# Оборотни сборник

Аноним Сборник

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

"ЛЕОПАРД", Джей Лейк

ГЭБРИЭЛ-ЭРНЕСТ, Саки

СИМПАТИЯ К ВОЛКАМ, Джон Грегори Бетанкур

"БЕСПИЛОТНИК", Абрахам Мерритт

"ОБОРОТЕНЬ", Клеменс Хаусман

И "ТВОЙ ДЯДЯ" БОБА, Челси Куинн Ярбро

"МЕТКА ЗВЕРЯ", Редьярд Киплинг

"ПОГРУЖЕНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР", Нина Кирики Хоффман

"ОБОРОТЕНЬ", Юджин Филд

"ВОЛК", Ги де Мопассан

"ВОЛКИ ТЬМЫ", Джек Уильямсон

"ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БЫЛ ПРЕВРАЩЕННЫЙ В ВОРОНУ, автор Пи у Сон-

линг

ХЬЮЗ, ВЕРВОЛЬФ, Сазерленд Мензис

"БЕЛЫЙ ВОЛК С ГОР ГАРЦ" Фредерика

Жениться

"ВОЛЧИЦА" Саки

МОРРАХА, Джозефа Джейкобса

"ДРУГАЯ СТОРОНА: БРЕТОНСКАЯ ЛЕГЕНДА" Эрика Стенбока

"БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА" сэра Гилберта Кэмпбелла

"ВОЖАК ВОЛКОВ" Александра Дюма

"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти и Терри Ли

Relf ( Релф )

ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Г. Г. Пендарвес

СИЛЫ ЗЛА, автор Гэри Ловиси

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

The Werewolf Megapack защищен авторским правом No 2013 от Wildside Press LLC.

Все права защищены.

"Леопард" Джея Лейка первоначально появился во Вселенной Джима Бэна.,

Том 4, ╧ 1. Перепечатано с разрешения автора.

"Габриэль-Эрнест" Саки (Х. Х. Манро) перепечатан у Реджинальда в

Россия (1910).

"Сочувствие к волкам" Джона Грегори Бетанкура, первоначально

появившееся в "Ужасах"! 365 Страшных историй.Авторское право No 1998 Джон

Грегори Бетанкур. Перепечатано с разрешения автора.

"Беспилотник" Абрахама Мерритта первоначально появился в "Фэнтези".

Журнал, сентябрь 1934 года.

"Оборотень" Клеменс Хаусман впервые появился в 1896 году.

"И твой дядя Боб" Челси Куинн Ярбро впервые появился

в Городе Полной Луны.Авторское право No 2010 Челси Куинн Ярбро. Перепечатано

с разрешения автора.

"Метка зверя" Редьярда Киплинга перепечатана из книги Life's

Гандикап (1915).

"Погружение в мусорный контейнер" Нины Кирики Хоффман, первоначально появившееся в

Оборотни. Авторское право No 1995 автор: Нина Кирики Хоффман. Перепечатано с

разрешения автора.

"Оборотень" Юджина Филда перепечатан из Второй книги

Сказки (1911).

"Волк" Ги де Мопассана перепечатан с оригинального короткометражного

Рассказы, том 4 (1890).

"Волки тьмы" Джека Уильямсона, первоначально появившиеся в

Странные истории о тайне и ужасе, январь 1932 года.

"Человек, которого превратили в ворону" Пу Сун Лина,

первоначально появился в "Странных историях из китайской студии" (около 1740 года).

Это издание было отредактировано и дополнено на основе общедоступного перевода

, сделанного Джоном Бетанкуром специально для этого издания. Copyright No 2013 Джон

Грегори Бетанкур "Хьюз, оборотень" Сазерленда Мензиса, был

первоначально опубликован в 1838 году.

"Белый волк с гор Гарц" Фредерика Марриэта - это

взято из "Корабля-призрака" (1839).

"Волчица" Саки (Х. Х. Манро) взята из "Зверей и

Супер-звери (1914).

"Морраха" Джозефа Джейкобса взята из Других кельтских сказок

(1895).

"Другая сторона: бретонская легенда", автор Эрик Стенбок, первоначально

появился в 1893 году.

"Белый волк из Костопчина" сэра Гилберта Кэмпбелла, первоначально

появился в Диких и странных рассказах о воображении и тайне (1889).

"Волчий вожак" Александра Дюма первоначально появился в этом

перевод в 1904 году.

"Луна охотника" Майкла Маккарти и Терри Ли Релф является

авторским правом No 2013 Майкла Маккарти и Терри Ли Релф. Опубликовано с

разрешения авторов.

"Сахарский оборотень" Дж. Дж. Пендарвса, первоначально появившийся в

Странные истории в августе-сентябре 1936 года.

"Силы зла" Гэри Ловиси защищены авторским правом No 2013 by Gary Lovisi.

Опубликовано с разрешения автора.

ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ

За последний год наша серия сборников электронных книг "Megapack"

оказалась одним из наших самых популярных начинаний. (Возможно, помогает то, что мы

иногда предлагаем их в качестве бонусов к нашему списку рассылки!) Один из вопросов, который нам

постоянно задают, звучит так: "Кто редактор?"

Мегапакеты (за исключением тех случаев, когда они специально начисляются) - это групповая работа.

Все в Wildside работают над ними. Сюда входят Джон Бетанкур, Карла

Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, А.Э. Уоррен

и многие авторы Wildside...которые часто предлагают включить истории (и

не только свои собственные!).

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ KINDLE

В версиях наших Megapacks для Kindle используются активные оглавления

для удобства навигации ... Пожалуйста, найдите одно из них, прежде чем писать отзывы на Amazon

, в которых жалуются на недостаток! (Иногда они находятся в конце электронных книг,

в зависимости от вашего читателя.)

ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ СВОЮ ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?

Знаете ли вы отличный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый

автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады

вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашей доске объявлений по адресу

http://movies.ning.com/forum (здесь есть место для комментариев Wildside Press

).

мы рассматриваем только те истории, которые уже были профессионально опубликованы.

Примечание: Это не рынок для новых работ.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, несколько опечаток все же проскальзывают. Мы периодически обновляем

наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас есть текущая версия (или

загрузите свежую копию, если она пролежала в вашей программе чтения электронных книг несколько месяцев.)

Возможно, он уже был обновлен.

Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам об этом. Мы исправим это для всех.

Вы можете отправить электронное письмо издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользуйтесь

досками объявлений выше.

- Джон Бетанкур

Издатель, Wildside Press LLC

www.wildsidepress.com

СЕРИЯ MEGAPACK ( МЕГАПАК )

Приключения Медаптечки

Рождественские Медаптечки

Второе Рождество Медаптечки

Ковбой Медаптечки

Крейг Кеннеди, Ученый-Детектив Медаптечки

Ктулху Медаптечки

Историю О Призраках Медаптечки

Ужас Медаптечки

Жуткой Медаптечки

Марсианин Медаптечки

Военной Медаптечки

Мумия Медаптечки

Тайна Медаптечки

Научной Фантастики Медаптечки

Второй Фантастика Медаптечки

Третья Научная Фантастика Медаптечки

Четвертой Научной Фантастики Медаптечки

Пятой Научной Фантастики Медаптечки

Шестой Научной Фантастики Медаптечки

Пенни Паркер Медаптечки

Буратино Медаптечки

В "Криминальном Чтиве" Медаптечки

Ровер Мальчиков Медаптечки

Стимпанк Медаптечки

В Том Корбетт, Космический Кадет Медаптечки

В Том Свифт Медаптечки

Вампир Медаптечки

Викторианский Детективный Мегапакет

, Мегапакет-Оборотень

, Мегапакет-Вестерн

, Мегапакет-Волшебник из страны Оз

АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ

Мегапакет Б.М. Бауэра

, Мегапакет Уилки Коллинза

, Мегапакет Рэндалла Гаррета

, Мегапакет Мюррея Лейнстера

, Второй Мегапакет Мюррея Лейнстера

, Мегапакет Андре Нортона

, Мегапакет Рафаэля Сабатини

ЛЕОПАРД, у озера Джей

Под покровом темноты Мэтти пробрался между виноградными беседками, окаймляющими дорожку напротив хижины его родителей.

Острый, кислый запах опавших фруктов

смешивался с жирным суглинком и солью его пота. Сетка Материнских ламп

тускло светилась над головой, очерчивая ночь. Его младшая сестра Джуна следовала

вплотную за ним, как она всегда делала.

Где-то за краем деревни Леопард выслеживал

тьма.

Они пробирались сквозь виноградные лозы, чтобы хоть мельком взглянуть на злодея

за его работой. Мэтти использовал свой нож, чтобы порезать там, где это было необходимо. Искать

Леопарда было запрещено, как и большинство вещей в мирах Матери, но

ими обоими двигало любопытство, смешанное с преданностью и ужасом.

Днем Мэтти и Джуна любили своего брата Бенно. Ночью, когда

Бенно надевал маску и опускался на четвереньки, они разделяли страх

своих соседей. Брат и сестра вместе задавались вопросом, была ли любовь Леопарда

более опасной, чем ненависть Леопарда.

"Инспектор будет здесь через несколько недель", - театральным шепотом сообщила Джуна Мэтти.

Красивый семилетний ребенок, с карими глазами и каштановыми волосами, она только

познала силу слухов и скрытых фактов. Она раздражала его

двенадцатилетнее чувство собственной значимости.

"Шшш..." Мэтти отодвинул большую гроздь виноградных листьев плоской

стороной своего ножа. "Послушай..." Его беззвучный шепот упал почти до нуля. "Я

думаю, что он охотится за одной из овец". Животные ютились в своем маленьком ночном

загоне на дальней стороне виноградника, удерживаемые на месте с помощью овечьих феромоновых

маркеров и низковольтных проводов.

