказать это? "


Либби рассказала ему о предупреждении Разина.


Бриджес сказал: «Они очень обеспокоены».


"По какой-либо причине?"


Бриджес пожал плечами. "Как я должен знать?"


«Вы журналист».


«Я был журналистом».


Либби спросила: «Почему ты так прошел мимо меня по лестнице?»


«Мне очень жаль, - сказал Бриджес.


Они вошли в ресторан со швейцаром с золотой тесьмой, где Бриджес заказал столик. Они сели возле небольшого оркестра, который играл Глена Миллера.


Бриджес заказал им по 100 граммов водки - «Вам больше нельзя», - пояснил он, - борща, салата из медузы и пильмени.


Она почувствовала, как горит водка, и улыбнулась ему. Теперь, когда она выполнила свое задание, она была более расслабленной, и ей нравился этот высокий американец с вялыми манерами; в нем была зрелость и подавленное качество, которое она не могла проанализировать. «Он тает», - подумала она, и не знала почему.


Бриджес указал на группу в наказанных смокингах, играющую Moonlight Serenade, и сказал: «Мы могли бы вернуться в сороковые. Думаю, много России, как мы были в прошлую войну. Одежда, очереди ». Он остановился, как будто что-то предавал. «Но через сто лет Россия с помощью Сибири станет самой богатой страной в мире».


«Ты собираешься остаться?» Она налила еще водки из графина.


«Я еще не знаю».


«Вы не можете провести здесь остаток своей жизни».


"Почему нет?"


«Потому что это не для нас. Мы выросли на свободе ».


«Может быть, - сказал Бриджес. Он рассказал ей о своемотец, о Джоне Ральстоне, который вышиб себе мозги в Майами.


«Нельзя отказываться от свободы из-за личного опыта», - сказала она. «Вы ищете побега и в качестве оправдания культивируете две несправедливости».


Бриджес сказал: «Я журналист, работающий в одной из самых интересных стран мира. Пора западным журналистам дать России передышку ».


«И пора российским журналистам дать Западу передышку».


«Конечно», - сказал Бриджес. "В обе стороны. И я могу сделать это с этой целью ».


Официант принес им блины блинов , покрытые с вареньем.


«Почему ты умеешь делать это лучше, чем кто-либо другой?» - спросила Либби. «У вас есть какое-то влияние на Кремль?»


«Я говорю тебе, что я буду делать», - сказал ей Бриджес. «Я найду тебе работу в своей газете. Ты не переставал брать у меня интервью с тех пор, как мы сели ».


Она отложила ложку, когда группа перешла на Tuxedo Junction. «Ты коммунист, Гарри?»


«Черт возьми, - сказал он.


"Ты?"


"Нет. По крайней мере, я так не думаю.


Некоторое время они молчали, затем вопрос взял на себя Гарри Бриджес. «Что с тобой случилось с тех пор, как мы приехали? В поезде тебе было страшно. Тебя больше нет.


Микропленка находилась в ее комнате, спрятанной внутри деревянной русской куклы с пухлыми красными щеками и окрашенными в желтый цвет волосами.


Она посмотрела на него откровенно. «Это был просто поезд, идущий в Сибирь… Аннет Микин, вероятно, чувствовала то же самое».


«Аннетт Микин?»


Она рассказала ему о своем коллеге-первопроходце.


Бриджес покачал головой. «Это было нечто большее. Ты не из тех девушек, которых легко напугать. Он положил руку на ее руку. «Еще до того, как путешествие закончится, я выясню. Раньше я был хорошим репортером ».


Выйдя из своего гостиничного номера, она подумала, что он может ее поцеловать. Он заколебался, посмотрел по коридору, увидел, что неумолимая сторожевая собака мрачно смотрит на них, сжал ее руку и пошел в свою комнату.


* * *


На следующий день по улицам текла вода, и деревянный город парил на солнце.


Ночующие пассажиры доставили такси на вокзал, чтобы забрать Транссибирь, отправляющуюся в 10.31. Прицепили специальный вагон, и в 10.46 поезд отошел.


На берегу Оби таял снег, извергнутый пылесосом, и становилась различимой форма тела в мешке.


ГЛАВА 6


С паровоза Борис Демурин наблюдал, как тайга мягко вращается за окнами под лилово-голубым небом. Большинство пассажиров производили впечатление пустоты; но не к Демурину, совершавшему его последнее путешествие.


Когда он в последний раз поднялся с подножия во Владивостоке, где 31 мая 1891 года Его Императорское Высочество цесаревич Николай выкопал первую лопату глины. почва для открытия железной дороги - Демурин приступит к написанию своей «Истории Великой Сибирской железной дороги».


Сверкающие рельсы и сибирские джунгли по обе стороны были населены его персонажами. Это был среднесибирский сектор, и он был одним из самых сложных в строительстве. Созданный в 1893 году пухлым инженером с надменной бородкой по имени Николай Павлович Меженинов, он был прорублен в таких густых джунглях, что местами солнце никогда не доходило до земли. И природа боролась с металлической дорогой на каждом сантиметре пути: пермский гранитный иней продержался до июля, а затем резко растаял, оставив строительные бригады плыть по грязи; местная древесина была слишком хрупкой для шпал и мостов; большие хвойные деревья, ослабленные раскопками, обрушились на недавно проложенную линию; однажды песчаная лавина погребла линию; когда кремневый холм оказался непроходимым, инженер по имени О.К. Сидоров отвел реку и положил рельсы на ее русло, его бригады работали в воде по пояс и в зыбучих песках. Но не погибла ни одна жизнь.


По дороге Борис Демурин видел, как осужденные из Иркутска рубят деревья и наводят мосты. Убийцы, головорезы и невиновные, они спали в дерновых хижинах и работали при температуре ниже 60 градусов, чтобы сократить сроки наказания и зарабатывать 12½ центов в день, чтобы покупать табак и нелегальную водку.


Другими врагами строителей были мошенники-подрядчики, которые обманывали правительство и производителей, поставлявших некачественные товары. Демурин не был уверен, будет ли он ссылаться на них в своей книге: всегда было трудно оценить, какие эпизоды истории были приемлемыми.


18 августа 1898 года, на два года раньше намеченного срока, Меженинов завершил строительство Среднего Сибири, и первый паровоз отправился в Иркутск.


Мысли Демурина были прерваны объявлением по громкоговорителю:


«Личность нашего выдающегося пассажира хорошо известна всем нам». Голос мужчины дрожал, потому чтоЕрмаков будет слушать. «Что не так хорошо известно, так это личность героя-водителя. Его зовут товарищ Борис Демурин, и он совершает свой последний путь в качестве руководителя экипажа этого поезда, которому он преданно служил на протяжении сорока лет. «


«Сорок три, - сказал Демурин.


«Он был выбран специально для этого знаменательного события. Приветствуем вас, товарищ Демурин, верный слуга Советского Союза. Пусть этот поезд доставит тебя к долгой и счастливой пенсии ». Раздался резкий щелчок, и голос сменился боевой музыкой.


Слезы затуманили глаза Демурина. Он почувствовал запах дыма и пара и услышал лязг молотов, забивающих болты. Это был Николай Петрович Мезинов, пробивающийся сквозь березу, сосну и лиственницу. Он был отцом Сибири, Спящей Земли, которую он помог пробудить.


* * *


Виктор Павлов был еще одним, кого не обманула пустота. Он был опечален тем, что лежало под ним и за его пределами: это было хранилище, королевой которого была его жена, и он предавал ее. Он возвращался на ее трон не потому, что она требовала его присутствия, а из-за наследия: комплекса Масада.


Тайга кружилась, волчок возвращал те же пучки деревьев, те же маленькие станции, те же женщины, набирающие кипяченую воду из кранов, те же мужчины, марширующие по платформе в полосатых пижамах или синих спортивных костюмах, те же крестьянки в выцветших синих костюмах. Стоя у рельсов, машет по поезду золотыми дубинками. «Сибиряки любят свой холод», - где-то читал он. И Анна тоже. Ее страна - где люди следили за лицами друг друга на предмет обморожений, где они так любили цветы, что платили два рубля за лилию или розу.


Часто ей наскучили ему классные Сибири. статистика. Тюменское нефтяное месторождение, которое через два года даст 130 миллионов тонн нефти; газовое месторождение в Надыме, содержащее три четверти всех американских запасов,


Павлов старался не думать об Анне. Он взял экземпляр «European Herald Tribune», который туристу удалось пройти через таможню на советской границе - еще более убедительное свидетельство его некомпетентности.


В нем была статья, в которой говорилось о рейде израильских спецназовцев в апреле в центре Бейрута с целью ликвидации палестинских лидеров. «Вот так надо сражаться», - подумал он. Прямой, хладнокровный, блестяще исполненный. Осторожно, осторожно - к черту осторожность.


Полковник Юрий Разин сказал: «Я вижу, вы читаете декадентскую империалистическую прессу».


Пораженный, Павлов положил газету на стол в вагоне ресторана. «Он лежал там», - сказал он и сразу же рассердился на свою оборонительную позицию.


«Не сомневаюсь, - сказал Разин. Он перегнулся через стол, и Павлов заметил легкую галочку в одном глазу. Он выглядел измученным. «Теперь в вашем купе новый пассажир», - сказал он.


Павлов сказал: «Я заметил. Что случилось с Гавралиным? »


«Я думал, ты мне скажешь».


«Понятия не имею. Полагаю, он сошел с поезда в Новосибирске ».


"Пожалуйста." Разин потрогал мешочки нежной кожи под глазами. «Давайте не будем притворяться друг с другом. Вы прекрасно знаете, что он был одним из моих людей, совершавших все путешествие. Я хочу знать, что с ним случилось ».


Их настиг в бледном небе мини-джет Як-40. Павлов задумался, доехал ли изыскатель до Иркутска.


«Боюсь, что ничем не могу вам помочь, - сказал Павлов.


Тот же экипаж остался, и пухлая девушка с блестящими волосами несчастно парила позади Разина.


Разин махнул рукой, чтобы отпустить ее. «Это очень странно», - сказал он.пробормотал, «что он должен исчезнуть из вашего купе».


Павлов пожал плечами. «Я не виноват, если один из ваших людей пропал без вести».


Разин выпрямился. «Если вы можете придумать что-нибудь, что могло бы помочь…» Он ушел, не улыбаясь: доброжелательная внешность под напряжением. Он остановился на мгновение, чтобы взглянуть на зад девушки. Он покачал своей тяжелой головой, словно вспоминая свою молодость, и медленно пошел обратно к специальному тренеру.


Павлов подождал несколько мгновений, прежде чем вернуться в свое купе. Там на койке в шерстяной жилетке лежал татарский генерал; он ел сырой лук и читал « Красную звезду», армейскую газету, которая когда-то так критиковала Лигу арабских государств; но его содержимое погрузило его в сон, и он удовлетворенно храпел, отражая старые битвы. Под ним его жена начинала свой третий апельсин за утро, кожура рассыпалась вокруг нее, как опавшие лепестки.


Новым обитателем был еще один человек с улицы с красным индейским лицом, глубокими карими глазами и худощавым телом. Когда Павлов открыл дверь, его глаза открылись, и его рука скользнула к охотничьему ружью, лежавшему рядом с ним на койке. Он извинился, улыбаясь. «Естественная реакция», - объяснил он. «Вы должны бодрствовать, когда спите, когда вокруг есть медведи».


Он сказал Павлову и жене генерала, что его дело - мягкое золото - меха; что он был охотником и звероловом. Павлов сидел у окна и прислушивался. Зверолов объяснил, что это развлечение, чтобы поговорить после месяцев одиночества в тайге.


Однажды, по его словам, он застрелил тигров - косматых амурских тигров, которые рыскали по лесам Дальнего Востока и убивали китайских кули, работавших на Транссибирской магистрали, на ужин. В эти дни он поймал их в ловушку; но не очень часто, потому что их становилось мало.


Генерал зарычал во сне, когда его осажденная пехота отбросила врага. Его жена очистила еще один апельсин.


«Мы до сих пор ловим их так же, как и сто лет назад», - продолжил охотник. «На рассвете, с собаками, когда солнце бросает полосы света сквозь деревья, как полосы тигра». Он стал лиричным. «Иногда осенью, перед снегом, земля покрывается голубыми ягодами. Когда собаки идут по следу тигра, мы внезапно видим, как движутся полосы света, потому что на этот раз это полосы старого felis tigris . Его окружают собаки, и мы его ласкаем. Один мужчина, обычно я, - охотник спустил ноги с койки и сел на край, сжав кулаки, - хватает его за шею. Я оборачиваю его челюсти мордой, а затем, когда он, наконец, избит, мы привязываем его ноги к шесту и уносим вверх ногами. В каком-то смысле это печально, - сказал он, - такое благородное животное. Но я лучше поймаю тигра, чем медведя. Веселые зверюшки, медведи. Наш национальный имидж. Очень дружелюбны, когда счастливы, ублюдки, когда злятся. Я видел, как они танцуют под ротовой орган, и я видел, как они убивали тигра одним ударом. Медведи - часть нашего наследия », - сказал он.


«Куда вы направляетесь?» - спросил Павлов.


«На восток», - сказал охотник. Он взял винтовку и с любовью погладил ее. «Они хотят, чтобы я поехал к северо-западу от Байкала на помощь с баргузином - чистым черным соболем», - пояснил он. «Но он становится коричневым, и они хотят, чтобы я помог исправить это. Лови самых черных, какие найду, и спаривай их. Я могу выкурить горностай, пока я нахожусь на нем. В горностаях есть деньги, но я не люблю их убивать. Вы просто сжимаете их, пока они не умрут ». Он положил винтовку. «Тогда я вернусь на восток. Это моя территория. Тигры, леопарды, волки, лось, соболь, обжора, норка, белка. Вы назовете их, - сказал зверолов, - и найдете их на востоке. Мы одеваем Голливуд ».


Генерал продолжал храпеть, и его жена присоединилась к нему. дуэт. Они оба повернулись на бок, прочь от Павлова и зверолова.


Павлов кивнул зверолову. «Удачной охоты», - сказал он. Охотник улыбнулся, потому что они оба знали, что на этот раз добычей был мужчина и что в иерархии зилотов охотник был известен как браконьер.


Браконьер похлопал по винтовке. «Нет больше пользы, чем трость», - сказал он. «Когда я вошел в поезд, они забрали у меня все боеприпасы».


* * *


В следующем отсеке продолжилась дуэль Ларисы из «Интуриста» и Стэнли Вагстаффа. Стэнли писал в блокноте, а девушка рассказывала факты о железной дороге.


«Скоро, - сказала она, - вся линия будет электрифицирована». Она пристально посмотрела на маленького человечка в очках, который напомнил Либби Чендлер птицу, запертую в купе. «Я считаю, - отчетливо заявила Лариса, - что последним типом паровозов, построенных в Советском Союзе, был Е-класс».


Не отрываясь от своих записей, Стэнли Вагстафф сказал: «Боюсь, что вы ошибаетесь». У него был акцент северной страны с треском угольной пыли. Но он был добрым: «Это ошибка, которую мог совершить каждый. E-класс был самым многочисленным в мире. Последним паровым пассажирским локомотивом здесь был P 36 ».


«Нет, - сказала девушка, - класс Е».


«Извини», - сказал Стэнли, закрывая блокнот и протирая очки. «The P 36». Он залез в чемодан, достал книгу, пролистал ее и ткнул пальцем фотографию двигателя. "Там. Так и сказано.


Девушка с презрением взглянула на книгу. «Это американец», - сказала она. «Что бы он знал о наших железных дорогах?»


Стэнли почувствовал поезд, идущий в противоположном направлении. Он открыл свой блокнот и выглянул в окно. В поезде было двадцать пять вагонов, каждый гружен гаубицами, покрытыми оливковым брезентом. Стэнли записал номер двигателя и снова закрыл книгу.


Девушка пришла пропылесосить купе - второй раз за день. За ней следовали двое сотрудников КГБ, обыскивающих поезд.


"Опять таки?" - спросил Гарри Бриджес.


«Опять товарищ Бриджес», - сказал тот, у кого были монгольские черты лица.


«Что на этот раз?»


«Просто рутина».


«Угу», - сказал Бриджес, предполагая, что они ищут улику к исчезновению Гавралина.


Он взглянул на Либби Чендлер, сидящую на краю своей койки и листающую книгу « Война и мир» на русском языке. Он заметил, что страх вернулся.


Офицер КГБ с мальчишеским лицом бегло осмотрел багаж Бриджеса. Они знали о нем все: он был ручным.


Они проверили Стэнли Вагстаффа и попросили Либби Чендлер открыть свои сумки. Бриджес был очарован ее реакцией. Это было так, как если бы она проходила таможню с золотым слитком - нарочитая небрежность, которую ищет каждый таможенник. «Господи, - подумал он, - надеюсь, они не найдут то, что она прячет».


«Монгол» сверился с записной книжкой. «Мисс Чендлер, - сказал он, - я думаю, вы вышли в Новосибирск одна».


«Верно», - сказала она.


Лариса впилась в нее взглядом.


"Вы покупаете что-нибудь?"


«Это», - сказала Либби, протягивая ему « Войну и мир» .


Офицер проигнорировал это. «Пожалуйста, - сказал он, - ваши дела».


Она положила свои два чемодана на койку. Один из выцветшихбелая кожа с наклейками известных старых лайнеров; другой - элегантная серая сумка от Favo of Paris. В этих двух случаях профессионал Бриджес увидел ту жизнь, о которой она ему рассказывала: колониальное воспитание, скука и побег. Она наклонилась над чемоданами, открывая их. Бриджес надеялся, что у нее ничего не было, но он знал, что она есть. Он заметил, что ее руки возятся с ключами, и помолился за нее.


Дела открылись, обнажив ее вещи. Это было унизительно, и Гарри Бриджес знал, что искать не следует. Одежда, нижнее белье, юбки и свитера, книги, туалетные принадлежности, некоторые таблетки.


Мальчишеский офицер рылся в содержимом. «Это нормально, - сказал он. «Извини, что побеспокоили тебя».


Либби попыталась улыбнуться, но безуспешно. Над ее губой выступил пот.


Другой офицер остановил опускающуюся крышку белого чемодана и достал деревянную куклу с румяными щеками и накрашенными волосами. Он потряс ее, и она задрожала. Бриджес увидел, как румянец покинул лицо Либби Чендлер, пот выступил на ее лбу.


Офицер сказал: «Красиво, а? А внутри еще несколько маленьких деревянных кукол?


Либби кивнула.


"Хороший. Им понравятся те, кто вернулся в Англию. У меня есть набор домой ". Он засунул куклу обратно в чемодан.


Два офицера отсалютовали и вышли из купе.


Бриджес подумал: «Прежде чем мы приедем в Иркутск, я должен узнать, что внутри этой куклы».


* * *


В 14.01 поезд заехал в Тайгу, где пассажиры Томска пересели на железнодорожную ветку. Согласно легенде, Транссибирь должен был проходить через Томск, в котором в 1890-х годах было много золотых миллионеров и сорок винокурен. Геодезисты требовали взятки, чтобы доставитьДорога до Томска, но миллионеры им отказали, потому что считали, что железная дорога должна прийти к такому процветающему мегаполису, как Томск. Итак, геодезисты вернулись в Москву и доложили о непроходимой местности на подступах к Томску - и путь огибал город в пятидесяти четырех милях к югу.


Здесь была остановка на четырнадцать минут, поэтому Виктор Павлов вскочил на платформу, где купил половину жареного зайца и бутылку пива. К нему присоединились Бриджес.


Здесь должен был сесть на поезд некий Фанатик, Художник. Павлов обыскал очередь крестьян и рабочих из Томска, обыскиваемых КГБ. На полпути он заметил маляра в синей, заляпанной красками блузке, брюках и меховой шапке. Он был сыном от смешанного брака, и в его документах отсутствовало слово ЕВРЕЙ. Но, имея одного еврейского родителя, Художник представлял опасность, и они полагались на отсутствие энтузиазма со стороны местного КГБ, которое возмущалось приказами своих хозяев на Лубянке в Москве. Таковы были сибиряки.


Бриджес сказал: «Они очень обеспокоены, не так ли».


«На КГБ лежит большая ответственность».


«Было бы ужасно, если бы что-то случилось с Ермаковым». Бриджес наклонил свою коричневую бутылку с рисунком ячменного сахара и выпил пива.


Павлов задумчиво уставился на него. Возможно ли, что Бриджес что-то знал? Неужели он начал искать рассказ? Павлов пил свое пиво из бумажного стаканчика. Нет, этот человек отказался от всех своих принципов; он был жалкой марионеткой, как и все мрачные сочувствующие Западу в Москве. Все равно, подумал Павлов, позволяя пиву закипеть во рту, если он начнет мешать, мне придется его убить.


Художник миновал КПП и сел в поезд.


Двигатель издал звуковой свисток, предупреждая пассажиров, чтобы они возвращались. Павлов и Мосты гулялиснова вместе, два высоких, ярких человека, один отличался целеустремленностью, другой - вдумчивостью.


Разин наблюдал за ними из окна. Они вызывали у него беспокойство. Где-то там была угроза. Больше всего он чувствовал это с Павловым, в меньшей степени с Бриджесом. Вид их вместе усугубил его беспокойство. Трудность заключалась в том, что в эти дни он не был уверен, когда его подозрения оправдались. Он всю свою жизнь прожил предательством и обманом и больше не мог определять другие качества. За исключением его собственной семьи - жены и двух сыновей-подростков. «Это для них я так живу», - подумал он. Для них я выживаю.


Павлов и Бриджес сели в поезд. Разин подумал, что оба мужчины могут создать проблемы, если он будет действовать против них слишком поспешно. Тогда он принял решение, возможно, порожденное усталостью: он решил посоветоваться с Василием Ермаковым по поводу Павлова.


* * *


Ермаков поднял голову и увидел стоящего рядом Разина. Он уважал Разина и не доверял ему, потому что хорошо знал его ум: он был таким же, как и его. «Да, товарищ полковник, в чем дело?»


«Не могли бы вы уделить несколько минут?»


Ермаков уволил своего секретаря, который с благодарностью удалился с копией иркутской речи, над которой они работали.


Разин сел. Возможно, они были близнецами, эти двое мужчин, каждый из которых осторожно сгорбился, как будто за их спиной всю жизнь висел стилет.


"Хорошо?"


«Мне не нравится один из пассажиров».


"Только один? Это дань моей популярности ». Резкий голос был сардоническим. «Какой, товарищ Разин?»


«Еврей», - сказал Разин, надеясь шокировать.


Он потерпел неудачу. «Вы имеете в виду Виктора Павлова?»


Разин кивнул.


«Вряд ли еврей. Всего лишь капля крови, всплеск спермы давным-давно ». Его знание предшественников Павлова беспокоило Разина; это было так, как если бы у него были другие полицейские информаторы, кроме него самого. Ермаков продолжил: «Мы не можем обвинить каждого лояльного советского гражданина, который имеет несчастье иметь в себе следы древней еврейской крови». Он улыбнулся - улыбкой аэропорта, которую так хорошо знали заезжие главы государств. «Если бы мы это сделали, мы потеряли бы половину наших умственных способностей». Ермаков помолчал. «Что вас беспокоит, товарищ Разин? Это исчезновение одного из ваших людей в Новосибирске? »


Это потрясло Разина, но на его лице ничего не отразилось. Он старался скрыть исчезновение от Ермакова: кто-то решил ему сообщить.


«Они с Павловым жили в одном купе, - сказал Разин.


- Полагаю, он наблюдал за Павловым.


«Был, - сказал Разин, - а теперь исчез. Возможно, это совпадение ».


«Есть ли сейчас кто-нибудь с Павловым?»


Разин покачал тяжелой головой. «Я слежу за ним, а у него там татарский генерал и его жена. Если он попробует что-нибудь, жена раздавит его до смерти ».


"Я понимаю." Ермаков смотрел на сельскую местность, усеянную маленькими густыми соснами, проносящимися мимо окна. «А что вы предлагаете делать с Павловым?»


Разин не принимал решений в присутствии Ермакова. Он ловко перекатил ответственность обратно через стол. «Я просто подумала, что расскажу о своих чувствах к нему».


Ермаков закурил. «Это было очень разумно с вашей стороны, товарищ Разин». Он оценил полковника КГБ. «Но я не думаю, что нам нужно слишком беспокоиться о Викторе Павлове. Этот человек гений, и он проделал великолепную работу для Советского Союза. Также он женат на Анне Петровне. Он будет встречать ее в Хаборовске. Они красивыеи героическая пара, и мы трое будем очень хорошо смотреться вместе на помосте ».


Ориентировочно Разин продолжал разыгрывать оборонительную руку. «Вы, конечно, знаете, что произошла ссора. Что они расстались на несколько месяцев ».


Вождь доброжелательно улыбнулся, наслаждаясь маленьким триумфом. «О да, товарищ Разин, я все об этом знаю. И мне понравится быть инструментом примирения ».


* * *


Разин вернулся в свое купе в специальном вагоне, задумчиво глядя на двух своих помощников. Один из них передавал информацию Ермакову. «Ты слишком молод, чтобы обманывать Юрия Разина», - подумал он.


Он сказал ассистенту с мальчишеским лицом: «У вас есть отчеты обо всех в этом поезде?»


«Да, товарищ Разин. Досье на имена с красными крестиками рядом с ними. Пейдж сообщает обо всех остальных ».


Разин сел. «Хорошо, хорошо, - сказал он. «Я хочу увидеть два отчета».


"Какие два?" - спросил другой помощник офицера.


Разин поднял большую голову и уставился на них. «На вас двоих», - сказал он.


Он наслаждался их выражением лица, прежде чем закурить одну из своих американских сигарет и немного расслабиться, как человек с ликером после обеда, довольный тем, что Ермаков взял на себя ответственность держать Павлова в поезде. Эйфория длилась недолго, потому что на полпути выкурив сигарету, он понял, что, если что-то пойдет не так, ответственность будет снята.


* * *


На ужин в тот вечер, поскольку поезд между Чернореченской и Красноярском плавно ехал, Гарри Бриджес и Либби Чандлер съела суп из капусты с мясом и простокваши, стейк по-седло и фруктовый салат, жареный по-французски, и выпила по пол-литра крепкого красного грузинского вина.


Напротив них сидели татарский генерал и его жена, которые молчали, пока они ели. Водка из собственных запасов генерала, красное вино, по две тарелки щи, кабачки с фаршем, козий сыр и черный хлеб, бананы Ганаин, грузинские апельсины, армянский бренди и кофе. Они ели часа два, потом синхронизировали отрыжки.


Наконец генерал заговорил. Он сказал Бриджесу: «Ты был в армии?»


Бриджес кивнул. «Я выполнил свою работу».


Генерал выглядел довольным. Он сказал жене: «Он служил в американской армии».


«Я знаю», - сказала она. «Я тоже говорю по-английски».


Ее лицо стало розовато-лиловым, а грудь быстро поднималась и опускалась. Генерал нежно посмотрел на нее; возможно, подумал Бриджес, настоящим воином была женщина.


«Где ты дрался?» - потребовал генерал. Его английский был медленным и с сильным акцентом.


"Я не сделал".


"Даже Вьетнам?"


Бриджес покачал головой: он сильно разочаровал.


Жена генерала разговаривала с Либби. «Вы не едите достаточно», - сказала она. «Тебя никогда не было бы в России. Мы едим, чтобы не было холода, а тепла ».


Либби сказала: «Боюсь, у меня нет особого аппетита».


«Русские мужчины не любят худых девушек», - заявила жена генерала, словно Либби приехала сюда, чтобы попробовать советское мужество. «Им нравится все большое и сильное. А мы, - она пристально смотрела на каждого западного слабака в вагоне-ресторане, - нам нравятся сильные мужчины. Когда-то у моего мужа была свояаппендикс без анестезии. В девять ему удалили ее, а к часу он уже хорошо пообедал ».


Генерал спросил Бриджеса: «Какая, по вашему мнению, лучшая армия в мире?»


"Советский?" - размышлял Бриджес, ухмыляясь.


«Конечно советский. Я имею в виду после советов ».


«Французский Иностранный легион?»


Генерал перегнулся через стол, чтобы Бриджес почувствовал запах бренди в его дыхании. Он говорил мягко. «Израильтяне. После Красной Звезды они лучшие бойцы. Я приветствую их. Их приветствуют все в России, кроме Кремля ». Он нашел на своей тарелке кусочки сыра и съел их. «Политики? Я на них гадю ».


- Думаю, у вас могут возникнуть проблемы, говоря такие вещи.


"Кто из? Полиция?" Генерал взял вилку и согнул ее пополам. «Вот что я сделал бы с полицией».


«Разве у Александра III не было такой привычки?» - сказал Бриджес, указывая на развилку.


«То же самое было и в Германии», - продолжал генерал, не обращая на него внимания. «Если бы Гитлер послушал своих генералов, он бы выиграл войну. Вместо этого он слушал полицию - гестапо, хороших солдат СС, - добавил он, - немцев.


Его жена сказала по-русски: «Молчи. У тебя большой рот, и ты пьян ». Она вернулась к Либби. «Вам следует есть больше хлеба и картофеля. Принеси немного мяса. Мужчинам не нравятся кожа и кости ». На ее шее были красные пятна, а пуговица у подножия ее груди разорвалась.


Бриджес на мгновение извинился и пошел по коридору к ванной. Он осторожно закрыл за собой дверь вагона-ресторана. Затем он вошел в купе. Ни Стэнли Вагстаффа, ни девушки из Интуриста не было.


Он поднял сумку Либби, лежащую на ее койке, и нашел маленькие ключи. Из-под койки он достал белый чемодан с этикетками. Вставил один ключ; она открылась изящным щелчком. Он порылся в одежде и достал куклу. Он тряхнул им, а затем обезглавил, отвинтив улыбающуюся голову с волосами цвета льна. Он наклонил тело так, что предмет внутри упал на ладонь. Это была еще одна улыбающаяся кукла с волосами цвета льна. Он открутил это; потом еще три. «Либби Чендлер, - подумал он, - ты умнее, чем я думал». Он обыскал остаток чемодана и французскую сумку и ничего не нашел. Он заменил ключи и вернулся к вагону-ресторану.


* * *


Прошли пятый день пути к востоку от Красноярска. К вечеру этого дня они будут в Иркутске, сибирском Париже. Снаружи падал снег, словно собирался остаться. Двигатель меланхолично и мелодично заворчал, подтверждая приход зимы.


## Глава 7


Пятое непредсказуемое событие в схеме Виктора Павлова произошло в 06.34 на пятый день пути примерно в четырех милях к востоку от Тайшета.


Тайшет находится к северу от границы с Монголией и пустыни Гоби южнее и к югу от реки Ангара. протекает между рекой Енисей и озером Байкал. Он расположен примерно на 105-й долготе.


Когда был построен Великий Сибирь, Тайшет не привлекал особого внимания. Станция третьего класса с буфетом, пунктом питания и медпунктом для пионеров-колонистов рядом. В соседнем селе Бируиса проживало 1600 жителей, имелась деревянная церковь Святой Троицы и школа.


В 1930-х годах он получил своеобразное признание, когда русские решили построить вторую железную дорогу на случай, если потенциальный противник - тогда японцы - решат разрушить восточные участки Транссиба. План состоял в том, чтобы связать Тайшет на восток с железнодорожными путями на 1600 миль. Мало что известно о проекте западным наблюдателям, за исключением того, что с помощью рабского труда было проложено 434 мили пути между Тайшетом и Братском, где сейчас расположена крупнейшая в мире гидроэлектростанция, и заканчивающейся в Усть-Куте, примерно в 200 милях к северу. озера Байкал. Маленькая разрекламированная железная дорога, не отмеченная в последнем российском атласе, оказалась бесценной для советских геологов, таких как Анна Петровна, ищущих алмазы в Якутской автономной республике.


Когда поезд № 2 начал спуск в направлении Нижнеудинской, в 2 часах 50 минутах от Тайшета, слабый сейсмический толчок сотряс замерзшую тундру на крайнем севере. Он разрушил хижины нескольких соплеменников из оленьих шкур, обнажил золотой пласт, вскоре засыпанный снегом, и разрушил старую деревянную церковь, когда-то возведенную в честь архангела Михаила и впоследствии использовавшуюся в качестве хранилища шкур. Это не вызвало особого ужаса, потому что такие толчки - обычное дело в Сибири, и только такие события, как Тунгусское чудо, которое 30 июня 1908 года опустошило 500 квадратных миль, вызывают тревогу. (Чудо было приписано метеору, ядерной энергии и взрыву космического корабля из космоса.)


Сотрясение могло пройти без комментариев, просто заставив немного вздрогнуть гранит, сиенит, порфир, диорит и кристаллический сланец гор. Но дальшек югу, одна из ряби нашла слабое место в вулканической породе и расколола ее.


Пропасть поглотила пару деревень с пряничными домиками, прежде чем исчезнуть, измученная, к югу от Транссибирской магистрали. Но его силы было достаточно, чтобы переместить гусеницу на пару футов, прогнуть несколько рельсов и сломать болты.


Украинец первым увидел повреждения. Тормоза заблокировались, и поезд остановился незадолго до того, как достиг поврежденного рельса. Сотрудники КГБ падали с вагонов, как насекомые, сбитые садовыми брызгами. Подозревая засаду, они вытащили свои ружья и осмотрели мрачный горизонт. Был рассвет - время, похожее на сумерки, когда даже Сибирь имеет кротость. Снег перестал падать, и холмы стали мягкими и белыми, поросшими соснами; и, хотя воздух был свежим, с восходом солнца он казался молочным.