Леопард выскочил из зарослей толстого бамбука справа от них и

перепрыгнул через электрическую изгородь, чтобы сбить с ног одну из овец с быстротой

, которая привела Мэтти в ужас. Испуганный визг жертвы вызвал

паническое блеяние среди других овец. Мэтти расправил плечи,

укрепляясь против дрожи страха, что его сестра может заметить.

Однако Джуна была слишком рассеянна. "Это Агнес!" - взвизгнула она, когда

Леопард повернулся, чтобы растерзать любимого ягненка. Она заплакала, но не тихим

всхлипыванием хорошо воспитанного ребенка, а пронзительным плачем, который навел

Мэтти на мысль о быстрых побоях и сердитых визитах священника.

"Заткнись!" - крикнул я. Он ударил Джуну свободной рукой. "Леопард убьет нас

и то, и другое." Позади них рычание Леопарда перекрыло блеяние.

"Не буду", - завизжала Джуна громче, страх отступил в пользу

неповиновение. Она вскочила на ноги. "Бенно никогда бы не причинил мне вреда!"

"Когда он Леопард, он не Бенно!" - Крикнул Мэтти в ответ, забыв

о себе, когда встал, чтобы снова оттащить Джуну вниз. У него едва хватило времени обернуться

под натиском когтистой, горячей массы большой кошки, прежде чем она схватила его.

"Benno!" Джуна закричала. По крайней мере, она забыла своего ягненка, подумала Мэтти,

тонет в солоноватом медном привкусе и громе в ушах.

"Леопард", - нараспев произнес Священник. "Услышь меня, Леопард".

Уши Мэтти казались толстыми, восковыми. Он чувствовал жар костра поблизости.

В воздухе пахло дымом, мясом и машинным маслом.

Он был в Сторожке со священником.

Почему?Вопрос едва сформулировался сам собой.

"Леопард. Ты убил своего брата".

Брат? Мэтти была сбита с толку. Леопард убил его...

Подумал он.

Мэтти попытался согнуть его руки. Незнакомые мышцы перекатывались под

тяжелая кожа.

"Леопард". Голос священника грохотал дальше. "Принимайся за свою работу. У вас есть

сделал это по-своему."

Мэтти попыталась заговорить, но преуспела лишь в разочарованном кашле.

Новые запахи доносились до его носа; неизученные языки обоняния приносили незаслуженное

понимание. Священник был стар, его Ложа намного старше.

"Вы заявили о своих обязанностях. Возьмите их наверх".

Пытался ли прист вышвырнуть его вон? Что с ним случилось? Мэтти

заставил себя подняться на ноги.

Все четверо из них. Когтистые, покрытые шерстью лапы.

Он был леопардом.

Мэтти открыла страдающие глаза. Священник опирался на посох , увешанный черепами,

перья и электроника. Его Жилище раскинулось вокруг них обоих, загроможденные

металлические стены светились и переливались в свете огня, горящего в

центральной яме. Головы мертвых зверей склонились над древними томами, переплетенными

их шкурами. Стеллажи с оборудованием мерцали красным, зеленым и янтарным сквозь

задрапированные тряпки и бусины.

Священник был завернут в рваные, неплотно сшитые шкуры и ткани,

олицетворяя хаос и сложность его Ложи. Он уставился на

Мэтти со смесью печали и разочарования, морща татуировки на своих

Лицо. Металлические глаза Приста, казалось, заплакали, но Леопард почувствовал только

машинное масло, а не соленые слезы.

"Инспектор скоро будет здесь", - сказал пастор. "У нас должен быть наш Леопард.

Ты завоевал маску как по праву родства, так и в боевом испытании."

Мэтти попыталась заговорить, но вместо этого снова закашлялась. Его голос затих в

рычание.

"Сними маску, если хочешь поговорить со мной". В голосе священника слышалась доброта.

голос.

Мэтти начала протестовать, что у него нет пальцев, что маска была повсюду

вокруг него, когда она развалилась от его мысли. Он стоял обнаженный и теплый в

свете костра, сжимая в руках потертую леопардовую шкуру. Его голова свисала с

одного конца. Ремешок, свисающий с челюсти, на котором шкуру можно было натянуть

вокруг лица Мэтти, чтобы удержать ее. Его собственная челюсть болела, воспоминание о клыках

беспокоило его ставшие человеческими зубы. Симфония запахов исчезла,

сменившись лишь общим запахом гнили и возраста.

"Benno?" Голос Мэтти сорвался.

"Мертва". На лице приста появилось подобие улыбки. У татуировок был

на их собственном языке, если бы только у Мэтти хватило ума прочесть его. "От твоей руки".

"Джуна?"

"Пощаженный вами обоими. Напугана до предела , но

выздоравливающий."

Мэтти покачал головой, прижимая леопардовую маску к груди, как

младенец.

"Мэтти..." Священник посмотрел, чтобы пролить еще одну смазанную слезу. "Ты должен сделать это

. Но вы не можете стать маской. Ты все еще Мэтти, брат

Джуны. Моя сестра-сын."

Мэтти снова покачал головой. Маска -кожа - казалась теплой в его

руках. "Мой брат убил меня. Я помню когти леопарда на моей груди".

Его ногти начали выскальзывать из своих лож, заостряясь и сужаясь.

"Мэтти мертва. Леопард жив."

Леопард прыгнул в ночь, ненадолго преследуемый площадью

свет костра от двери священника.

Мать не допускала большого количества стоячей воды в Своих мирах, предпочитая, чтобы ее

народ использовал капельницы для питья и ведения сельского хозяйства. Никто никогда не мылся в

воде. Тем не менее, обычно там было несколько обрамленных бамбуком бассейнов, в которых укрывалась

рыба и жирные, бесстрашные лягушки. Охота на воду была запрещена людям и животным

похожи. Те немногие, кто заново открывал это в каждом поколении, сильнее всего ощущали жало

материнского наказания.

Мэтти безмятежно сидела в тени бамбукового тростника на краю

один из таких бассейнов, рассматривающий свое отражение в спокойной воде.

Один клык был сломан о дверь хижины его семьи. Когда он услышал

крик Джуны внутри, Леопард сбежал со сцены своего детства. Ее

страх вопил в его ноздрях гораздо громче, чем в ушах. Вернувшись в свою собственную форму

, Мэтти с тех пор не хватало духу взглянуть самому в лицо своему ребенку. Леопард

приходил и сидел в его голове все чаще и чаще.

Ты - не я, - сказал Леопард из воды внизу.

Ты должен быть Бенно, - ответил Мэтти сам себе. Я никогда не хотел убивать.

Он или кто-либо другой.

Я крадусь по краям, преследую ночь, дарю людям дар Страха. Страх,

как и Смерть, является одним из величайших слуг Матери.Потревоженное слабой рябью,

отражение, казалось, вздохнуло. Она не предоставляет таким слугам собственные тела

, чтобы они не оспаривали Ее власть.

Так что выслеживай.Шевельнулся ветер. Уши Мэтти, теперь покрытые шерстью и хохолками, донесли до него

звук вентиляционных каналов высоко наверху, за пределами освещенной дневным светом решетки Материнских ламп.

Странно, подумал он, что такие великолепные уши должны прислуживать

носу леопарда.

Страх лучше всего помогает, когда он мимолетен, сказал Леопард. Это должно быть незнакомо.

У тебя нет лица.

У страха было лицо Бенно. Пока я не убил его.

Леопард некоторое время молчал, переводя взгляд с воды на деревья.

Наконец он выбрался из бассейна, кашлянул и сказал: Ты убил только

Бенно. Страх все еще живет, устанавливая границы для народа Матери. С каждым днем,

когда вы не возвращаетесь домой, эти границы все больше ослабевают.

Затем Леопард исчез. Отражение Мэтти было нарушено жирной лягушкой,

которая взглянула на него, прежде чем нырнуть в тень на краю

бассейна.

Мэтти на двух ногах вошел в хижину своих родителей. Мамы и папы

не было дома, они работали, как он предположил. Джуна сидела, завернувшись в одеяло, и смотрела на

своего учителя в стене. Мэтти чувствовал себя голым без его леопардового носа, который окутывал

его картами ароматов, но он крепко держал теплую маску подмышкой.

"Джуна". Его голос был хриплым от неиспользования.

Она повернулась, одеяло упало с одного грязного плеча. "Мэтти!" Джуна

вскочила с пола и подбежала, чтобы обнять его. Он подхватил ее на руки,

осознав при этом, что он стал выше и сильнее, чем был в ту ночь, когда

умер Бенно.

Неужели прошло всего несколько недель?

"Мэтти..." - сказала она, улыбаясь. "Ты вернулся? Ты пришел, чтобы жить

среди нас?"

"Да", - улыбнулась Мэтти. "Все кончено. Я убью Леопарда, как он убил Бенно

и снова стану твоим братом".

"Агнес". Карие глаза Джуны наполнились слезами из-за надутых губ. "Он тоже убил Агнес".

"Леопард умрет и за твоих овец", - засмеялась Мэтти. Внутри его

учти, прорычал Леопард.

Единственное, что Мама ненавидела больше, чем охоту за водой, был огонь. Тепло

можно было использовать как инструмент или для приготовления пищи, но иногда людей убивали на месте

за то, что они поддерживали открытый огонь. Там было слишком много опасностей. Только священник

имел разрешение разводить огонь, и он оставался внутри его Вигвама. Итак, Мэтти отправилась в

Сторожку.

Пастора не было дома, несомненно, он выполнял какое-то поручение. Шкура животного,

закрывавшая дверь его Домика, была более прочной преградой для большинства, чем самая прочная

щеколда, но Мэтти потерял всякий страх с тех пор, как его убил ночной Леопард. Он

протиснулся в Сторожку. Его ногти оставили борозды на шкуре.

Здесь было, как и прежде, многолюдно, тесно, тепло. Поначалу очаг показался холодным.

Присев на корточки рядом с ним, Мэтти увидела, как в золе внизу тлеют угли.

Он положил маску рядом с собой. Шкура леопарда дернулась, покидая его

пальцы. Он поискал что-нибудь, чтобы подуть на огонь. Каждый ребенок знал

, что воздушный поток приносит кислород, который питает пламя. Большие мехи лежали под рукой.

Мэтти схватила его и начала ворошить угли.

"Да, инспектор, он берется за это. В своем собственном темпе.

Голос священника донесся из-за двери. Мэтти отодвинула мехи назад

там, где он нашел их и юркнул в развешанный хлам вдоль стены

позади. Дверная обшивка приподнялась, и внутрь, прихрамывая, вошел пастор, за которым следовал высокий,

неестественно бледный мужчина в облегающей одежде.

"Нейронные пути, кажется, утверждают?" - спросил инспектор. Швы в его

одежды было почти не видно.

"У него не было особых проблем с первоначальной трансформацией. Это находится в его

родословная. Стресс от событий послужил замечательным спусковым крючком ".

Мэтти поняла, что шкура леопарда все еще лежит рядом с ямой для костра. Это было

практически у ног священника и Инспектора.

"Мы обеспокоены его молодостью". Инспектор сделал пометки на небольшом

рукопожатие.

Пастор пожал плечами. "Только время ответит за это. Мальчик достаточно крупный

. Дух имеет гораздо большее значение. Все дети моей сестры хорошо

обеспечены этим".

Инспектор взглянул вниз. Он подтолкнул Леопардовую шкуру своей обутой в сапог

ногой, прочистил горло и многозначительно оглядел Вигвам. Пастор

посмотрел вниз, затем снова на инспектора.

"Время, инспектор...мы все становимся теми, кто мы есть.

Мэтти выскочил из-под обломков, где он укрывался. Он

нырнул между инспектором и священником и схватил шкуру. "Отойдите,

вы оба", - заорал он. Они оба отступили назад, хромота приста была забыта в

момент.

"Это заканчивается здесь", - прорычала Мэтти. Он бросил шкуру в яму для костра.

Маска перевернулась при падении, извиваясь, как кошка, и опустилась на угли. Языки пламени

вырвались вверх, неся с собой такой сильный запах горящих волос, что Мэтти поперхнулась. Он

торжествующе повернулся к священнику и инспектору, чтобы встретиться с ужасом в их глазах.

Этого там не было. Только жалость.

"Гораздо легче отдать его снова, если вам не пришлось его выращивать

себя, " сказал священник с печалью.

"У народа Матери будет дар Страха", - добавил инспектор.

Мэтти зарычала и рванулась сквозь шкурный занавес, опустившись на все четвереньки

когда он добрался до тропинки снаружи.

Леопард ждал внутри своего отражения в бассейне. Лягушки спали, а

Мэтти смотрел сквозь волосы, обрамлявшие его лицо, в глаза Леопарда.

Леопард, казалось, тоже был полон жалости.

Охотник должен знать, на кого охотятся, сказал ему Леопард. Убийца скорбит

за своей добычей.

Мэтти подумала обо всей крови, которую он выпил с тех пор, как сбежал из хижины священника

- об овце, о заблудшем ребенке, чье имя он вспомнил, только когда прыгнул. Почему

я? Почему один из нас?

У матери недостаточно средств, чтобы разводить леопардов так, как люди разводят

овец. Мы бы взяли больше, чем Она может позволить себе дать. Так что мы живем только

внутри вас, выходя убивать по мере необходимости.

Слуги матери преследовали Мэтти. Но Страх... Смерть...Они не такие

необходимый...

Миры Матери многочисленны и малы, с четко установленными границами. Границы

сохранить тебя целой и невредимой.

Воспоминания о пожаре. Но я? Теперь я не могу снять маску.

Леопард улыбнулся хищной ухмылкой, которая больше угрожала, чем успокаивала.

Как и предполагала мать, когда ты состаришься и устанешь от охоты, ты

отдашь свою маску детенышу, полному горячей крови и быстрого огня. Теперь

священнику придется содрать это с твоего тела.

Мэтти обдумала это, когда только что проснувшиеся лягушки начали пищать. Он

почуял, что поблизости движутся овцы, но голод пока не повелевал им. Итак

теперь я должен охотиться и сеять Страх, пока не умру. Никогда больше не жить как мое другое

"я".

Леопард кашлянул, извиняясь в воде.

Мэтти продолжила. Матери не хватает даже на одного Леопарда

всю жизнь, не так ли? Люди умерли бы с голоду, если бы Леопард бесконечно питался их

овцами.

У Леопарда не было ответа. Только Мэтти, с волосатым лицом и выпирающей челюстью, как

зубы постоянно выдвинуты вперед и острые, смотрели назад из бассейна.

Он помчался прочь по траве, не обращая внимания на добычу, которая блеяла вокруг

его. Думая о масках и родословных, Леопард отправился на поиски своей сестры.

ГАБРИЭЛЬ-ЭРНЕСТ, автор Саки

"В ваших лесах водится дикий зверь", - сказал художник Каннингем, когда его

везли на станцию. Это было единственное замечание, которое он сделал во время

поездки, но поскольку Ван Чил говорил без умолку, молчание его спутника

не было заметно.

"Пара бродячих лис и несколько местных хорьков. Ничего больше

внушительный, " сказал Ван Чил. Художник ничего не сказал.

"Что вы имели в виду, говоря о диком звере?" - спросил Ван Чил позже, когда

они были на платформе.

"Ничего. Мое воображение. Вот и поезд, " сказал Каннингем.

В тот день Ван Чил отправился на одну из своих частых прогулок по

его лесная собственность. У него в кабинете было чучело биттерна, и он знал

названия довольно большого количества полевых цветов, так что его тетя, возможно, имела некоторое

основание называть его великим натуралистом. Во всяком случае, он был

отличным ходоком. У него была привычка записывать в уме все, что он видел

во время своих прогулок, не столько с целью помочь современной

науке, сколько для того, чтобы впоследствии найти темы для разговора. Когда колокольчики

начали распускаться, он взял за правило информировать об этом всех до единого

об этом факте; время года могло бы предупредить его слушателей о

вероятности такого происшествия, но, по крайней мере, они чувствовали, что он был

абсолютно откровенен с ними.

Однако то, что Ван Чил увидел в этот конкретный день, было

чем-то далеким от его обычного опыта. На выступе из

гладкого камня, нависающем над глубоким прудом в дупле дубовой рощицы, лежал, развалившись,

мальчик лет шестнадцати, с наслаждением вытирая на

солнце свои мокрые загорелые конечности. Его мокрые волосы, расчесанные пробором после недавнего погружения, плотно прилегали к голове, а

светло-карие глаза, такие светлые, что в них был почти тигриный блеск,

были обращены к Ван Чилу с некоторой ленивой настороженностью. Это был

неожиданное появление, и Ван Чил обнаружил, что занят новым

процессом обдумывания, прежде чем заговорить. Откуда, черт возьми, мог родом этот диковато выглядящий

мальчик? Жена мельника потеряла ребенка около двух месяцев назад,

предполагалось, что его унесла мельничная гонка, но это был

всего лишь младенец, а не мальчик-полувзрослый.

"Что ты там делаешь?" - спросил я. - потребовал он.

"Очевидно, загораю сам", - ответил мальчик.

"Где ты живешь?"

"Здесь, в этих лесах".

"Ты не можешь жить в лесу", - сказал Ван Чил.

"Это очень хороший лес", - сказал мальчик с оттенком покровительства в

его голос.

"Но где ты спишь по ночам?"

"Я не сплю по ночам; это мое самое загруженное время".

У Ван Чила появилось раздраженное чувство, с которым он боролся

проблема, которая ускользала от него.

"Чем ты питаешься?" - спросил он.

"Плоть", - сказал мальчик, и он произнес это слово с медленным наслаждением, как

хотя он пробовал это на вкус.

"Плоть! Какое мясо?"

"Поскольку это вас интересует, кролики, дичь, зайцы, домашняя птица, ягнята в их

сезон, дети, когда я могу их достать; обычно они слишком хорошо заперты

ночью, когда я в основном охочусь. Прошло целых два месяца с тех пор, как я в последний раз пробовал

детскую плоть."

Игнорируя насмешливый характер последнего замечания , Ван Чил попытался нарисовать

мальчик на предмет возможных браконьерских операций.

"Вы говорите скорее через шляпу, когда говорите о питании

зайцами". (Учитывая характер туалета мальчика, вряд ли это сравнение было

уместным.) "Наших горных зайцев нелегко поймать".

"Ночью я охочусь на четырех ногах", - последовал несколько загадочный ответ.

"Я полагаю, вы имеете в виду, что охотитесь с собакой?" рискнул Ван Чил.

Мальчик медленно перевернулся на спину и странно низко рассмеялся

смех, который был приятно похож на смешок и неприятно похож на рычание.

"Я не думаю, что какая - нибудь собака была бы очень рада моему обществу,

особенно ночью."

Ван Чил начал чувствовать, что происходит что-то определенно сверхъестественное

о юноше со странными глазами и странным языком.

"Я не могу допустить, чтобы ты оставалась в этих лесах", - авторитетно заявил он.

"Мне кажется, ты предпочел бы видеть меня здесь, а не в своем доме", - сказал мальчик.