К паровозу подошел полковник Разин в длинном сером пальто и сапогах из тюленьей кожи поверх пижамы. "Что произошло?" он крикнул.


Борис Демурин, не понимавший, что произошло, указал вперед. В шести футах от дороги искривленный путь свернул влево.


«Землетрясение?»


Демурин кивнул, почесывая седину в волосах.


Разин сказал: «Вы молодцы. Я прослежу, чтобы ваши действия были переданы в нужные стороны ». Он быстро пошел прочь, не разговаривая с украинцем, который философски пожал плечами. В конце концов, это была последняя поездка старика.


Разин поспешил обратно к специальному вагону и постучал в дверь спящего Ермакова. Дверь открылась. На Ермакове был синий махровый халат, и он выглядел ужасно, как будто не спал всю ночь. Его седеющие волосы падали на лоб, тени под глазами были лиловыми. "Что произошло?" он спросил.


Разин сказал ему.


«Что теперь будет?» Он не часто задавал этот вопрос.


«Мы пришлем человека в Тайшет посмотреть, есть ли кто-нибудь, способный починить путь».


"Очень хорошо." Ермаков закрыл дверь перед Разиным. Он сел на прикроватное кресло, немного дрожа, и подумал: «Это примета».


Солнце взошло, полируя золотом заснеженные холмы, находя драгоценности в долинах. Сотрясение вызвало пожар, и вдали пламя выглядело как красные бабочки.


Пассажиры ходили взад и вперед около поезда.


Павлов стоял как статуя, засунув руки в карманы пальто, его ястребиное лицо ничего не выражало. Он загрузил инцидент в компьютер своего мозга, и ответ пришел с первой оговоркой: вы должны пересмотреть время. Но как и как долго? Ответ на второй зависел от продолжительности удержания. К первому… Надо передать священнику в Иркутск. Телефон или телеграф в Тайшете? Остался только один человек, который мог уйти, не вызывая подозрений, - Полицейский Семенов.


Павлов пошел искать офицера КГБ с белым лицом и шрамом у рта. Не время для изощренных предостережений: Семенову нужно было уходить. Он нашел его на другой стороне поезда, одного, потому что остальные пассажиры выбрали солнечную сторону.


Семенов осторожно огляделся и сказал: «Я думал, ты сюда придешь. Что, черт возьми, мы будем делать? »


«Тебе нужно поехать в Тайшет и передать Священнику сообщение. Скажите ему, чтобы он узнал, как долго мы задерживаемся, а затем верните план на эквивалентное время ».


Павлов оглядел поезд, но они все еще были одни.


Либби Чендлер слышала, как они разговаривают через полуоткрытое окно ее спящего. Она тоже была одна, проверялачто микропленка была в безопасности за картиной Ленина на стене. Она знала русский язык достаточно, чтобы понимать, о чем они говорят.


«Вы уверены, что мы все равно должны пройти через это?» - спросил Семенов.


"Мы должны. Это наш единственный шанс. Ермаков больше никогда не будет таким уязвимым. Мы возьмем его, как и планировалось, к востоку от Читы ».


Семенов потрогал шрам у рта. «По какой причине я могу ехать в Тайшет?»


«Найди», - отрезал Павлов. Он подумал об этом. «Они пошлют туда человека за помощью. Скажи им, что знаешь город.


Когда Семенов уходил, хрустя ногами в снегу, Павлов повернулся и уставился в изумленное лицо Либби Чендлер в полуоткрытом окне.


* * *


В мозгу Павлова было слишком много данных; он стал ошибаться, как одна из его электронных машин. «Она знает», - подумал он. Она знает… знает.


Но что она знает? Павлов не знал, насколько свободно она говорила по-русски. Но я не могу рисковать, что она не поняла. Она должна быть устранена. Но если мы убьем ее, по ней будет не хватать, будет шум, Бриджес поймет это.


Павлов расхаживал взад и вперед по залитой солнцем стороне поезда. Время от времени он хлопал в ладоши в перчатках, показывая, что делает зарядку, согревается.


Солнце взошло, но снег не растаял, лежал тихо и спокойно в ожидании следующей осени. Павлов посмотрел в голубое небо и увидел орла, парящего в поисках добычи.


Он думал о безжалостной эффективности молодых израильских повстанцев в Бейруте и задавался вопросом, что они будут делать в этой ситуации. Это не принесло ему стыда; они былив совместной борьбе - дух Масады; он был их представителем в России, втором по величине доме евреев.


«Если она кому-нибудь расскажет, - подумал он, - то это Бриджес». И Бриджес скажет Разину убедиться, что до конца его жизни он будет большой рыбой в небольшом бассейне западного сообщества Москвы.


Павлов посмотрел на высадившихся пассажиров. Дети играли в снегу; одна семья зажгла огонь, чтобы зажарить зайца. Орел жадно парил над головой.


Бриджес разговаривал с татарским генералом, его женой и некоторыми другими русскими. Либби Чендлер смотрела на жареного зайца; но она не выглядела так, как будто она что-то видела.


Если бы она была понял , что она принимала долгое время , которое проходит по информации. Была одна смутная надежда: она может посочувствовать делу: девочки такого возраста - дело. Павлов покачал головой; это был риск, на который он не мог пойти. Ее нужно заставить замолчать.


Но не позволяй ей говорить сейчас!


Павлова спасло, хотя он и не осознавал этого, решение Ермакова выступить с импровизированной речью, наскоро подготовленной его секретарем, который был яростным антисемитом.


* * *


Ермаков выглядел совершенно безжалостным и всемогущим, стоя в снегу. Воплощение культа личности, которую он поклялся изгнать из Кремля. Тирания Сталина была изгнана из страны, но наложила на него клеймо; его присутствие было холодным, особенно когда он был самым доброжелательным.


Разин кивнул, и пассажиры поспешили вперед, отделенные от Ермакова кольцом милиции и тайной полиции.


Ермаков поднялся на крыльцо своего экипажа, повернул и столкнулся с толпой. Он снова почувствовал силу. Чингисхан, Кучум, Марко Поло. Сибирь, одна десятая суши мира, принадлежала ему.


Солнце стояло высоко, и воздух звенел от ударов инженеров по искривленной дороге. Вдали клубы дыма поднимались от потухшего в снегу огня.


Подключили микрофон, и Ермаков говорил в него, держа речь в одной руке. Это была короткая героическая речь о Сибири и достижениях. На полпути он стал еще более опасным, напугав предателей, пытавшихся помешать достижению. Затем перейдем к сионистам, и Ермаков остановился, как бы задаваясь вопросом о мудрости своего текста. Его секретарь сделала его слишком сильным. Он обыскал толпу. Присутствовали только Бриджес и полдюжины советских журналистов. Больше не колеблясь, он выступил с одним из самых резких обвинений в адрес евреев, слышавшихся в Советском Союзе со времен его усатого наставника. Он не был согласен со всем этим, но он был убежден. Потом он займется секретарем.


Заболев этим, Либби Чендлер отправилась в зеленые и белые глубины соснового леса неподалеку.


Бриджес видел, как она ушла, но не мог последовать за ней, потому что записывал речь.


Павлов проводил ее и настойчиво разговаривал с браконьером. «Иди и убей ее», - сказал он. «Сделайте так, чтобы это выглядело как авария».


Красноиндейское лицо браконьера выразило удовольствие. Он предпочитал убивать людей животным, особенно красивых девушек с длинными светлыми волосами.


«Если кто-нибудь спросит, - сказал Павлов, - я скажу, что вы видели волка».


«Сука», - сказал браконьер.


Он догнал ее на краю тайги. Это было похоже на вход в собор. Браконьер сказал по-русски: «Сам ты там заблудишься». Он указал на поезд. "Мистер. Бриджес попросил меня присмотреть за вами ».


«Это очень мило с вашей стороны», - сказала Либби, взглянув на тощего мужчину с большими руками, одетого в меха.


Браконьер указал на несколько следов. «Соболь», - сказал он Либби. А потом у некоторых - «Норка».


«Нет медведей?»


«Возможно», - сказал браконьер. «Пойдем, пойдем немного дальше. Мы можем увидеть волков. Но они не нападут на нас. Они трусы, волки ».


Вокруг них воцарилась густая тишина. Не было ни птиц, ни движения, кроме случайного падения снега с ветки. Солнечный свет и голубое небо исчезли под потолком, темное и древесное под ветвями.


Тишина была настолько полной, что Либби могла слышать, как кровь пульсирует в ее ушах. «Я думаю, нам нужно вернуться сейчас», - сказала она. Она остановилась возле массивной сосны. Ее лицо болело от холода.


«Еще немного». Он взял ее за руку, и она заметила, что он снял перчатки. Мышцы на подушечках больших пальцев были похожи на маленькие бицепсы. Он заметил ее взгляд и сказал: «Я должен убить этим горностая». Он согнул пальцы. «Я сжимаю, пока они не умрут. Это очень печально."


«Мы должны вернуться».


«Нет, мы должны остановиться здесь».


Снег и солнечный свет вдали казались слабым отблеском света. Холод проник в ее одежду, и она знала, что этот человек с большими руками собирается убить ее.


"Нет!" Она закричала, но крик растворился в тишине. Это было похоже на крик в темно-зеленой воде. "Нет!" Его хватка усилилась на ее руке, и одна из рук, сжимавших горностай, подошла к ее горлу.


Резкий предупреждающий свист двигателя, работающего от сжатия воздуха, пронесся через лес.


Его хватка ослабла. Она вырвалась и побежала, спотыкаясь, поскользнувшись. Он был позади нее, но пасть света становилась все больше.


Смутно она могла видеть форму поезда. Он был прямо за ней. Дорогой Бог, она молилась, Дорогой Бог ...


Позади нее она услышала глухой удар и русскую ругань. Она повернула голову на бегу. Он лежал на земле, пытаясь сесть, с проволочной петлей на ноге.


Она споткнулась, истерически смеясь. Зверолов в ловушке. К тому времени, как он освободился, она достигла опушки леса. Она увидела, как он бежит сзади, когда она бросилась с деревьев в объятия Гарри Бриджеса.


* * *


«Если она сказала Бриджесу, - подумал Павлов, - значит, все кончено». Если нет, то еще есть шанс. Они потеряли восемь часов, и Семенов позвонил священнику.


Тот факт, что ничего не произошло с момента попытки браконьера убить Либби Чендлер, озадачил его. Она вряд ли скроет покушение на убийство - если, подумал он, ей есть что скрывать; если только попасть в Находку и Японию по графику не было важнее приговора браконьера к смертной казни.


Подъезжали к Зиме с восьмичасовым опозданием. Было 21.30 мск. Павлов лежал на койке, заложив руки за голову. Браконьер лежал под ним, размышляя о своей неудаче.


Павлов подумал, что если девушка так беспокоилась о том, чтобы вовремя добраться до Находки, то, возможно, она не хотела бы, чтобы ее время было испорчено, рассказывая то, что она подслушала.


Но почему она не сказала Бриджесу? Если бы Бриджес что-нибудь знал, он бы сказал Разину. Бриджес был таким человеком; он никогда не поймет, пока не станет слишком поздно, что никто не любит предателей. Берджесс, Филби, Маклин - все они узнали слишком поздно.


В этот момент Либби Чендлер, вероятно, лежала шесть в нескольких дюймах от него в следующем отсеке. Своей светловолосой внешностью, ледяной красотой она напомнила Павлову Анну. Но, в отличие от Анны, она была британкой и непредсказуемой, и поэтому ему придется ее убить.


Он дождался, пока поезд уедет из Зимы, прежде чем отправиться в туалет. На улице было темно, за окнами проносились черно-белые фигуры. Большинство пассажиров сидели в вагоне-ресторане и обсуждали землетрясение, объединенные переживанием.


Он закрыл дверь и вывернул несколько шурупов из замка. Он воспользовался туалетом, вымыл руки, причесался и вернулся в купе.


Браконьер сказал: «Что ты делал?»


«Это не имеет значения, - сказал Павлов. У браконьера были свои цели, но они были в его руках, а не в его мозгах.


Он оставил дверь купе открытой и лежал, прислушиваясь. Ванная была в одном отсеке, и он мог слышать, как люди ею пользуются. По коридору плыл дым от самовара.


Он слышал, что три человека пользуются уборной. Под ним спал браконьер. Затем он услышал, как Либби Чендлер и Бриджес вошли в купе по соседству. Он услышал, как они разговаривают, затем голоса на время стихли. Павлов задумался, целовались ли они или занимались любовью наспех перед возвращением Вагстаффа и девушки-Интуриста. Дверь их купе открылась. Павлов открыл дверь пошире и увидел Либби Чендлер, идущую в ванную.


Он скатился со своей койки. Браконьер открыл глаза. Павлов приложил палец к губам и вышел в коридор. Затем он сдвинул сломанный замок и вошел в ванную.


Она стояла у зеркала и расчесывала волосы. Одной рукой он сжал ее рот, а одну руку завел ей за спину. Он выглянул в окно, надеясь, что снег был глубоким, чтобы тело можно было похоронить.


Она откинулась пяткой и укусила его за пальцы. Онослабила давление на ее рот ровно настолько, чтобы она сказала: «Интересно, когда ты придешь ко мне?»


Он снова применил кляп и сказал: «Если я уберу руку, не кричи». Если ты это сделаешь, я тебя убью.


Они посмотрели друг на друга в зеркало; она кивнула. Он убрал руку.


«Теперь моя рука», - сказала она. «Тебе больно».


Он тоже отпустил это. Он повернул ее так, чтобы они смотрели друг на друга. «Почему ты подумал, что я приду к тебе?»


«Потому что я слышал, что вы говорили в Тайшете».


"А также?"


«Если ты думаешь, я бы сказал кому-нибудь, что ты сумасшедший».


Одной рукой он держал ее подбородок, глядя ей в глаза. «Ты никому не скажешь ?»


Она покачала головой.


«Даже Бриджес?»


«Даже Бриджес».


Он убрал руку с ее подбородка. «Я, должно быть, сошел с ума», - сказал он. «Думаю, я тебе верю». Он коснулся сломанного замка. «Мы не можем здесь разговаривать. Возвращайся в свое купе и не выходи, пока не доберемся до Иркутска. Я могу, - солгал он, - слышать все, что вы говорите. Он открыл дверь. «Увидимся в Иркутске».


Лежа в своей койке, он задавался вопросом, почему он поверил Либби Чендлер. Незадолго до того, как заснуть, он понял почему: потому что он бы поверил Анне.


ГЛАВА 8.


Июнь 1973 года. Погода в Москве стояла душная с температурой 80-х годов. Фургоны, торгующие квасом, стояли на улицах, а мороженое продавалось тоннами. Мужчины были в рубашках с рукавами; женщины в платьях с ромашками и подсолнухами из партии, только что прибывшей в столицу; В отличие от Запада, было разумно носить тот же материал, если он был новым, потому что он демонстрировал ваше умение ходить по магазинам и толкаться локтями.


В эту обреченную субботу, когда нежные листья на березках увяли, а движение транспорта устремилось в лес, Виктор Павлов с женой решили отправиться на один из речных пляжей.


Они упаковали корзину, и Виктор выгнал черную «Волгу» со стоянки комплекса, наполненную «мерседесами» и «фордами», и проехал тридцать миль до излучины Москвы-реки. За песчаным пляжем были сосновые и березовые поляны, где семьи разбивали лагеря в оранжевых палатках. Мимо проплыли большие белые речные пароходы; солнце палило на акры загорающих тел. Лето было коротким, зима долгой, и этот загар должен был длиться долго; так они жарили все до кусочка мяса, лежа, сидя, стоя у деревьев, закинув руки за шею, в носовых щитах, сделанных из « Правды» .


Настало время Виктору и Анне вновь обрести любовь - запах сосны, сонной воды, тепла.


Они ставили бутылки с пивом на мелководье, плавали и лежали на солнышке, слушая ритмичный звук мячей для настольного тенниса, бренчание гитариста под соснами.


Солнце уже осветило алебастровое тело Анны слабым загаром. Виктор, смуглый и спутанный, чувствовал ее тепло.и подошел к ней ближе. Они держались за руки, лежа на спине, глядя в небо.


Через некоторое время она сказала: «Опять хорошо, Виктор?»


Он сказал, что это было.


«Возможно, мне следует меньше концентрироваться на работе». Она села, глядя ему в лицо, светлые волосы падали ей на глаза. «Возможно, тебе тоже стоит».


Он лениво говорил, гладя ее по спине. "Возможно." Он не брал на себя обязательств, потому что многое еще не имело отношения к его работе. «Наша беда, - сказал он, - в том, что между нами слишком много мозгов».


Она наклонилась и поцеловала его. Когда она выпрямилась, выражение ее лица было нежным. «Что мы должны делать, - сказала она, - это иметь третий мозг».


Виктор ответил осторожно, потому что не хотел ссоры в этот утомительный, праздный день. Когда они поженились, они договорились завести ребенка через пять лет. «Ребенок будет вундеркиндом», - ответил он. «Ходячий мозг».


"Когда?" Она погладила его грудь, и он почувствовал, как его желание нарастает. «Когда, Виктор?»


«Мы договорились о пяти годах».


«Это было, когда мы поженились».


«Еще нет пяти лет».


«Мы оба преуспели. У нас есть красивая квартира, машина. Почему нам нужно ждать? »


Он поцеловал ее, не отвечая. На протяжении всей своей жизни Виктор Павлов ставил дело на первое место. Если он когда-либо был близок к ослаблению - а он никогда не признавал этого, - то это было сейчас. Внезапно он понял масштаб своей жертвы.


Он сказал: «Я люблю тебя». Его любовь была самым большим, на что может надеяться любой мужчина, и все же он собирался отбросить ее, хладнокровное убийство.


«Вы не ответили на мой вопрос», - сказала она.


Какая жена действительно знает своего мужа? Прелюбодей,извращенец, вор возвращается в ее теплую постель, чтобы похоронить свою вину между ее грудями.


Он думал, что у моего ребенка будет еврейская кровь. Потомок еврея и сибирской принцессы, производящий сорт, превосходящий любую из безумных арийских мечтаний Гитлера. Будет ли ребенок темноволосым или светлым? Темнокожая девушка, рассуждал он, с блестящими черными волосами или мальчик с полярными глазами и светлыми волосами.


"О чем ты думаешь?" Она все еще смотрела на него сверху вниз.


«Я собираюсь предать тебя», - подумал он, глядя в ее голубые глаза, в которых он мог видеть блики солнечного света. И мой ребенок: он вырастет с клеймом хуже, чем любой еврей или дворняга-еврей когда-либо знал. Он слышал детей на детской площадке. «Вы знали, что ее отцом был Виктор Павлов, человек, который похитил Ермакова?»


Он притянул к себе Анну, крепко ее целуя. Затем он побежал к реке, мимо загорающих женщин в бюстгальтерах, мимо защищенной и сплоченной семьи, над замком из песка, в воду, пробираясь вброд с пеной, вздымающейся вокруг его бедер, нырял в коричневые глубины и плавал, пока у него не заболели легкие. Когда он всплыл, пляж лежал позади него без изменений, и через воду до него доносились детские голоса: сцена, в которой он не участвовал.


Он медленно поплыл, вытащил пивные бутылки с мелководья и вернулся к Анне. Она положила обед на расстеленную на песке скатерть. Копченая осетрина, зеленый салат, молодой картофель с веточкой петрушки, черный хлеб, дымный сыр, крымское шампанское и кофе.


Она улыбнулась ему, как будто они молчаливо приняли решение. «Давай получим это однажды», - подумал он.


Выпивая пиво, Павлов смотрел на свою жену и видел ее гладкие, как масло, конечности, плоский живот и полную грудь в черном цельном купальном костюме с сеткой на талии. Однажды она будет принадлежать другому мужчине; он отодвинул тарелку и откупорил шампанское.


* * *


В ту ночь в постели солнце и пляж все еще были с ними. Песчинки в листах и их тела светятся. Окно было открыто, и занавески шевелились на легком ветру.


Она разделась перед ним, когда он лежал под простыней, и он улыбнулся, увидев белые тени там, где был ее костюм. Это сделало женщину более беззащитной, любовницей, а не бойцом. Теперь она была обнажена, стояла у кровати, прядь светлых волос у его лица. Он чувствовал ее запах, ощущал ее вкус. Моя жена. Возлюбленный.


Она откинула простыню и посмотрела на него прямо. «Это любовь и похоть», - подумал он. Амальгама. Совершенство. Жена и любовница. С такой женой тебе никогда не нужна была шлюха. Другие мужчины думали: зачем иметь жену с такой шлюхой?


И многое другое. Обмен - закаты, еда, фильмы, смех. Был только один, и если вы нашли друг друга, это было чудо. Ни стыда, ни торжества в его жестокости; ни торжества, ни мольбы в ее сырости.


Она наклонилась и поцеловала его твердость. Она продолжала целовать его, поворачиваясь так, чтобы он мог ее поцеловать. Затем она снова повернулась, остановилась над ним, затем опустилась так, что он оказался глубоко внутри нее.


Они вместе достигли кульминации, глядя друг другу в глаза, видя секс в лицах друг друга.


И только намного позже, когда они лежали в объятиях друг друга, они достигли предопределенной кульминации этого чувственного дня. Гроза прекращает жару.


Ее тело прижалось к нему, ее дыхание на его щеке, когда она мягко сказала: «Я знаю, Виктор».


"Знаешь что?" Звезды собрались в небе, и из квартиры дипломата доносилась музыка, оловянное пересечение пространства между блоками.


«Что у вас еврейская кровь», - сказала она.


Некоторое время он молчал. Он не был уверен, был ли он шокирован: это всегда было возможно. "Так что выузнал », - сказал он через некоторое время. Он взял сигарету и закурил. Он снова лежал неподвижно, выпустив дым в потолок. "Как давно вы знаете?" он спросил.


«Только со вчерашнего дня».


"Я понимаю. Что это нас оставит? "


Она поцеловала его с оттенком отчаяния.


"Что ты сделал?" он спросил. «Проследить мою родословную? Найти мой набор для ритуального убийства в ванной?


Даже тогда все могло бы быть хорошо, если бы она не сказала: «Я хочу, чтобы вы знали, что это не имеет значения».


Он отошел от нее, желая быть одетым. «Я рад, - сказал он. Ему хотелось обернуться к ней, схватить за горло и крикнуть: «Какого черта это должно иметь какое-то значение?» Это не имеет значения. … Бог! Как если бы я был насильником, прокаженным; такое замечание благородная девушка делает бессильному любовнику.


Теперь ей было страшно. Отчаянно ищу правильные слова. «Я ничего не имею против евреев…»


«Это очень тебя понимает». Он вскочил с кровати и натянул нижнее белье.


"Куда ты направляешься?"


«Чтобы помыться, - сказал он. «Думаю, мне следует умыться». Он взглянул на ее испуганное бледное лицо. Часть его знала, что она искренна; что ее слова основаны на учении ненависти с первого дня, когда она пошла в школу. «Возможно, тебе тоже стоит умыться, - сказал он, - только что занимаясь со мной любовью».


Она начала плакать, когда он вошел в ванную. Он снял нижнее белье и принял душ, почувствовав лед на своем теле. Он слышал музыку с вечеринки дипломата. Американский, британский, французский, немецкий; напиться спиртным, не облагаемым налогом; пытались как можно скорее изолировать имеющихся секретарей и нянек, потому что девочек не хватало, а их светская беседа задушена неестественной речью.


В этот момент Павлов хотел быть с израильтянами. Прогулка по Дизенгофу в Тель-Авиве; он читал об этой улице, израильской Пикадилли или Елисейских полях, и ему хотелось пообщаться с солдатами, гордыми девушками, евреями, вернувшимися домой из диаспоры. Пройти по извилистым улицам Иерусалима к Стене Плача. Проехать по пустыне. Он увидел себя в боевой форме с автоматом «Узи» в руках, мчащимся вверх по лестнице жилого дома в Бейруте; он увидел потрясение на лице палестинца, когда в него попали пули.


Он выключил душ, зная, что никогда не увидит ничего из этого.


Он завернулся в банное полотенце и вернулся в спальню. Она перестала плакать и сидела в постели, накинув на нее простыню. «Виктор, - взмолилась она, - я хочу объяснить».


«Тогда объясни», - сказал он, сидя на стуле.


«Я знаю, что все, что я говорю, звучит неправильно. Но нет другого способа сказать это. Вы должны понимать, что многое из этого звучит неправильно из-за того, что внутри вас ». Она остановилась, подбирая слова. «Ваше еврейство для меня не имеет значения. Зачем это нужно? Евреи являются такой же частью Советского Союза, как грузины, казахи, украинцы, узбеки ... »


«За исключением того, - прервал его Павлов, - что грузин или казах имеет несколько больше шансов получить место в университете, чем еврей. За исключением того, что его не избивают за то, что он украинец или узбек ».


Она запнулась, затем пошла дальше. «Я пытаюсь сказать, что мы все одни и те же люди. Я сибиряк, а ты еврей. Это неважно, Виктор, это не важно. Вся ненависть в прошлом. Ты должен был сказать мне, когда мы встретились. Было бы ... »


«… Не имеет значения».


«Верно», - сказала она. "Нет разницы. В этом нет ничего плохого. Это то, что внутри вас заставляет это звучатьплохой. Как будто хочешь удержать эту ненависть. Чтобы культивировать это ».


«Послушайте, - сказал Павлов, - мне стыдно только одного. Вы знаете, что это такое? " Она покачала головой, глядя на него. «Что я не совсем еврей».


«Разве ты не гордишься тем, что русский?»


«Почему я должен быть? Что русские когда-либо сделали для евреев, кроме как истребили их? Или отправьте их в Сибирь ».


«Мне очень жаль, - сказала она, - что ты не гордишься тем, что ты русская. Не обязательно коммунист. Просто русский ».


Он хотел сказать, что моя страна находится далеко отсюда, на берегу Средиземного моря. Но я не должен выдавать слишком много.


В другом блоке вечеринка кипела. Девочки смеются, разбиваются стекла. Младшие гости сейчас станут смелыми и нескромными - к черту скрытые микрофоны. Завтра их похмелье будет осложнено страхом и беспокойством.


Он достал из шкафа халат и надел его. "Как вы узнали?" он спросил.


Она сказала: «Гопник».


"Ах." Он вздохнул. «Профессор Дэвид Гопник». Он затянул пояс халата. «Осторожно, осторожно», - пробормотал он. «Как вы познакомились с профессором? Или он пришел к вам?


«Нет», - сказала она ему. «Я встретил его в кафе возле Третьяковской галереи». Она заколебалась. «Думаю, он последовал за мной туда».


«Просто чтобы сказать вам, что ваш муж был евреем? Как некоторые мужчины говорят жене, что у их мужа есть любовница ».


Она потянулась за сигаретами. Она сказала: «Нет, все было не так».


"Как это было тогда?"


«Он очень обеспокоенный мужчина. Он хочет поехать в Израиль, а его не пускают ».


«И тебе его жалко?» Павлов был поражен.


«Мне его жаль, потому что он хочет уйти. Он не понимает. Его разум - это все фигуры и символы. Он не видит правды ».


"Что он хотел?" - резко спросил Павлов. «Помимо раскрытия моей родословной».


«Он сказал, что вы были связаны с какой-то организацией. Он сказал, что ты все испортишь. Он умолял меня попросить вас отказаться от всего, что вы делаете ». Она встала с кровати и пересекла комнату, прижимая простыню к груди. Она стояла перед ним, глядя на него сверху вниз. «Это неправда, Виктор? Гопник - он сумасшедший, не так ли? »


Павлов встал и зашагал по комнате. Через некоторое время он сказал: «Это правда, что я считаю, что евреям нужно разрешить вернуться в свою страну. Всеобщая декларация прав человека. Там все ».


«Но это их страна».


«Многие из них так не думают».


«У большинства из них есть».


«Шестьдесят процентов иммигрантов в Израиль - русские. Мы помогли основать Израиль, теперь мы его заполняем ».


«Мы» . Простыня упала, обнажив ее грудь; она снова подняла его. «Мы, Виктор. Но ты же русский, - умоляла она его.


«Русский еврей».


"А сионист?"


Павлов подошел к окну, глядя на иномарки, освещенную детскую площадку. В эти короткие летние месяцы ночи были короткими, и на горизонте уже виднелась зеленая полоса, рассвет и закат гонялись друг за другом. На выходе в Кутузовский он увидел часового и вдруг подумал: может, мне выделили эту квартиру на ночлег?причина. Возможно, они хотели держать меня под наблюдением, как западные дипломаты и журналисты.


«Сионизм - это предательство», - сказала Анна. «Они здесь родились, взрастили, получили образование. Почему мы должны позволить им уйти? » Она заговорила нетерпеливо. «Тебе стоит поехать со мной в Сибирь, Виктор. Тогда вы увидите дух России. Мы тоже заставляем пустыню цвести. Тогда ты увидишь это по-моему. Молодые люди строят города во льдах. Заработать хорошие деньги - вдвое, втрое больше, чем в Москве. Битва между человеком и природой - вот что они любят. Такое прекрасное чувство работать вместе, танцевать, петь. Голубое небо, снег ... »


Павлов отвернулся от окна. «Вы уверены, что вы не больше сибиряк, чем советский гражданин? Разве вы не нашли свой Израиль на востоке? »


Она покачала головой. «Москва - моя столица», - сказала она окончательно.


Он мог бы поспорить с ней. Сибиряки славились своей независимостью. Но это не имело значения.


"Ты пойдешь со мной?" спросила она. «Мне нужно съездить на следующей неделе. Мы могли бы остановиться на Байкале… »


Он говорил медленно и грубо. «Моя обетованная земля, - сказал он, - это Израиль. Если сионизм - предательство, то я предатель ».


Она отпрянула от него, тихо застонала и побежала в гостиную, волоча за собой простыню. Он слышал, как она заперла дверь.


«Все кончено, - подумал он. Я совершил свое первое убийство.


Через двор кто-то выбросил тарелку из квартиры, где проходил праздник; он разбил фару нового «Мерседеса», принадлежащего первому секретарю Германии.


* * *


Найти гопника было несложно. Если бы он был в москвезатем он присутствовал на научной конференции во Дворце съездов в Кремле.


Он нашел его во время утреннего перерыва в кофейне огромного ледникового зала. Он скользнул в кресло рядом с ним и сказал: «Доброе утро, профессор».


Гопник обернулся и пролил кофе. «Привет, Виктор», - сказал он, тревожно оглядываясь по сторонам. Казалось, он сжался и стал больше походить на черепаховый панцирь, чем раньше.


«Как продвигается кампания?» - спросил Павлов. Он заказал кофе. Их окружали ученые; бледные лица, преобладание очков, поношенная одежда, мозги советского научного прогресса.


"Какая кампания?" Гопник с тревогой посмотрел на него.


« Поход. Причина. Большой побег."


«Пожалуйста, - умолял гопник. "Не здесь. Никогда не знаешь." Он действовал как беглец. «Я должен увидеть тебя, Виктор», - сказал он.


"Должен?"


"Это очень важно."


«Так важно, что ты был в городе пять дней и не удосужился разыскать меня».


«Я…»


«За исключением, конечно, того, что вы видели мою жену».


- Значит, она тебе сказала.


«Да», - сказал Павлов. "Она сказала мне."


«Завтра», - сказал гопник. «У космического обелиска. Одиннадцать часов." Он проглотил свой кофе и убежал от невидимых преследователей.


Обелиск представлял собой высокое сияющее здание с космической ракетой, установленной на вершине, исследующей облака, и вся конструкция взмывала вверх, как нос корабля. Это было на территории выставки, где они впервые пообщались, возле Останкинской телебашни.


Гопник ждал его в помятом легком костюме, на обманчиво низком лбу выступил пот. Онигулял по зеленым берегам, укрепляющим основание обелиска.


Павлов указал на нее. «Неужели Анна выбрала это место - чтобы напомнить мне о героическом советском подвиге?»


«Нет, это была моя идея. Я никогда не отрицал достижений россиян », - сказал он с тревогой.


«Я тоже». Павлов ускорил шаг. «А теперь расскажите мне, как продвигается кампания».


«Это то, о чем я хотел с тобой поговорить», - сказал Гопник, пыхтя рядом с ним. «Я подал еще пять заявок с тех пор, как увидел вас. По крайней мере, теперь есть надежда ».


«Итак, - заметил Павлов, - вы еще пять раз пресмыкались».


«Последний раз был на Лубянке. С двумя сотрудниками КГБ меня допрашивали шесть часов. Почему я занялся антисоветской деятельностью? Почему мне не понравилась эта страна? Неужели я думал, что в Израиле все намного лучше? Знал ли я, что по статье 70 УК РСФСР я подлежал наказанию от двух лет ссылки до семи лет лишения свободы плюс пять лет ссылки? 'Зачем?' Я спросил. «За антисоветскую агитацию и пропаганду», - ответили они ». Гопник слегка пошатнулся и сел на скамейку. «Все шло без еды и питья. Я думал, что упаду в обморок, и мне пришлось просунуть голову между колен. Потом внезапно все кончилось. Они просили меня - фактически просили - сказать моим друзьям, что в допросе нет ничего антисемитского ».