Перспектива этого дикого обнаженного животного в чопорном убранстве Ван Чила

хаус, безусловно, вызывал тревогу.

"Если ты не уйдешь. Мне придется заставить тебя, " сказал Ван Чил.

Мальчик молниеносно повернулся, нырнул в бассейн и через мгновение уже был

бросил свое мокрое и блестящее тело на полпути к берегу, где стоял Ван Чил

. У выдры это движение не было бы примечательным; у

мальчика Ван Чил нашел его достаточно поразительным. Его нога соскользнула, когда он делал

непроизвольное движение назад, и он обнаружил себя почти

распростертым на скользком, поросшем сорняками берегу, с этими тигриными желтыми глазами

не очень далеко от его собственных. Почти инстинктивно он наполовину поднес руку к

своему горлу. Мальчик снова рассмеялся, смехом, в котором рычание почти

вытеснило смешок, а затем, совершив еще одно из своих поразительных молниеносных

движений, скрылся из виду в податливых зарослях сорняков и папоротника.

"Какое необыкновенное дикое животное!" - сказал Ван Чил, поднимаясь

на ноги. И тут он вспомнил замечание Каннингема: "В ваших лесах водится дикий

зверь".

Медленно возвращаясь домой, Ван Чил начал перебирать в уме

различные местные происшествия, которые могли быть связаны с существованием этого

удивительного молодого дикаря.

В последнее время что-то уменьшало количество дичи в лесах, на фермах

пропадала домашняя птица, зайцев становилось необъяснимо мало,

и до него доходили жалобы на то, что ягнят уносят целыми с

холмов. Возможно ли, что этот дикий мальчик действительно охотился в сельской местности в

компании с несколькими умными собаками-браконьерами? Он говорил об охоте

"на четвероногих" ночью, но затем, опять же, он странно намекнул на то, что ни одна собака не хочет

приближаться к нему, "особенно ночью". Это, конечно, озадачивало. И затем, когда

Ван Чил перебрал в уме различные грабежи, которые были

совершив преступление в течение последнего месяца или двух, он внезапно остановился как вкопанный,

как в своей походке, так и в своих размышлениях. Ребенок пропал с мельницы два

месяца назад - общепринятой теорией было то, что он упал в мельничный занос

и его унесло; но мать всегда заявляла, что слышала

крик на склоне холма за домом, в противоположном направлении от воды.

Конечно, это было немыслимо, но ему хотелось, чтобы мальчик не делал этого

жуткого замечания о детском мясе, съеденном два месяца назад. Такие ужасные

вещи не следует говорить даже в шутку.

Ван Чил, вопреки своему обычному обыкновению, не был расположен

рассказывать о своей находке в лесу. Его положение приходского

советника и мирового судьи, казалось, каким-то образом скомпрометировано тем

фактом, что он укрывал личность с такой сомнительной репутацией на своей

территории; существовала даже вероятность, что к его порогу может быть предъявлен крупный счет за ущерб, причиненный

похищенными ягнятами и домашней птицей. В тот вечер за ужином он

был необычно молчалив.

"Куда подевался твой голос?" - спросила его тетя. "Можно было бы подумать , что у тебя есть

видел волка."

Ван Чил, который не был знаком со старой поговоркой, счел это

замечание довольно глупым; если бы он увидел волка на своей территории, его язык

был бы чрезвычайно занят этой темой.

На следующее утро за завтраком Ван Чил осознал, что его чувство

беспокойства по поводу вчерашнего эпизода не полностью исчезло, и

он решил поехать поездом в соседний кафедральный городок, разыскать

Каннингема и узнать от него, что он действительно видел, что вызвало

замечание о диком звере в лесу. Приняв это решение, его

обычная жизнерадостность частично вернулась, и он, напевая веселую мелодию,

направился в утреннюю гостиную за своей обычной сигаретой. Когда он

вошел в комнату, мелодия внезапно сменилась благочестивым призывом.

Грациозно развалившись на оттоманке, в позе почти преувеличенного

покоя, сидел лесной мальчик. Он был суше, чем когда Ван Чил

видел его в последний раз, но никаких других изменений в его туалете заметно не было.

"Как ты смеешь приходить сюда?" - яростно спросил Ван Чил.

"Ты сказал мне, что я не должен оставаться в лесу", - спокойно сказал мальчик.

"Но не для того, чтобы прийти сюда. Предположим, моя тетя увидит вас!"

И с целью минимизации этой катастрофы Ван Чил поспешно

спрятал как можно больше своего непрошеного гостя под складками

Morning Post. В этот момент в комнату вошла его тетя.

"Это бедный мальчик, который сбился с пути - и потерял память. Он

не знает, кто он и откуда ", - в

отчаянии объяснил Ван Чил, с опаской поглядывая на лицо беспризорника, чтобы понять, не собирается ли он

добавить неудобную откровенность к другим своим дикарским наклонностям.

Мисс Ван Чил была чрезвычайно заинтересована.

"Возможно, его нижнее белье помечено", - предположила она.

"Похоже, он потерял и большую часть этого", - сказал Ван Чил, делая

яростно хватаюсь за "Морнинг пост", чтобы удержать ее на месте.

Голый бездомный ребенок понравился мисс Ван Чил так же тепло, как

подошел бы бездомный котенок или брошенный щенок.

"Мы должны сделать для него все, что в наших силах", - решила она, и через очень короткое время

посыльный, отправленный в дом священника, где содержался мальчик-паж,

вернулся с одеждой из кладовой и необходимыми принадлежностями: рубашкой,

обувью, воротничком и так далее.Одетый, чистый и ухоженный, мальчик ничуть не утратил в глазах Ван Чила своей

сверхъестественности, но его тетя нашла его милым.

"Мы должны называть его как-нибудь, пока не узнаем, кто он на самом деле", - сказала она.

"Габриэль-Эрнест, я думаю; это хорошие подходящие имена".

Ван Чил согласился, но про себя он сомневался, что их

прививают хорошему подходящему ребенку. Его опасения не уменьшились от

того факта, что его степенный и пожилой спаниель выбежал из дома при

первом появлении мальчика и теперь упрямо продолжал дрожать и

тявкать в дальнем конце сада, в то время как канарейка, обычно такая же

певучая, как и сам Ван Чил, ограничила себя

испуганным писком. Более чем когда-либо он был полон решимости проконсультироваться с Каннингемом

, не теряя времени.

Когда он ехал на станцию, его тетя договаривалась о том, что Габриэль-Эрнест

должен помочь ей развлечь младших членов ее класса воскресной школы

за чаем в тот день.

Каннингем поначалу не был расположен к общению.

"Моя мать умерла от какого-то заболевания мозга, - объяснил он, - так что ты будешь

поймите, почему я не склонен зацикливаться на чем-либо невероятно

фантастическом, что я могу увидеть или думать, что я видел ".

"Но что ты видел?" - настаивал Ван Чил.

"То, что, как мне показалось, я увидел, было чем-то настолько экстраординарным, что на самом деле

здравомыслящий человек мог бы почтить это тем, что это действительно произошло. В тот последний вечер, когда я был с тобой, я

стоял, наполовину скрытый живой изгородью

у ворот сада, наблюдая за умирающим сиянием заката. Внезапно я

заметил голого мальчика, купальщика из какого-то соседнего бассейна, за которого я принял

его, который стоял на голом склоне холма и тоже наблюдал за

закатом. Его поза настолько наводила на мысль о каком-нибудь диком фавне из языческого мифа, что мне

сразу же захотелось нанять его в качестве модели, и в следующий момент я думаю, что мне

следовало бы поприветствовать его. Но как раз в этот момент солнце скрылось из виду, и все

оранжевое и розовое исчезло с пейзажа, оставив его холодным и серым. И в

тот же момент произошло поразительное - мальчик тоже исчез!"

"Что! исчез в никуда? - взволнованно спросил Ван Чил.

"Нет, это самая ужасная часть всего этого, - ответил художник, " на открытом месте

на склоне холма, где секунду назад стоял мальчик, стоял большой волк,

черноватого цвета, со сверкающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете

подумать-"

Но Ван Чил не останавливался ни перед чем таким бесполезным, как раздумья.

Он уже мчался на предельной скорости к станции. Он отверг идею с

телеграммой. "Габриэль-Эрнест - оборотень" было безнадежно неадекватной попыткой

передать ситуацию, и его тетя подумала бы, что это кодовое сообщение,

к которому он забыл дать ей ключ. Его единственной надеждой было то , что он мог бы

доберись домой до захода солнца. Такси, которое он нанял на другом конце

железнодорожного пути, везло его с, казалось, раздражающей медлительностью

по проселочным дорогам, которые были розово-лиловыми в лучах

заходящего солнца. Его тетя убирала остатки джема и пирога

, когда он пришел.

"Где Габриэль-Эрнест?" - спросил я. он почти закричал.

"Он забирает маленького Тупа домой", - сказала его тетя. "Это становилось

так поздно, что я подумала, что небезопасно оставлять его одного. Какой прекрасный закат,

не правда ли?"

Но Ван Чил, хотя и не забыл о зареве на западе неба,

не остался, чтобы обсудить его красоты. Со скоростью, для которой он едва

был приспособлен, он мчался по узкой дорожке, ведущей к дому Тупсов. С

одной стороны бежал быстрый поток мельничного ручья, с другой поднимался

участок голого холма. Уменьшающийся обод красного солнца все еще виднелся на

горизонте, и следующий поворот должен был привести его в поле зрения разношерстной

пары, которую он преследовал. Затем цвет внезапно исчез из вещей, и

серый свет с быстрой дрожью разлился по ландшафту. Ван Чил

услышал пронзительный вопль страха и остановился.

Больше никто никогда не видел ребенка Тупа или Габриэля-Эрнеста, но

сброшенная одежда последнего была найдена лежащей на дороге, поэтому было

предположено, что ребенок упал в воду, и что мальчик

разделся и прыгнул в воду в тщетной попытке спасти его. Ван Чил и

несколько рабочих, находившихся в то время поблизости, показали, что слышали, как

громко кричал ребенок как раз рядом с тем местом, где была найдена одежда. Миссис

Туп, у которой было еще одиннадцать детей, благопристойно смирилась со своей

тяжелой утратой, но мисс Ван Чил искренне оплакивала своего потерянного подкидыша.

Именно по ее инициативе в приходской церкви был установлен памятный знак

"Габриэлю-Эрнесту, неизвестному мальчику, который храбро пожертвовал своей жизнью ради

другого".

Ван Чил во многом уступал своей тете, но он наотрез отказался

подпишитесь на мемориал Габриэля-Эрнеста.

СОЧУВСТВИЕ К ВОЛКАМ, Джон Грегори

Бетанкур

Я снова услышал, как волки, как собаки, скребутся в мою дверь. Было полнолуние

или близко к нему, и я все еще чувствовал волнение глубоко в своей душе, страстное желание

присоединиться к ним на охоте, точно так же, как они стремились присоединиться ко мне. Я боролся с этим, как делал всегда

, и эти волчьи инстинкты на время утихли.

Отодвинув штору и выглянув наружу, я восхитилась кристальным

совершенством морозной ночи Монтаны. Был январь, и слой инея

посеребрил землю, образовав узор из кристаллов вокруг оконных

стекол.

Я ничего не мог с собой поделать. Я открыла окно и высунулась наружу, принюхиваясь к

воздух, позволяя моим чувствам обостриться и расшириться далеко за пределы человеческой нормы.

Шесть серых волков стояли на гребне холма за моим домом, задрав носы, принюхиваясь

к воздуху в ту или иную сторону, издавая отрывистое тявканье и мягкое коммуникативное рычание.

Их предводитель, называвший себя Охотником на медведей, был старым самцом с длинным

белым шрамом вдоль левой стороны бедер. Он получил его много лет назад в

короткой схватке с медведем (он проиграл). Охотник на медведей взглянул на меня и издал

жалобный крик.

"Не сегодня", - прошептала я. "Здесь слишком холодно. Я человек.

Я откинулся назад и закрыл окно. Внезапно я неудержимо задрожала.

Там было ужасно холодно. Я не завидовал их свободе. В такие ночи

, как эта, я знал, что сделал правильный выбор, пытаясь остаться мужчиной. Если бы

я поддался своим волчьим инстинктам и позволил себе уйти, поддался своим желаниям

будь волком, я бы страдал, как они. Нет, мне было лучше отсиживаться в моем

доме с его масляным отоплением, тепловыми окнами и дровяной печью,

в человеческом окружении, в безопасности и, если не совсем счастливом, то, по крайней мере, в тепле.

Волки начали лаять, перекликаясь друг с другом, стая со стаей, и другие

волчьи завывания разнеслись в тихом ночном воздухе в ответ. Там было по меньшей мере тридцать

отдельных голосов, возможно, больше, и по мере того, как я прислушивался к богатым тембровым звукам,

я начал распознавать один, другой и еще один. Охотник на кроликов, Серебрянка,

Снежнолапка, все остальные спускаются с холмов, чтобы увидеть меня.

Они знали, что у меня мягкое сердце. И, наконец, когда они кружили вокруг моего дома,

плача, я больше не могла сопротивляться их призывам.

Я подошел к своей двери, распахнул ее, и один за другим они проскользнули в мою

гостиную. Старый Охотник на медведей подошел последним, пристально глядя мне в лицо своими

пронзительными желтыми глазами, как будто ища во мне какие-то следы утраченной волчьей сущности. Я

встретилась с ним взглядом на секунду, затем отвела глаза, покорная. Он мог бы быть

лидером; я не хотел брать на себя ответственность.

И в ту холодную, невыносимо холодную ночь, когда я растянулся на своем диване

перед потрескивающим камином, я мог слышать тихий плеск воды из моего

унитаза, слышать мягкое шуршание лап, открывающих дверцу холодильника

и роющихся в ящике для мяса в поисках мясной нарезки и стейков, слышать

скрип пружин, когда тяжелые ноги трижды обошли кругом мою кровать, прежде чем

лечь.

И, как часто случалось в эти холодные и одинокие ночи, все эти волки,

которые когда-то были людьми, на короткое время присоединились ко мне в моей человечности, и я

присоединился к ним в их волчьей натуре, положив голову на лапы и прижав

хвост к носу на ночь с неохотным, но почему-то счастливым

вздохом, и стая стала единой.

БЕСПИЛОТНИК, автор Абрахам Мерритт

Четверо мужчин сидели за столом Клуба исследователей: Хьюитт, только что вернувшийся после двух

лет ботанических исследований в Эфиопии; Каранак, этнолог; Маклеод, в первую очередь

поэт, а во вторую - ученый хранитель Азиатского музея; и

Уинстон, археолог, который вместе с русским Козловым работал над

руинами Хара-Коры, Города Черных камней в северной Гоби,

некогда столицы империи Чингисхана.

Разговор перешел на оборотней, вампиров, женщин-лисиц и тому подобное

суеверия. Каранак, который изначально поднял эту тему, сказал:

"Это глубоко укоренившееся убеждение, и неизмеримо древнее, что мужчина или

женщина могут принимать облик животного, змеи или птицы, даже

насекомого. В древности в это верили повсюду; и везде в это все еще

верят некоторые. Всегда существовала идея, что существует пограничная область

между мирами сознания человека и животных - пограничная область,

где формы могут быть изменены, и человек сливается со зверем или зверо-и-человеком ".

Маклеод сказал: "У египтян была какая-то веская причина для того, чтобы снабдить

своих божеств головами птиц, зверей и насекомых. Почему они

изобразили Хепера, Старейшего Бога, с головой жука? Зачем отдавать

Анубису, Проводнику Мертвых, голову шакала? Или Тот, Бог

Мудрости, с головой ибиса, и Гор, Божественный сын Исиды и Осириса,

с головой ястреба? Сет, Бог Зла, принадлежит крокодилу, а Богиня Баст -

кошке? Для всего этого была причина. Но можно только догадываться."

"Я думаю, что в этой идее пограничья что-то есть",

согласился Каранак. "В каждом есть больше или меньше от зверя, рептилии, птицы,

насекомого. Я знал людей, которые выглядели как крысы и имели души

крыс. Я знал других, которые принадлежали к семейству хорс и показывали это

лицом и голосом. Определенно, есть люди-птицы - с ястребиным лицом,

с орлиным, хищные. Народ сов, похоже, в основном мужчины, а народ крапивников

- женщины. Существуют совершенно разные типы волков и змей. Предположим,

у некоторых из них животный элемент развит настолько сильно, что они могут

пересекать эту границу - иногда становиться животными? Вот вам

объяснение оборотня, женщины-змеи и всех остальных. Что

может быть проще?"

"Но ты это несерьезно, Каранак?" - Спросил Уинстон.

Каранак рассмеялся. "По крайней мере, наполовину серьезно. Однажды у меня был друг с

сверхъестественно острое восприятие этих животных качеств в человеке. Это был

неудобный подарок. Он был похож на врача , обладающего способностью к визуальному

диагностика настолько развита, что он постоянно видит мужчин, женщин и

детей не такими, какие они есть, а как болезни. Иногда, как он описывал это,

когда он был в метро, или в автобусе, или в театре - или даже сидел

тет-а-тет с хорошенькой женщиной - быстро рассеивалась дымка; и когда она

рассеивалась, он оказывался среди крыс и лис, волков и змей, кошек,

тигров и птиц, все они были одеты в человеческие одежды, но в них не было ничего

человеческого. Четкая картинка длилась всего мгновение - но это

был крайне сбивающий с толку момент ".

"Вы хотите сказать, - недоверчиво произнес Уинстон, - что в

мгновение мускулатура и скелет человека могут стать мускулатурой

и скелетом волка?" На коже прорастает мех? Или в том, что касается ваших птичьих

людей, перьев? В одно мгновение отрасти крылья и перья? В одно мгновение вырастить

специализированные мышцы, чтобы использовать их? Отрастают клыки - носы становятся мордами

-"

Каранак ухмыльнулся. "Нет, я не имел в виду ничего подобного. Что я действительно

предполагаю, так это то, что при определенных условиях животная часть этой двойственной природы

человека может заглушить человеческую часть до такой степени, что чувствительному

наблюдателю покажется, что он видит существо, соответствующее его типу ".

Уинстон поднял руки в притворном восхищении. "Ах, наконец-то современная

наука объясняет легенду о Цирцее! Цирцея, чародейка, которая давала мужчинам

напиток, превращавший их в зверей. Я согласен с тобой, Каранак-что

могло бы быть проще? Но я не использую слово "простой" в том же смысле

, что и вы ".

Каранак ответил, забавляясь: "И все же, почему бы и нет? Зелья того или

иного рода, ритуалы того или иного рода обычно сопровождают такие

превращения в историях."

На этом месте Хьюитт прервал общую дискуссию, чтобы рассказать о странном,

и кстати, приключении, которое он пережил несколько лет назад в

Эфиопии - действительно поразительном опыте, о котором у него никогда не хватало смелости

рассказать кому-либо.