"А там было?" Павлов не был уверен, что он чувствовал к человеку рядом с ним. Жалость, презрение - и то и другое.


«Ничего антисемитского», - нетерпеливо сказал Гопник.


Над ними начинал спуск в Шереметьево Ту-104.


«Они были про-евреями, не так ли?»


«Антисионист», - пробормотал гопник. «Не антиеврейский». Он посмотрел вверх на реактивный самолет, отражающий солнечный свет на его выстреле.Это стало для него символом. «Но наконец-то есть шанс. Я должен увидеться с госпожой Акуловой в ОВИРе. Видите ли, - сказал он, дергая Павлова за руку, - вот почему я хотел вас видеть. Если что-нибудь случится - знаете, если возникнут какие-то проблемы - мою визу аннулируют. Но я говорю не только от себя. Я знаю, что я немного жалок. Это было так долго. Так много заявок, так много интервью. Я прошу вас ради всех хороших, сильных евреев, которые хотят вернуться в свою страну. Тех, кто старался и сохранил свое достоинство, свою гордость. От их имени я умоляю вас не делать ничего, что разрушит их мечты. Они делают это единственно возможным способом ». Гопник вытер со лба пот. «И мы - они - побеждаем. Теперь они отказались от налога на образование ... »


«Конечно, есть», - сказал Павлов. «Потому что американцы пригрозили отменить свои новые торговые соглашения, если они этого не сделают».


«Может быть, это правда», - сказал гопник. «Вы забываете, что Америка знает о нашем тяжелом положении только благодаря нашим кампаниям. Весь мир знает об этом только благодаря нам ».


«Осторожно, осторожно», - сказал Павлов. Искали ли осторожности израильтяне, штурмовавшие Бейрут?


«Поэтому я прошу вас не делать ничего, что разрушит мечты трех миллионов евреев - конечно, многих, многих тысяч из них».


Павлов взял Гопника за руку, ощупывая влажный материал, тонкую кость под мышечным бицепсом. «Вы сказали моей жене, что я еврей. Почему?"


Гопник нашел немного своего старого мужества. "Это имеет значение? Тебе не стыдно?


Павлов усилил давление, чувствуя, как его большой палец вращается на кости. «Нет, профессор, мне не стыдно. Но ты должен быть ». Он отпустил руку Гопника. «Вы также упомянули, что я был членом секретной организации. Что ячто-то замышлял. Как вы узнали об этом, профессор?


Гопник волновался, нижняя губа дрожала. Он снова вытер лоб. «Вы что-нибудь об этом не упомянули?»


ТУ 104 был намного ниже - гопник загипнотизированно смотрел на него. Он предполагал, что он взлетает; вместо этого он готовился приземлиться на русской земле.


Павлов тихо сказал: «Виновата ваша память, профессор. Я просто сказал, что мы должны показать миру, что у нас есть яйца ». Он снова взял гопника за руку. «Кто вам сказал, профессор? Кто сказал что-нибудь о секретной организации? »


«Не могу вспомнить», - сказал гопник. «Я слышал только смутно. Кто-то из обычного еврейского подполья ».


«Они сказали вам, что я должен был замышлять?» Гопник покачал головой, брызнув каплями пота. Затем он резко упал вперед с бледным лицом.


Павлов засунул голову между колен. Более мягким голосом он сказал: «Подожди здесь. Я принесу тебе воды ». Он нашел на траве картонную чашку и наполнил ее из питьевого фонтанчика. Гопник жадно пил.


Павлов сказал: «Мне очень жаль. Я знаю, через что тебе пришлось пройти. Даст Бог, ты попадешь в Израиль ».


Он помог преждевременно старику вернуться в его черную Волгу.


Он подумал: «Не волнуйся - я отомщу за тебя».


* * *


В ту ночь Виктор Павлов проконсультировался с Пенманом по поводу утечки. Путем исключения они пришли к единственно возможному решению. На следующий день Алексей Митин, известный зилотам как Поэт, был сбит автомобилем во время прогулки по Садовой Самотечной и мгновенно убит.


ГЛАВА 9


На шестой день его путешествия по Сибири в 3 часа утра кончился рацион Виктора Павлова. Поезд прибыл в Иркутск ровно на восемь часов с опозданием в 02:42. Из-за задержек на вокзале и нехватки такси ему потребовалось чуть меньше двадцати минут, чтобы добраться до отеля Central Hotel из стали и бетона. Он зарегистрировался и отнес багаж в номер 250. Он понимал, что Анна будет ждать его в Хаборовске, что в 3 347 км. Вместо этого она ждала его в комнате 250. И, прежде чем кто-либо из них заговорил, он увидел, что она беременна.


ГЛАВА 10.


Иркутск - это история, душа и дух Сибири. Лариса Престина из «Интуриста», сопровождавшая свою вечеринку на маршрутке по городу, пропустила большую ее часть.


Когда-то Иркутск был Меккой золотых и чайных баронов . Дикий город, в который китайцы тайно вывозили золотую пыль в трупах; где по деревянным тротуарам бродили каторжники, проститутки и сапожники . До 1879 года это был лабиринт деревянных хижин; в июле того же года вспыхнул пожар, и, поскольку большинство пожарных были пьяны и шланги были гнилыми, три четверти города были разрушены, оставив без крова 20 000 человек . Деревянные постройки в центре города были запрещены, а красная пожарная машина была привезена из Англии .


Лариса Престина сообщила своей группе, что Иркутск находится на 52 ° 17 'с. и 103 ° 16 'восточной долготы. на высоте 1455 футов на правом берегу Ангары. Стэнли Вагстафф исправил долготу - она, по его словам, составила 104 ° 16 '.


Ночью на улицах, где летом лежала пыль толщиной в несколько дюймов, жертвы ударяли подушечками ног . Днем их вынашивали из быстро движущихся саней . Было убийство в день, и полицию пришлось подкупить, прежде чем пытаться поймать убийц . Когда золотодобытчики прибыли в город, они раздавали свои толстые деньги шлюхам, обманщикам, барменам и шулерам, прежде чем вернуться на рудники .


Американец из партии "Интурист" заметил, что это сравнение с нынешним Нью-Йорком. Лариса Престина проигнорировала его, указав на Дом Советов на центральной площади, с мимолетными упоминаниями о трех прилегающих церквях, которые теперь были музеем, киностудией и пекарней.


Таверны были битком набиты игроками, играющими в винт и теряющими состояния, танцорами с высокими ногами, солдатами 3-го Сибирского армейского корпуса, приезжими бандитами и пьяницами . Для потрескавшихся ноты хонки-тонк пианино, изношенная бурлеска актов из Бауэри, Лондон, Париж и Берлин совершали свои разоренные акты - баритонов промысел отчаянно погружных заметки, нож - метателей Spearing их помощников, фокусники обманывают себя, дрессированные медведи, собаки и кошки . Во дворцах золотых баронов, охраняемых волками, нувориши устраивали вечеринки в мраморных залах, увешанных гобеленами; обставлен сандловым деревом и кедром и усыпан пепельницами из золотых самородков . Вечеринки продолжались в течение нескольких дней с речными экскурсиями или гонками на санях днем, выпивкой, едой, выпивкой и прелюбодеянием по ночам, пока полностью одетые хозяева не ложились спать. под их золотыми ложе . Многие из хозяев были бывшими заключенными, а некоторые из их жен в парижских платьях были убийцами .


Лариса Престина предложила посетить Иркутскую ГЭС на Ангаре.


Ленин, Сталин и Троцкий были сосланы в эту местность, и в городе был казнен лидер Белой России адмирал Колчак, а его тело заткнули льдом на реке . Среди экспонатов иркутского музея - кувалда, которой белорусы убили 31 красного заложника . Иркутск также был домом Чехова, который восхищался музыкой, садами, музеями и даже гостиницами .


Сегодня город - это кладезь электричества, техники, меха, древесины и полезных ископаемых. А в программе «Интуриста» на вечер было посещение музыкальной комедии о строительстве электростанции.


Либби Чендлер сидела на заднем сиденье мини-автобуса рядом с Гарри Бриджесом, пытаясь убедить себя, что она не обманывает его. Но что он будет делать с информацией? Сделать из этого историю для своей газеты или предать Павлова русским? Насчет Бриджеса она все еще не знала. Они держались за руки за спиной кареты, а Лариса Престина монотонно говорила через плечо.


Либби начала путешествие с одного секрета. Теперь у нее было двое. Как и у многих преступников, у нее было навязчивое желание поделиться своими знаниями, похвастаться ими. Но свои секреты она хранила, гадая, когда Павлов с ней встретится. «Он должен мне все рассказать, - подумала она. Я диктую условия, Аннет Микин.


Микропленка снова оказалась внутри деревянной куклы. Может быть, Нобелевская премия мира. Затем она подумала: что произойдет, если план Павлова разрушит план Чендлера? Если бы они застряли в Сибири, обыскали, проверили… «Возможно, - подумала она, - мне следует рассказать Гарри о микропленке». Она взглянула на его худощавое умное лицо под меховой шапкой. Он знал бы, что делать; если она тогда раскроет ему этот секрет, рассуждала она, другой был бы болеенетронутый. Она сжала его руку, и он сжал в ответ. Ей придется подумать об этом. Может быть сегодня вечером. Потому что сегодня она знала, что они займутся любовью и к черту старуху на площадке снаружи.


Лариса Престина указала на научную библиотеку университета, великолепный особняк с коринфскими колоннами, когда-то дом генерал-губернатора. Лариса Престина обернулась и улыбнулась. Собственно улыбнулся! «Мы называем это Белым домом», - сказала она им.


Стэнли Вагстафф сказал: «Похоже, здесь сильное американское влияние».


Улыбка не исчезла. «Возможно, - сказала она, - американцы взяли название из России. Возможно, - продолжала она, обращаясь к американцу, выпускнику Гарварда, путешествующему по миру, прежде чем обосноваться в недвижимости в Лос-Анджелесе, - вы не слышали теории о том, что Америку открыли сибиряки? »


Молодой американец сказал, что нет. Разве Колумб не причастен к этому? он спросил.


«Существует теория, - продолжила она, - что Соединенные Штаты Америки были открыты сибиряками, пересекшими Берингово море до Аляски и продвигавшимися на юг. Многие из ваших индейских племен очень похожи на сибирские племена.


Человек из Гарварда сказал: «Итак, вы основали Соединенные Штаты и Израиль».


«Верно, - сказала Лариса Престина, - и Моше Даян, и Голда Меир имеют российское происхождение».


* * *


Речь должна была произойти в зале и через громкоговорители транслироваться толпам, ожидающим снаружи в ярком солнечном свете. Площадь Кирова была очищена от снега бабушками, и только крыши, трава и деревья оставались засахаренными.


Павлов присоединился к толпе у фонтана, потому что они помогли ему избавиться от тени. Разин был подозрительным, и Разин хотел, чтобы за ним последовали. О присутствии Анны никто не знал.


Из динамиков прогремел резкий голос. Достижение, героизм, рекордный урожай пшеницы. Зрители хлопали и топали ногами. Они серьезно, подумал Павлов, действительно серьезно. Точно так же, как любой электорат верит обещаниям по сбору голосов, потому что они хотят верить в это.


Он двинулся к центру толпы, оглядываясь назад, ожидая движения. Он ничего не видел; но, если бы Разин использовал одного из своих лучших людей, он бы не стал. Толпа была густой, и Павлов внезапно пригнулся, быстро пригнувшись.


Он всплыл в сотне ярдов от нас. Если была тень, то он докладывал Разину, что Павлов предпринял уклончивые действия. Зачем невиновному человеку это делать? Если Павлову повезет, он сможет быстро завершить свои дела и позволить тени снова схватить его возле Гранд-отеля, избавив его от неприятной задачи сообщить о неудаче Юрию Разину.


Еще одно погружение, и он ушел. Он спустился по улице Карла Маркса, прежде чем, как и прежде, направиться в деревянный город. Он обошел синюю деревянную синагогу, которую посетил однажды в студенческие годы. В Иркутске была шестая по величине еврейская община в Советском Союзе, и когда он пошел в синагогу, в вестибюле была группа женщин в черных шали, которые смешивали муку для пасхальной мацы. Женщины взвесили пять килограммов муки, замесили из нее тесто и передали мужчине, который размял. Павлов с восхищением наблюдал, как сплющенное тесто переносили в другую комнату и неоднократно пропускали через ролики, пока оно не становилось тонким, как ткань. Салфетку разрезали на квадраты и бросили в раскаленную кирпичную печь; через несколько секунд оно было вытащено и запеклось до хрустящей корочки. Павлов попробовал немного, еще теплого, и теперь он попробовал его снова, проходя мимо, сохраняя дистанцию.


Он пошел прямо в деревянную хижину, где жили друзья священника. Священник был членом русского православного духовенства; но он восстал; не столько против преследований, сколько против своих старейшин, подползших к гонителям. Они утверждали, что это единственный способ сохранить некоторые из их церквей открытыми: он рассматривал религию в России как крестовый поход. Несмотря на разные причины, он и Виктор Павлов были людьми одного сорта. Он не боролся за евреев: он боролся за право человека поклоняться любому богу, которого он выберет.


Он старел с седой патриархальной бородой и в процессе своего крестового похода, как и многие церковные сановники до него, стал фанатиком. Но в стране, где молодежь воспитывают атеистами, он не нашел поддержки; поэтому он искал и нашел Виктора Павлова и сионизм. Он сказал, что работал на Бога, а не на евреев.


Священник был в доме один.


Павлов сидел напротив него за вымытым сосновым столом.


«За этим домом следили?» - спросил Павлов.


«Нет, сын мой». Его глаза были глубоко посаженными, немного безумными.


"Вы уверены?"


«Я бы не привел тебя сюда, если бы я не был».


- С вами дошел геолог?


"Он сделал." Священник красиво улыбнулся. "Все идет хорошо. Я сказал ему, где пушки »- как будто он обсуждал алтарные свечи.


"У него были проблемы?"


"Никто." Бог был на их стороне - какие могли быть проблемы? «Он сказал мне, что за вертолетом следят агенты КГБ. Поэтому он вылетел регулярным рейсом в Улан-Удэ. Остаток пути он совершит по дороге ».


«А мужчины, - Павлов перегнулся через стол, - собираются?»


«Они, сын мой. Ничего не было забыто ».


Павлов вспотел; это святое спокойствие было неестественным.«А как насчет времени? Насколько я понимаю, милиционер связался с вами из Тайшета по поводу ограбления.


"Он сделал. Но это неважно. Ваше пребывание в Иркутске будет немного короче. Вы уезжаете завтра утром в две минуты десятого утра, как и планировали.


Павлов откинулся на спинку стула. «Мне незачем приходить в себя», - сказал он, поспешно добавив: «Вы творили чудеса».


Священник рассмеялся. «Я думаю, вы переоцениваете мои духовные силы».


Павлов сказал: «Вы уверены, что все в порядке?»


«Совершенно верно, сын мой».


«Тогда мне лучше пойти». Павлов встал, затем с любопытством спросил: «Вы не возражаете, если я задам один дерзкий вопрос?»


«Я не боюсь вопросов».


Павлов сказал: «Убивать обязательно. Что ты думаешь об убийстве? »


Священник встал. Крестоносец с пылающим красным крестом на груди. «Читай свои учебники по истории, сын мой, - сказал он.


Павлос вышел через черный ход и направился к центру города. Если повезет, Ермаков еще будет говорить. Он был угрозой китайским бумажным тиграм через границу.


Павлов пересек холл, позволив себе увидеть себя, затем направился к гостинице «Централ». В толпе он увидел мужчину в черном пальто, нетерпеливо пробивающегося к выходу. Павлов помедлил, давая ему время наверстать упущенное.


* * *


Теперь, с сожалением подумал Гарри Бриджес, у меня две истории. Английская девушка вывозит «еще одного Пастернака » из России, а наш собственный корреспондент разоблачает заговор с целью убийства лидера Кремля .


Первая история была завернута в кровать рядом с ним. Второму требовалось много работы, много ловли. И единственный способ подать это - выехать из страны. И никогда не вернуться. «К черту все это», - подумал он.


Он приподнялся на одной руке и улыбнулся лежавшей рядом обнаженной англичанке. «Незнакомцы в поезде», - заметил он. «Разве так не назывался фильм?» Он налил себе немного виски из бутылки у кровати. «А где сейчас микропленка?» Не было причин подслушивать номер туристической англичанки; но он обыскал его, и оно было чистым.


«В деревянной кукле».


«Ты должен быть в ЦРУ», - сказал он. «Вчера его там не было».


«Нет», - сказала она. «Но это было накануне, когда КГБ пришел в себя. Потом я его поменял ». Она взяла стакан из его руки и выпила. «Я думал, ты подглянешь».


Гарри Бриджес, наученный все подвергать сомнению, спросил себя: «Если она не хотела, чтобы я вчера нашел микропленку, почему она рассказывает мне об этом сегодня?»


"Что случилось?" он спросил.


"Что ты имеешь в виду, что случилось?"


«Почему ты мне сейчас рассказываешь?»


Она заколебалась, и Бриджес тоже спросил об этом. «Потому что теперь я доверяю тебе больше».


«Потому что мы занимались любовью?»


«Не только это», - ответила она, ощупывая дорогу.


"Что тогда?"


«Просто быть вместе сегодня».


«Ты лжешь, - подумал он. Что-то случилось. Может ли это быть связано с убийством в Новосибирске? Расстрел в Свердловске? В чем был сюжет, в котором был замешан Виктор Павлов? "Чем могу помочь?" - спросил он, забирая у нее стакан. «У тебя есть всесработало. Лодка в Японию. Пикап, когда вы приедете. Что я могу сделать? Я остаюсь здесь, помнишь?


«Я хочу поделиться этим с кем-нибудь. Держать это при себе стало уже слишком ».


«Как черт!» - подумал Гарри Бриджес, переключая атаку. «Почему ты так выскочил из леса?»


"Я говорил тебе. Я забрел слишком далеко и услышал свист. Хотели бы вы остаться в одиночестве посреди Сибири? »


Бриджес признал, что не стал бы. Его разум продолжал искать, все старые инстинкты восставали из мертвых. Может, эффект Сибири. В этот момент был только один способ изгнать их. Он повернулся и поцеловал ее грудь, снова начал заниматься с ней любовью. Это было также тревожным, чувство, которое он испытывал к этой красивой, искренней девушке с двойным скрещиванием.


Они побывали на музыкальной комедии, смеясь не в тех местах, после того как он позвонил в определенное время из своего лондонского офиса и рассказал о выступлении, слушая вздохи скуки и сочувствия копирайтера. Потом они пошли в грузинский ресторан и съели курицу по-киевски с овощем, который, как говорят, был чем-то вроде травы.


Вернувшись в отель, они подкупили сторожевого пса с каменным лицом на лестничной площадке бутылкой «Столичной» и сразу отправились спать.


Как любовник, он нашел в ней странную смесь невинности и страсти. От ее тела пахло лимонами, а глаза, казалось, изменили цвет. Напуганный Гарри Бриджес понял, что этот половой акт также был актом любви.


Он сказал: «Что же теперь происходит? Ты поедешь в Японию, я останусь здесь ».


«Я не знаю, Гарри, - сказала она. "Что происходит?"


Он чувствовал ее силу: когда-то она была его.


«Может быть, - осторожно сказал он, - я смогу съездить в Лондон».


«И познакомьтесь с девушкой, которая провезла антисоветский рукопись из России? » Она выглядела грустной, когда сказала: «Это не пойдет на пользу твоему имиджу, Гарри».


«Значит, - подумал он, - она знает обо мне». Он поклялся принять решение к тому времени, когда доберется до Иркутска. Он решил отложить это на день. Времени было много.


«Может быть, - сказал он, наливая еще виски в стакан, - ты сможешь передать эту рукопись своему контакту в Японии и вернуться в Москву. Нет причин, по которым кто-то должен знать, что вы контрабандист.


Она откинулась назад, заложив руки за голову, подтягивая грудь своими большими, прижимающимися к груди сосками. «Гарри, - сказала она, - мне не стыдно за то, что я делаю».


Он зажег сигарету и глубоко затянулся. Затем он спросил: «Что заставило вас это сделать?»


«Аннет Микин», - сказала она.


"Что еще?"


«Свобода», - сказала она. «Это старое клише».


«Не будь наполовину умным, - сказал он.


«Та речь, которую он произнес на Тайшете». Она контратаковала. «Должно быть, это была хорошая история для вас?»


Сладкий Иисус! - подумал Гарри Бриджес. Если бы только мы могли любить соседскую девушку, жениться на ней и быть честными всю жизнь. «Это была хорошая история», - согласился он.


«И вы отправили это в свою газету?»


Он покачал головой. "Нет."


"Почему? Несомненно, нападение на евреев было хорошей историей ».


«Нас предупредили».


"Мы?"


«Все журналисты в поезде».


«Но они все коммунисты. Для тебя это было сенсацией, правда, Гарри?


«Я так полагаю», - сказал он. Он прислушивался к собственному лицемерию. «Но я не мог подать его оттуда. Этого бы никогда не было ».


«Значит, вы подадите его, когда дойдете до конца строки?»


«Конец линии», - сказал он. «Не смеши меня».


"Но ты будешь?" Он решил, что в этой красивой голове находится мозг хорька.


Он сказал нет."


"Почему?"


«Как я уже сказал, тебе следовало быть журналистом».


«Почему, Гарри?»


«Потому что», - сказал он.


Она взяла стакан, попила и немного покашляла, потому что с виски не было воды.


Он осмотрел комнату с ее красным плюшем и липким лаком. Он уже много раз делал подобные оценки. Дрянная московская квартира по сравнению с роскошной манхэттенской квартирой. Разве имело значение, если он давал комфорт, не основанный на знании большей роскоши? Подарок на день рождения для вашего малыша. Длина трубы с деревянной рукоятью, имело ли значение, если она в невыгодном свете сравнивалась с копией американской самозарядной винтовки Armalite AR 10? «Черт возьми, - подумал Гарри Бриджес, - если это доставит удовольствие твоему сыну». Счастье не имеет ничего общего с изысками цивилизации.


«Вы очень упрямы», - сказала она.


«Мы хорошая пара».


«Пойдем в ресторан», - сказала она.


«Ты вернешься в Россию?» - спросил он, когда они одевались.


"Как я могу? Они узнают, что я провез книгу контрабандой.


«Не говори никому. Просто передайте его и скажите, что не хотите огласки. Потом возвращайся в Москву ».


«Я не знаю», - сказала она. «Я должен был быть уверен, что есть к чему вернуться. Я должен был быть уверен, что возвращаюсь к тому, кем восхищаюсь ».


* * *


В спальне гостиницы, которую он устроил в свой штаб, полковник Юрий Разин рассматривал информацию, принесенную ему старуха. Итак, Бриджес и англичанка спали вместе. Он потребовал их досье и добавил информацию, сделав ссылку на нее. «Что-нибудь в их микрофоне?» - спросил он одного из двух сотрудников КГБ, которые также находились под пристальным вниманием. Помощник с монгольским лицом покачал головой.


«Это не было связано», - сказал он. «Вы сказали нам сосредоточиться на Павлове».


«Подключи», - сказал Разин.


Он взял список пассажиров из картонной папки и поставил красный крест напротив имени Либби Чендлер. Тот факт, что она и Бриджес были любовниками, сам по себе не имел значения. Но Разину всегда было приятно получать такую информацию. Все это было частью его набора для выживания.


* * *


«Как и ты, - сказал Гарри Бриджес, - у меня есть секрет». Он налил еще шампанского.


«У вас есть жена и восемь детей?»


«Никаких жен», - сказал Бриджес Либби. «Однажды я чуть не женился, но ее отец застрелился». Он решил, что немного пьян.


Они были в ресторане отеля. Столы были убраны, и все было забито шумными сибиряками.


«Я, - торжественно сказал ей Бриджес, - приступил к большой истории. Возможно, самая большая история в моей жизни ».


«Можете ли вы обыграть мою рукопись? Это мог быть еще один Живаго ».


Бриджес кивнул. "Я могу. Возможно, убийство - причина многих войн ».


Либби поставила стакан. "О чем ты говоришь?"


"Разве вы не знаете?"


«Я ничего не знаю ни о каких убийствах».


Посреди комнаты были двое солдат в ботинках. исполняют казачий танец, приседают и вышибают ноги. Их коллеги хлопали в ладоши и пели.


Бриджес решил, что Либби ничего не знает об убийстве; хотя он подозревал, что она что-то знала. Почему она вдруг решила рассказать ему о микропленке?


«Есть какой-то заговор», - сказал он ей. «Я мало что знаю об этом. Только это должно касаться Ермакова. Я считаю, что пришло время для следующего этапа путешествия. Где-то между отсюда и Хабаровском. Он внимательно наблюдал за ней, пытаясь определить, было ли ее удивление искренним.


«Что за сюжет?» - спросила она, широко раскрыв глаза над краем бокала с шампанским.


"Я не знаю. Возможно, они собираются убить его ».


«После той речи на Тайшете - той, которую вы не подали - это принесет только пользу человечеству».


«Для Человечества это не будет иметь никакого значения. Кто-то другой займет его место. Может у кого-то зрелище похуже. В любом случае Ермаков много сделал для Советского Союза ».


«Как Гитлер много сделал для Германии?»


Бриджес покачал головой. "Осмотреться. У них дела обстоят неплохо ». Один из казачьих танцоров упал на спину, и его помогли вернуться к столу. «Посмотрите вокруг Сибири - тоже неплохо. Затем, - сказал он, - прогуляйтесь по Таймс-сквер в полночь. Или путешествовать по лондонскому метро ночью ».


«Это не аргумент», - сказала она. "И вы это знаете.…"


«Я чувствую, - сказал он, наливая еще шампанского, - что вы собираетесь говорить о свободе и демократии. Они мало что сделали для моего старика.


«Твоя травма», - сказала она. «Обезьяна на твоей спине. Твое оправдание всему ". Некоторое время они молчали, потом она сказала: «Вы что-нибудь еще знаете об этом… этом заговоре?»


«Только то, что за этим стоит Виктор Павлов». Ему показалось, что он заметил в ее лице нечто большее, чем удивление.


«В любом случае, - весело сказала она, - ты получишь свою совок. Я полагаю, вам придется приехать в Японию, чтобы подать его ».


«У меня нет билета или выездной визы».


«Тогда что ты собираешься делать?»


«Ничего», - сказал ей Бриджес. «Я сказал вам, что открыл большую историю. Я не говорил, что собираюсь его написать ».


На ее лице было презрение. Это доставляло ему какое-то извращенное удовольствие: «Твой отец, - сказала она, - очень гордился бы тобой».


Мосты пошатнулись. «Может, мне стоит предупредить власти. Если я утаиваю информацию, я, в конце концов, соучастник ».


"Куда ты направляешься?"


«Если вы меня извините, - сказал он, - я хочу поговорить со старым знакомым».


Он прошел через столы и сел рядом с полковником Юрием Разиным.


* * *


«Поскольку Виктор Павлов не нашел меня, - подумала Либби Чендлер, - значит, я должна найти его, чтобы предупредить».


Она нашла его в холле отеля, разговаривающим с администратором. Она думала, что он похож на Тала, шахматиста, ненадолго чемпиона мира. Но если Таль приберег свое выражение глубокого накала для шахмат, Павлов носил его все время.


Он повернулся и тихо сказал: «Я иду гулять. Может быть, вы хотите меня составить? Встретимся через десять минут у краеведческого музея.


Она поднялась наверх и оделась для холода.


Павлов ждал возле музея. Сухой снегпадал легко. «Возьми меня за руку», - сказал он ей. «Сделай так, будто мы любовники».


Она взяла его за руку, и они пошли по переулку. «Теперь мы можем поговорить», - сказал он. «Ты собирался сказать мне, почему не предал меня…»


Либби сказала: «Я пришла тебя предупредить. Гарри Бриджес знает.


Он не дрогнул. "Действительно? Ты рассказал ему?"


Его отношение рассердило ее. «Если ты так думаешь, мы можем вернуться в отель».


Он положил руку на ее руку, защищая, как любовник. Она подумала: может, он меня убьет.


Он ничего не сказал, его молчание заставило ее заговорить. «Нет, я ему не говорил. Кто-то другой должен был иметь.


«Трудно поверить, мисс Чендлер. Вы двое очень близки.


«Вышел бы я предупредить вас, если бы сказал ему?»


Они повернули за угол и вышли на деревянный тротуар. Снежный порошок сверкал в лучах света из окон деревянных домов.


Павлов все еще обдумывал ее последнее замечание. Через некоторое время он сказал «нет», он не думал, что она выйдет. «Если только у вас нет совести и вы не хотите, чтобы я подумала, что вы меня предали».


«Я не такой хитрый».


«Нет, возможно, нет», - сказал он, не веря и не не веря.


"Что вы собираетесь с этим делать?"


«Что я должен сделать, - сказал он, - это убить тебя и Гарри Бриджеса».


«Это не принесет никакой пользы. Если Гарри собирался предать тебя, он уже это сделал. В последний раз я видел его с Разиным, чекистом ».


"Действительно. А как вы узнали, что наш друг полковник Разин работал в КГБ?


«Потому что он допрашивал меня в Новосибирске».


"Я понимаю." Они пришли в Спасскую церковь. Либби остановила Павлова у входа. Они заглянули внутрь и увидели каких-то старух, похожих на свертки с одеждой, стоящих на коленях на полу. «Здесь похоронены несколько декабристов», - рассказал ей Павлов. «Среди них княгиня Трубецкая».


«Революционеры вроде вас?»


"Если хочешь. Хотя это довольно мелодраматично ».


Они пошли дальше, его молчание заставило ее спросить: «Что ты собираешься делать с Гарри Бриджесом?»


«Я ничего не могу сделать. Это зависит от мостов. Если он заговорит, игра окончена - вы идете рядом с мертвым человеком. Но есть шанс, что он этого не сделает. Во-первых, он мало что знает. Во втором он не хочет, чтобы русские знали, что у него есть какая-то информация. Это поставило бы под угрозу его положение в Советском Союзе. Они всегда будут подозревать, что он выжидал, чтобы отправить его в свою газету ».


"Неужели он настолько трус?" Ее голос был грустным.


«Он дипломатичен», - ответил Павлов.


Они повернули за другой угол. Впереди светились огни главной улицы. Либби догадалась, что прогулка почти закончилась. «Так ты мне доверяешь?»


"Я не знаю. Ты не объяснил, почему не сказал Разину.


«Я слышал выступление Ермакова на Тайшете. Разве этого не достаточно? "


"Я так полагаю". Он убрал свою руку от ее руки. «Полагаю, я должен тебе доверять. Если бы я этого не сделал, я бы убил тебя там ». Он указал им за спину.


«Ты еврей, не так ли?»


Он кивнул, стряхивая снег с меховой шапки. «Пожалуйста, не говорите, что это не имеет значения».


«Я не собирался…»


«Еще одна девушка, очень похожая на тебя когда-то». Он внезапно остановился и увлек ее в тень. "Боже!" Либби проследила за его взглядом на широкую улицу впереди. С флангаРядом с десятком ополченцев и людей в темных шинелях Василий Ермаков гулял по улицам Иркутска.


* * *


Анна объяснила, что прилетела из Хабаровска в Иркутск, потому что не могла больше скрывать от него новости. У нее был ребенок, и это их снова объединит. Ей было жаль ужасного скандала: это были их ошибки, она - своими неуклюжими словами, он - его извращенностью.


Похоже, она не сомневалась, что они снова вместе, что что угодно может испортить их любовь в этой ее стране. Она не упомянула о его еврействе - как верная жена, не упомянув о преступлении, когда ее муж возвращается из тюрьмы, подумал Павлов.


Безжалостность, решил он, лежа на кровати рядом с ней, с сыном или дочерью в животе, было труднее, чем он представлял. Она сообщила ему, что церемония с Ермаковым все еще состоится в Хабаровске; но из-за ребенка власти разрешили ей приехать в Иркутск. Затем она прижала его голову к своей набухшей груди и заснула, пока он лежал без сна. Наконец он тоже заснул, кинжал вины рассек его сны. Но даже в этих снах он никогда не отступал от своей решимости.


На следующее утро - до того, как он пошел к священнику - они поехали по асфальтированной дороге длиной сорок миль к Байкалу. Они прибыли на рассвете с диким восходом солнца, отраженным в водах самого глубокого озера в мире; огромные обелиски и красные и оранжевые острова в спокойных водах, которые могли быть захвачены за секунды массивными волнами, которые бросали прозрачную рыбу на берег, где она таяла.


Они пошли в село Листвянка и стояли взявшись за руки, вспоминая свой медовый месяц, трепетали у озера.


«История России», - сказал Павлов, указывая на воду.


«История Сибири», - сказала Анна.


Когда русские воевали с японцами в 1904 году, они пытались провести поезд по льду, забыв о теплых источниках под ним. Двигатель затонул и, по-видимому, все еще находился там, в сопровождении маленького прозрачного дракункула с выпученными глазами . В начале войны войска перевозили на великолепном, слоновьем ледоколе «Байкал», построенном англичанами; но он всегда сковывался льдом; поэтому подрядчики отчаянно работали над завершением последнего звена Великой Сибирской железной дороги - петли вокруг мыса озера. Они проложили тридцать три туннеля через горы, уходящие прямо в воду; Они работали так поспешно после нападения японцев на Порт-Артур, что первый поезд сошел с рельсов десять раз. Во время гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией, целые семьи беженцев, бегущих через Байкал, были заморожены на льду или проглочены в трещинах, которые открылись с пушечным грохотом.