Хьюитт был беглым и убедительным рассказчиком, и его трезвый тон придавал

его рассказу почти гипнотическую ауру правдоподобия. По его

словам, он собственными глазами видел, как местный священник из деревни эфиопского племени превратился

в гиену и с разинутой звериной пастью, истекая слюной, бросился в

кустарник на охоту за пищей.

Не только Хьюитт, но и его сильно напуганные носильщики-туземцы были

станьте свидетелем этой поразительной трансформации. И в довершение всего, к

выводя это определенно из области иллюзорных явлений, Хьюитт утверждал,

что человеко-зверь оставил поразительно четкие на мягкой, влажной земле

отпечатки лап гиены!

Когда Хьюитт закончил, возникла неловкая пауза. Остальные три

смущенно переглянулись, словно не зная, чему верить.

"Массовый гипноз", - неуверенно предположил Уинстон.

" Говорю вам, мы шли по следам зверя, " упрямо настаивал Хьюитт,

"к краю бассейна, где они исчезли. Возвращаясь из бассейна

, были обнаружены отпечатки человеческих ног, на левой отсутствовал палец. У священника

была такая искалеченная нога. Мы все видели следы. Все мы."

Затем заговорил Маклеод, точная дикция выдающегося куратора

скрывалась за гэльским акцентом и идиомами, которые всплывали на поверхность

всегда, когда он был глубоко тронут:

"И это так, Мартин Хьюитт? Ну, а теперь я расскажу вам историю.

То, что я видел своими собственными глазами. Я согласен с тобой, Алан Каранак, но я иду

дальше. Вы говорите, что сознание человека может делиться мозгом с другими

сознаниями- зверя, птицы или чего-то еще. Я говорю, что, возможно, вся жизнь

едина. Единая сила, частями которой являются деревья, звери, цветы, микробы,

человек и все живое, точно так же, как миллиарды живых клеток в

человеке являются его частями. И что при определенных условиях детали могут быть

взаимозаменяемыми. И что это также может быть источником древних сказаний о

дриадах и нимфах, гарпиях и оборотнях.

"Нет, послушай. Мой народ пришел с Гебридских островов, где о некоторых вещах они знают больше

, чем могут научить книги. Когда мне было восемнадцать, я поступил в маленький

колледжСреднего Запада. Моим соседом по комнате был парень по имени - ну, я буду просто называть

его Фергюсон. И там был профессор с идеями, которые вы не ожидали

там обнаружить.

"Расскажи мне, что чувствует лиса, на которую охотятся гончие", -

сказал бы он. " Или кролик, которого преследует лиса. Или покажи мне сад с высоты птичьего полета

. Выходите из себя. Воображение - величайший дар

богов, - сказал он, - и это также их величайшее проклятие. Но, благословение это или проклятие,

хорошо иметь. Напряги свое сознание и напиши для меня, что ты видишь

и чувствуешь."

"Фергюсон слетелся на эту работу, как муха на сахар. То, что он написал, не было

рассказом человека о лисе, зайце или ястребе - это была лиса, или заяц, или ястреб, говорящий

через человеческую руку. Это были не только эмоции существ, которых он

описанный. Это было то, что они видели, слышали и обоняли, и как они это видели

, слышали и обоняли. И что они-думали.

"Класс бы рассмеялся или был бы заворожен. Но профессор не

засмеялся. Нет. Через некоторое время он начал выглядеть обеспокоенным, и у него были долгие

беседы наедине с Фергюсоном. И я бы сказал ему: "Во имя Бога,

как ты это делаешь, Ферг? Из-за тебя все это кажется таким чертовски реальным."

"Это реально", - сказал он мне. "Я гоняюсь с гончими и бегаю с зайцем.

Я сосредотачиваюсь на каком-нибудь животном, и через некоторое время я становлюсь с ним единым целым. Внутри него.

Буквально. Как будто я выскользнул за пределы самого себя. И когда я соскальзываю обратно

внутрь себя - я вспоминаю."

"Только не говори мне, что ты думаешь, что превращаешься в одного из этих зверей!" - Сказал я.

"Он колебался. "Не мое тело", - ответил он наконец. "Но я знаю свою

разум-душа-дух - называйте как хотите - должны!"

"Он не стал бы спорить по этому поводу. И я знаю, что он рассказал мне не все, что

знал. И внезапно профессор прекратил эти странные действия без

объяснения причин. Несколько недель спустя я покинул колледж,

"Это было больше тридцати лет назад. Около десяти лет назад я сидел в

своем офисе, когда моя секретарша сказала мне, что человек по имени Фергюсон, который сказал,

что он мой старый школьный товарищ, просит о встрече со мной. Я сразу вспомнил о нем

и пригласил его к себе. Фергюсон, которого я знал, был худощавым, жилистым, смуглым парнем с

квадратным подбородком и аккуратной стрижкой. Этот мужчина был совсем не таким.

Его волосы были странного золотистого цвета и чрезвычайно тонкие - почти пушок. Его

лицо было овальным и плоским, со скошенным подбородком. Он носил огромные темные

очки, и они наводили на мысль о паре глаз мухи, рассматриваемых под

микроскопом. Или, скорее, - внезапно подумал я, - у пчелы. Но я испытала настоящий

шок, когда схватила его за руку. На ощупь это была не столько мужская рука, сколько лапка

какого-то насекомого, и когда я посмотрел на нее сверху вниз, то увидел, что она тоже была покрыта

тонким желтым пушком волос.

"Привет, Маклауд", - сказал он. "Я боялся, что ты меня не вспомнишь".

"Это был голос Фергюсона, каким я его запомнил, и все же это был не он. Там

сквозь него пробегало странное, приглушенное жужжание.

"Но это действительно был Фергюсон. Вскоре он это доказал. Он говорил больше

, чем я, потому что это странное нечеловеческое качество голоса в некотором роде

огорчало меня, и я не могла оторвать глаз ни от его рук с желтым

пушком, ни от глаз в очках, ни от прекрасных желтых волос.

"Оказалось", что он купил ферму в Нью-Джерси. Не так

многое для ведения сельского хозяйства в качестве места для его пасеки. Он занимался пчеловодством.

Он сказал: "Я перепробовал все виды животных. На самом деле, я пробовал не только

животных. Видишь ли, Мак, в том, чтобы быть человеком, нет ничего особенного. Ничего, кроме

печали. И животные тоже не так счастливы. Поэтому я концентрируюсь на

пчеле. Беспилотник, Мак. Короткая жизнь, но чрезвычайно веселая."

"Я сказал: "О чем, черт возьми, ты говоришь?"

"Он засмеялся жужжащим, гудящим смехом. "Ты чертовски хорошо знаешь. Ты

тебя всегда интересовали мои маленькие экскурсии, Мак. Разумно заинтересованный.

Я никогда не рассказывал тебе и сотой доли правды о них. Но приходите ко мне

в следующую среду, и, может быть, ваше любопытство будет удовлетворено. Я думаю, вы

найдете это стоящим."

"Ну, там еще немного поговорили, и он вышел. Он дал мне подробные

указания, как добраться до его дома. Когда он направился к двери, у меня возникла

совершенно недоверчивая мысль, что вокруг него раздается приглушенное гудение, похожее на

огромную волынку.

"Мое любопытство, или что-то более глубокое, было чрезвычайно возбуждено. В ту

среду я поехал к нему домой. Прелестное местечко - сплошь цветы и

цветущие деревья. В обширном

фруктовом саду было несколько сотен стай пчел. Фергюсон встретил меня. Он выглядел более расплывчатым и желтым, чем раньше.

Кроме того, гул его голоса казался сильнее. Он привел меня в свой

дом. Это было достаточно странное место. Все это была одна высокая комната, и те окна,

которые там были, были закрыты ставнями - все, кроме одного. Его заливал тусклый,

золотисто-белый свет. Да и дверь эта не была обычной дверью. Он был низким и

широким. Внезапно до меня дошло, что это было похоже на внутренность улья.

Незанавешенное окно выходило на ульи. Это было экранизировано.

"Он приносил мне еду и питье - мед и медовуху, сладкие пирожные

с медом и фруктами. Он сказал: "Я не ем мяса".

"Он начал говорить. О жизни пчел. О безграничном счастье

трутня, летящего по солнцу, наслаждающегося цветами, которые ему нравятся, накормленного

своими сестрами, пьющего из чашечек с медом в улье - свободно и беззаботно, а его

ночи и дни - всего лишь плавное щелканье восторженных секунд.

"А что, если они все-таки убьют тебя в конце?" - сказал он. "Ты жил - каждую

долю секунды времени. А затем восторг от брачного полета.

Беспилотник за беспилотником летают по воздуху по следу юной королевы!

Жизнь вливается в вас все сильнее и сильнее с каждым взмахом крыла!

И наконец - пылающий экстаз огненной внутренней сердцевины жизни-обман

смерти. Верно, смерть поражает, когда ты находишься на острие пламени - но он

ударяет слишком поздно. Ты умираешь - но что из этого? Ты обманул смерть. Ты

не знаешь, что это наносит удар смерть. Ты умираешь в самом сердце экстаза!"

"Он остановился. Снаружи доносился слабый, продолжительный рев, который неуклонно

усиливался. Хлопанье тысяч и тысяч пчелиных крыльев,

рев сотен тысяч крошечных самолетов. Фергюсон подскочил к

окну.

""Эти рои! Рои! " закричал он. Дрожь сотрясла его, еще одна и

еще-все более и более быстро - ритм пульсировал все быстрее и

быстрее. Его вытянутые руки задрожали - начали биться вверх-вниз, все

быстрее, пока не стали похожи на размытое пятно крыльев колибри -

как размытое пятно крыльев пчелы. До меня донесся его голос - жужжащий, напевающий.

" А завтра молодые королевы улетают... в брачный полет. Я должен быть там -

должен-мззз... мзззб...бззз... бззззз...зззмммм..."