Теперь утренняя тишина окутала Виктора Павлова и его жену. Они бродили по переулкам Листвянки среди деревянных изб, построенных первопроходцами, мимо заснеженной вывески с предупреждением «Остерегайтесь медведей».


Анна провела много исследований Байкала и отвела его в Лимнологический институт, разговаривая так, как будто они никогда не расставались, и показала рельефную карту Байкала. Она сказала ему, что геологи думали, что Байкал образовался недавно, как часть Великого разлома, спускающегося в Восточную Африку. По ее словам, существует теория о том, что озеро не всегда имеет выход к суше, что объясняет присутствие в нем тюленей. Теперь проблема заключалась в загрязнении.


Они пытались найти гостевой дом, в котором останавливались во время медового месяца, но он обанкротился. В Листвянке больше не останавливались туристы; они прибыли из Иркутска на новых подводных крыльях мощностью 1250 л.с. и вернулись в тот же день. Но здание все еще оставалось заброшенным; они целовались снаружи, теплые губы на их холодных лицах. Павловискал на воде рыбацкий парус, но нигде не было видно.


С холодным отчаянием внутри него и неизменной решимостью он поехал обратно в Иркутск на красном Москавиче, который они наняли. Он пытался придумать способ пощадить Анну, но в его мозгу не было ответа. Как он мог сказать ей, чтобы она поехала в Харбаровск одной? Какие подозрения это вызовет у Разина?


Он бросил ее в Сибирское отделение Института лечебной косметики Минздрава. «Другими словами, - усмехнулась она, - салон красоты». За двенадцать рублей можно было сделать массаж, за двадцать - парафиновую маску, за восемьдесят - убрать веснушки.


Павлов пошел к священнику.


* * *


Идея прогулки по Иркутску принадлежала Ермакову. Разин был против, потому что на улицах было темно и за границей были дикие люди, потомки революционеров, белые русские, убийцы и бандиты.


Но Ермаков был непреклонен. После выступления он сидел в своем парадном зале в центре города в изнеможении. Он напал на китайцев, потому что следующий этап пути пролегал вдоль реки Амур и 1892 мили китайской границы. Речь его угнетала, потому что она была ретроградной: более века китайцы и русские оспаривали эти приграничные территории. «Черное преступление в Благовещенске» - казачьи войска были обстреляны с маньчжурского берега Амура, и в ответ они забрали тысячи невинных китайцев из их домов в Благовещенске и затопили их в реке на штыках. Это было семьдесят три года назад, а они все равно стреляли друг в друга через Амур.


Ермаков смотрел в окно на закат над городом, солнце ускользало за снежные тучи. Этопридавал уют освещенным комнатам, которым он никогда не мог бы наслаждаться. Чего я добился? Куда бы он ни посмотрел, там были лагеря, заполненные людьми, единственное преступление которых - несогласие. Разве это так отличалось от тех дней, когда осужденные с раздвоенными языками работали на царских золотых и серебряных рудниках, клеймили, обезглавливали или вешали на крючки, если они восставали? Когда вас могли сослать за попрошайничество, драку, нюхательный табак, избиение жены, вырубку деревьев или бездействие.


Путешествуя по Сибири, Ермаков обдумывал амнистию некоторых заключенных, жестом успокоить свою совесть. Расплата за душу кредиторам.


Он смотрел, как дети играют на тротуаре. Он смотрел через крыши в уютные комнаты. Он наблюдал очертания многоквартирных домов. Он вспомнил толпу на площади, хорошо одетую и здоровую. Он подумал о сибирских нефтяных скважинах Самотлора, которые в этом году дадут 100 миллионов тонн нефти, в то время как топливный кризис на западе усугубляется, комсомольцы строят ледниковые города в тундре. Он вспомнил свои пушки, ракеты, атомные бомбы. И когда пошел снег, он улыбнулся. «Мы все еще находимся на подъеме», - подумал он: «Америка находится в упадке». Заключенные в лагерях - жертвы победы. Я помог привести Россию к этим достижениям. На смену меланхолии пришло неистовое счастье. Именно тогда он решил прогуляться среди своих людей, чтобы подтвердить ту популярность, которую ни один молодой карьерист, движимый эгоистичными амбициями, никогда не сможет вдохновить.


По дороге Ермаков спросил Разина: «Может ли Никсон один без страха гулять по улицам Вашингтона?»


Разин покачал головой, глядя на крыши, окна без света, темные улочки.


Они шли полчаса, и Ермаков поговорил с несколькими прохожими и их детьми. «Они будут помнить это на всю оставшуюся жизнь», - подумал он, нежно наблюдая за детьми, убегающими в темноту.


Они посетили старую тюрьму на берегу Ушаковки, где адмирал Колчак был расстрелян при свете фар припаркованного грузовика, прежде чем его протолкнули в прорубь во льду. Колчак, как вспоминал Ермаков, «умер как англичанин» - что бы это ни значило. Посещение тюрьмы охладило его радость.


Они также посетили музей, в котором хранятся материалы княгини Трубецкой в ссылке, письма Радичева, каторжные кандалы, решетки из старой тюрьмы, кнуты, которыми били осужденных, фотография заключенного, прикованного к тачке. И изодранный большевистский флаг.


Ермаков указал на флаг. Его глаза были влажными. Он сказал Разину: «Не правда ли, товарищ Разин?»


Разин сказал, что да.


В ПУТИ


Оттепель в Новосибирске продолжалась за день до наступления зимы. В этот день крестьянин, прогуливаясь по берегу Оби, наткнулся на тело мужчины, завернутого в мешковину. Он позвонил в полицию, и через полчаса появились два зевающих милиционера и без всякого интереса осмотрели тело. Один из них указал на изуродованную шею и сказал: «Похоже на волка. В этом году они рано проголодались ». Они позвонили в морг, и через час - потому что спешить в их делах некуда - приехали два гробовщика со своей тележкой с мясом и увезли тело. Один из милиционеров осмотрел личные вещи убитого; он нашел тонкий бумажник, носовой платок, шариковую ручку, ключи от машины, мелочь, билет в московском метро - и пустую наплечную кобуру. Отношение всех троих изменилось. Старший из двух милиционеров просмотрел содержимое бумажника. Он нашел грин-карту в прозрачном пластиковом конверте, кивнул коллегам и сказал: «Это он». Второй милиционер подошел к телефону. Его коллега сказал гробовщикам: «Нам лучше сейчас как следует разобраться с этим». Он снова пошарил по карманам мертвеца и во внутреннем кармане пальто нашел конверт с московским адресом. На другой стороне было написано шариковыми чернилами число 43. И имя Виктор Павлов.


ВТОРАЯ НОГА


ГЛАВА 1


Оружие, боеприпасы и гранаты были спрятаны на заброшенной железнодорожной станции на железнодорожной ветке Транссибирской магистрали в 300 км к востоку от Читы, в 6 504 км от Москвы. В те перспективные дни, когда к золотой лихорадке присоединились американцы, британцы, немцы, французы и итальянцы, она была известна как Панхандл, и деревянная табличка с выцветшими золотыми буквами лежала на мешках с удобрениями, покрывающими оружие.


Старая касса с деревянной стойкой, отполированной золотыми рублями, была цела, а за дверью стоял медный колокол, покрытый зеленью толщиной с лишайник. Платформа сгнила, но латунные краны, из которых пассажиры когда-то набирали кипяченую воду, все еще были прикреплены к внешней стене. Вокруг сада были обрубки ограды, с карнизов свисали обломки резьбы.


Рельсы сайдинга все еще были видны, две полосы ржавчины на снегу. Они бродили по сосновому лесу, пока не достигли главного пути Транссиба; много лет назад на перекрестке была разобрана трасса;В одночасье кто-то заменил недостающие звенья и смазал точки.


На полпути между станцией и главной линией стоял старый черный локомотив Е-723 2-8-0 со сломанной дымовой трубой и рельсовой платформой. Хотя он был ветхий, недавно кто-то ухаживал за ним, и на тендере был уголь.


В двух километрах от станции, напротив главной линии, стояла деревня, которая была заброшена во время разгрома белорусов и никогда не заселена. В нем находился разрушенный храм, построенный в честь святителя Николая Чудотворца и мученицы королевы Александрии в ознаменование коронации царя и его жены; кладбище, магазин, в котором когда-то продавали спиртное для старателей, ссыльных и поселенцев, которых уговорили уехать на восток, и они делали это из расчета 52000 в год с дешевыми билетами на поезд, грантами в 30 рублей, подарками на 40 акрах перми. -мерзлый грунт; фундамент постоялого двора и руины нескольких бревенчатых домиков.


Между вокзалом и деревней, скрытая от магистрали сосновой полосой, ржавая колея проходила по глубокому оврагу, переброшенному железным мостом. На этом однопролетном мосту, встроенном в каменные контрфорсы по обе стороны оврага, должна была быть воплощена кульминация плана Павлова; здесь, над раной в белой пустыре, огражденной соснами и укрытой у подножия гор, между заброшенной железнодорожной станцией и ее деревней-призраком, самый могущественный человек в Советском Союзе должен был быть выкуплен.


Во-первых, специальный вагон с Ермаковым в конце Транссибирского экспресса будет отцеплен после того, как поезд остановит ложная тревога; тогда Ермаков и охрана будут быстро и бесшумно выведены из строя; основная часть поезда продолжит свой путь, оставив позади последний вагон, который будет маневрировать по железнодорожной ветке старым локомотивом Е-723 2-8-0; Ермакова будут держать в карете на железном мосту, уже забитомдинамит до тех пор, пока требования зелотов не будут выполнены. Если бы они не были ...


Это не был амбициозный мост, но у него был стиль с его железными сторонами, подобными кончикам двух гигантских колес, и декоративными контрфорсами, которые теперь были разрушены; его построили московские инженеры, итальянские каменщики и каторжники, и им удалось создать достоинство в запустении. В нескольких сотнях ярдов от него стояли рухнувшие выработки заброшенного золотого рудника. Шахта имела открытый ствол, и камню потребовалось двадцать секунд, чтобы ударить по воде с далеким серебристым всплеском.


Далеко за горами, окаймленными серебристыми березками, лежала Якутская Автономная Республика и Арктика. На юго-западе проходят границы с Монголией, марионеткой Советского Союза, а на юго-востоке - граница с Китаем.


На востоке, вдоль реки Амур, лежал автономный еврейский регион Биробиджан, ныне переживающий смертельные спазмы, Хабаровск, Владивосток и Тихий океан, связанный с Европой самым длинным в мире непрерывным поездом на поезде.


Вокруг простиралось 4833 496 квадратных миль Сибири.


* * *


Геолог был там со своим волком; он отвечал за оружие. «Пенман» Шиллер прилетел из Москвы в Хабаровск на турбовинтовом ТУ 114 и с обратным прослеживанием на ЯК-40. Он руководил этим завершением операции до прибытия Павлова-профессионала.


В руинах села прятались еще пятеро фанатиков - Летчик, Педераст, Ученик, Кукольник и Плантатор, которые через Полицейского Семенова сумели сажать жуков в штаб-квартире КГБ в Чите, которые должны были быть обработка всех сообщений о похищении.


Ученик, которому было двадцать два года, отвечал за старую локомотив. Он был одним из 3 500 000 железнодорожников Советского Союза и самым подозрительным членом зилотов, потому что в Советском Союзе быть железнодорожником с бесплатным медицинским обслуживанием, пенсиями и признанием хорошей работы было хорошей жизнью. Одним из его героев был Борис Демурин.


Тем не менее, Ученик был евреем, хотя в его паспорте этого не было. У него был брат-близнец, который работал лаборантом в НИИ клинической и экспериментальной хирургии в Москве. Его близнец был активным сионистом, принимавшим участие в голодовке Центрального телеграфа. Он много времени провел в 108-м отделении милиции и вытрезвителе № 9, дважды задерживался по статье 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Наконец он украл какой-то дух из лаборатории и поджег себя на улице Горького. Ученик добрался до него слишком поздно, и его руки превратились в массу ткани s'car от его усилий потушить пламя.


Остальные фанатики не обязательно присутствовали из-за своих профессиональных способностей. Пилот летал на Ан-12 для Аэрофлота, Кукольник делал марионеток для передвижного шоу в Ленинграде, Педераст работал у Большого балета в Москве и был искусным убийцей.


К моменту начала операции в 20.34 восьмого дня пути - на следующий день после отъезда поезда из Иркутска - зелотов уже было 13.


ГЛАВА 2


Стэнли Вагстафф был арестован, когда поезд № 2 пересекал Приморские горы на пути к Слюдянке. Было девять часов вечера, и Стэнли стоял в коридоре, потому что его интересовал этот участок пути, на котором были сигналы о блокировке и самый крутой уклон где-либо на железной дороге; Линия была построена в 1956 году, чтобы избежать наводнения, вызванного плотиной Ангары.


В руке у него были блокнот и карандаш, но он мало писал, потому что на улице было темно, а окна залиты снегом. Он не возражал, потому что было приятно просто стоять там, чувствуя плавное движение поезда; и, в любом случае, у него в записной книжке было достаточно фактов и цифр для трех лекций в Манчестере. Он подумал, что его путешествие заслуживает нескольких абзацев в газете Manchester Evening News .


Двое сотрудников КГБ были очень вежливы. Один взял блокнот, другой обыскал его. Попросили провести их в купе спецкарта. Лариса Престина сидела в купе, которое больше походило на камеру. Она выглядела очень самодовольной.


Стэнли считал, что он должен сказать: «Я требую встречи с адвокатом». Он почти рассмеялся. Он не испугался - все это было частью приключения, и теперь он стоил больше, чем несколько абзацев в Evening News; на самом деле, подумал Стэнли, я, вероятно, получу национальное освещение.


Он кивнул Ларисе Престиной и спросил: «Что это такое?»


Двое сотрудников КГБ сидели напротив Стэнли. Койки были убраны из купе, и в нем установили темно-зеленый металлический стол и четыре стула.Между двумя офицерами стояла настольная лампа с ярким светом. «Третья степень», - подумал Стэнли.


Офицер с монгольскими чертами лица сказал: «Мы обратили внимание на информацию, предоставленную товарищем Ларисой Престиной, что вы делаете записи секретных материалов, касающихся размещения советских войск».


«Я не понимаю, о чем вы говорите, - сказал Стэнли. Он вынул из кармана пачку манекенов и протянул их. Офицер с мальчишеским лицом взял одну и сунул в нагрудный карман пиджака. Когда меня начнут мучить? - подумал Стэнли.


Лариса Престина сказала: «Да, да. Я видел, как ты вынимал блокнот и делал записи, когда мы проезжали мимо поезда, груженного оружием. Более того, - ее голос прервался от давно сдерживаемой ярости, - вы провели всю поездку, занимаясь антисоветской пропагандой и высмеивая достижения наших славных лидеров.


«Чепуха», - сказал Стэнли Вагстафф.


Сотрудник КГБ Монголии открыл записную книжку и некоторое время изучал ее. В конце концов он сказал: «Нашим взломщикам в Москве не понадобится много времени, чтобы решить эту проблему».


«Лучшее из британцев для них», - сказал Стэнли Вагстафф.


«Мне очень жаль, но я, кажется, не понимаю, что вы говорите».


«Тогда соскреби серу из ушей». Сколько времени пройдет, прежде чем я прервусь на допросе? - подумал он. Он слышал, что они накладывали электроды на ваши яички, пока вы не рассказали им все, что они хотели знать, одним долгим, протяжным криком. Загвоздка заключалась в том, что ему нечего было им сказать, поэтому крик мог быть очень долгим. Последней записью, как он вспомнил, был список осужденных 2-10-0 из класса Эа, стоящих на железнодорожном кладбище.


Лариса Престина обратилась к двум офицерам. «Ты позволишь этой свинье так с тобой разговаривать?»


«Успокойтесь, товарищ. Мы должны быть уверены в наших фактах.Ваш кошелек, пожалуйста. Стэнли передал свой кошелек из свиной кожи с изображением Блэкпульской башни.


Они выложили содержимое на стол. Водительские права с одним подтверждением превышения скорости в Солфорде, фотография его жены, которая ест мороженое на набережной Скарборо, членский билет клуба наблюдателей за поездом, фотография «Передвижения» Стивенсона на станции Дарлингтон, яркая советская почтовая марка. марки, купоны на еду и напитки и десять рублевых купюр.


КГБ недовольно переглянулись.


«Лучше расскажем товарищу Разину», - сказал один из них по-русски.


«Товарищ Разин сказал, что его нельзя беспокоить, если только это не связано с охраной поезда».


Они пристально посмотрели на Стэнли Вагстаффа: он не выглядел опасным. А отношения с Юрием Разиным стали деликатными, так как он понял, что они передают информацию Ермакову. Вы могли подумать, что если бы вы сотрудничали с самым могущественным человеком в Советском Союзе, вы были в безопасности: эти два офицера были достаточно опытными, чтобы понимать, что это было далеко от истины в отношении Разина.


«Все равно придется ему сказать», - сказал один из них. «Он сойдет с ума, если мы арестуем шпиона, не сказав ему».


«Предположим, он не шпион. Это был бы нам конец. Этот Wagstaff - то дерьмо, которое доставит неприятности. - Международный инцидент, - сказал он, запихивая бумаги Стэнли обратно в бумажник.


«Конечно, он шпион, - громко сказала Лариса Престина. «Иначе зачем ему делать записи о передвижениях войск?»


«Он говорит, что следит за поездами».


«Умный фронт», - сказала Лариса Престина.


«Я голоден», - сказал Стэнли, зная, что они лишат его еды и воды.


Один из офицеров ушел, а через пять минут вернулся с черным хлебом, красной икрой, розовым касахским яблоком и бутылка пива. Он поставил поднос перед Стэнли и сказал: «Пожалуйста, ешьте. Если мы сможем получить что-то еще, дайте нам знать ».


Лариса Престина фыркнула.


«Боюсь, нам придется задержать вас здесь какое-то время», - продолжил офицер. «Дайте нам знать, если есть что-нибудь, что вы хотите».


Все ушли, заперев дверь снаружи.


* * *


Поезд плавно ехал всю ночь, достигнув Улан-Удэ, где Трансмонгольская железная дорога разветвляется на Улан-Батор и Пекин, и начал спуск через Яблоновые горы в Читу, где когда-то жили аристократические жены декабристов. на Дамской улице.


Поезд был полон снов, за исключением одного или двух очагов сопротивления. В элитных экипажах мужчины в пижамах всю ночь играли в карты, в то время как якутские женщины с севера в мехах и прекрасных сапогах из оленьей шкуры потягивали коньяк и жевали кусочки ветчины, их эскимосские лица покраснели от волнения.


Однажды раздался взрыв аплодисментов, когда старый шахматист, прервавший свой путь в Новосибирске и Иркутске, чтобы сыграть и проиграть несколько партий, обыграл молодого ученого, планирующего будущее Сибири, в Академгородке. Он был молод и гениален, двигался быстро, хлопая своими фигурами по доске. Он с презрением принял жертву и проиграл партию за тридцать восемь ходов. Некоторое время он озадаченно смотрел на доску, прежде чем вызвать старика на ответную игру. Но старик с слезящимися глазами и лицом, похожим на пергамент, объявил о своем уходе. Он заснул с улыбкой и, не проснувшись, скончался от сердечного приступа.


На кухне вагона-ресторана украинский машинист поезда. занимался любовью с официанткой в коричневой форме на столе рядом с тарелкой икры; но это не было полностью успешным, потому что, поскольку повара должны были быть через пять минут, он должен был действовать быстро; а когда все закончилось, официантка сравнила его с южными любовниками.


В спецтренере Ермаков принял два снотворного; но они не возымели эффекта. После пота и беспокойных движений в течение еще одного часа он взял третий и наконец погрузился в глубокий черный сон.


Гарри Бриджес тоже плохо спал. Благодаря своему таланту оказаться в нужное время в нужном месте, он видел, как увезли Стэнли Вагстаффа.


"Чем ты планируешь заняться?" - спросила тогда Либби Чендлер.


"Что я могу делать?"


«Ты сам был боевиком в Иркутске».


«Я же сказал тебе, что ничего не говорил Разину».


«Я сделаю что-нибудь для Стэнли, если ты не будешь».


«Что, черт возьми, ты умеешь делать? Половина сотрудников КГБ в этом поезде ».


«По крайней мере, я его вижу. Он, должно быть, до смерти напуган, бедняга.


«Ты можешь попробовать», - сказал ей Бриджес. «Скорее всего, вас высадят на следующей станции».


«По крайней мере, я попробовал. Или, - задумчиво сказала она, - я могла бы собрать в поезде всех жителей Запада. Пошлите делегацию потребовать его освобождения ». Аннетт Микин взяла на себя управление. «Или мы могли бы даже вытащить его силой».


«Они привыкли к тому, что люди применяют силу. Если вы не знали, у них есть пулемет, установленный в конце специального вагона.


«Они бы не посмели его использовать».


«Хотите сделать ставку?» - спросил Бриджес.


«Ты кое-что знаешь, - сказала Либби, глядя на него со своей койки, - ты презренный»,


Бриджес сказал: «Я знаю это. Это требует смелости ».


«Что бы ни случилось, я полагаю, вы не напишете об этом в своей газете?»


«Я мог бы - арестовать британского шпиона на Транссибирской магистрали».


«Стэнли Вагстафф - шпион?»


«Кто знает, - сказал Бриджес. «Происходили и более странные вещи».


«Вы искренне в это не верите?»


«Нет», - признал Бриджес.


Либби сказала: «Не могли бы вы повернуть в другую сторону. Я собираюсь одеться и чем-нибудь помочь ему ».


Бриджес вздохнул. «Хорошо, я попробую сделать что-нибудь завтра. Бог знает что.


«Вы могли видеть Разина. Вы, кажется, в хороших отношениях с ним ».


«Я увижу его», - сказал ей Бриджес. «Он может позволить мне увидеть Вагстаффа».


Дверь открылась, и вошла Лариса Престина. Она сказала Бриджесу: «Пожалуйста, не могли бы вы пройти в коридор, пока я раздеваюсь».


В купе было темно, но Бриджес вышел на улицу и стал ждать. Когда он вернулся, Либби Чендлер говорила: «Вы сообщили о нем в КГБ, не так ли?»


«Я выполнила свой долг, - сказала Лариса Престина. «Он делал записи о передвижениях войск».


«Он делал записи о поездах», - сказала Либби. "И вы это знаете."


"Мы увидим. Полиция забрала его фотоаппарат, и фильм будет проявлять в Хабаровске ».


Бриджес сказал: «Он, должно быть, первый шпион, который использовал Kodak Instamatic».


Когда дыхание двух женщин показало, что они спят, Бриджес не спал. Долгое время он жил со своей совестью; но он никогда не ожидал, что столкнется с его воплощением в образе 22-летней англичанки.


В соседнем купе тоже не спал Виктор Павлов. Татарский генерал и его жена сошли с поезда в Иркутске, и их места заняли американский инженер-исследователь и один из руководителей Tokio Gas Board, которые сотрудничают с русскими в разработке газовых месторождений вокруг Якутска и под морским дном вокруг острова. Сахалина. Они мирно спали, пока браконьер храпел.


Когда они приехали в Танхой, Павлов проверил, все ли в порядке с его женой. Беременность протекала тяжело, и Анне было предоставлено купе с медсестрой. Анна спала, ее лицо было довольным; медсестра приложила пальцы к губам. Павлов проигнорировал ее, нежно поцеловал жену в губы и вышел из купе.


Теперь он ждал сна, зная, что он станет неуловимым, чем больше он думал об этом. Он думал о Биробишане, Земле Обетованной, которую Сталин якобы создал в Сибири. Евреская автономная область - Еврейская автономная область. Создан и уничтожен в ходе двух волн погромов в 1937 и 1948 годах. Уличные знаки, как ему сказали, все еще были на иврите; в этом месте почти не было евреев. Они должны были там на девятый день пути; но Павлов знал, что им этого не добиться.


Он заигрывал со сном; но он слишком старался. Однажды, колеблясь на грани, он вспомнил старого еврея, которого встретил возле синагоги в Москве в студенческие годы. Старик, одетый в потертый черный плащ, сошел с ума после многих лет попыток получить визу для посещения давно умерших родителей в Израиле. Он все еще благословлял ханукальные свечи, он все еще танцевал Симхат Тора; иногда, даже когда на земле лежал снег, он думал, что находится в Иерусалиме. Он провел большую часть своих последних лет, умоляя европейских и американских еврейских туристов дать ему молитвенники для синагоги, и однажды весенним утром он принял Павлова за американца. Он схватил Павлова за руку и попросил молитвенник. Павлов ласково заговорил, оглядываясь в поисках следов слежки,высвободил его руку и пошел дальше. Старик крикнул: «Почему ты забыл нас?» Павлов хотел повернуться и крикнуть в ответ: «Не видел». Вместо этого он пошел дальше. Теперь старик вернулся, на полпути через Сибирь, и на мимолетную секунду полубессознательного состояния Павлов задумался, действительно ли он ему помогает; если он помогал кому-то из них. Потом он снова проснулся, прислушиваясь к ровному ритму колес, и сомнения исчезли.


Он заснул незадолго до рассвета, когда железнодорожница с золотой дубинкой отогнала поезд от перрона на Петровском заводе на восьмой день пути.


* * *


К тому времени полковник Юрий Разин сбрил густую бороду, уставшими глазами глядя на себя. Он заказал чай с лимоном, тосты и сваренное вкрутую яйцо в своем офисе. Утро он провел, проверяя отчеты о новых пассажирах, в том числе о двух пилотах из Северного Вьетнама, возвращающихся в Советский Союз для прохождения курсов повышения квалификации; французско-канадский специалист по лесному хозяйству во время обменного визита из своей страны, которая так похожа на Сибирь; обычные австралийцы на пути домой через Гонконг; итальянский историк, осматривающий мосты, построенные масонами его страны на рубеже веков; французский специалист по тропическим болезням, которыми изобиловал Дальний Восток Сибири; некоторые скандинавы пытаются продать металлические лыжи сибирякам, которые использовали деревянные беговые лыжи; Многие советские военно-морские офицеры едут в закрытый город Владивосток.


Затем он вернулся к досье на Виктора Павлова, внимательно его перечитал, потягивал чай с лимоном, хмурился и постоянно курил американские сигареты.


В полдень он пошел посмотреть на британского шпиона, которого схватили двое его помощников. Он думал, что их действия могут дать ему возможность избавиться от них.


Стэнли Вагстафф встретил его стоически, ожидая удара кожаной перчаткой по лицу; кулак в зубы.


Разин сел напротив и положил блокнот Стэнли на стол. "Какие?" - спросил он, предлагая Стэнли сигареты. - Все это цифры?


Стэнли осторожно взял сигарету и прикурил. Под наркотиками?


"Хорошо?" Разин терпеливо посмотрел на него.


«Это номера поездов, - сказал Стэнли Вагстафф.


"Вот этот?" Разин указал на фигуру на первой странице.


Стэнли изучил это. «Это телефонный номер центрального вокзала Манчестера».


Разин ухмыльнулся, тяжесть с него спала. «Это должно быть достаточно легко отследить». Он листал страницы. "И это?"


Стэнли прочитал цифры 0-8-0. «Локомотив», - сказал он Разину.


«Но ведь не на Транссибирской магистрали, мистер Вагстафф?»


Стэнли подозрительно посмотрел на него. «Вряд ли», - согласился он, не заметив никакой конкретной угрозы на большом собачьем лице перед ним. «Они были построены в Германии, а Коломенский завод начал их производство в 1879 году. Осевой вес одиннадцать с половиной тонн», - рассказал он.


«Красивые старые двигатели», - сказал Разин.


Трюк! «Что, - спросил Стэнли, - ты знаешь о старых двигателях?»


«Вы были бы удивлены тем, что я знаю, мистер Вагстафф. Думаю, у 0-8-0 была одна из тех красивых дымовых труб в форме фляги ».


"Что это тогда?" Стэнли взял книгу и указал на номер.


«На самом деле, мистер Вагстафф, я думаю, мне следует задавать вопросы. Однако… - Он изучил числа 2,000, DE, TE2. «Я предполагаю, что это отсылка к дизель-электрическому двигателю типа ТЭ-2 мощностью 2000 л.с., который используется на Московской кольцевой линии».


Стэнли в благоговении откинулся на спинку стула. «Ты действительно один из нас».


«Даже в моей профессии у нас есть право на хобби».


«Кто бы мог подумать, - сказал Стэнли. «Подождите, пока я скажу им в Манчестере».


«Если ты когда-нибудь вернешься в Манчестер», - мягко сказал Разин.


Жесткий и нежный; горячий и холодный. Старое знакомое обращение!


Разин достал блокнот и сказал: «В конце концов, если бы вы шпионили, вряд ли вы бы заполнили всю записную книжку военными данными. У меня есть. Без сомнения, вы энтузиаст железнодорожного транспорта, и я знаю, что по крайней мере некоторые из этих чисел относятся к локомотивам. Это не значит, что все делают ». Он встал и уставился в окно через усиленное стекло. «На более позднем этапе мне, возможно, придется попросить вас подписать заявление».


"Никогда!" Даже с искрящимися электродами.


"Мы увидим. А пока ты должен оставаться здесь. Я сохраню это ». Разин взял блокнот. «Я прослежу, чтобы у вас было все, что вы хотите. Может быть, фляжку водки? Мои собственные акции ».


«Нет, спасибо, - сказал Стэнли. «Но я бы хотел чашку чая с молоком и сахаром».


«Хорошо, - сказал Разин. «Я вернусь к вам позже в тот же день».


Он закрыл за собой дверь. Стэнли Вагстафф остался сидеть за столом, ожидая, пока ядовитый газ проползет под дверь.


* * *


Когда Разин вернулся в свой кабинет, его ждало сообщение от Гарри Бриджеса. Могут ли они встретиться в вагоне-ресторане?


Почему нет? - подумал Разин. Он мог бы обойтись коньяком с напряжением в глазах.


Обычная официантка обслуживала их за заказанным столиком; Разину показалось, что она выглядит резче, чем обычно. Возможно, украинец не был большим любовником. «Слишком умен и слишком мал», - подумал он.


«Что ж, мистер Бриджес, чем я могу вам помочь?»


«Освободи Стэнли Вагстаффа», - сказал Бриджес, потягивая бренди.


«Так ты знаешь об этом? Я должен передать это вам, мистер Бриджес - вы хорошо делаете свою работу. Новости представляются вам ».


«Я видел, как твои люди увозили его».


«Хорошо, - подумал Разин. Превосходно. «И ты хочешь, чтобы я просто так его отпустил».


«Стэнли Вагстафф не шпион, и ты это знаешь».


«Я согласен, что это маловероятный шпион. Но вряд ли все хорошие шпионы ».


«Не так уж и маловероятно, как все это».


«Полагаю, - задумчиво сказал Разин, - из этого получится хороший рассказ. Если бы я позволил тебе выпустить его ».


«Ничего фантастического. Не для американской газеты ».


Американский инженер и японец попытались сесть за стол, но Разин отмахнулся от них. Они сели подальше от вагона-ресторана, разговаривая о кубических футах.


Разин внимательно посмотрел на Бриджеса, прежде чем спросить: «Что вы думаете о хорошей истории?»


«Стрельба в Свердловске», - ответил Бриджес.


«Помимо этого».


«Я не нашел ничего лучше», - сказал Бриджес.


Заметив колебания, Разин сказал: «Если вы что-нибудь знаете, мистер Бриджес, я бы посоветовал вам быть откровенным. Для вашего же блага." Он взглянул на часы: 19.56 и они как раз подъезжали к Зубарьево. «Возможно, вы придете ко мне через час. Мне показалось, что вы что-то хотели мне сказать вчера вечером в Иркутске ».


Костяшки пальцев рук Бриджеса были белыми. «Хорошо, - сказал он. «Мне нечего терять».


Разин допил коньяк. «Вы можете многое потерять, если не будете полностью откровенны».


Они уже уходили со станции, когда в вагон-ресторан вошел юношеский адъютант, проталкивая официанток.


«Думаю, вам лучше вернуться, товарищ Разин. Произошли ... события ».


Разин, которому стало немного лучше, с досадой поднял глаза. «Неужели они не могут подождать?»


Помощник покачал головой. "Это очень важно."


Разин сказал Бриджесу: «Может быть, ты снова проявил свой талант быть рядом в нужное время». Он встал.


Бриджес сказал: «А что насчет Вагстаффа?»


«Терпение, мистер Бриджес. У тебя нет крайнего срока, чтобы успеть ».


Он зашагал за своим младшим офицером.


Сообщение поступило по телефону в Зубарьево. Тело Гавралина было найдено на берегу Оби. Его горло, по-видимому, перерезал волк. В одном из его карманов милиция обнаружила листок с именем Виктора Павлова.


Разин выругался. «Почему идиоты не связались со мной по радио?»


Разин собирался пойти за Павловым, когда один из офицеров сказал: «Есть еще кое-что, товарищ Разин. У вас посетитель ».


«Он может подождать».


«Очень важный гость, товарищ Разин».