"На мгновение у окна не было никакого мужчины. Нет. Был

только огромный дрон, жужжащий и жужжащий, стремящийся прорваться сквозь

экран - освободиться...

"А затем Фергюсон опрокинулся назад. Упал. Толстые очки были сорваны

при его падении. Два огромных черных глаза, не человеческие глаза, а множество

глаз пчелы, уставились на меня. Я наклонился ближе, еще ближе. Я прислушалась к его

сердцебиению. Там ничего такого не было. Он был мертв.

"Затем медленно, очень медленно мертвый рот открылся. Сквозь губы послышалась

ищущая голова дрона, антенны дрожали, глаза смотрели на меня. Оно

выползло из-под губ. Красивый дрон - сильный дрон. Он

задержал дыхание на губах; затем его крылья начали вибрировать. Быстрее,

быстрее...

"Это слетело с губ Фергюсона и облетело мою голову один, и два

, и трижды. Он метнулся к окну и прильнул к экрану,. жужжа,

ползая, ударяя по нему крыльями." На столе был нож. Я взял

его и разорвал экран. Дрон вылетел - и через мгновение исчез!

"Я повернулся и посмотрел вниз на Фергюсона. Его глаза уставились на меня. Мертвые

глаза. Но уже не черные: синие, какими я знал их когда-то. И человек.

Его волосы больше не были тонким золотистым пушком пчелиного цвета - они были черными, какими

были, когда я впервые его узнала. И руки у него были белые,

жилистые и- безволосые.

ОБОРОТЕНЬ, автор Клеменс Хаусман

Большой фермерский зал был залит светом камина и шумел от

смеха, разговоров и многоголосой работы. Никто не мог сидеть сложа руки, кроме очень

молодых и очень старых: маленького Рола, который обнимал щенка, и старой Треллы,

чья парализованная рука теребила вязанье.

Наступил ранний вечер, и слуги с фермы, вернувшиеся со своих работ на свежем воздухе,

собрались в просторном зале, где хватало места для десятка или более

работников. Несколько мужчин занимались резьбой, и им

предоставили лучшее место и освещение; другие изготавливали или чинили рыболовные снасти и

упряжь и большая неводная сеть занимали три пары рук. Из женщин

большинство сортировали и смешивали гагачье перо и измельчали солому, чтобы добавить к нему.

Ткацкие станки были там, хотя в настоящее время ими и не пользовались, но три колеса жужжали

дружно, и самая тонкая и быстрая нить из трех бежала между

пальцами хозяйки дома. Рядом с ней было несколько детей, тоже занятых тем,

что заплетали фитили для свечей и ламп. В

центре каждой группы рабочих стояла лампа, а те, кто находился дальше всех от огня, получали живое тепло от двух жаровен,

наполненных тлеющими древесными углями, которые время от времени подливались из

щедрого очага. Но мерцание великого огня было заметно в самых отдаленных

уголках и преобладало за пределами более слабых огней.

Маленькому Ролу надоел его щенок, он без промедления бросил его и совершил

нападение на Тира, старого волкодава, который дремал, поскуливая и

подергиваясь в своих охотничьих снах. Проун подошел к Ролу рядом с Тиром, его молодые руки

обвились вокруг косматой шеи, его кудри обрамляли черный подбородок. Тир

небрежно лизнул и потянулся с сонным вздохом. Рол рычал, перекатывался

и приглашающе пихался, но добился от старого пса только безмятежной

терпимости и полувнимательного моргания. "Тогда возьми это!" - возмущенно сказал Рол

на это игнорирование его ухаживаний и отправило щенка растягиваться на

достоинстве, которое презирало его как товарища по играм. Собака не обратила на это внимания, и

ребенок побрел искать развлечений в другом месте.

Корзины с белыми гагачьими перьями привлекли его внимание далеко в дальнем

углу. Он скользнул под стол и пополз на четвереньках, поскольку обычный

обычай ходить по комнате в вертикальном положении был ему не

по душе. Оказавшись рядом с женщинами, он на мгновение замер, наблюдая,

поставив локти на пол и подперев подбородок ладонями. Одна из женщин, увидев

его, кивнула и улыбнулась, и вскоре он выскользнул из-за ее юбок и

переходил, едва замеченный, от одной к другой, пока не нашел возможности

завладеть большой пригоршней перьев. С ними он пересек

прошел вдоль комнаты, снова под стол и вынырнул возле спиннеров. У

ног самой младшей он свернулся клубочком, укрытый ее коленями

от взглядов остальных, и обезоружил ее от вмешательства,

тайно демонстрируя свою пригоршню с доверчивой улыбкой. Неуверенный кивок

удовлетворил его, и вскоре он приступил к придуманной им пьесе. Он взял

пучок белого пуха и осторожно стряхнул его с пальцев рядом с

вращением колеса. Ветер стремительного движения подхватил его, закружил

по расширяющимся кругам, пока он не поплыл над головой, как медленный белый мотылек. Глаза Маленького

Рола заплясали, а ряд его мелких зубов сверкнул в беззвучном смехе

восторга. Еще и еще один из белых пучков кружился, как

крылатое существо в паутине, и, наконец, парил вдали. Вскоре

горстка потерпела неудачу.

Рол вытянулся вперед, чтобы осмотреть комнату и обдумать еще одно

путешествие под стол. Его плечо, выдвинувшееся вперед, на мгновение остановило колесо

; он поспешно сдвинулся с места. Колесо рванулось вперед, и

резьба оборвалась. "Непослушный Рол!" - сказала девочка. Самое быстрое колесо

тоже остановилось, и хозяйка дома, тетя Рола, наклонилась вперед и, увидев

низко опущенную кудрявую голову, предостерегла его от проказ и отослала в угол старой

Треллы.

Рол повиновался и после некоторого периода послушания снова бочком вышел

в дальний от тетиных глаз конец комнаты. Когда он проскользнул

среди мужчин, они подняли головы, чтобы убедиться, что их инструменты могут находиться, насколько

возможно, вне досягаемости рук Рола и поближе к их собственным. Тем не менее,

вскоре ему удалось раздобыть прекрасное долото и снять его заострение с

ножки стола. Решительные возражения резчика привели Рола в замешательство, который

на пять минут после этого спрятался под стол.

Во время этого уединения он созерцал множество пар ног, которые

окружали его и почти заслоняли свет костра. Какими очень странными были

некоторые ножки: некоторые были изогнуты там, где им следовало быть прямыми,

некоторые были прямыми там, где им следовало быть изогнутыми, и, как сказал

себе Рол, "все они казались прикрученными по-разному". Некоторые были

скромно спрятаны под скамейками, другие были засунуты далеко под стол,

вторгаясь в личные владения Рола. Он вытянул свои собственные короткие

ноги и критически оглядел их, а после сравнения - одобрительно. Почему

не все ноги были сделаны такими, как у него, или похожими на его?

Эти ноги, одобренные Ролом, были немного отделены от остальных. Он пополз

напротив и снова провел сравнение. Его лицо стало совершенно серьезным , когда он

подумал о бесчисленных днях, которые пройдут, прежде чем его ноги станут такими же длинными

и сильными. Он надеялся, что они будут точно такими же, как эти, его модели, такими же прямыми

, как кости, такими же изогнутыми, как мышцы.

Несколько мгновений спустя Свейн длинноногий почувствовал, как маленькая ручка ласкает

его ступню, и, посмотрев вниз, встретился взглядом со своим маленьким кузеном Ролом.

Лежа на спине, все еще мягко похлопывая и поглаживая ногу молодого человека,

ребенок долгое время был спокоен и счастлив. Он наблюдал за движением

сильных ловких рук и перекладыванием блестящих инструментов. Время от времени

на его лицо падали крошечные щепки, отколотые Свейном. Наконец

он поднялся, очень осторожно, чтобы пробежка трусцой не разбудила нетерпение в

карвер и, скрестив свои ноги вокруг лодыжки Свейна, также обхватив его

руками, положил его голову на колено. Такой поступок является свидетельством

самого замечательного поклонения ребенка герою. Рол был вполне доволен, и более чем

доволен, когда Свейн сделал минутную паузу, чтобы пошутить, погладить его по голове и потрепать за

кудри. Он оставался тихим, до тех пор, пока спокойствие возможно для таких молодых

конечностей, как у него. Свейн забыл, что он был рядом, едва заметил, когда его ногу мягко

отпустили, и никогда не видел незаметного отвлечения одного из его инструментов.

Через десять минут с пола донесся жалобный вопль,

поднявшийся во всю мощь здоровых легких Рола, потому что его рука была рассечена

поперек, и обильное кровотечение привело его в ужас. Затем последовали успокоения и

утешения, мытье и перевязывание, а также небольшая порка, пока громкий

крик не перешел в редкие всхлипывания, и ребенка, заплаканного и подавленного,

вернули на скамейку в углу камина, где Трелла кивнула.

В ответ на боль и испуг Рол обнаружил, что тишина этого

освещенного огнем угла пришлась ему по душе. Тир тоже больше не презирал его, но, разбуженный

его рыданиями, проявил всю заботу и сочувствие, на которые способна собака, облизываясь и

задумчиво наблюдая. Небольшой стыд также омрачил его настроение. Он пожалел

, что так сильно плакал. Он вспомнил, как однажды Свейн вернулся

домой с оторванной от плеча рукой и мертвым медведем; и как

он ни разу не поморщился и не произнес ни слова, хотя его губы побелели от

боли. Бедный маленький Рол снова всхлипнул над своими собственными малодушными

недостатками.

Свет и движение большого огня начали рассказывать

ребенку странные истории, и время от времени ветер в трубе ревел в подтверждение.