Увидев гость, Разин отложил визит к Павлову на пять минут.


* * *


Осталось десять минут. Виктор Павлов сказал Браконьеру: «Все готово?»


Браконьер кивнул. «Все готово». Он лежал на нижней койке. Павлов сел за стол лицом к двери. Американец и японец сидели в вагоне-ресторане.


Павлов сидел неподвижно. Он взглянул на часы. «Девять минут», - сказал он.


На улице приближались сумерки, и снег падал легко, но ровно.


Павлов закурил, когда дверь открылась и в комнату ворвался Разин с пистолетом в руке.


«Встань, - сказал он, - и повернись, заложив руки за шею».


Браконьер ударил его в промежность, и Разин свернулся, его рвало.


Позади Разина за своим автоматом пошел офицер КГБ с мальчишеским лицом. Но Павлов первым подошел к нему через согнувшееся тело Разина. Он схватил его за горло, ударившись головой о дверь.


При этом браконьер порезал Разину сзади шею. Разин ударился об пол лицом вниз, уронив пистолет.


Одной рукой Павлов закрыл дверь, другой держал чекиста за горло. Но, несмотря на школьное лицо, у него был толстый череп. Он покачал головой и ударил Павлова коленом в пах. Но в замкнутом пространстве за этим не было особой силы. Павлов ударил его низко в живот. Сотрудник КГБ сунул Павлову ладонь под подбородок, толкаясь вверх, пытаясь сломать ему шею. Павлов отшатнулся и зацепил ногой человека за ноги. КГБ соскользнул со стены. Павлов вырвался из протянутой руки и ударил его по горлу лезвием руки. Мужчина ужасно хрипло закашлялся и сел, закинув голову.


Павлов забрал у браконьера пистолет. "Он умер?" - спросил он, указывая на Разина.


Браконьер покачал головой.


Павлов снова посмотрел на часы. Восемь минут. "Больнойприсмотри за этими двумя. Вы идете в вагон-ресторан и проследите, чтобы американцы и японцы не вернулись ».


"Как мне это сделать?"


"Разговаривать. Продолжай говорить. Мы почти там."


Браконьер вышел за дверь, и Павлов запер ее. Из сумки браконьера он достал веревку, которой браконьер связывал животных; Павлов связал Разина и его помощника и усадил их в две койки, одну над другой.


Он сел за стол с пистолетом в руке. По его лицу стекал пот, а в паху болел. Он надеялся, что в аварийной ситуации система подслушивания оставила без присмотра.


Его часы громко тикали. Пять минут. Сейчас избыток невесомого.


* * *


Браконьер миновал Гарри Бриджеса в коридоре и вошел в вагон-ресторан. Американец и японец сидели на кубических футах.


Браконьер сел за их столик и сказал: «Я могу принести вам выпить, господа?»


Американец, высокий и коротко остриженный, как помощник Белого дома, посмотрел на него с удивлением. Браконьер до сих пор почти не разговаривал. «Нет, спасибо, - сказал он по-русски, - мы как раз возвращались в купе».


«Я настаиваю», - сказал браконьер. «Русско-американская дружба». Его улыбка была жестокой.


«А японская дружба?» Японец, седой и нежный, улыбнулся.


«Конечно», - сказал браконьер, подзывая официантку.


Американец пожал плечами. "Очень хорошо. Очень быстрый. У нас с другом есть над чем поработать… »


Официантка принесла графин бренди, и браконьер налил щедрые мерки. Затем он начал рассказывать о Сибири, ее истории и легендах.


Слышали ли они знаменитую историю, иллюстрирующую размеры Сибири? Не дожидаясь ответа, браконьер рассказал им о шести камчатских девственницах, приглашенных в Петербург императрицей Елизаветой Петровной. Их сопровождали два офицера Императорской гвардии. Незадолго до Иркутска каждая из девочек родила. Были найдены более надежные сопровождающие, и шесть девушек продолжили свой путь в столицу. Но к тому времени, когда они туда попали, у каждого из них родились сводные братья и сестры своему первенцу.


Браконьер захохотал. Он взглянул на наручные часы американца. Три минуты.


Американец сказал: «Да, я слышал эту историю». Он проглотил бренди и добавил: «Теперь мы должны…»


Браконьер перешел на японцев. «Это вас заинтересует, - дико сказал он. Большинство людей думают, что Вторая мировая война началась в Европе, а?


Американец сказал: «С чего все началось - Сибири?»


Браконьер энергично кивнул. «Это действительно началось 29 июля 1938 года, когда японцы напали на Владивосток».


Улыбка японца погасла. «Как очень интересно», - заметил он.


Браконьер выглядел извиняющимся.


Пара минут.


«Еще одна история, которую вы должны услышать. Это показывает, насколько романтичны сибиряки. Вы всегда должны помнить об этом, когда ведете с ними дела ».


«Я правда не думаю…» - начал американец.


«Два лебедя», - в отчаянии сказал Браконьер. «Скворцы Сибири. Охотник выстрелил в одного из них. Его помощник оплакивал всю ночь, а затем, на рассвете, взлетел так высоко, как мог, и упал, как камень, насмерть. Русские часто плачут, когда слышат эту историю ».


«Ты не выглядишь так, как будто плачешь», - заметил американец, вставая.


Одна минута.


Браконьер сделал экспансивный жест и пролил остатки бренди на аккуратный темный костюм японца.


* * *


Разина задохнулся, и его вырвало. Он говорил с усилием, его лицо исказилось от боли. «Тебе это не сойдет с рук», - сказал он.


Павлов сказал: «Скажите мне одну вещь. Как вы узнали?"


«Ваш друг сел в поезд в Улан-Удэ. Он приехал ко мне в гости ».


Павлов наклонился вперед, наставляя пистолет. "Кто?"


«Профессор Дэвид Гопник», - сказал Разин.


В этот момент поезд остановился.


ГЛАВА 3


На трассе были красные огни и двое мужчин, очертания которых были размыты падающим снегом и качающимися фонарями.


Борис Демурин с руганью притормозил. "Что теперь?" он спросил. «Разве одного землетрясения не хватит для моего последнего путешествия?»


Поезд остановился, мягко пульсируя. «Оставайся здесь», - сказал Демурин украинцу. «Я пойду и выясню, что случилось».


«Как хотите», - сказал украинец. «Таких перебоев на линии Москва-Ленинград не будет, - подумал он.


Демурин спустился и пошел к светящимся огням. Когда он это сделал, человек с грациозными движениямиартиста балета, и в щель его балаклавского шлема глаза человека, который любил убивать, забрались в локомотив с противоположной стороны с автоматом. Он сказал украинцу и третьему члену экипажа: «Любой, кто двинется, поймет». Он выглядел так, будто надеялся, что они двинутся с места. «Когда я отдаю приказ, пускай поезд тронется».


В своем купе Виктор Павлов заткнул Разину носовой платок. Он посмотрел на помощника КГБ. Носовые платки не нужны - он был мертв.


Он надел тяжелое пальто и меховую шапку, вышел из купе, запер его и спрыгнул с поезда на снег.


Гарри Бриджес увидел, как он ушел, и сказал Либби Чендлер: «Вот и все». Он сорвал с вешалки пальто и шляпу.


Либби сказала: «Я пойду с тобой».


«Оставайся здесь», - отрезал Бриджес.


Она надела меховую шапку и пальто, заправив длинные светлые волосы за воротник. «Я сказал, что пойду с тобой».


«А как насчет вашего драгоценного микропленки?»


Она отвернула голову куклы и сунула сверток в карман.


Крестьянин и Художник убили двух милиционеров в форме у входа в специальный вагон, выстрелив им в грудь и голову из пистолетов с глушителями, предоставленных Полицейским Семановым.


Некоторое время они ждали, пока начнется атака извне.


Тем временем Браконьер упал в снег на другой стороне пути и незаметным шагом своего охотника подскочил к концу поезда. Он приподнялся и выглянул в последнее окно. Милиционер, стоявший у пулемета, смотрел в окно напротив, пытаясь разглядеть, что происходит. Браконьер ждал там, покрывая снегом его меховую одежду; в таком ожидании он провел большую часть своей жизни.


Зилоты, все в масках и масках, ждали за кустами, пока большая часть сотрудников КГБ не вышла из специального вагона. Рука вытерла конденсат из окна, и они увидели лицо Ермакова, смотрящее в сумерки.


Где-то раздался свисток.


Четыре фанатика быстро и бесшумно побежали к вагону в конце поезда.


Ученик и Изготовитель Марионеток занимались сцеплением и поменялись местами, в то время как Плантатор бросил в карету газовую гранату.


Милиционер, стоявший у пулемета, замахнулся стволом, когда браконьер вошел в заднюю дверь. Браконьер двумя большими руками обхватил мужчину за горло, положил пальцы на дыхательную трубу и сжал. «Все равно что убить горностая», - подумал он.


Пока что не было ни звука, кроме ударов пистолетов с глушителем. Снег и сумерки создавали путаницу во всем, и пассажиры, выстроившиеся в коридоре, недоуменно смотрели в окна, не решаясь выйти, пока не было дано разрешение.


Ученик умело работал своими покрытыми шрамами руками, пока сцепление не разошлось. Он кивнул Создателю Марионеток, который дважды дал ему свисток.


Плантатор с противогазом на лице стоял над бессознательными телами Ермакова и его секретаря.


Из-за кустов трижды раздался свисток.


Педераст дернул пистолет-пулемет. «Приведите поезд в движение, - сказал он украинцу и своему товарищу.


Красный свет погас, и поезд № 2 медленно двинулся вперед, набирая скорость. Оставив специальный вагон позади в том месте, где старая ветка свела к станции Панхандл, железному мосту и разрушенным станциям за ним.


* * *


Виктор Павлов, стоя в падающем снегу рядом с Пенманом Шиллером, смотрел на уходящий поезд. Лица у окон были нечеткими, но одно было знакомым по форме, бледным с ореолом светлых волос. Он поднял руку и помахал, но ответа не последовало. Он опустил руку и, когда поезд исчез в снежной пелене, повернулся на каблуках, чтобы заняться своим делом.


* * *


Ученик и Кукольник подъехали на старом армейском грузовике рядом с железнодорожной веткой к ожидающему их локомотиву. Е-723 закипела, нетерпеливо хрипя, когда двое мужчин забрались на изношенную подножку. Ученик с любовью возился с медными рычагами старинной реликвии, пока Изготовитель Марионеток закидывал уголь в печь.


"Сколько у нас осталось?" - спросил кукловод. Это был мужчина средних лет с заостренными пальцами и близорукостью.


«Следующий поезд на главной линии через пять минут», - сказал ему Ученик. Он потянул за рычаг, поршни начали двигаться, толкая колеса в обратном направлении. Но колеса не сцепились. «Дерьмо», - сказал Ученик. «Рельсы - они покрыты льдом».


Он переключил рычаг, и двигатель, протестуя, двинулся вперед. Они прошли 50 ярдов и остановились. Ученик снова повернул управление в обратном направлении. «Давай, моя старая красавица», - прошептал он, а когда колеса продолжили буксовать, крикнул: «Подвинься, мать-любовница». Двигатель переехал. Он набирал скорость, бросая облака пара и облака искр в бело-пурпурный сумрак. К тому времени, как они вышли на главную линию, выскочившие из поезда сотрудники КГБ были согнаны тремя зилотами в масках и балаклавах. Ученик заметил с ними девушку и старика.


Ученик затормозил, загнал двигатель и двинулся на основная линия. Он и Кукольник спрыгнули и прицепили его к специальному тренеру. Пленных вели в тендер под прицелом, Шиллер и еще один боевик заняли позиции на подножке.


Вдалеке Ученик услышал грохот приближающегося поезда. Он снова взобрался на подножку вместе с Создателем Марионеток и схватился за рычаги управления. Двигатель застонал, но не двинулся с места. «Еще пара», - крикнул Ученик. «Мне нужно больше пара»,


Теперь они ясно слышали приближающийся поезд.


Кукольник засыпал уголь в печь. Ученик умолял, его уговариваемые, покрытые копотью глаза блестели за его балаклавой. «Отойди, сын шлюхи», - кричал он. Паровоз и тендер двинулись, таща за собой специальный вагон.


Они только что обогнули сосны на железнодорожной ветке, когда товарный поезд, направлявшийся в Хабаровск, с грохотом проехал по магистрали с длинной змеей вагонов.


В районе станции Панхандл один из сотрудников КГБ попытался к этому прорваться. Он прыгнул на борт тендера и нырнул на землю. Шиллер попал в него пулей из автомата АК-47 в воздухе, его крик заглушил шум работающего двигателя.


Двигатель остановился у вокзала, и заключенных, офицеров КГБ, Бориса Демурина, Гарри Бриджеса и Либби Чендлер провели в комнату ожидания, где было спрятано оружие. Было темно, снежинки, похожие на мотыльков, отражались от топки двигателя. Ученик подъехал к железному мосту, отцепил специальный вагон, в котором находился бессознательный Ермаков, и оставил его на ночь над темной раной оврага.


Кукольник присоединился к Плантатору и Браконьеру в специальном вагоне, а Ученик отвез паровоз на окраину села. Он спустился, облетел E-723 и погладил ее горячее черное тело. Затем он пошел обратно на станцию. Он прошел половину пути, когда взорвался котелвверх, взрыв на мгновение осветил сельскую местность, отразившись эхом в горах.


* * *


Павлов сел в специальный вагон и осмотрел место происшествия. Ермаков сидел на обтянутом атласом стуле в своей роскошной спальне, наклонив голову вперед. Он был в сознании, но его лицо было серым, а на губах был синий оттенок.


«С ним все будет в порядке», - сказал Врач, молодой врач из Владивостока, изучающий проблемы отторжения при трансплантации. «Если что-то не так с его сердцем, чего я не обнаружил». Он приложил стетоскоп к груди Ермакова. «Звучит нормально. Просто немного сонный от газа, как и его хозяин.


Павлов указал на трупы. Он сказал браконьерам: «Бросьте их в шахту и наведите порядок».


Браконьер перекинул через плечо тело, как если бы это было животное, в которое он застрелил.


«Радио работает?»


Плантатор сказал, что это так. «Мы могли бы также прослушать железнодорожный вокзал, чтобы услышать, о чем они говорят». Плантатор был маленьким аккуратным человечком, державшим голову, как птица, прислушивающаяся к опасности.


«Нам не обязательно», - сказал Павлов. «У нас там есть мужчины». Он вошел в кабинет, расхаживая по нему. Поднялся ветер, и мост, казалось, слегка покачнулся. «Мы не решили только одно - что делать с пленными».


Браконьер вернулся и предложил: «Убейте их». Он и Педераст были соперниками в убийстве.


Павлов покачал головой. "Нет никакого смысла. Они ничего не могут сделать. Нет смысла тратить боеприпасы. В любом случае, завтра у нас здесь будет вся Красная Армия ». Он сел на вращающееся кресло у стола. «Мы не хотимтоже кажутся слишком хладнокровными. Они могут подумать, что мы его убили, - указывая на Ермакова, - и ввести войска ».


«А что насчет девушки?» Руки браконьера судорожно зашевелились.


"То, что о ней?"


Браконьер пожал плечами. «Я подумал, возможно, вы хотите, чтобы я закончил работу, которую я начал в Тайшете…»


«Ваш мозг, - сказал Павлов, - в ваших руках. Евреи хотят сочувствия мира, а не ненависти ».


Ветер усилился, сметая снег с окон.


Павлов продолжил: «Мы также должны решить, кто останется. Ученик закончил свою работу, как и некоторые другие ». Павлов закурил и уставился на фанатиков. «Тот, кто останется, имеет лишь небольшой шанс на побег. Вы это понимаете?


Они кивнули, внимательно наблюдая за ним.


«Мы все согласились, что готовы умереть?»


Они снова кивнули.


«Что бы ни случилось, я обреченный человек. Так что я остаюсь. Изыскатель также стал заметным человеком после убийства в Новосибирске. Нас двое. Мне нужно еще двое, чтобы остаться до конца. Мне нужен педераст, когда он вернется из поезда, потому что он лучший стрелок, который у нас есть. Мне нужен Planter для радио. Шиллер, конечно, останется. Остальные из вас не идентифицированы. Если вы уйдете сейчас, у вас будет шанс - не более того - уйти до прибытия войск ».


Никто не говорил.


«Хорошо, оставляю это тебе». Павлов встал и вернулся в спальный отсек.


Ермаков поднял голову и посмотрел на него остекленевшими глазами. "Кто ты?" - невнятно спросил он. «Где Разин?»


Врач сказал: «Бесполезно с ним разговаривать. Пару часов. На самом деле было бы лучше оставить это до рассвета ».


Павлов сказал: «Хорошо. Войска придут сюда ночью. Но они не будут знать, что, черт возьми, делать. Первое, что мы увидим на рассвете, - это вертолет ». Он повернулся к Плантатору. «Сможете ли вы дозвониться до Шилки?»


Плантатор кивнул. «Это лучшее оборудование, с которым я когда-либо имел дело».


«Тогда отправьте сообщение через час в местный КГБ. Так же, как мы его репетировали. Скажите им, что мы держим Ермакова в заложниках на случай немедленного освобождения в Израиль одиннадцати евреев ». Вспомнил предательство гопников. «Нет, десять евреев. Скажите им, что мы сообщим имена позже. Скажите им, что если будет предпринята попытка нападения - если будет выпущена бомба со слезоточивым газом - мы убьем Ермакова, и они будут отвечать ».


Плантатор взглянул на свои наручные часы. «Я отправлю сообщение в 22:30».


Браконьер прошел по коридору мимо открытой двери, неся на плече еще один труп, немного покачиваясь под его весом.


Павлов сказал: «Завтра достанем вас, - глядя на резко упавшего в кресло Ермакова, - чтобы подписать несколько документов». Он повернулся к Создателю Марионеток. «Вы проверили все расписания Аэрофлота?»


Создатель кукол сказал: «Все синхронизировано - при условии, что наше расписание идет по плану».


«Будет», - кратко сказал Павлов. «На планирование у меня ушла вся жизнь». Он вышел в коридор, постучал в дверь камеры. "Что там?"


«Мы не знаем», - сказал Плантатор. «Мы не можем его разблокировать».


«Ты в своем уме?» Павлов вытащил пистолет.


Плантатор пробормотал: «Не было времени. Вы пришли просто как ...


Павлов выстрелил в замок, и Стэнли Вагстафф упал в коридор.


* * *


На улице было 30 градусов мороза, и сквозь дыры в заколоченных окнах проникал холод. Художник стоял в кассе, его пистолет-пулемет торчал из кассы. Шиллер и геолог сидели на скамейке напротив заключенных - пятеро сотрудников спецслужб, Борис Демурин, Гарри Бриджес и Либби Чендлер. В углу станции, привязанный под дверью к железному скребку для обуви, сидел волк старателя.


"Что мы будем делать?" - спросила Либби, сильно дрожа.


«Разожги огонь», - сказал ей Бриджес.


Он встал, и ружье Геолога дернулось. Бриджес сказал ему, что он собирается делать; Геолог кивнул, не изменяя прицел своего пистолета-пулемета.


Под мешками, где было спрятано оружие, Бриджес обнаружил несколько старых плакатов, которые треснули, когда он держал их в руках. Реклама компании с офисами на улице Инка в Москве, производящей глицериновое мыло, глицериновый порошок и бензиновое мыло - «отличный помощник в неудачном случае выпадения волос». Продавец, подумал Бриджес, должно быть, осознал бесполезность продажи мыла пионерам Panhandle и отказался от своих побуждений. На стене висели потрепанные плакаты московского ООО «Густав Лист», производившего паровые насосы и пожарные машины, и реклама компании «Келлер и Ко», Обдодный канал, 92, Санкт-Петербург, которая производила спиртные напитки и столовые вина. Под ним какой-то похотливый шахтер нарисовал набросок женщины с раздвинутыми ногами. Граффити под указано , что он предложил сделать с ней , когда он достиг злачных Иркутска.


Бриджес засунул плакаты в ржавую печь посреди комнаты. Под мешками он нашел несколько гниющих досок, с легким треском сломал их и толкнул по бумаге. Он указал на скамейку, на которой сидели Шиллер и Геолог. "Вот это". Когда они двинулись, он прыгнул на середину и сломал ее пополам. Он положил куски в котел и зажег его. В комнату ворвался дым, из котла выбежала крыса.


Либби смотрела на это без видимых эмоций. "Что теперь?" спросила она.


"Что ты посоветуешь?" Бриджес сидел рядом с ней на мешках. «Ждать следующего поезда?»


«Мы должны бежать».


«Конечно», - сказал Бриджес. "Конечно." Он снял пальто и накинул ей на плечи. «Можете ли вы назвать мне хотя бы одну вескую причину, почему? Нам не нужна помощь. Это то, чего вы хотели, не так ли? Это ваши герои. Единственная возможная причина побега, - сказал он, начиная дрожать, - это замерзнуть насмерть.


Либби сказала: «Мне не нужно твое пальто. Я могу позаботиться о себе."


"Оставь это."


Она сохранила его, удивившись авторитету в его голосе. Поднялся ветер, заигрывая дикой музыкой через карниз. Под дверью поползла снежная гряда, и в затхлом воздухе пахло керосином от масляных ламп.


«Если мы останемся здесь, мы увидим действие», - сказал Бриджес. «Кроме того, как насчет парня, ожидающего свою посылку в Японии? Вы же не хотите рисковать этим, не так ли? "


"Я полагаю, что нет".


«Давайте посидим. Они поймут, что случилось, когда Транссибирь доберется до Шилки. Христос знает, что тогда произойдет ».


«Еще одна сенсация, - сказала Либби, - которую вы не отправите в свою газету».


* * *


Педераст вернулся в 02.35 на девятый день. Он миновал станцию, чтобы добраться до моста с дальней стороны, заметив черную выпуклость от взрывчатки, привязанной к балкам. Снег прекратился, и ветер гнал облака над лунным светом. Он шел по мосту изящными шагами, как будто шел по канату. Он видел очертания старого ям-хэда, и ему казалось, что он слышит лязг цепей заключенных.


Он ответил на вызов Плантатора и сел в карету.


"Хорошо?" Павлов сидел на вращающемся кресле. Шиллер, присоединившийся к нему со станции, сидел с другой стороны стола. «Он выглядел угрюмым, - подумал педераст, - ему не хватало власти, которой он обладал до приезда Павлова.


«Все прошло по плану. Поезд остановился на Шилке. Никто не знал, что что-то случилось. Я починил водителя и его помощника… Ударил их пистолетом », - объяснил он. «Тогда я побежал за ней. Машина стояла там. Я поехал обратно, и вот я ». Он улыбнулся, и только Браконьер нахмурился. «Мой соперник», - подумал педераст. Он тоже любит убивать; но руками, как грубый болван.


Браконьер сказал: «Ты их убил?»


"Я кого убил?"


«Водитель и его помощник».


«Я так не думаю. Это имеет значение? Что еще за смерть? » Он заметил Стэнли Вагстаффа, неуклюже сидящего в углу. «Кто это, черт возьми?»


"Мистер. Стэнли Вагстафф, - сказал ему Шиллер. «Наш курьер».


Стэнли проводил пресс-конференцию в лондонском отеле «Савой». « Я был их курьером », - сказал он репортерам, наблюдая, как они что-то строчили в своих блокнотах .


« Что ты имеешь в виду - курьер?»


Павлов сказал: «Нам нужен кто-то, кто донесет эту мысль. Мистер Вагстафф согласился принять его за нас ». Он посмотрел на свои часы. «Войска будут здесь с рассветом -возможно раньше. Мистеру Вагстаффу лучше поспать - газ прошел под дверью камеры ».


Шиллер протянул Стэнли свой блокнот. «Здесь мы нашли это в диспетчерской. Если есть шпион хорошо использовать его «.


«Спасибо, - сказал Стэнли. Он сказал репортерам: «Я взял подробности о российских войсках, направлявшихся на бой с Чинками …» Представитель министерства иностранных дел, находившийся рядом с ним, впился ему в ребра . «Мне очень жаль, что он сказал журналистам, что« это не для протокола ».


«Первая партия вернется поездом, - сказал Шиллер. «Это очевидный способ…»


Павлов перебил его. «Неважно, как они пришли. Они не смеют ничего делать ».


Шиллер сказал: «Они не возражали убить Берию. Они не возражали против ссылки Маленкова. Они не возражали против увольнения Хрущева ».


«Ермаков, - сказал Павлов, - другой. Как бы отреагировали нацисты, если бы Гитлер был взят в заложники - только для освобождения десяти евреев? »


«Полагаю, ты прав», - неохотно признал Шиллер. «Надеюсь, ты прав».


Павлов сказал: «Если хочешь бросить, можешь. Тебе ничего не мешает. Через десять дней можно было вернуться к работе в « Правде», как ни в чем не бывало. На самом деле, - сказал Павлов, - вы могли бы написать статью о похищении. Кроме того, - добавил он, - что в советской прессе ничего об этом не появится ». Он барабанил пальцами по столу. «Хотя многое могло появиться в мировой прессе».


Шиллер выглядел подозрительно. "Что ты имеешь в виду?"


«Я имею в виду мистера Гарри Бриджеса», - сказал Павлов.


«Мосты? Он не стал бы сообщать о пьяном на Красной площади. Я журналист. Я знаю мистера Бриджеса.


«Вы знали мистера Бриджеса, - сказал Павлов. "Времена изменились. Мистер Бриджес влюблен ».


Их прервал храп Стэнли Вагстаффа. Они подняли его и осторожно положили на пол камеры.


ГЛАВА 4


Первый свет. Солнце встало за белыми горами, наполнив их складки розовой тенью; вокруг пиков клубились завитки тумана, но они скоро исчезнут. Все звуки тайги были заглушены снегом.


С востока доносился слабый шум насекомых. Люди в экипаже прикрыли глаза, но ничего не видели.


Теперь вы могли видеть глубину оврага. Падение с высоты 2000 футов до дна высохшей реки, воды которой были отведены строителями Транссиба.


С восходом солнца снег на равнине приобрел розовый оттенок. Завиток синего дыма вылетел из трубы железнодорожного вокзала.


Теперь планировка была простой; сосны скрывают всю сцену от главной дороги, ветка образует петлю после станции Панхандл в направлении деревни с мостом посередине. Когда-то был путь от станции к деревне - как тетива из лука, образованная рельсовыми путями, - и станция и мост были хорошо видны друг от друга.


Две роты были упакованы в четыре вагона повышенной прочности на другой железнодорожной ветке в восьми милях вниз по Транссибу в ожидании дальнейших распоряжений из штаба бригады в Чите.


Мужчины в экипаже напрягали глаза, пока Павлов не указал и не сказал: «Вот оно». Насекомое приняло форму вертолета. Он пару раз обогнул мостик, затем наклонился вниз, чтобы они могли видеть пилота и наблюдателя, смотрящих вниз.


Шиллер сказал: «Мы не хотим, чтобы он приземлился слишком близко к мосту. Мы должны заявить о себе ».


Павлов сказал: «Дайте мне самый пистолет». Он открыл окно и выстрелил в небо. Снаряд взорвался ярко-розовым пламенем, которое висело несколько минут, как второе солнце.


Вертолет резко повернул в сторону, прежде чем снова замкнуть круг - маркер для подкрепления на пути к нему.


Павлов закрыл окно и пошел по коридору к спящему. Ермаков сидел в постели под наблюдением Плантатора с автоматом Томпсона со складным прикладом - пережитком американской помощи России во Второй мировой войне. Ермаков поднял глаза, когда вошел Павлов. Он выглядел полным угрозы и авторитета - или таким полным, как может выглядеть небритый, растрепанный мужчина, которого держат под дулом пистолета. Он сказал: «Вы все евреи?»


Павлов кивнул. «Несколько полукровок».


«Вы более амбициозны, чем я предполагал».


«Спасибо, - сказал Павлов.


«А теперь отпусти меня. Если вы этого не сделаете, вы все умрете через пару часов ».


«Если бы мы это сделали, мы бы все умерли в течение часа».


"Чего ты хочешь?"


Павлов сел в кресло. Плантатору он сказал: «Принеси нам кофе из кладовой».


«Тебе нужен пистолет?» - спросил Плантатор, вопросительно склонив голову.


«В этом нет необходимости. Закройте дверь, когда выйдете ».


Ермаков сказал: «Я хочу побриться и привести себя в порядок». В его голосе не было ни тени страха.


«После кофе и разговора».


Ермаков спустил ноги с кровати. Его глаза были налиты кровью; но выглядел он не лучше и не хуже, чем обычно по утрам. Он сказал: «Ты совсем зол. Я полагаю, вы знаете об этом? Он нашел свой галстук на кровати и начал его завязывать.


«Дело о принудительном психиатрическом лечении? Согласно Кремлю, есть много сумасшедших евреев ».


«Но это с ума.»


"А другие нет?"


Ермаков пожал плечами. «Я узнаю сумасшедшего, когда вижу его».


- Возможно, фанатик. Неужели «черные септембристы» сумасшедшие? Разве израильские партизаны злятся, когда они въезжают в Бейрут, зная, что некоторые из них умрут? »


«Я жил и работал с сумасшедшими», - сказал Ермаков. "Я знаю."


«Но кто же, - спросил Павлов, - вменяемый?» Он смотрел, как кружит вертолет. «Ваши войска будут здесь с минуты на минуту», - сказал он. «Я хочу объяснить наши требования».


«Просьбы», - поправил его Ермаков, развязывая узел галстука.


Дверь открылась, и вошел Плантатор с двумя чашками кофе. Павлов сказал ему принести портфель, который принес с собой Шиллер.


Они пили кофе, глядя друг на друга сквозь пар, пока Плантатор не вернулся. Павлов отпустил его и взял из дела пачку бумаг.


Павлов сказал: «У меня есть имена и адреса десяти евреев, которых я хочу освободить, я хочу, чтобы они покинули страну в течение 48 часов».


«Это невозможно», - сказал Ермаков.


"Да, оно может. Мы разработали маршруты из каждого города, в котором они живут. Москва, Ленинград, Киев ... Все они могут бытьзавтра на самолетах в Лондон, Стокгольм и Вену. Все, что для этого нужно, - это ваши полномочия, переданные через КГБ в ОВИР. В конце концов, - сказал Павлов, - обычно евреям не дается много времени, чтобы выбраться, когда вы наконец приняли решение.


Ермаков подул кофе и с жадностью выпил. Закончив, он вытер рот и сказал: «Почему мы должны быть внимательны к дезертирам?»


«Не дезертиры, товарищ Ермаков. Мужчины и женщины, которые хотят вернуться на родину ».


«Дезертиры, товарищ Павлов». Ермаков помолчал. «Вы Виктор Павлов, математический гений и муж Анны Петровны, Героини Советского Союза, не так ли?» Когда Павлов кивнул, Ермаков заметил: «Значит, Разин был прав». Он провел металлической расческой по волосам. «Нет, товарищ Павлов, - продолжал он, - евреи, которые хотят уехать, - предатели. Мы отпускаем их, потому что им нет места в Советском Союзе. Скажите, все ли евреи хотят покинуть Америку и Великобританию и уехать в Израиль? »


"Многие из них."


«Только незначительное меньшинство».


«Что вы пытаетесь доказать?»


«Просто всегда есть меньшинство диссидентов, которые хотят покинуть страну, которая их воспитывала, воспитывала, обучала. То же самое и в Советском Союзе ».


«Не совсем так», - сказал ему Павлов. «Вы не дозвонились грязный жид или жид в Англии или Америке.»


Ермаков поднял руку. «Пожалуйста, товарищ Павлов, не будьте наивны. Я считаю наивность отвратительной - невиновность омрачена глупостью. Вы пытаетесь сказать мне, что на Западе нет антисемитизма? Вы пытаетесь сказать мне, как обращаются с неграми в Соединенных Штатах или с пакистанцами в Великобритании лучше, чем то, как мы обращаемся с евреями? »


Павлов слабо улыбнулся. «У вас в Советском Союзе нет цветных. Кажется, я помню ту африканскуюстуденты Московского университета были недовольны их лечением ». Он закурил. «Я пытаюсь вам сказать, что евреи на Западе свободны - свободны, товарищ Ермаков - следовать своей судьбе». Его тон стал более живым. «Но мы здесь не для диалектики. Мне нужна ваша подпись на этих документах, санкционирующих освобождение этих десяти человек ".


Ермаков взял документы и изучил их. «Вы уверены, что все хотят уйти?»


«Совершенно уверен. Все они подавали заявки, и им было отказано по обычным причинам - отсутствие рекомендаций от работодателей, отсутствие денег на выкуп, отсутствие разрешения от родственников ».


«Кто эти люди?» Тон Ермакова был сардоническим. «У них должны быть мозги, иначе мы были бы только счастливы избавиться от них».


Павлов сказал: «Неважно, кто они. Они просто евреи, которые хотят вернуться домой ».


«Я не дурак, товарищ Павлов, не наивен. Они должны быть очень особенными, эти люди ». Он положил бумаги рядом с собой на кровать. «Скажите мне одну вещь, - сказал он, - ваша жена что-нибудь знала об этом?»


"Ничего такого!"


"Я рад. Но вы должны помнить, что пока вы держите меня, ваша жена все еще в Советском Союзе ». Он наклонился вперед, его лицо было доброжелательным. «Готовы ли вы позволить своей жене умереть за ваше дело? Твоя жена на десять евреев?


Павлов встал. Он не ответил. «У вас есть три часа, чтобы принять решение».


"А если я откажусь?"


«Потом взорвем мост», - сказал Павлов.


* * *


Несколько фанатиков, включая Ученика, Браконьера и Лекаря, ушли ночью и направились в отдаленные деревни. на беговых лыжах. Художник покинул станцию рано утром и направился на запад, оставив разведчика ответственным. На рассвете Геолог тоже покинул станцию со своим волком, оставив пленников без присмотра и побежав по снегу к мосту. Теперь осталось пятеро фанатиков: Павлов, Геолог, Пенман, Плантатор и Педераст; все остальное уволилось.


Бриджес, взяв на себя командование, выбил доски из окна, выбрался наружу и открыл дверь для остальных заключенных. Они стояли, вдыхая ледяной воздух, наблюдая за взлетом вертолета с востока.


КГБ стояли кучкой, хлопая руками, пытаясь принять решение. Один из них указал на снег и поднял упавший ночью автоматический пистолет.


Борис Демурин прислонился к стене с растерянным небритым лицом. Всю ночь он просидел на мешках, качая головой и спрашивая: «Почему это должно было случиться со мной? Моя последняя поездка. Почему они не подождали? »


Бриджес дал ему сигарету и сказал: «Вы знаете Транссибирь наизнанку. Куда ведет эта ветка? »


«Не знаю», - пробормотал Демурин. "Оставь меня в покое."


Бриджес ухватился за перед его блузки. "Взять себя в руки. Вы должны знать, куда он идет ».


Демурин оттолкнул руку. «Это никуда не денется. Заброшенная деревня. Все руины. Потом по другим заброшенным деревням, другим руинам ». Он закурил сигарету скрюченными трясущимися руками. «Они могли подождать. Я не хотел, чтобы что-то пошло не так ». Он посмотрел на заснеженную тропу, его плечи слегка приподнялись. «Я помню, как здесь вывозили золото на старых дровяных грузах. В те дни у нас было много листовок. Бродягт и поселенцы, прыгавшие на верхушки вагонов. В те дни это всегда было приключением.Бандиты совершают набеги на поезда, студенты у штурвала, сходят с рельсов паровозы ... »


Бриджес сказал: «Сейчас у нас нет недостатка в приключениях».


Плечи Демурина снова поникли. «Они разрушили меня. Все испортил. Прошлое, будущее ».


Бриджес передал ему пачку сигарет и сказал Либби: «Пойдем в деревню». Он взял ее за руку, и они двинулись к соснам.


- крикнул им вслед старший офицер КГБ. "Оставайся здесь. Никто не уходит." Это был тот, у кого были монгольские черты лица.


Мосты остановились, поворачивая. "Мы уходим."


Сотрудник КГБ указал на автомат. "Вернись. Власти скоро будут здесь ».


«Какие власти? Вы власти. Стреляйте в меня, и в ваших руках будет еще один международный инцидент - в довершение всего этого беспорядка ». Мосты жестикулировали. «Пристрелите меня или девушку, и вы вернетесь на Лубянку - в камеры». Он снова взял Либби за руку. "Ну давай же."


Они пошли дальше.


«Будут стрелять?» - спросила Либби, крепко сжимая его руку.


"Они могли бы. Но я в этом сомневаюсь ».


«Теперь я чувствую, как он целится».


«Так их и на Лубянке расстреливают. Вы идете по коридору, выложенному белой плиткой, и получаете пулю в спину ».


Доехали до сосен. Мосты развернулись. Полицейские следовали в сотне ярдов позади.


«Если вы работаете в секретной полиции, - сказал Бриджес, - вы существуете благодаря страху. Когда вы теряете авторитет, все происходит по-другому. Они напуганы ».


«Но они все еще позади».


«Следуйте за моим лидером, - сказал Бриджес. Он положил руку на ее руку.


Они свернули на короткую дорогу к деревне, миновали яму, петлю дороги и железный мост справа от них, пересечение оврага одним пролетом, прикрепленным к каменным контрфорсам с обоих берегов.


«Красивый мост для продувки», - заметил Бриджес. «Может быть, они так и собираются сделать».


За ними остановились пятеро сотрудников КГБ.


«Возможно, они собираются поторопиться», - предположила Либби Чендлер.


«Только если они связаны с японскими пилотами-смертниками».


Пятеро мужчин пошли к мосту, черные вороны на фоне снега.


Задняя дверь лафета открылась, и дуло пулемета Груянова выскочило, как птичий язык. Кто-то махнул красным флагом.


Пятеро черных фигур двинулись дальше, и «Груянов» разверзся своим лающим кашлем, подняв линию снежных шлейфов в десяти футах перед ними. Они пошатнулись. Еще один взрыв приближался, взрывы разносились по горам. Пятеро повернулись и пошли обратно к лесу.


«Они были храбрыми», - сказала Либби. Она дрожала, и ее пальцы все еще были сжаты на его руке.


«Давай, - сказал Бриджес, - пока они не напали на нас».


Они побежали к убежищу ямы. Рядом с ним стояли обломки старой деревянной машины для добычи золота из хвостов. Между устьем карьера и железной дорогой стоял конический холм из шлака. Заброшенное место казалось обманчивым в снегу, как будто жизнь просто замерзла. Они исследовали остатки сарая рядом со сломанными колесами и рычагами механизмов. Снег завалил сарай, но над его линией кто-то давно вырезал сообщение.


Либби осмотрела его. «Мой русский не доходит до этого, - сказала она. "Что там написано?"


Мосты читают медленно. «Мы пришли найти золото. Вместо этого мы нашли… »


"Какие?"


«Не перед английской розой».


"Что там написано?"


«Черт», - сказал ей Бриджес. Он пинал снег. «Кто-то был здесь до нас. Его нога нашла мягкий предмет, и он поднял его. Это была новая меховая шапка .


Мосты посмотрели в шахту. Он бросил туда камень, и после долгой паузы они услышали всплеск.


«Я думаю, они сбросили тела там, - сказал Бриджес. Либби прислонилась к нему. «Да ладно, - сказал он, - даже мисс Микин не встречала ничего подобного».


Когда они подошли к деревне, солнце уже поднималось по небу, но снег не таял. Они обыскали магазин и обнаружили, что недавно там кто-то жил. «Некоторые из угонщиков, - сказал Бриджес. Он оперся на потрепанный стол, в то время как Либби смотрела через дверь на деревянную церковь, ее купол лежал на крыльце, как луковая шелуха.


Либби повернулась. «Что они пытаются сделать, Гарри?»


«Виктор Павлов - еврей. Я полагаю, что они все евреи, или, по крайней мере, в них есть еврейская кровь. Они, должно быть, держат Ермакова с целью выкупа. Поскольку они евреи, платой должно быть их освобождение. Они не могли надеяться продержаться, пока все евреи, подавшие заявки на выездные визы, уедут. Так что я думаю, что они, должно быть, требуют освобождения определенных ключевых фигур. Было бы очень интересно узнать кто, - задумчиво добавил он.


«Но они не могут сбежать с моста».


«Они могли потребовать безопасного прохода. Хотя коэффициент безопасности будет равен нулю ».


«Значит, они покончили жизнь самоубийством».


«Безумцы часто так делают. А Павлов такой же сумасшедший, как и они ».


«Гарри», - сказала она.


"Да?"


«Я знал, что это должно было случиться».


"Что ты имеешь в виду, ты знал?"


Она рассказала ему о подслушанном разговоре между Павловым и Семеновым.


«Павлов знал, что вы его подслушивали?»


Она кивнула. "Он увидел меня,"


«Тогда тебе повезло, что ты жив».


«Я обещал не говорить тебе».


«Мудрое решение», - сказал Бриджес. «Я мог бы сказать Разину».


«Нет, ты бы не стал», - сказала она. «Вы знали, что есть какой-то заговор, но не сказали ему той ночью в Иртуске».


«Я не знал достаточно. Все, что я знал, это то, что Павлов и тот парень, которого они называют Геологом, убили человека еще в Новосибирске ».


Он рассказал ей об убийстве и стрельбе в Свердловске. «Со мной случаются разные истории, - сказал он. "Как этот."


"Вы пришлете это в свою газету?"


«Это никогда не выйдет».


«Тогда единственное решение - вынуть его».


«Без выездной визы?»


«Ты хеджируешь», - грустно сказала она.


«Вы все еще ищете мужчину, которым можно восхищаться?»


«Скажи мне женщину, которая не такая».


«Не все так много их находят. Их довольно мало ».


«Да, - сказала она, - я знаю».


Он взял ее за руку, и они обошли разрушенную деревню. В дальнем конце они нашли небольшое деревянное здание без крыши, стены которого были переполнены серебряной березой. Мосты поднялись по ступеням и стерли снег с дверного проема. «Будь я проклят, - воскликнул он. «Вы знаете, что это было? Еврейский молельный дом ».


«Вы знаете, что это такое?» - сказала Либби, указывая на следы на снегу.


«Судя по всему, медведь», - сказал ей Бриджес. «У нас есть два варианта: остаться здесь и быть съеденным медведем или вернуться в КГБ»


«КГБ нас не съест», - сказала Либби.


Красная Армия решила их дилемму. Они вошли в село в белой боевой экипировке, вооруженные автоматами АК-47. Взвод закутанных в капюшоны солдат под командованием лейтенанта с обнаженным пистолетом.


Они отвезли Бриджеса и Либби обратно на станцию, где была большая активность. Войска расчищали снег и ставили палатки из оленьих шкур. Они разожгли костры, и от дыма пахло осенью.


Бриджеса и Либби встретил майор в форме - длинное пальто с поясом, кожаные ботинки, серая меховая шапка. Его лицо было гладким и здоровым, а глаза ледяно-голубыми. «А, - сказал он на прекрасном английском, - странники вернулись. Что вы делали - занимались разведкой? » Он одобрительно посмотрел на Либби. "Английский?" он спросил; и, когда она кивнула, он сказал: «Я долгое время жил в Лондоне. Мой отец был в советском посольстве. Мне там очень понравилось."


Либби сказала: «У меня была квартира в Кенсингтоне, недалеко от посольства».


Майор улыбнулся, сосредоточив все свое внимание на Либби. «Мы сейчас далеко от Кенсингтона». Он нахмурился. «Я должен запереть вас на станции. Но если вы дадите мне слово, что не попытаетесь сбежать, вы можете остаться здесь. Нет, - добавил он, - в этом большой смысл убегать. Неохотно он повернулся к Бриджесу. - Думаю, ты американец. Вы даете мне слово, что не попытаетесь сбежать? »


"Конечно."


Майор сомневался. Слово красивой англичанки - это одно, а слово Гарри Бриджеса - другое. «Хорошо, - сказал он после паузы, - я пойму тебя на слове». Он вернулся к Либби. «Мы скоро выпьем кофе. Может, ты хочешь присоединиться ко мне? Нам приказано вообще ничего не делать ». Он с сожалением посмотрел на экипаж, стоявший на мосту. «Всего одна оболочка… Но они очень умные», - продолжил он. «Как бы вы себя чувствовали, - сказал он Бриджесу, - если бы это был президент Соединенных Штатов.там наверху? Они могут требовать практически все. Но, конечно, в конце концов их убьют ». Либби он сказал: «Ты похожа на сибирскую девушку, только они склонны быть немного полнее тебя». Он улыбнулся, обнажив белые зубы. «У тебя очень хорошая фигура».


Бриджес засмеялся. «У Аннет Микин никогда не было так хорошо», - сказал он.


Они почувствовали запах кофе и внезапно почувствовали себя очень голодными. «Иди сюда», - сказал майор.


Они вошли в вокзал. Внимание привлекли два санитара в туниках с поясом. Они сделали стол из ящиков с боеприпасами, и на них был черный хлеб, рыбные консервы, фрукты и кофе.


"Чем ты планируешь заняться?" - спросила Бриджес, пока они ели и пили кофе.


«Подождите, - сказал майор. «Решение будет не мое. Я полагаю, - сказал он, крошив кусок черного хлеба, - это будет его, указывая на мост.


«Ты хоть представляешь, чего они хотят?»


"Твоя догадка так же хороша как и моя. Возможно, это был исход евреев ».


«Может быть», - согласился Бриджес. «Хотя это немного грустно. Они приносят больше вреда, чем пользы. Кремль начал смягчаться. Это последний вид героев, которых хотят евреи. Я даже не знаю, поможет ли это мировому мнению. Хотя я полагаю, что это могло бы быть - большинство людей восхищаются израильскими коммандос ».


Майор налил им еще кофе и сказал: «Но, конечно, мистер Бриджес, миру не нужно ничего об этом знать».


Мосты и майор оценили друг друга. Бриджес собирался ответить, когда гудение, о котором они смутно слышали, превратилось в грохочущий рев. Они вышли на улицу и увидели вертолет, закрывающий солнце. Он обогнул станцию, отклонился в сторону и начал спуск на противоположной стороне станции от моста. Он мягко опустился, еголезвия подбрасывают снег. Майор подошел к нему, застегивая пальто на случай, если на борту есть генералы.


Первым высадился полковник Юрий Разин. Ни он, ни майор не отсалютовали. Армия и тайная полиция - давнее настороженное противостояние.


На шее Разина была повязка, походка была жесткой. Они вежливо поздоровались.


Разин сказал: «Связь еще не была?»


"Ничего такого. Мы подсчитали, что в вагоне около шести человек. Они выпустили пару очередей из Груянова по вашим людям. Майор слабо улыбнулся. «Ни один из них не пострадал. Какой план, полковник?


- Нет, - коротко сказал Разин. «Придется подождать и посмотреть, чего они хотят. Они отправили Шилке радиосообщение, в котором предупредили, что если мы сделаем что-нибудь, они убьют Ермакова. Они заложили мост взрывчаткой ».


«Они умные», - сказал майор, оставив между ними мысль, что они перехитрили Разина.


«Разве разумно совершить самоубийство?»


«Террористы делают это каждый день».


«Как вы разместили своих людей?»


«Я их развернул», - категорично сказал майор. Вы не раскрыли военную информацию полицейскому.


"Как, майор?"


"Это имеет значение?"


Рука Разина потянулась к повязке на затылке. Он прикоснулся к ней и поморщился. Он холодно обратился к майору: «Генерал Руденко прилетает из Иркутска. Я разговаривал с ним по телефону сегодня утром ».


Майор сказал: «Тогда я скажу генералу Руденко, когда он приедет».


«Улетает и несколько членов Президиума».


Майор улыбнулся. «И из Москвы есть ваши начальники, товарищ Разин?»


Разин заговорил тихо. «Вы дурак, майор, что смешиваете со мной слова».


"Да будет так." Майор щелкнул каблуками и издевательски отсалютовал. «Я завтракаю на вокзале. Пожалуйста, будь моим гостем. Он повернулся на каблуках и пошел прочь.


Разин задумчиво смотрел ему вслед. Слишком молод, чтобы научиться выживать. Боль пульсировала в шее и паху. И теперь мне предстоит величайшее испытание.


Он подал сигнал находящимся в вертолете. Первым вышел начальник местного КГБ, за ним последовали профессор Давид Гопник и Анна Петровна, героиня Советского Союза.


ГЛАВА 5


«Я сказал тебе уничтожить его». Павлов смотрел на волка, свернувшегося клубочком в конце кареты. Без тотального повиновения в любой военной хитрости появлялись изъяны. Пока что план удался, несмотря на избыток непредвиденных обстоятельств: такое незначительное нарушение могло все испортить. «Я должен вас наказать», - сказал он Геологу.


«Это не армия», - сказал Геолог, его косматое лицо выражало возмущение в глазах. «Мы все вместе в этом. Мы все вместе умрем ».


«У вас есть шанс, - сказал Павлов. «Если они примут условия». На его виске бился пульс. «Освободили десять ученых, а мы передали Ермакова. Затем я предлагаю предстать перед судом и неминуемой казнью в обмен на охрану вас и других ».


«Как вы думаете, есть шанс, что они примут?» в- спросил Плантатор. Теперь, когда Ученика не было, он был самым слабым звеном, попивая водки в ванной.


Шиллер сказал: «Ваше желание умереть достойно похвалы».


«Вы сомневаетесь в моей храбрости?»


«Нет, - сказал Шиллер, - я сомневаюсь, что это не твоя храбрость».


Павлов проигнорировал его, глядя на дно оврага далеко внизу. «Не мое мужество, - подумал он, - мое здравомыслие. Что-то происходило с компьютером внутри его черепа: фигуры кружились и щелкали, но все ответы были неправильными. Как будто в него вложили слишком много. Он вынул из кармана пузырек и проглотил одну из давно прописанных капсул, когда фигуры вращались слишком быстро, слишком ярко, так что его пульс учащался, а адреналин быстро тек в его венах. Доктор заверил его, что это не транквилизаторы, а всего лишь терапия для гения.


Он взглянул на свои наручные часы. Решение Ермакова будет через два часа. Может, меньше. Сначала он должен был отправить сообщение на вокзал. «Дайте мне ручку и бумагу, - сказал он Плантатору, и, когда Плантер встал, - бутылку бренди и стакан одновременно». Он знал, что Шиллер смотрит на него.


Волк дергался и хныкал во сне, разрывая еще одно горло.


Павлов писал: «Кого это может касаться». Затем он остановился, глядя на белую кремлевскую бумагу. Он налил себе рюмку армянского коньяка и проглотил его. Напряжение росло в его голове, как будто надувается воздушный шар.


Он качался из стороны в сторону в кожаном кресле. Что случилось с Анной? Знала ли она теперь о нем правду? Он решил, что есть слабый шанс, что она этого не сделает. Власти будут пытаться предотвратить утечку любых новостей о похищении. Волна эмоций захлестнула его. Анна, что я тебе сделал? Он налил себе большую порцию бренди и отодвинул бутылку.


Он снял бинокль со стойки и сфокусировал их. на вокзале. За пять минут до этого за ним приземлился вертолет; группа людей вошла в деревянную хижину, но он смог опознать только Разина. Теперь он увидел стоящих в дверях Бриджеса и Либби Чендлер. Что бы Бриджес сделал с этой историей? - подумал он. Убить его, как будто он убил столько историй раньше? Павлов не только хотел вывезти из России десять человеческих компонентов ядерной бомбы: он также хотел сообщить новости о своем подвиге. Даже если я умру к тому времени, когда он достигнет Запада.


Плантатор вошел в ванную. Когда он вышел, он выглядел счастливее.


Павлов уставился на лист бумаги, но не произнес ни слова.


"Попасть в неприятности?" - спросил Шиллер.


«Он хочет захватить власть», - подумал Павлов. У него запах в ноздрях. Он взял шариковую ручку и начал писать; объясняя позицию, поясняя, что в 14.00 будет сообщение от Ермакова, повторяя, что они не должны предпринимать никаких действий до тех пор; если они это сделали… Мысли Павлова переместились на взрывчатку, заложенную под мостом. Детонирующее оборудование стояло в конце вагона, рядом с волком. Он чувствовал себя человеком, боящимся высоты, соблазненным на край пропасти желанием смерти. Он боролся с принуждением.


"Что случилось?" - спросил Шиллер. "Вы закончили?"


«Готово», - сказал Павлов, подписывая сообщение. «Возьми Вагстафф».


Шиллер подошел к камере и постучал в дверь. «Пора приступить к курьерской работе», - сказал Шиллер, когда вышел Стэнли. «Тебе лучше нести белый флаг или что-то в этом роде».


«И я хотел бы, чтобы кто-нибудь сфотографировал меня», - сказал Стэнли. «Газеты захотят один».


* * *


Ермаков еще раз перечитал документы. Они былинадежный. Точные адреса каждого еврея. Их ожидаемые перемещения сегодня и завтра. Время вылета и времени прибытия международных рейсов Аэрофлота, а в случае евреев, живущих вдали от больших городов, время внутренних рейсов. Как только самолеты взлетят, каждый еврей будет в западной столице в течение четырех часов. При первом чтении документа Ермаков счел возможным обманом заставить Павлова поверить в то, что десять евреев были освобождены; но об этом позаботились. В каждой из столиц сионистские организации получили указание звонить в Москву по расписанию. При поступлении звонков радиосообщения будут передаваться из Москвы в Сибирь; Ермаков будет освобожден только после того, как будет получено последнее подтверждение по радио в специальном вагоне.


У него еще оставался час. Шестьдесят минут полной честности с самим собой. Предчувствие, теперь принявшее конкретную форму, исчезло. Было только два возможных решения: капитуляция, в которой он потеряет лицо; Неповиновение, в этом случае он умрет.


Ермаков не хотел умирать и не видел в этом стыда. Возможно, после освобождения евреев еще можно было бы появиться героем. Для этого требовалась политическая мысль - интриги, манипуляции, делегирование непростой ответственности. Маневры всех мировых лидеров: в Британии «перетасовали кабинет», чтобы избавиться от некомпетентных и опасных карьеристов. В Америке они действовали под зонтиком усердных усилий, пока зонтик внезапно не рухнул и не появился Уотергейт. «Мы все одинаковые, - подумал он, - мы вожди мужчин». В этом не было бесчестия; все, что имело значение, это то, что вы сделали с силой, полученной этими методами.


Он был удивлен ясностью своего мозга после долгих ночей сомнений. Как будто это забытое место в Сибири всегда было его целью. Он налил себе стакан нарзана, ощутив во рту чистое шипение, и уставился на гребень гор на фоне голубого неба.Что я сделал со своей силой? За ним толпились лагеря, допросы, расстрелы; но они больше не были виной; они были опорой, на которой давно высохла кровь. Из суматохи страданий возник Советский Союз, более стабильный, чем любая другая страна на Западе; более стабильной, пожалуй, чем в любой другой стране мира.


Вопрос был в следующем: что важнее для России - мое дальнейшее руководство в обмен на десять евреев или мое мученичество? Он все еще обдумывал это, когда вошел Павлов. - Ну? - спросил Павлов.


«Думаю, у меня есть еще сорок пять минут до истечения срока действия вашего ультиматума».


Павлов с любопытством посмотрел на него. Неохотно он выразил уважение.


«Я хочу вымыться и побриться», - сказал Ермаков. Это был почти приказ.


«Конечно», - сказал Павлов. «Но тебе лучше поторопиться».


«Возможно, я уже принял решение». Ермаков встал. «В каком-то смысле, товарищ Павлов, я восхищаюсь вами. Трагедия в том, что вы оказываете своему народу медвежью услугу. Понимаете, - сказал он, - вы не вождь людей.


Павлов провел его в ванную, оставив дверь открытой, наблюдая, как Ермаков гладит крем для бритья по его щетине, твердой рукой пользуясь безопасной бритвой. Ермаков умылся, руки и сказал: «А теперь, товарищ Павлов, переодеться».


Когда они вернулись к спящему, Пенмен Шиллер заметил: «Интересно, кто из вас действительно отвечает за ситуацию?»


«Не могли бы вы остаться на улице, пока я переодеваюсь», - сказал Ермаков Павлову.


Павлов помедлил, прежде чем согласиться.


Ермаков выбрал белую рубашку и бордовый галстук, которые подарила ему жена перед отъездом из Москвы. Его семья, подумал он, не участвовала в его обсуждениях. Кромечто они были гражданами Советского Союза и поэтому были вовлечены во все, что он делал. Так было всегда, и его жена понимала. Он тщательно завязал галстук, прежде чем выбрать темно-серый костюм из встроенного шкафа.


Павлов постучал в дверь. "Вы готовы?"


«Готов, товарищ Павлов», - ответил Ермаков.


Из окна спящего Павлов увидел одинокую фигуру, приближающуюся по снегу. Курьер возвращается. Он сказал Ермакову, что оставит его еще на пять минут. Затем он пошел встречать курьера. Но это была замена: Дэвид Гопник вместо Стэнли Вагстаффа.


* * *


«Я должен убить тебя», - сказал Павлов.


"Почему ты тогда?"


«Я бы не стал тратить зря пулю. Еврей предает еврея! »


«Вы предаете каждого еврея в России».


Гопник и Павлов смотрели друг на друга через стол. Гопников, похоже, больше не волновало.


Павлов спросил: «Зачем ты это сделал?»


«Разин уже знал. Кое-что о теле в Новосибирске ».


«И вы подтвердили это для него…»


«Я ехал в Хабаровск. Я слышал, ты был в поезде. Я знал, что это не совпадение. Я знал, что должен остановить тебя.


"Почему?" - спросил Павлов, зная ответ.


«Я сказал вам - потому что вы уничтожаете все, на что евреи, Демократическое движение, работает».


«Работают на коленях», - презрительно сказал Павлов. «Почему они не встают и не сражаются?»


«Потому что это не так. Вы знаете это не хуже меня. У них есть центральный комитет, они встречаются тайно, они вывозят евреев из России. Работает. Почемуразрушь это?" Его голос был безэмоциональным, он был подобен офицеру, сдавшемуся врагу.


«Зачем они послали тебя сюда?» - спросил Павлов, снова зная ответ. «Умолять, унижаться».


Гопник ущипнул себя за переносицу. "Конечно. Они сделали мне предложение. Вы могли бы также знать - это не имеет значения. Выездную визу в ОВИРе мне не выдали. Мне сказали, что я могу получить один через три месяца. Разин сказал мне, что если я уговорю вас прекратить эту безумную схему, то я могу уйти. Если я проиграю, я никогда не уйду. Я действительно не думаю, что меня это больше волнует, - мягко сказала Гопник. «Я здесь только для того, чтобы защищать интересы трех миллионов человек».


Павлов сказал: «Вы здесь, чтобы защищать себя». Но он знал, что это неправда.


«Верьте во что хотите». Лицо гопника было серым, на узком лбу выступил пот. «Но я скажу вам следующее: вас не волнуют евреи. Вас интересует только Виктор Павлов, искатель славы. Это крестовый поход Павлова; это не имело ничего общего с исходом евреев. Виктор Павлов, герой, мученик, полуеврей. Слишком напуган, чтобы признать свое еврейство, если это помешает становлению героя. Вы насмехаетесь над остальными. Осторожно, осторожно. Это ты трус, Виктор Павлов. Самый худший вид. Готов принести в жертву кого-нибудь или что-нибудь на алтаре своего тщеславия.


Павлов перегнулся через стол и ударил Гопника тыльной стороной ладони. Гопник поскользнулся боком, ударившись головой об окно. Шиллер с интересом наблюдал. Гопник выпрямился; кровь текла из его носа, но он не потрудился вытереть ее; она достигла его губ, и он облизал их.


«Не запятнайте портрет героя», - сказал Гопник. На щеке у него было четыре белых отметины в том месте, где упали пальцы Павлова.


Павлов смотрел на него с отвращением. «Мне очень жаль, - сказал он.


Гопник пожал плечами. «Это не имеет значения».


Шиллер принес к столу бутылку бренди. «Еще выпить, Виктор? Вы кажетесь немного переутомленным.


«Когда я захочу выпить, - сказал Павлов, - я попрошу». Он повернулся к гопнику. «Прости, что ударил тебя. Больше ничего. Я не собираюсь отказываться от того, что делаю. И я считаю, что Израилю повезло, что вы туда не поедете. Он может обойтись без таких людей, как ты ».


Кровь начала застывать на лице гопника. Он говорил тихо. «Поверьте, Виктор Павлов, Израиль может обойтись без таких людей, как вы. Ему нужны мужчины, а не сумасшедшие ». Рубцы на его лице стали розовыми. «Может быть, вы считаете себя израильским спецназовцем? Герой в боевой куртке с автоматом «Узи» под мышкой? Забудь, Виктор. Они бы не послали человека вроде тебя убирать туалеты ». Наконец он вынул из кармана платок и промокнул кровь. «Тебе не следовало возиться с Израилем», - сказал он. «Тебе следовало поехать в Голливуд. Ты был бы звездой ... »


Павлов встал. «Возвращайся к Разину», - сказал он. «Скажите ему, что ничего не изменилось. Скажи ему, чтобы он отправил Вагстаффа обратно. Скажи ему, что твоя миссия провалилась.


«Я никогда не думал, что это удастся. Просто помни, герой, что ты мог бы снова погрузить советское еврейство в черные годы… »


«Убирайтесь, - сказал Виктор Павлов. «Если бы ты не предал меня, я бы устроил так, чтобы ты уехал из России в течение 48 часов».


Из окна он наблюдал, как гопник медленно идет по снегу к группе фигур у вокзала. Он подумал, что было бы добрее застрелить его.


* * *


Небо все еще было блестящим, но над горами синяки; в воздухе была снежная пыль, и солнце светилось темным светом, как будто вокруг был туман.


Сообщение было сначала искажено, потому что у технических специалистов были проблемы с электрическим мегафоном. Слова были подобны тающему льду, скользящему по нейтральной зоне между станцией и мостом.


Наконец Павлов узнал голос Разина. «Если вы слышите, как я машу флагом».


Павлов сказал Шиллеру: «Размахни флагом».


«Не все ли равно, что они говорят?»


«Размахивай флагом».


«Очень хорошо», - сказал Шиллер. «Если ты так хочешь».


Техники установили мегафон, и голос Разина дошел до них с застывшей четкостью. «Виктор Павлов, вы не единственный, кто держит в заложниках. У нас есть твоя жена ».


Больше ничего. Просто резкий щелчок.


Шиллер сказал: «Довольно противник, что Разин. Чем ты планируешь заняться?"


"Делать?" Павлов отвернулся, так что Шиллер не видел выражения его лица. "Делать? Конечно, мы идем по плану ».


«Но твоя жена…»


«Один человек», - сказал Павлов. «Всего один человек». Вспоминая, что она беременна, и это были два человека.


После этого сообщения приходили через определенные промежутки времени, поскольку Разин применял все, что он узнал о психологических пытках: вы не начинаете курс с длительного применения агонии: вы применяете дозы увеличивающейся силы через равные промежутки времени, так что давление возникает из предвкушения.


В следующем сообщении говорилось: «Виктор Павлов, ваша жена хорошо переносит».


От чего? Павлов налил себе бренди и зашагал по коридору. До истечения срока его ультиматума оставалось пятнадцать минут. Будут ли они пытать беременную женщину? Анна, что я тебе сделал?


«Виктор Павлов, ваша жена плохо себя чувствует. Она тебя просит ».


Выкидыш? Павлов налил себе еще коньяка иШиллер сказал: «Не пей слишком много этого - это единственный день в твоей жизни, когда тебе нужно оставаться трезвым».


«Ты хочешь сказать, что я пьян чаще всего?»


«Я просто советую тебе сегодня не пить слишком много». Шиллер взял бутылку и изучил ее уровень. «Эта угроза вашей жене. Я знаю, что ты чувствуешь ... Ты хочешь, чтобы я занял место? "


- Нет, - отрывисто сказал Павлов. Не после того, как всю жизнь планировал этот день. Он ждал следующего сообщения.


«Виктор Павлов, срок вашего ультиматима истекает в 14.00 часов. Наш крайний срок истекает в 13.55. Если к тому времени вы не освободите заложника… Наступила пауза. «… Я больше не могу гарантировать надежную опеку над твоей женой».


«Странная формулировка», - заметил Шиллер.


«Потому что они не посмели ее убить», - сказал Павлов. Да, вот и все, сказал он себе, они не осмеливаются довести дело до конца. Он пошел к спящему. "Вы еще не подписали?"


«Еще нет», - сказал ему Ермаков. «Еще много времени». Он выглядел очень собранным, сидя за столом и глядя на темнеющее небо. - Вас напугал полковник Разин, а?


«Это не будет иметь никакого значения».


«Ты жесткий человек».


«Я такой, каким меня сделала Россия».


«И вы гордитесь своей твердостью, товарищ Павлов. Но, поверьте, никто не вспомнит о вас как о герое. Если вас вообще будут помнить, это будет человек, который позволил своей жене умереть по безумной причине. Славы там не много, товарищ ».


«Если вы приняли решение, почему бы вам не подписать его сейчас?»


«Я не говорил , я был намерен подписать. Я сказал, что принял решение ».


Они услышали щелчок мегафона, а затем женский голос: «Виктор, это я, Анна, твоя жена. Пожалуйста, Виктор, ради меня, ради России, откажись от этогосумасшедшая схема. Ты не в порядке. Все здесь это понимают. Они пообещали мне, что никто из вас не пострадает, если вы откажетесь от этого. Пожалуйста, Виктор, за нас, за малышку… - рыдание доносилось до Павлова по снегу. «Говорят, у вас есть всего несколько минут, чтобы принять решение. Потом ... - она не закончила фразу, - Виктор, я люблю тебя ...


Павлов попытался прикурить сигарету, но руки у него слишком сильно тряслись. Он вышел в коридор, когда голос Разина заменил голос Анны.


«Виктор Павлов, если вашего заложника сейчас не освободят, вы услышите ни одного выстрела. Мне не нужно указывать цель для пули ».


"Хорошо?" - спросил Шиллер.


«Мы действуем по плану»,


Шиллер и другие фанатики с любопытством наблюдали за Павловым. Он подошел к камере, в которой был заперт Стэнли Вагстафф, и закрыл за собой дверь. Он молился, как молится атеист незадолго до смерти. Если я забуду тебя , о Иерусалим … Он попросил Бога, которому не поклонялся, простить его. Он плакал без слез.


Через минуту в дверь постучали. Шиллер сказал: «Англичанин вернулся».


«Пошлите его», - сказал Павлов.


Вошел Стэнли Вагстафф, и Павлов схватил его за лацканы. "Что творится? Что они с ней делают?


Стэнли Вагстафф сказал: «Мы не знаем. Они спустили ее в яму ".


«Они собираются убить ее?»


«Я не знаю», - сказал Стэнли Вагстафф. «Мы знаем только то, что вы слышали».


Павлов оттолкнул его. «Подожди снаружи», - сказал он.


В 13.55 послышался одиночный выстрел.


В 13.56 Ермаков подписал документы, и Стэнли Вагстафф отнес их обратно по снегу.


ГЛАВА 6


Двое мужчин пытались добраться до моста в течение следующих двадцати четырех часов ожидания, в то время как сообщения, разрешающие немедленную выездную визу для десяти евреев, передавались в различные города Советского Союза.


Первым был Борис Демурин. Его мотив был неясен. Неизвестные элементы сговорились сорвать триумфальную кульминацию его карьеры. Большую часть дня он пил водку, привезенную войсками. В шесть часов вечера, когда с неба непрерывно лился снег, закрывая мост, он решил героически умереть: это было единственное, что ему оставалось. Смутно, без особой надежды он думал, что может убить гангстеров в специальном вагоне; сорок лет назад, вспомнил он, машинист поезда дрался с четырьмя бандитами, убив троих, прежде чем получил пулю между глазами. Водителю поставили памятник. Почему бы не поставить здесь, в самом сердце Сибири, памятник Борису Демурину?


Он сунул бутылку водки в блузку и завязал ушанки шапки . Никто не обращал на него особого внимания - старого пьяного машиниста поезда. Зачем им? Двое солдат, стоявших на страже у вокзала, спросили его, куда он идет. «Ради мочи», - сказал им Демурин. «Смотри, не споткнись», - сказал один из них. «Вы ссыте здесь сосульки».


Но Демурину не было холодно. На нем были валенки, поношенные меховые перчатки, толстая блузка и набитые бумагой брюки. Холод был его другом, дыханием Сибири. На его лице были шрамы от обморожения, которое укусило его много лет назад; но теперь, если он почувствовал знакомое онемение,он натер кожу снегом, и кровь снова начала циркулировать.


Почти сразу он потерялся, покачиваясь прочь от трассы, снег покрыл ему лицо и закрыл глаза. Он схватил его руками в перчатках и сделал большой глоток водки. Он не испугался; Железнодорожник-пионер столкнулся с худшим - строил лагеря в метели, просыпался ночью от треска болтов на рельсах, ломающихся от холода. Борис Демурин, пионер, шел неуверенно, слыша вой и гром старого Молота 0–6–6–0, слыша лязг цепей каторжников.


Он споткнулся, упав в занос; поднялся на ноги, ухмыляясь. Сделав еще один глоток водки, он подумал: Транссибирская магистраль, они сказали, что мы не можем построить железную дорогу. Британцы, американцы - все насмехаются. Пока это не было сделано, и вдруг Россия стала силой, угрозой, угрозой для их торговли, связывающей восток с западом. Сколько было крушения? Сколько мостов рухнуло? Сколько смертей? Сколько жертв?


Когда Борис Демурин был в Москве, он часто бывал в Оружейной палате Кремля, чтобы увидеть коллекцию яиц, созданную Петером Карлом Фаберже. В частности, одно яйцо - Большое сибирское пасхальное яйцо, изготовленное в 1900 году. Оно было вылеплено из зеленой, синей и желтой эмали, а маршрут железной дороги начертан серебром. Если вы дотронетесь до имперского орла, увенчавшего его, верхушка оторвется, и вы увидите масштабную модель поезда длиной около одного фута, пяти вагонов и золотисто-платинового паровоза с рубином вместо фонарика; если заводить золотым ключом, мотор тянет вагоны.


«Вот такой памятник мне бы хотелось, - подумал Борис Демурин. Герой Советского Союза. Почему нет? Теперь он был в сосновом лесу, и все звуки были заглушены снегом. «Если я встречу медведя, - подумал он, - я буду танцевать с ним». Его лицо болело от холода, но он радовался этому.


Где, черт возьми, был мост?


Он повернул вправо, прежде чем опереться на бревно. Снегтеперь падал не так сильно, большую часть его забирала листва деревьев. В одной ноге у него была жгучая боль, и, когда он вылетел из соснового леса в густой снег, он хромал. В конце концов он дошел до ямы, куда увезли жену Павлова. Что бы там ни случилось, снег заслонил улики. Он отдыхал в хижине, помня, что рядом с ней пролегает тропа. Он сделал еще глоток водки, прежде чем снова отправиться в путь, волоча за собой ногу. Он споткнулся о металл, расчистил снег и увидел ржавую полосу. Мост был впереди или позади него? Он покачал головой, как будто его череп был засыпан снегом. Он коснулся щеки рукой в перчатке, но все ощущения исчезли. «Черт возьми, - подумал он: чтобы отпугнуть первопроходца, нужно было больше, чем просто обморожение».


Прижимая к груди почти пустую бутылку, он двинулся вдоль линии. Снег был белой стеной, и поэтому он почти вошел в разбитую громадину, вырисовывающуюся перед ним. Борис Демурин недоверчиво уставился на нее. Он смахнул немного снега. Это была Е 723 2-8-0. Котел лопнул, и корпус двигателя раскололся на оторванные створки и кинжалы. Демурин когда-то управлял одним из этих двигателей, и ему показалось, что его доставили раненым.


Подножка все еще была цела, и он забрался на нее, смахивая снег с пульта управления. Он поднес бутылку к губам, но она была пуста. Отбросив бутылку, он высунулся наружу и пристально посмотрел на след, увидев, что он прямой и новый, блестящий, увидел дым и проносящиеся мимо пепелища; он знал, что след ведет к началу и концу.


Снял меховую шапку и так и остался, снег ложился ему на волосы. Так они его и нашли.


* * *


Вторым, кто направился к мосту, был Гарри Бриджес.


Перед тем как уйти, он сказал Либби, что собирается делать. Она сказала ему, что он сошел с ума, и он согласился с ней.


Они сгрудились в углу станции, а один солдат сидел у раскаленной печи с автоматом на коленях. Они проверили его по английскому языку и решили, что он ничего не знает; все равно говорили шепотом. Стэнли Вагстаффа и Гопника отвели в палатку.


«Я знала, что мне придется принять решение в этом путешествии», - сказал ей Бриджес. «Я только что сделал это. Пора я снова стать репортером ».


Она держала его руку под серым армейским одеялом. «Вы никогда этого не сделаете. Сейчас кромешная тьма и идет снег. Ты заблудишься. Если вы этого не сделаете, вас либо расстреляют солдаты, либо люди Павлова ».


«Вы можете себе это представить? Интервью с Ермаковым в заложниках? »


«Да, - сказала Либби Чендлер, - я могу это представить. Но ты никогда не доживешь, чтобы написать это ».


«Ты говоришь так, как я думал». Он погладил ее руку и грудь под одеялом. «Я думал, ты хочешь, чтобы кто-то восхищался».


«Я хочу, чтобы кто-то живым восхищался».


«Я выживу», - сказал Бриджес. "Я всегда делаю."


Она прижала его руку к своей груди. «Почему ты должен это делать, Гарри?»


«Потому что все, что ты сказал обо мне, было правильным. Теперь убили жену Павлова ... Мне пора. Я должен что-то делать."


«Вы не знаете, что они убили ее. Мы только слышали выстрел ».


«Это то, что я мог сделать. Узнайте, сделали ли они это. Сообщите новости Павлову. Вот, - он пощупал в кармане пальто, - забери это обратно. На всякий случай… - Он сунул ей микропленку под одеяло.


«Не уходи, Гарри, - сказала она. «Пожалуйста, не уходи».


"Я приду обратно. Это не так опасно, как вы думаете. Онине ориентированы на безопасность. Только сумасшедший может попытаться сбежать ».


«А что насчет безумцев на мосту?»


«Я полагаю, что Павлов захочет, чтобы эта новость была распространена. Герои не любят умирать незамеченными. Не его порода героев ".


«Если они поймут, кто вы, они могут застрелить вас до того, как вы доберетесь до места».


«Они не видят слишком много на снегу», - заверил ее Бриджес. «Я смогу их увидеть, но они не смогут увидеть меня».


«Что ты пытаешься доказать, Гарри? Ты сказал мне, что не сможешь рассказать историю ».


«Всегда есть выход», - сказал он. «Я когда-то знал парня, который записал всю историю в пять слов. Он был в городе, где все телефонные звонки подвергались цензуре. В его офисе все бюро по всему миру звонили ему. Каждый раз, когда они включались, он перебивал пять слов, прежде чем оператор перебивал его. Затем каждое бюро отправило пять слов обратно в головной офис, и там была полная история ».


«Было бы труднее, - заметила Либби Чендлер, - вытащить историю из тюрьмы».


Бриджес сказал: «Поцелуй меня. Если ты поцелуешь меня, когда я встану, это будет выглядеть так, как будто я не вернусь ».


Она поцеловала его, прижалась к нему.


Он улыбнулся ей. «Ужин в Лондоне? Я отведу вас в несколько пабов на Флит-стрит. Тогда, может быть, в Нью-Йорке. Я отвезу тебя на Медвежью гору ... "


«Я люблю тебя», - сказала она.


Он оставил ее и заговорил с охранником, который пожал плечами, указывая на дверь. Бриджес использовал тот же предлог, что и Демурин; но на этот раз один из солдат пошел с ним за станцию. Солдат, не ожидая, что кто-то попытается сбежать посреди Сибири в темноте в метель, выбрал собственное дерево и начал мочиться. Мосты отступили в темноте, потом побежали. Он слышалкричал, но снег заткнул ему рот. Потом его не было. Он направился к палатке, в которой Разин разместил свою штаб-квартиру. Она находилась под усиленной охраной, но ему показалось, что он слышит женский голос. Он обогнул лагерь, окруженный ракетными установками Груянова и «Катюша», и направился в сторону ямы, надеясь затем резко срезать прямо к мосту, который находился прямо напротив деревьев.


Он натянул меховые полы шляпы на уши, завязав шнурок под подбородком. Он застегнул пальто до шеи, сунул руки в перчатках в карман и поблагодарил Бога за сапоги из тюленьей кожи, купленные в Монреале. Снег постепенно лил; он думал, что шансы добраться до моста малы.


К тому времени, как он добрался до соснового леса, холод проник в его одежду. Он остановился прямо в лесу и потер лицо снегом. Через несколько минут его щеки начали гореть. «На этот раз ты спас свое лицо», - подумал он. Его пальцы болели, а в уголках глаз выступили ледяные слезы. Теперь все, что ему нужно было сделать, это повернуть направо, и он должен был выйти на трассу, при условии, что он будет продолжать движение по прямой.


Он снова отправился в путь, склонив голову в снег, слепой. Через десять минут он начал задаваться вопросом, держится ли он на прямой. Если бы он этого не сделал, он мог бы идти в стволы красноармейских орудий. Он посмотрел на свои светящиеся часы; прошло пятнадцать минут с тех пор, как он вышел из леса. Ни пути, ни моста. Холод достигал его ног сквозь тюленью кожу, а воротник пальто покрылся льдом от его дыхания. Его лицо снова онемело, и он втер в него еще снега; на этот раз оттаивание заняло больше времени. Он вспомнил московскую подружку, у которой на ногах все еще были лиловые шрамы от обморожения.


Он шептал себе под нос, успокаивая себя. Он обнаружил, что боится черной снежной ночи, которая может похоронить вас. Здесь лежит Гарри Бриджес, бывший журналист, перебежчик по совместительству. Он спотыкался, пока не заметилчто земля перед ним упала. Он сделал еще один шаг вперед. "Иисус!" воскликнул он. Он смотрел в овраг, перекинутый мостом. Он попятился, как собака, испугавшаяся кошки. Справа он увидел желтое свечение. Он двинулся к нему, пока не стал ясен контур экипажа на мосту.


Он подошел к вагону с того конца, который не охраняли Груяновы. Огни пронзали тьму, пока снег не перебил их. Он несколько раз поскользнулся на рельсах, засыпанных снегом, прежде чем наконец добрался до экипажа. Он подполз к первой двери и стукнул в окно.


Он увидел лицо, выглядывающее из окна. Затем дверь открылась, и Бриджес уставился в дуло пистолета.


* * *


Они дали ему кофе и бренди и потерли лицо. «Это как вернуть человека из мертвых, чтобы повесить его», - заметил Шиллер.


Бриджес отпил кофе и подавился бренди. «Однажды я рассказал такую историю», - сказал он. «Бывший премьер-министр Турции. Принимал передозировку наркотиков. Ему сделали промывание желудка, а потом казнили ».


"Чего ты хочешь?" - спросил Павлов. «Не еще один курьер из Разина?»


Бриджес покачал головой. Его щеки снова пылали, а ноги болели, когда кровь начала циркулировать. «Никаких запросов от Разина. Я присвоил себе эту историю ».


Павлов сказал: «Анна. Она жива? »


«Я не знаю», - сказал Бриджес. «Она могла бы быть. Я слышал женский голос в палатке Разина ». Он увидел надежду на лице Павлова и был счастлив.


Шиллер презрительно сказал: «Придумал себе рассказ? Вы бы не заявили о нарушении правил дорожного движения, если бы думали, что это доставит вам неприятности ».


«Времена изменились, - сказал Бриджес.


Шиллер сказал: «Это какая-то уловка».


Педераст сказал: «Мы должны убить его». Он с надеждой посмотрел на Павлова.


«Посмотри на это с другой стороны», - сказал Бриджес, потянувшись за бутылкой бренди. «Рискнул бы я сбежать и бродить по метели в одиночку, если бы мне не нужна была история? Что я могу навредить? Вы все обречены и знаете это. С таким же успехом ты можешь поверить мне в доверие. Есть шанс, что я могу рассказать миру о том, что вы сделали ».


Они смотрели на него с сомнением, пока Павлов не сказал: «Он прав - он не может причинить вреда».


«И, - мягко сказал Шиллер, - он может позаботиться о вашем месте в учебниках истории».


«Мир должен знать, что мы сделали», - сказал Павлов. «Мир должен знать, что мы сделали для Израиля».


«Что именно вы сделали для Израиля?» - спросил Бриджес.


«Я дам тебе знать, - сказал ему Павлов, - когда мы получим подтверждение».


Мосты сняли шапку и перчатки, осыпая пол снегом. «Я бы хотел увидеть твоего заложника».


Павлов пожал плечами. "Почему нет?"


Они подошли к спящему, где за столом сидел Ермаков, пил нарзанскую воду и писал письма на кремлевских бумагах. Он не поднял глаз.


Павлов сказал: «Гость для вас».


Ермаков закончил фразу и поднял глаза. Бриджес отметил, что его глаза стали яснее, что он носил авторитет, как любимый костюм. "Кто ты?"


«Американский журналист».


"Мосты?"


«Верно», - с удивлением ответил Бриджес.


«И вы хотите взять у меня интервью?»


Бриджес кивнул.


«Обычно это занимает три месяца».


«Я знаю», - согласился Бриджес. «И тогда мы не получаем интервью».


«Вы находчивый человек», - сказал Ермаков. «Не тот человек, которым меня заставили поверить в тебя».


Кем бы он ни был, подумал Бриджес, он лидер. Он был похож на человека, который только что сражался и выиграл какое-то сражение, а не на человека, которого держали под прицелом над взрывным зарядом, который разнесет его тело над ущельем одним ударом детонатора вниз.


Ермаков сложил письмо. «Моей семье», - объяснил он. «На случай, если что-то пойдет не так…» Он взглянул на часы. "Становится поздно. Я даю интервью только утром. Попробуй еще раз, когда эти сумасшедшие накормят меня завтраком. Он повернулся спиной: публика закончилась.


«А теперь, - сказал Павлов, когда они вышли на улицу, - предлагаю вас посадить в камеру. Вы можете начать писать свою историю. Впрочем, бог знает, как его вообще можно вывезти из России ».


«Есть способ», - сказал Бриджес.


* * *


Снег перестал идти в три часа ночи. Через пять минут карета осветилась ярким белым светом. Сжав глаза, Педераст погасил прожектор одним выстрелом из своего АК-47.


ГЛАВА 7.


Майор был весел. Он принес с полевой кухни сваренные вкрутую яйца, а санитар - кофе, хлеб и фрукты. Либби догадалась, что он выбрал время приема пищи, чтобы побыть с ней наедине. Она спросила его, что происходит, и он дал ей расплывчатые и веселые ответы. Чем хуже была ситуация, тем веселее он становился. Он спросил ее, куда ушли Бриджес, и когда она сказала, что не знает, он ответил: «Это может быть только там», указывая на мост.


"Как вы думаете, он это сделал?"


Майор отрезал верхушку своего яйца. "Возможно. Кто знает?" Он вонзился в яйцо пластиковой чайной ложкой. «Вы очень любите мистера Бриджеса?»


«Я уважаю его».


«Значит, вы изменили свои идеи».


«Вы очень наблюдательны».


«Я очень чувствителен к атмосфере. Особенно, когда это атмосфера, окружающая красивую женщину ».


«Вы сказали, что ваш отец был в дипломатическом корпусе?»


Майор ухмыльнулся, его глаза были ярко-голубыми и здоровыми. «Я сибиряк. Мы романтики. Сибирь полна романтики и печали. Вы когда-нибудь слышали историю о дочери французского инженера, которая обручилась с русским в Красноярске? »


Либби сказала, что нет. Она попыталась есть, но хлеб у нее во рту пересох. Она пригубила кофе, глядя через открытую дверь на мост.


«Ее отец построил здесь мост на Великую Сибирскую железную дорогу. В качестве свадебного подарка ей подарили комплект серег из сибирских бриллиантов. Свадьба была устроеназа тот же день, что и открытие моста. Но чтобы носить серьги, ей пришлось проколоть уши. Она заразилась и умерла в день свадьбы. Говорят, что каждый настоящий сибиряк плачет, когда переходит по этому мосту ».


Наблюдая за ним сквозь пар от своего кофе, Либби подумала, что майор вряд ли когда-либо плакал в своей жизни. Она спросила, что случилось с женой Павлова.


Майор был расплывчатым. «С ней разобрались, - сказал он. «Это все, что я могу вам сказать. Возможно, полковник Разин просветит вас. Он отвечает за безопасность ». Он намекнул, что это объясняет отсутствие безопасности.


"Что происходит сейчас?" - спросила Либби.


"Ждем. Больше нечего делать. Казалось бы, товарищ Ермаков не хочет быть мучеником. Зачем ему? Он стоит десяти евреев. Сотня, тысяча… Зачем нам вообще их здесь держать? Одевайте их, кормите. Я думаю, мы должны отпустить их всех. Отправить в Израиль три миллиона российских евреев. Как бы Израилю это понравилось? »


«Вы антисемит?»


"Конечно, нет." Майор обезглавил второе яйцо. «Я пророссийский, вот и все. На самом деле я тоже произраильский ». Он не стал понижать голос. «Как солдат я должен быть. С каких это пор мир видел такую прекрасную армию? И почему? - потому что они борются за свое существование. Я был бы горд сражаться с израильтянами ».


«Тогда почему вы против евреев, которые хотят уехать из России в Израиль?»


«Потому что они русские», - коротко сказал майор, очищая яблоко складным ножом. «Но давайте поговорим о другом», - сказал он, разрезая яблоко и передавая дольки Либби. «Очень приятно, что мы с тобой наедине вместе».


«Ты, я и около 500 солдат».


«Вместе в этом здании», - продолжил майор. «Подумайте о его истории. Романтика золота. Жадность истрасти, которые существовали здесь, пока люди ждали возвращения к цивилизации. Когда пришли люди, надеясь получить свой горшок с золотом, но обнаружили, что шов уже разработан ». Он налил им еще кофе. «Может быть, вы вернетесь в Россию, когда закончите эту поездку? Может, встретимся в Москве или Ленинграде? Я всегда могу сэкономить на отпуске ... »


«Возможно», - сказала Либби. «Все возможно».


Майор вздохнул. «Но вы влюблены в Бриджес. Американцы ... Они, кажется, наши соперники во всем ». Он вызвал санитара и сказал что-то по-русски, чего Либби не поняла. Санитар вышел из здания вокзала.


Майор сказал: «Сегодня будет много салютов. Из Москвы приезжает много очень важных господ. В том числе, - эта мысль, казалось, ему понравилась, - вышестоящего полковника Разина. Хотя, - задумчиво добавил он, - я думаю, что Разин ему подойдет. Он выжил давно. Но ему есть о чем отговорить себя в это время ». Он допил кофе и закурил. «Если бы не он, Германия сегодня правила миром. Если бы они позволили генералам вести войну, они бы ее выиграли ».


Денщик вернулся с парой полевых серых биноклей «Цейсс». «Военные трофеи», - прокомментировал майор. Он подвел их к дверному проему и посмотрел сквозь них на мост, вращая механизм фокусировки. «А, - сказал он, - это наш любимый лидер, который плотно завтракает. Должен сказать, я восхищаюсь этим человеком ». Он продолжал смотреть в бинокль, внешне мало чем отличаясь от Роммеля. "Здесь." Он поманил Либби. "Вы посмотрите".


Либби взяла бинокль, но поначалу карета казалась размытой. "Здесь." Майор пришел ей на помощь, обнял ее сзади и возился с фокусом. «А теперь попробуй». Он продолжал обнимать ее. «Попробуйте последнеекупе, - посоветовал он. Либби двигалась вдоль кареты, пока не нашла Бриджеса, стоящего у окна.


Майор снял руки. Он усмехнулся и сказал: «Кажется, я только что отменил свидание в Ленинграде».


Либби радостно поцеловала его. «Ты очень милый», - сказала она.


* * *


Два вертолета прибыли в 10.00 часов с десятью мужчинами в гражданской форме - длинными темными пальто с квадратными плечами, серыми шарфами, шапками. Даже лица у них были единообразны: кремневые, настороженные, сдержанные. Кремлевские люди слезли с вертолетов, стоя вместе под ленивыми лопастями, словно ждали, чтобы занять свои места на перроне на Красной площади. Среди них был молодой карьерист, угрожавший авторитету Ермакова. Их проводили в длинную белоснежную палатку с полевыми печами, утепленную от холода.


Генерал Рудинко и майор, Анатолий Баранов и Разин разошлись по отдельным палаткам.


"Хорошо?" - сказал глава КГБ Анатолий Баранов: «Какое объяснение вы можете предложить?»


«У меня нет объяснений», - спокойно сказал Разин. «Я могу дать вам отчет о том, что произошло».


Санитар принес чай с лимоном, который он положил в упаковочный ящик между двумя мужчинами. Разин оценил своего начальника: худощавое тело, костлявая голова, бледные глаза; «Монокль подошел бы ему, - подумал он. Разин знал, что теперь он борется за свою карьеру, возможно, за свою жизнь. Он был подкреплен осознанием того, что Баранов немного его боялся - его отношения с Ермаковым, его прошлые связи с Берией, имя которого все еще вызывало страх.


Баранов пил чай, кривя мизинцем. «Я думаю, товарищ Разин, объяснение более уместно. Хотя я не вижу никаких возможных оправданий этому ... этому фиаско ».


«Возможно, когда вы услышите то, что я хочу сказать…»


«Жду, товарищ Разин».


"Евреев освобождают?"


Баранов кивнул. «У нас не было выбора - благодаря тому, что вы справились с этим делом».


«В таком случае Ермаков уйдет живым».


«Вы можете это гарантировать? Что помешает им убить его после того, как они достигли своей цели? »


«Очень много», - сказал Разин, ограничивая свою информацию так, чтобы незаметно доминировать в разговоре.


Баранов нетерпеливо постучал пальцами по упаковочному ящику. «Продолжайте, товарищ Разин. Пока вы не сказали ничего, что меня впечатлило ».


«Они не убьют его, - сказал Разин, - потому что мы передадим им сообщение с угрозой того, что, если товарищ Ермаков пострадает, выездные визы для каждого еврея, желающего покинуть Россию, будут отменены. Тогда они станут предателями своего дела, а не героями ». Рука Разина потянулась к синяку на шее.


Баранов встал и зашагал вокруг палатки, заложив руки за спину. «Хорошо, я согласен с тем, что тов. Ермаков, вероятно, будет освобожден. А теперь давайте послушаем ваше объяснение - ваш отчет - того, почему вы допустили возникновение этой катастрофической ситуации ».


Разин позволил улыбке появиться на лице; Баранов заметил это и нахмурился. «Я допустил это, - медленно и намеренно сказал Разин, - потому что вы разрешили присутствие Виктора Павлова в поезде. Вы, товарищ Баранов, санкционировали билет для дворняги-еврея в том же поезде, что и товарищ Ермаков ».


Баранов повернулся на пятках, мышцы челюсти напряглись. «Не пытайся мне угрожать».


«Это ваша интерпретация, - сказал Разин. Ему почти стало жаль этого долговязого безжалостного человека, который так и не научился полностью правилам выживания. Правило №1: Никогда не стремитесь к вершине, потому что падение стремительное, часто смертельное. Намного лучшебыть серым кардиналом. Он продолжил: «У меня есть документ с вашей подписью. Подпись, которая берет на себя полную ответственность за случившееся ».


Баранов резко сел, лицо его посерело. «У вас есть документ с собой?»


"Конечно, нет."


«Я авторизовал билет по указанию некоторых членов Президиума».


«Дурак, - подумал Разин. Он сказал: «Как вы думаете, они признают это?»


Выражение лица Баранова показало, что он ни во что не верит.


«В любом случае, - сказал Разин, - я счастлив, что вы прибыли, чтобы взять на себя командование этим… этим разгромом. Я надеюсь многому научиться у ваших техник ».


Он вышел на солнечный свет, оставив Баранова, склонившегося над чемоданом. Солнце было ярким, небо было голубым, а снежная пыль висела в воздухе, как паутинка.


«Есть шанс, - подумал Разин, - что я еще раз выживу». У него было еще одно оружие: запись разговора в поезде, в которой Ермаков велел ему не предпринимать никаких действий против Бриджеса или Павлова. Возможно даже, что Ермаков оценит инициативу человека, готового подставить стол кремлевского лидера. У Разина было одно опасение: в результате «разгрома» он получит место Баранова.


Он взял мегафон и предупредил Павлова и его людей, что, если Ермаков постигнет какой-либо вред, никакие выездные визы не будут выдаваться никому из евреев.


Либби Чендлер достала из сумочки ручное зеркало. Она сунула его в карман своего пальто и подошла к двум одетым в белое солдату у двери с той же просьбой, которую Демурин и Бриджес сделали перед ней. Охранники кивнули: они прислушались к этому совету: они взяли ее сумочку со всеми ее документами и позволили ей удалиться в кусты на одной стороне вокзала.


Либби добралась до кустов, глубоко вдыхая чистый резкий воздух. Вынув зеркало из кармана, она начала показывать его в направлении моста, надеясь, что Бриджес был бойскаутом. Некоторое время она была девушкой-гидом и нахмурилась, пытаясь передать сообщение, ГАРРИ, ВЫ ВСЕ ПРАВИЛЬНО МОЙ ЛЮБОВНЫЙ ЗАПРОС.


Она вышла из-за кустов, чтобы он мог видеть ее в бинокль. Несколько минут ничего не происходило. Она собиралась снова передать сообщение, когда в купе, где она его видела, началось мигание. Она думала, что там написано AM FINE MISS - Ей было трудно расшифровать следующее слово, которое, как она думала, было бы вы. Вместо этого он начался с M. MY KIN? Возможно, это был какой-то код - он хотел, чтобы сообщение было передано кому-нибудь в Америке. Жена? МОЙ РОД? Потом она поняла: МЕАКИН. Она улыбнулась, желая быть с ним.


Разин сказал: «Кто такая мисс Микин?»


Либби виновато обернулась. Затем она сказала: «Ты никогда не сдаешься, не так ли?»


«Никогда», - согласился Разин. Но на его тяжелом лице была улыбка.


Она рассказала ему об Аннет Микин.


«У вас много общего с ней», - сказал он, когда она закончила. Он покачал своей большой головой. «Вы, британцы… Иногда мне хочется, чтобы мы были на одной стороне». Он взял ее за руку. «Вернемся на станцию?»


Они пошли назад, глубоко погрузившись в снег.


«Похоже, - сказал он, - что г-н Бриджес изменил свое мнение. Он снова ведет себя как мужчина ... "


- прервала его Либби. «Он никогда не был трусом».


«Я не говорил, что был. Просто заблуждается. Он нашел бы здесь убежище, но не дом. Вот что они все обнаруживают, когда сбегают в Москву. Никто не восхищается перебежчиком. На самом деле, - задумчиво сказал Разин, - можно сказать, что мистер Бриджес был смелым человеком, чтобы даже подумать о том, чтобы остаться здесь, потому что он знал, на что это будет похоже.Он знал Филби и Маклинов: он знал, какой ад они создали для себя ».


«Что с ним будет?» - спросила Либби.


"Ах." Разин похлопал ее по руке. «Я не могу на это ответить. Вокруг есть более важные люди, чем я ». Он не выглядел так, как будто верил в это. «С ним будут справедливо обращаться. Это все, что я могу тебе обещать. Они были почти на вокзале. «Но, что более важно, что с тобой будет?»


«Я поеду в Японию».


«И ждать прибытия Мостов? Возможно, придется долго ждать, мисс Чендлер. Он сделал паузу. «То есть, если мы позволим вам продолжить ваше путешествие».


«Ты не можешь меня остановить, - сказала Либби. Она остановилась, отдернув руку. «Я британский подданный, и все мои документы в порядке».


"Я сомневаюсь. Во-первых, ваша виза действительна только для путешествия по Сибири. К тому времени, как вы доберетесь до Находки, срок его действия истечет. Мы были бы вправе задержать вас ».


Либби сердито повернулась к нему. «Я не виноват, что меня задержали из-за того, что вы позволили похитить Ермакова».


Разин пожал плечами. «Не твоя вина, я согласен. Но видите ли, мисс Чендлер, советские власти не хотят, чтобы мир узнал об этом странном эпизоде. Теперь есть только три человека, которые могут утечь информацию - Бриджес, Стэнли Вагстафф и вы. За мостами можно легко ухаживать. Вагстаффа могут задержать по подозрению в шпионаже. Это оставляет вас. Что мы собираемся делать?"


«Если вы оставите меня в России, будут протесты на международном уровне…»


«Мы пережили много таких протестов», - прервал его Разин. «Они нас не слишком беспокоят. Ни одна страна не ведет войну из-за одного пропавшего без вести. Что происходит? Может быть, Британия высылает несколько дипломатов. Мы делаем то же самое. Мир теряет интерес. Две страны продолжают, как преждепотому что они нужны друг другу ». Разин открыл дверь вокзала и провел Либби внутрь. «Иногда, конечно, выясняется, что пропавшие без вести попали в аварию. Никто не может спорить. Особенно, - сказал Разин, убирая улыбку с лица, - посреди Сибири.


Он закрыл за собой дверь.


Либби села, дрожа. В кармане она нащупала микропленку. Если им нужен повод, чтобы задержать ее там, то это было.


ГЛАВА 8.


Орел парил над мостом, с любопытством наблюдая за происходящим внизу. Он летел два часа, его огромные крылья были распахнуты и подняты вверх, желтые когти тянулись под квадратным хвостом. Во время метели он лежал под уступом в горах, откуда до него доходила только снежная пыль; затем, когда взошло солнце, оно взлетело, восторженно паря и скользя в своем голубом царстве. Теперь он плыл в поисках добычи, отвлекаясь от передвижения людей в районе, где обычно находили паразитов.


Несколько людей наблюдали за ним, обнаруживая в его полете свой собственный символизм.


Бриджес перестал писать в блокноте, чтобы посмотреть на орла. Он хотел писать то, что хотел, без оков, без цензуры; он презирал Гарри Бриджеса, который когда-либо думал иначе. Он снова сел стетрадь, пишет шариковой ручкой, соединяя его слова растянутыми петлями. Dateline: Panhandle, Где-то в Сибири . 48 часов сионистские экстремисты держали в заложниках .


Он сосал кончик пера, чтобы сделать чернила работать бесперебойно. Ермаков отказался ему интервью, но это не имеет значения. Он был здесь, единственным журналистом. Что это говаривали? Отчетность девяносто процентов удачи, десять процентов зная, что делать с ним. История была доставлена к нему; теперь он должен работать на свою удачу. Как он писал, он сделал паузу иногда, думая о Либби Чандлер; когда он сделал так, орел взлетел прочь к белой, овсяной доске дому с видом на Гудзон.


В другом купе за орлом тоже наблюдал Василий Ермаков. Он привел его по снегу к вокзалу, обратно по длинной ленте дороги в Москву, к своей семье - в Кремль, где, как он думал, ножи будут вытащены. Василий Ермаков - герой или трус? Как мог человек, который променял свою жизнь на десять евреев, вызывать уважение?


Ермаков не сомневался в исходе борьбы. Он выживет. Только если он был трус его враг и его последователи восторжествуют. Но в Сибири и угроза смерти работали терапию на него. Призраки ночи отступили: будущее было ясно. Сибирь, подумал Ермаков, - это то, чего я добился, будущее России блестящее, как ее бриллианты.


Из палатки, в которой он жил с Дэвидом Гопником, Стэнли Вагстафф наблюдал за орлом. Он прилетел с ним из трудового лагеря в Сибири, где он ожидал отбыть срок около трех лет, на пресс-конференцию в Манчестере. «Сначала фотографы . Я кратко расскажу о своем опыте, а затем отвечу на ваши вопросы ». Он надеялся, что лагерь будет недалеко от железной дороги.


Для Давида Гопника орел улетел с ярко-голубого неба в нежный свет синагоги. Он слышал пение кантора и хора, видел, как раввин держит в рукахСвиток Закона проходит мимо. Он занял свое место рядом со стариками в их молитвенных шалях, читал из своего молитвенника, смотрел на Ковчег. Спустя годы он продолжил кампанию за свое освобождение; может быть сотня заявлений, пока он не станет ровесником осенних прихожан. Его кампания представляла собой слово из стиха главы книги страданий; просто ему не было предписано жить в эпоху, когда страдание и терпение наконец восторжествовали. Его переполняла меланхолия, которая была близка к покою. Давид Гопник знал, что синагога - это его Иерусалим.


Жена Виктора Павлова наблюдала за орлом, и именно ее сын будет жить в Сибири, и ему никогда не скажут, что в его жилах течет еврейская кровь.


Полковник Юрий Разин прикрыл глаза, наблюдая, как орел ныряет и выравнивается над мостом. Хищная птица, усвоившая законы выживания. Он яростно ухмыльнулся.


Для Либби Чендлер орел летел на восток, через океан в Японию, через все новые океаны и континенты, все дальше и дальше, пока она не нашла Гарри Бриджеса, ждущего ее.


Виктор Павлов заметил орла, который нырнул за добычей. Он проследил за его спуском, пока он не исчез за соснами.


ГЛАВА 9


Шел десятый день с тех пор, как Транссибирская магистраль покинула Московский вокзал. Первое радиосообщение пришло в 23.15. Физик-ядерщик Михаил Альтман благополучно прибыл в Вену из Москвы на самолете Ту 134, рейс SU 081, в 17.00.


Плантатор передал эту новость Павлову, который сидел за столом и смотрел в ночь. На улице было очень тихо, а небо было полно звезд. Павлов почти не отреагировал; «он выглядел очень странно», - подумал Плантатор, глядя на какой-то далекий невидимый объект, на виске пульсировала вена.


Плантатор отметила имя Альтмана в списке, разложенном на столе перед Павловым. «Осталось всего девять», - сказал он. «Завтра к полудню вся операция должна быть закончена». Он взглянул на свои наручные часы. «Чуть больше двенадцати часов».


Павлов посмотрел на него налитыми кровью глазами. «Ты хочешь умереть?» он спросил.


Плантатор задрожал. "Нет. Но я готов - ради дела.


«Я готов умереть».


«Никто из нас никогда в этом не сомневался».


«Значит, ты думаешь, что все это того стоит?»


Он ищет утешения, с удивлением понял Плантатор. «Конечно», - сказал он, пытаясь сдержать одышку в голосе. «Иначе нас бы здесь не было. Мы приносим себя в жертву… »


«Это то, что я предлагаю сделать. Когда мы получим последнее подтверждение по радио, вы и остальные трое можете уходить. Я продержу Ермакова до 14.00 часов по договоренности. У вас будет два часа. Шанс, не более того.


"Очень хорошо. Я воспользуюсь этим шансом ». Голос Плантатора дрогнул. «Я не такой уж герой, как думал».


Налив себе бренди, Павлов сказал: «По крайней мере, вы не сошли с ума. Сумасшедший полукровка. Если бы я был полностью евреем. Но тогда, - задумчиво сказал Павлов, - ни вас, ни меня здесь не могло быть.


«Я вас не понимаю», - сказал Плантатор. Он задавался вопросом, должен ли Шиллер взять на себя управление. «Ты не имеешь смысла».


«Возможно, гопник был прав. Возможно, я предаю евреев России ».


Плантатор отчаянно покачал головой. «Не говори так, Виктор. Не сейчас. Если не получится ... если у нас есть ... »


«Гопники сказали, что отменит все выездные визы…»


Плантатор вздохнул с облегчением. «Они никогда этого не сделают. Америка не будет сотрудничать, если они это сделают. Им нужна американская помощь ».


«Предположим, - продолжил Павлов, - у израильтян уже есть атомная бомба. Ходили слухи ... »


«Также ходили слухи, что у них есть лекарство от рака. Вы не верите в это, не так ли? "


«Я не знаю, во что верю, - сказал Павлов.


Он напомнил Плантатору неизлечимо больного человека, который сомневался в жизни позади него. Плантатор тихо сказал: «Если ты так говоришь, значит, ты предаешь нас».


«Все предательство», - сказал Павлов. «Мы все так или иначе предаем друг друга».


Плантатор догадался, что он думает о своей жене, и сказал ему: «Я думаю, что она жива. Бриджес сказал, что ему показалось, что он слышал женский голос. Кто еще это мог быть? "


«Возможно, ей лучше было бы умереть».


Плантатор снял бутылку с бренди. «Ты слишком много пьешь. Как я."


"Возможно. Что это значит. С таким же успехом ты можешь умереть пьяным, как и трезвым.


Плантатор решил посоветоваться с Шиллером.


В 01.00 одиннадцатого дня пришло сообщение из Женевы. Два ученых благополучно прибыли из Ленинграда.


Шиллер встал над Павловым и сказал: «Я беру на себя». «Ты всегда хотел», - сказал Павлов, отрываясь от вращающегося стула. «Ты немного опоздал».


«Вы не в том состоянии, чтобы продолжать», - презрительно сказал Шиллер. «Ты потерял самообладание».


"Есть я?" Павлов потер пульс на виске, пытаясь успокоить его. «Что плохого в том, чтобы быть трусом? Только трусы могут быть храбрыми, Шиллер.


«Есть разница в том, чтобы быть трусом и терять самообладание. Трус все еще может вести мужчин, но человек, который потерял самообладание, не может ».


"Итак, что ты собираешься делать? Забрать звёзды моего генерала? Запереть меня в камере с Бриджесом? Бросить меня в овраг? » Он покачал головой. «Это у вас не хватит смелости. Если бы это было так, вы бы бросили вызов моему руководству много лет назад. Не ждать, пока ты подумаешь, что я пьян, болен ...


«У меня есть мужество умереть».


«Многие трусы кончают жизнь самоубийством».


Рука Шиллера двинулась к пистолету на поясе, но Павлов выстрелил первым из автомата, который держал под портфелем на коленях. Пуля отбросила Шиллера в дверь отсека, в котором находился Бриджес. Он соскользнул через дверь и сел, его грязное лицо превратилось в руины из крови и костей.


Взрыв заполнил вагон, вонзив иглы боли в барабанные перепонки Павлова. Он повернулся в вращающемся кресле как Ермаки, плантатор, изыскатель и пидор вошел в коридор. «Будьте осторожны», - крикнул Павлов. «Это касается всех вас», - он махнул автоматом Педерасту. «Избавьтесь от этого, - указывая на тело Шиллера, - и держитесь подальше от Груянова».


Бриджес крикнул: «Что, черт возьми, происходит?»


Никто ему не ответил.


Педераст сказал: «Ты должен был позволить мне это сделать». В его голосе было разочарование. Он открыл дверь и подтолкнул к ней тело Шиллера; затем он отступил и одной ногой столкнул труп в овраг. Они ждали звука удара тела о землю; но они ничего не слышали. Как будто Шиллер попал в бездонный колодец. «Или в ад, - подумал Павлов.


* * *


В спальном мешке в палатке, которую он делил с Барановым, Разин услышал выстрел.


Баранов неловко сел. "Что это было?"


«Я должен представить, - сказал Разин, - что воры рассыпаются».


* * *


К 11 часам, оставшимся до часа, были получены сообщения, подтверждающие прибытие девяти ученых в различные европейские столицы. Ни один из радистов, передающих сообщения, - ни сами ученые - не знали обстоятельств советской перемены взглядов; они также не знали, почему им нужно было подтверждать прибытие. Каждому ученому было предложено встретиться за определенным столом в отеле «Дан» в Тель-Авиве в 11.30 в четверг, 1 ноября. «Они знали друг друга, - рассуждал Павлов, - и когда они встретятся, они поймут, что вместе они были человеческие элементы ядерной бомбы; Израильская боеголовка будущего собралась за одним гостиничным столом.


Павлов сидел спиной к окну, автоматическая на столе рядом с ним. Он не ел и у него болела голова. Он не спал всю ночь, и, несмотря на неизбежность смерти, его глаза были тяжелы сном. Один или два раза его голова дернулась вперед; но он проснулся сразу, рука тянется к пистолету. Но никто, казалось, пытается преодолеть его; не было особого смысла больше.


В 11.10 Павлов сказал Плантатору послать сообщение по радио в Шилку для немедленной передачи в полевой штаб рядом с вокзалом. «Скажите им, - сказал Павлов, - что товарищ Василий Ермаков выйдет из вагона бесплатно в 14.00, если трем мужчинам будет предоставлен бесплатный выход из вагона в 12.00. Если я услышу выстрелы, то взорву мост ». Павлов взглянул на детонатор. «Скажите им, что это применимо только тогда, когда я получил последнее сообщение от, - он сверился со списком - из Лондона».


Плантатор подошел к радио и отправил сообщение.


Через десять минут они услышали голос в мегафон. Новый голос. «Хорошо, Павлов, мы согласны с твоими требованиями».


«Итак,» сказал Павлов, взвешивая автомат в руке, «Вы стоите полшанса. Если вы можете сделать его обратно в Иркутск Жрец может быть в состоянии помочь вам. У вас есть,»продолжал он,«примерно такой же шанс , как Бродяги в старые времена. Кроме того, что они помогали крестьянам. Даже тогда они , как правило , предавались - или заснули в снеге. Зима ваш друг и враг. Это будет препятствовать преследованию , но это может занять вашу жизнь. Не идти на север - холод будет принимать плоть от вас «. Указав через овраг, он продолжал: «Не голова так. У них есть войска там тоже. Вы можете просто увидеть их через бинокль. Вы можете попробовать на побережье, если вы хотите, и складировать прочь на рыбацкой лодке. Ваши шансы минимальны. И, наконец,»сказал Павлов,«молится за снега. Вы получили только два часа старт. Если какой - либо из вас до Москвы контакт Семенов Милиционер - он устрою тебя с бумагами «.


Усилие заговорить утомило Павлова. Он подпер голову рукой, чувствуя, как его веки опускаются на глаза.


Геолог сказал двум другим: «Останьтесь со мной. Я знаю Сибирь настолько, насколько это может знать любой человек. Я могу выжить. Я и собака ». Волк хвостом вилял,показывая свои зубы. «Однажды он уже спас нас», - сказал Геолог.


Павлов подумал: «Я кое-что забыл». Его компьютер полностью завис; раз, цифры, графики крутятся дико. Потом он вспомнил: Мосты. «Приведите ко мне американца, - сказал он.


Когда появился Бриджес, он спросил: «Вы написали свой рассказ?»


"Большинство из этого. За исключением того, что я не знаю конца.


"Показать его мне."


«Хороший газетчик никогда не позволяет проверять свою копию».


"Дай это мне."


Бриджес покачал головой.


«Раньше у тебя не было таких угрызений совести».


"Времена изменились."


Павлов устало махнул рукой: «Полагаю, это не имеет значения. Вы вряд ли сможете исказить то, что здесь произошло ».


Бриджес, удивленный переменой Павлова, сказал: «Никаких искажений. Так и случилось.


«Как вы меня описали?»


"Это имеет значение?"


«Желание осужденного».


«Как вы хотите, чтобы вас описали? Партизанский? Борец за свободу? Террорист? Все они составляют одно и то же. Это просто зависит от того, какая сторона делает описание ».


«Как насчет коммандос?» Павлов улыбнулся. «Да, спецназовец. Я бы этого хотел. Сионистский коммандос ».


«Хорошо», - сказал ему Бриджес. «Коммандос, это так». Он записал в свой блокнот.


«Мы оба изменились, а, мистер Бриджес?»


"Полагаю, что так."


«Тебе к лучшему, мне…» Павлов отодвинул автомат; теперь никто не собирался стрелять в него. «Боже, - сказал он, - я устал».


«Только одно, - сказал Бриджес. «Как вы думаете, я собираюсь выбраться отсюда, чтобы отправить историю?»


«Я не думал об этом», - сказал Павлов.


«Вам лучше послать еще одно сообщение по радио».


Павлов позвонил плантатору. «Отправить еще одно сообщение Шилке. Скажите им, что Бриджес, американский корреспондент, придет через десять минут.


«Спасибо», - сказал Бриджес. Когда десять минут истекли, он надел пальто и меховую шапку и протянул руку. "Что мне сказать? Удачи? Всего наилучшего?"


«Ничего не говори, - сказал ему Павлов. «Просто уходи - пока можешь».


Мосты шли по мосту на дальнюю сторону оврага. День снова был ясным, с неба выпало несколько снежинок. Ему показалось, что он видел морды Груяновых, двигающихся за пределами вокзала. Он подошел к ним, думая, что один взрыв решит проблему, что делать с историей.


Когда он был в 100 ярдах от орудий в их гнездах из утрамбованного снега, Либби вырвалась из-под стражи и побежала к нему, плача и смеясь, ее длинные светлые волосы развевались позади нее. Он обнял ее, чувствуя ее холодные щеки на своих. «О, Гарри, - сказала она. «О, Гарри».


Он поцеловал ее. Позади них он увидел приближающегося Разина. Он сунул блокнот в карман ее пальто с микропленкой. «Слушай», - прошептал он. «У меня всего пара секунд. Я сунул историю тебе в карман. Когда приедешь в Японию, позвони в мой нью-йоркский офис. Скажите им, что случилось потом позвонит истории. Это наш единственный шанс. Там нет окончание это, но вы будете знать, что достаточно скоро. Тебе придется написать финал ». Он снова поцеловал ее. «Пообещай мне, что ты пришлет историю, что бы ни случилось?»


«Обещаю, - сказала она. "Я обещаю."


«Видишь ли, - сказал он, - хороший газетчик всегда может найти способ рассказать историю ». И когда Разин подошел к ним, он сказал: «Я люблю вас. Всегда помни об этом. Я скоро выйду. Не бойся… »


Разин сказал: «Думаю, вам лучше пойти со мной, мистер Бриджес, и сообщить мне, что там происходит».


* * *


Было 11.50, а последнего подтверждения из Лондона все еще не было. Павлов, Плантатор и Геолог ждали в диспетчерской; педераст остался с Груяновым, играя пальцами со спусковым крючком, когда он косил воображаемую шеренгу наступающих солдат, с улыбкой на его бледном, измученном лице; Ермаков стоял в другом конце коридора, курил одну из своих сигарет с картонным наконечником, в аккуратно отглаженном сером костюме, белой рубашке и бордовом галстуке. Волк, чувствуя напряжение, поднял голову и завыл; Геолог мягко заговорил с ним, и он сел, прижав уши.


Плантатор сказал: «Мы должны были услышать от них полчаса назад».


«Они пройдут», - сказал ему Павлов. Его глаза имели желтоватый оттенок; на его подбородке была щетина, и от него пахло алкоголиком. "Они должны. Это самый важный ».


Ученый - академик Леонид Цейтлин. Самый блестящий молодой физик-ядерщик России, он читал лекции на космодроме на Байконуре, стартовой площадке для первого человека в космос, Юрия Гагарина, и первой женщины, Валентины Терешковой, когда было отправлено разрешение на его освобождение. Фанатики отправили его внутренними рейсами в московский аэропорт Внукова, а затем в Шереметьево, чтобы забрать BEA Trident до Хитроу. В Хитроу его отвезут в офис в Мейфэр для заключительного действия - безопасной передачи в Сибирь через Москву и Иркутск.


Геолог сказал: «Возможно, его рейс задержали».


«Мы это допустили», - отрезал Павлов. «Если закрыли Шереметьево, то всю операцию откладывали на сутки. Но остальные взлетели. Почему не Цейтлин? »


«Проблема с двигателем?» - предложил Плантатор.


«Тогда BEA вылетела бы на другом самолете», - сказал Павлов.


Подошел педераст. «Возможно, - сказал он, - его угнали». Он улыбнулся и вернулся к своему пистолету.


Павлов сказал Плантатору: «Попробуй еще раз».


Плантер возился с органами управления, руки дрожали. «Ничего», - сказал он через некоторое время. «Может, нам стоит оставить это сейчас. Ведь девять из них выбрались. Конечно, этого достаточно.


«Десять», - сказал Павлов. «Должно быть десять. Если мы не получим известий из Лондона, мы взорвем мост ».


К ним присоединился Ермаков. Он спал, купался, аккуратно одевался: генерал из штаба в гостях у измученных в боях войск. «Я думал, - сказал он, - вы сделали скидку на все возможные случаи».


«Не волнуйтесь, - сказал Павлов, - вам нечего бояться».


«Но есть, товарищ Павлов».


Было 11.58. Снег все еще шелестел с неба; но виднелся вокзал, окопались войска, позади них стояла группа людей в темных куртках.


В 11.59 пришло сообщение. Цейтлин приехал. В Хитроу стояла плохая погода, и «Трезубец» направили в Манчестер.


Плантатор закрыл лицо руками и рассмеялся. Геолог позвал волка. Педераст остановился у пулемета, задумчиво глядя на Ермакова.


Павлов сказал: «Победа». Он провел рукой по щетине на подбородке; его губы дрожали, и он пытался улыбнуться. Он отвернулся от остальных. «Победа»,- повторил он. Он повернулся, мускулы на его челюсти работали. «Спасибо», - сказал он. Он пожал каждому из них руки. «Теперь ты можешь идти. Удачи."


Педераст заговорил из-за пулемета. «Почему бы нам не убить его?»


Павлов пошел к нему по коридору. «Ермаков выходит на свободу».


"Почему? Мы победили. Все десять из них бесплатны. Почему позволили ему вернуться? »


Ермаков бесстрастно стоял в коридоре. У Павлова в руке был автомат. «Ермаков выходит на свободу», - повторил он. «Это была сделка. Мы, израильтяне, люди чести. Если мы убьем Ермакова, то нет ни чести, ни победы ».


«Никакой хорошей эпитафии Виктору Павлову», - сказал педераст. "Честь? Что за честь? Я никогда не знал этого, - мягко сказал он.


Павлов поднял автомат, и педераст сказал: «Давай, убей меня. Это единственный опыт, которого у меня никогда не было ». Он замахнулся стволом «Груянова». «Но я обещаю вам это - мы поделимся опытом».


Геолог начал кричать на него нецензурно, непристойно. Педераст посмотрел на него с удивлением, затем закричал в ответ, соответствуя каждой непристойности, его голос повысился до визга. Геолог тихо присвистнул, и волк схватил педераста, отбросив его от пулемета. Его зубы прижались к горлу Педераста, когда Геолог снова свистнул, и волк отступил.


«Видишь ли, - сказал Геолог, - я был прав, когда привел волка. Я должен был заставить его кричать на меня », - объяснил он, иначе собака не знала бы, за кем идти. Он мог бы даже пойти за тобой… - сказал он Павлову.


Геолог поднял педераста на ноги. На горле были синие и красные отметины. «Пойдем», - сказал Геолог. "Время идти." Он повернулся и отдал честь Павлову. «Ты сделал это», - сказал он. «Ты был тем».


Все трое слезли с экипажа, идущего по мосту, оставив Павлова и Ермакова наедине.


* * *


Генерал Рудинко был типичным советским генералом: большим и квадратным, склонным к полноте, солдатом, который называл себя Роммелем. Он был отправлен в Египет, чтобы помочь арабам восстановить их огневую мощь, разрушенную израильтянами во время Шестидневной войны, и оставался там до тех пор, пока Садат не изгнал своих советских советников. Он не был уверен, где его личные связи лежат на Ближнем Востоке.


Он указал на мост и сказал майору: «Вот они».


Майор кивнул и отдал приказ армейскому фотографу с длинной линзой, похожей на базуку. Фотограф трижды сжал пистолетную рукоятку. «Для негодяйской галереи Разина», - сказал майор. «На всякий случай, если мы потеряем кого-нибудь из них».


"Это вероятно, майор?"


«Я так не думаю. Они не могут уйти далеко ». Он указал на шестерых разведчиков в белых капюшонах. «Они позволят им добраться до сосен, а затем пойдут по тропе. В селе есть старый еврейский молельный дом. У меня есть люди, спрятанные вокруг него на случай, если кто-нибудь из них сочтет, что должен помолиться ».


«Я бы стал, - сказал генерал, - на их месте». Он взглянул на свои часы. «У нас есть час и три четверти до того, как Павлов освободит Ермакова».


«Может быть, товарищ Ермаков сделает перерыв. Сейчас их всего двое ».


«Почему он должен? У Павлова есть оружие. Зачем рисковать быть убитым, если тебя отпустят. В конце концов, - сказал генерал Рудинко, - этот человек политик - как будто это все объясняет. «Все ли готово к тому моменту, когда он доберется до станции?»


«Готово», - сказал майор. «Но я не питаю особой надежды».


Генерал нахмурился: поражение существовало только для того, чтобы превратить его в победу. «Мы хотим, чтобы Павлов был жив».


Майор сказал: «У нас на противоположном берегу оврага стоит взвод. Двое из них нашли укрытие за валунами на краю пропасти. У них с собой пулемет. По словам Гопника, детонатор стоит в конце вагона возле Груянова. Если им удастся быстро прорваться, они смогут уничтожить его, прежде чем Павлов сможет взорвать себя. Но в любом случае, - весело сказал майор, - я должен представить, что он застрелится, прежде чем мы успеем его схватить.


Генерал вспомнил о разбросанных свидетельствах израильской агрессии на Ближнем Востоке. «Он храбрый человек», - пробормотал он. «Они все. Достойные противники, майор ».


Майор ухмыльнулся. - Не позволяй Разину слышать, как ты это говоришь.


«К черту Разина», - заметил Рудинко. «Пойдем выпьем кофе с нашими западными друзьями. Хорошенькая девушка, а, майор?


«С уважением, сэр, - сказал майор, - это единственная победа, которую вы никогда не одержите».


* * *


Они достигли ямы, трое мужчин и волк. Здесь они остановились. «Это бесполезно», - сказал педераст, ощупывая горло. «Почему бы нам просто не сдаться? Стреляйте друг в друга. Нырнуть в шахту ».


Плантатор сказал: «Скоро поставят вертолет. Тогда у нас нет шансов ».


«У нас есть шанс», - сказал Геолог, глаза голубые и настороженные на мохнатом лице, несмотря на его усталость. «В Сибири всегда есть шанс. Но вы должны подружиться с ним ».


«Сибирь мне не друг», - сказал педераст. Вушибы зубов на его горле были опухшими, под кожей застряла кровь.


Геолог проигнорировал его. «Большинство людей готовятся к смерти, заблудившись в тайге. Их избивают еще до того, как они начнут. Но вы должны использовать то, что может предложить Сибирь. У него много оружия, и вы должны его принять. Как падающий снег, - добавил он, глядя в небо на редкие рождественские хлопья, развевающиеся на ветру. «Если он упадет сильнее, он скоро заметит наши следы».


"И что?" - спросил педераст.


«Мы должны идти дальше, потому что они будут смотреть на нас в бинокль. Потом прорубимся в сосновом лесу и спрячемся там, пока не стемнеет ». Он прикрыл глаза и уставился на станцию. «Они уже послали за нами разведчиков. Но они неуклюжи. Я могу их потерять ».


"И что потом?" - спросил Плантатор.


«Тогда мы вернемся сюда и молимся, чтобы снег покрыл наши следы». Он заглянул в шахту. «Вы двое, подождите здесь. Внизу есть старые ступеньки. Я думаю, они ведут в галерею ».


Педераст сказал: «Делай, что хочешь. Я пойду один ». Он ухмыльнулся. «Удачи в шахте». Потом он ушел, направляясь в деревню.


Он миновал полуразрушенную лавку, где останавливался с другими, и пошел дальше, пока не подошел к небольшому деревянному зданию, обрамленному березками. Кто-то смахнул снег над дверью, и он все еще мог прочитать, что это еврейский молитвенный дом. Он решил помолиться впервые за двадцать лет; Впервые с тех пор, как его отца, воевавшего на стороне Красной Армии в блокадном Ленинграде, забрали у меня и бросили в трудовой лагерь, где он и умер. Он прошел через сломанный дверной проем, куда его сразу же забрали двое солдат в снежной боевой форме, прежде чем он успел вытащить пистолет.


Плантатор подождал пятнадцать минут, пока Изыскатель снова появился в пятидесяти футах вниз по шахте и начал подниматься по ступеням. Достигнув вершины, он сказал Плантатору: «Все в порядке. Там внизу есть галерея. Если мы не замерзнем насмерть, мы сможем там спрятаться. Войска будут искать нас и дальше. Давай, друг мой.


Они направились к соснам, пробиваясь сквозь огромные столбы деревьев. «А теперь, - сказал Геолог, - молитесь о снеге».


«А что мы делаем, когда вылезаем из шахты?»


«Мы делаем именно то, что делали старые пионеры, когда у них не было ни рублей на билет на поезд. Мы становимся летчиками. Мы прыгаем в поезд и угоняем машину ».


* * *


Виктор Павлов и Василий Ермаков смотрели друг на друга через стол, между ними стояла полупустая бутылка бренди. Павлов предложил заложнику стакан, но Ермаков отказался: он не хотел пахнуть алкоголем, когда сталкивался с другими членами Президиума, особенно с молодым выскочкой. Говорят, ему нужно подкрепиться бренди; И когда они вернутся в Москву, они будут шептаться, что он был пьян, как раньше Никита Хрущев. Он принес бутылку нарзанной воды, налил стакан и сел напротив Павлова. Он подумал: я мог бы взять его сейчас, если бы захотел. Его взгляд упал на автомат на столе. Но в чем был смысл? Борьба, выстрелы из пистолета, когда они боролись на полу ... Нет, я выйду из этого вагона, как государственный деятель, улыбаясь, как будто я приветствую президента США в аэропорту Шереметьево.


«Итак, - сказал Павлов, - через десять минут вы станете свободным человеком. Если, - добавил он, - в Советском Союзе кто-нибудь будет свободен ».


«Если кто-то свободен в любой точке мира. Свободен ли мужчина на Западе, когда у него есть семья, ипотека, и ему приходится ползти к своему работодателю, опасаясь потерять работу - потерятьвсе? Свободен ли американец, призванный в армию вести войну, о которой он ничего не знает? Свободны ли французские студенты, истекающие кровью из полицейских дубинок? Свободно ли британское правительство, когда горстка забастовочных пикетов требует от него выкуп? Свободны ли ирландцы, убивающие друг друга в Белфасте? » Ермаков перегнулся через стол и ткнул пальцем. «Нет, товарищ Разин, свобода - это роскошь прошлого. Просто русский народ это первым осознал ».


«На Западе, - сказал Павлов, - люди могут уехать». Его голос был хриплым, зрачки его глаз неестественно расширены. Но теперь все было кончено, он держался, как Ермаков. Что было сделано, то было сделано; больше никаких сомнений; победа была его - средства оправдали цели.


Ермаков сказал: «Я вам это скажу. Разница между демократией и социализмом только в следующем: в социалистическом государстве мы прячем свое грязное белье: в демократии его проветривают ».


«И я вам вот что скажу, - сказал Павлов. «Разница между демократией и социалистическим государством в том, что при демократии человеку позволено сохранить свою душу…»


Ермаков встал. «Очень скоро, - сказал он, - вы будете в состоянии, в соответствии с вашей верой, вынести окончательное решение по этому поводу». Он проглотил остаток своей минеральной воды. «А теперь я возьму пальто. Вы, я полагаю, разрешаете мне уйти?


"Конечно."


Ермаков вернулся, застегивая пальто, поправляя шапку . Он взглянул на часы. 13,59. Он протянул руку. «Вы выдающийся человек. Я бы хотел, чтобы ты был на правильной стороне ».


Ермаков пробрался по мосту, затем повернул направо по снегу в сторону вокзала. Когда он подошел ближе, они начали аплодировать и аплодировать. Ермаков поправил улыбку на лице, когда люди в темных халатах изКремль шагнул вперед, заломил ему руку и хлопнул его по спине. Он уже давно уже слышал такие аплодисменты. Это напомнило ему далекую стрельбу - прелюдию к битве.


Со стороны тренера Виктор Павлов видел, как они вывели Анну впереди толпы. Но она не помахала рукой. На мгновение она была его жизнью: крестовый поход позади него. Его мозг очистился, и некоторые цифры начали превращаться в неоспоримое уравнение. Виктор Павлов не хотел знать ответа. Он сделал последний большой глоток бренди, стараясь удержать его в желудке. Комплекс Масада. Он подошел к концу экипажа и выбросил бутылку из двери, услышав, как она разбилась о берег оврага. В этот момент из-за груды валунов с глубоким кором открылся пулемет. Пули врезались в деревянные конструкции вокруг него, разбив окна. Он схватил Груянова и открыл ответный огонь. Ему показалось, что он видел, как упало тело. Еще одна пуля попала в вагон, и он подумал: «Они пытаются достать детонатор». Он выпустил автомат. Когда он встал, пуля попала ему в грудь, отбросив к стене. Кровь непрерывно текла из его груди. Еще несколько пуль попали в вагон, группируясь вокруг детонатора. Прижав руку к груди, Виктор Павлов шел по улицам Бейрута с автоматом «Узи» под мышкой…


* * *


Взрыв послал взрывные волны со снегом на толпу у вокзала; они наклонили головы, когда истерзанный воздух обрушился на их лица. Взрыв обогнул горы, но нашел выход и затерялся в Сибири. Мост треснул посередине, сломав хребет карете. Казалось, что он медленно падает под грибом дыма и снега, прорезанного пламенем. Мост и карета исчезли, и долгое время воцарилась тишина.


ПРЕБЫТИЕ


Транссибирская магистраль вышла из Шилки в 21.19 двенадцатого дня. Либби Чендлер делила купе с храпящим матросом, направлявшимся во Владивосток, новозеландцем, который с энтузиазмом рассказывал о том, что девушка-гейша купается сразу по прибытии в Японию, и шотландской школьной учительнице с родственниками в Гонконге.


Когда они прибыли на Ксеньевскую в 04.32 на тринадцатый день, двое мужчин, один с очень косматым лицом, другой с любознательным птичьим лицом, были найдены полузамороженными на крыше поезда. Их прогнали заспанные железнодорожники: такие выходки были делом Сибири, а кто им такой, чтобы отдавать их полиции?


На четырнадцатый день, проехав через имитацию еврейского поселения Биробидзан, поезд наконец прибыл в Хабаровск, город, названный в честь Ерофея Хабарова, который в семнадцатом веке помогал укротить туземцев путем грабежа и пыток.


Сегодня Хабаровск - самый большой город на тихоокеанской стороне Иркутска, в 8 531 км по железной дороге от Москвы. Он кишит промышленностью и является перекрестком для иностранных путешественников, направляющихся на восток по Транссибу. Здесь они садятся напоезд с кондиционерами и красивыми девушками-служанками; им нужно 736 километров до порта Находка, откуда они отправляются на лодке в Японию.


Путешественники ночуют в гостинице «Хабаровск», и именно здесь Либби застала полковника Юрия Разина, ожидающего ее в своей комнате. Он тепло поприветствовал ее и жестом указал на стул, как будто это была его комната.


Либби сказала: «Уходи».


Разин поднял руку. «Дайте мне три минуты. Все в порядке?"


Либби резко села, ей стало плохо. "Чего ты хочешь? Разве вы не сделали достаточно? »


«Достаточно, - сказал Разин, - но я восхищаюсь вами, и я хочу дать вам несколько слов совета. Слушай внимательно. Как вы знаете, мы изо всех сил стараемся не допустить, чтобы наш ... наш общий опыт рассказывался на Западе. А теперь, - он изучил ее лицо, - я полагаю, Бриджес дал вам какую-то историю, которую вы хотите отправить в свою газету. Я прав?"


Она не ответила, и он продолжил: «Это позиция. Мы держим мистера Вагстаффа несколько месяцев. Когда мы наконец отпустим его, история станет настолько старой, что потеряет свое влияние. И всерьез к нему все равно никто не отнесется. Бриджес не может уехать без выездной визы, и мы позаботимся о том, чтобы он не мог связаться со своим офисом - или с кем-либо, кто мог бы получить его отчет из страны. Это, мисс Чендлер, оставляет вас.


Разин встал и подошел к двери. «Я хочу сказать вам вот что. Если вы сделаете то, что вам говорят, и не передадите историю Бриджеса, то, возможно, однажды вы сможете снова встретиться с ним. Если да, то Бриджес - мертвец ». Он осторожно закрыл за собой дверь.


.


ОБ АВТОРЕ


Дерек Ламберт родился в 1929 году. Два с половиной года он служил в ВВС в качестве санитара, а затем работал журналистом в местных газетах, Daily Mirror и Daily Express. Он был автором двадцати шести книг, в том числе «Перевод Ермакова», «Дотронься до львиной лапы» (снятый с Бертом Рейнольдсом в роли «Грубый удар») и «Код Иуды». Последние годы своей жизни он провел в Испании, где умер в 2001 году в возрасте 71 года.