Огромное черное жерло дымохода, нависающее высоко над

очагом, пропускало, как в таинственную пропасть, мутные клубы дыма и

яркие стремящиеся искры; а за ними, в кромешной тьме, виднелись

бормотание, вопли и странные действия, так что иногда дым

в панике устремлялся назад, клубился и поднимался к крыше, и конденсировался

до невидимости среди стропил. И тогда ветер начинал бушевать вслед за своей потерянной

добычей и носился по дому, стуча и визжа в окна и двери.

Во время затишья, после одного такого громкого порыва, Рол удивленно поднял голову и

прислушался. В вавилоне разговоров тоже наступило затишье, и поэтому

со странной отчетливостью можно было расслышать звук за дверью - звук детского

голоса, детских рук. "Открой, открой, впусти меня!" - пропищал тоненький голосок

откуда-то снизу, пониже ручки, и задвижка загремела, как будто к ней подошел на цыпочках

ребенок, и раздались негромкие стуки. Тот, что был рядом с дверью

, вскочил и открыл ее. "Здесь никого нет", - сказал он. Тир поднял голову и

издал вой, громкий, протяжный, самый мрачный.

Свейн, не в силах поверить, что уши обманули его, встал и

направился к двери. Ночь была темная; облака были тяжелыми от снега, который

падал порывисто, когда ветер стихал. Нехоженый снег лежал до

крыльца; не было ни видно, ни слышно ни одного человеческого существа. Свейн напряг

зрение вдаль и вблизи, но увидел только темное небо, чистый снег и линию черных елей

на склоне холма, склоняющихся перед ветром. "Должно быть, это был

ветер", - сказал он и закрыл дверь.

Многие лица выглядели испуганными. Звук детского голоса был таким

отчетливым - и слова "Открой, открой; впусти меня!" Ветер мог скрипеть

деревом или греметь задвижкой, но не мог ни говорить детским голоском, ни стучать

мягкими ровными ударами пухлого кулачка. И странный, необычный

вой волкодава был предзнаменованием, которого следовало опасаться, каким бы ни было остальное.

Странные вещи говорили то один, то другой, пока упрек

домоправительницы не заглушил их до отдаленного шепота. Какое - то время после того , как было

беспокойство, скованность и молчание; затем леденящий страх постепенно растаял,

и снова потекла болтовня.

И все же полчаса спустя очень слабого шума за дверью было достаточно, чтобы

остановить каждую руку, каждый язык. Все головы были подняты, все глаза устремлены в

одном направлении. "Это Кристиан; он опаздывает", - сказал Свейн.

Нет, нет; это слабое шарканье, а не поступь молодого человека. Со звуком

неуверенных шагов послышался сильный стук палки в дверь и

высокий голос Элда: "Открой, открой; впусти меня!" Снова Тир вскинул

голову в долгом скорбном вое.

До того, как эхо от постукивающей палочки и высокого голоса практически затихло

уходя, Свейн подскочил к двери и широко распахнул ее. "Никто

снова, - сказал он ровным голосом, хотя его глаза выглядели испуганными, когда он

уставился наружу. Он увидел пустынное снежное пространство, низко плывущие облака,

а между ними линию темных елей, склоняющихся на ветру. Он закрыл

дверь, не сказав ни слова, и снова пересек комнату.

Десятки побледневших лиц были повернуты к нему, как будто он должен был

разгадать эту загадку. Он не мог не заметить этот немой

вопросительный взгляд, и это нарушило его решительный вид самообладания. Он поколебался,

взглянул на свою мать, хозяйку дома, затем снова на испуганных

людей и серьезно, на глазах у всех, осенил себя крестным знамением. Раздался

взмах рук, когда знак был повторен всеми, и мертвая тишина была

нарушена как бы громким вздохом, ибо задержанное дыхание многих освободилось, как будто

этот знак принес волшебное облегчение.

Даже хозяйка дома была встревожена. Она оставила свое колесо, пересекла

комнату, подошла к сыну и немного поговорила с ним тихим голосом, который

никто не мог подслушать. Но мгновение спустя ее голос зазвучал пронзительно и

громко, так что все могли извлечь выгоду из ее упрека в "языческой болтовне" одной

из девушек. Возможно, она пыталась таким образом заглушить свои собственные опасения и

предчувствия.

Ни один другой голос не осмеливался говорить сейчас с его естественной полнотой. Низкие тона

создавали прерывистое бормотание, и время от времени тишина плыла по

всей комнате. Обращение с инструментами было настолько бесшумным, насколько это возможно, и

приостанавливалось на мгновение, если дверь дребезжала от порыва ветра. Через некоторое время

Свейн оставил свою работу, присоединился к группе, ближайшей к двери, и слонялся там

под предлогом того, что дает советы и помогает неумелым.

Снаружи, на крыльце, послышались мужские шаги. "Кристиан!" - сказали Свейн

и его мать одновременно, он уверенно, она властно, чтобы снова завести

проверенные колесики. Но Тир вскинул голову с ужасающим

воем.

"Открой, открой; впусти меня!"

Это был мужской голос, и дверь задрожала от мужской силы

бейтесь об это. Свейн почувствовал, как задрожали доски, как в тот момент, когда его

рука легла на дверь, распахивая ее, чтобы оказаться лицом к пустому крыльцу, а

за ним были только снег, небо и склонившиеся на ветру ели.

Он стоял долгую минуту с открытой дверцей в руке. Пронизывающий

ветер ворвался с ледяным холодом, но еще более смертоносный холод страха пришел быстрее и

, казалось, заморозил биение сердец. Свейн отступил назад, чтобы схватить

большой плащ из медвежьей шкуры.

"Свейн, куда ты идешь?"

"Не дальше крыльца, мама", и он вышел и закрыл дверь.

дверь.

Он завернулся в тяжелый мех и, прислонившись к самой

защищенной стене крыльца, собрал свои нервы, чтобы встретиться лицом к лицу с дьяволом и всеми его

делами. Изнутри не доносилось ни звука голосов; самым отчетливым звуком было

потрескивание и рев огня.

Было ужасно холодно. Его ноги онемели, но он воздержался топать ими

в тепло, чтобы звук не посеял панику внутри; он также не хотел покидать

крыльцо и оставлять следы на нехоженой белизне, которые

безошибочно свидетельствовали о том, что никакие человеческие голоса и руки не могли приблизиться к двери

с тех пор, как два часа или больше назад выпал снег. "Когда ветер стихнет,

снега будет еще больше", - подумал Свейн.

Большую часть часа он нес вахту и не увидел ни одного живого существа -

не услышал ни одного необычного звука. "Я больше не буду здесь мерзнуть", - пробормотал он и

вернулся.

Одна женщина издала полузадушенный крик, когда его рука легла на

щеколду, а затем вздохнула с облегчением, когда он вошел. Никто не расспрашивал его, только

его мать сказала тоном наигранного безразличия: "Ты не мог видеть, что Кристиан

идет?" как будто ее беспокоило только отсутствие ее

младшего сына. Едва Свейн приблизился к камину, как в дверь раздался отчетливый

стук. Тир отскочил от очага, его глаза были красными, как

огонь, его клыки казались белыми на черной челюсти, его шея была изогнута и

ощетинилась; и, перепрыгнув через Рола, бросился к двери, яростно лая.

За дверью звал чистый сочный голос. Лай Тира сделал

слова неразличимыми. Никто не предложил подойти к двери до

Свейна.

Он решительно прошествовал по комнате, поднял щеколду и распахнул

дверь.

В комнату скользнула женщина в белом одеянии.

Никакого призрака! Живая-красивая-молодая.

Тир прыгнул на нее.

Ловко она прикрыла острые клыки складками своей длинной меховой мантии, и

выхватив из-за пояса маленький обоюдоострый топорик, взмахнула им для

защитного удара.

Свейн схватил пса за ошейник и потащил его прочь, крича и

борется.

Незнакомец неподвижно стоял в дверях, выставив одну ногу вперед, вскинув

руку, пока хозяйка дома не поспешила через комнату; и Свейн,

предоставив другим изображать разъяренного Тира, снова повернулся, чтобы закрыть дверь и

извиниться за столь яростное приветствие. Затем она опустила руку, повесила

топор на прежнее место у пояса, распустила меха на лице и набросила

на плечи длинную белую мантию - и все это как бы одним

движением.

Она была девушкой, высокой и очень белокурой. Фасон ее платья был

странным, наполовину мужским, но не лишенным женственности. Тонкая меховая туника, доходившая

чуть ниже колена, была единственной юбкой, которую она носила; под ней были

сшитые крест-накрест туфли и леггинсы, которые носят охотники. Белая меховая шапка была низко надвинута

на брови, и с ее краев полоски меха ниспадали внахлест на ее

плечи; две из них при ее входе были сдвинуты вперед и перекрещены

у горла, но теперь, ослабленные и откинутые назад, оставались незапрятанными долго

косы светлых волос, которые спадали на плечи и грудь, спускались к

поясу из слоновой кости, на котором поблескивал топор.

Свейн и его мать привели незнакомку к очагу без вопросов или

признаков любопытства, пока она добровольно не рассказала свою историю о долгом путешествии к дальним

сородичам, об обещанном проводнике, которого так и не встретили, и об ошибочных сигналах и ориентирах.

"Один!" - изумленно воскликнул Свейн. "Ты путешествовал таким образом

далеко, за сотню лиг, один?"

Она ответила "Да" с легкой улыбкой.

"Через холмы и пустоши! Да ведь народ там дикий и одичалый

как звери."

Она опустила руку на свой топор со смехом, полным некоторого презрения.

"Я не боюсь ни человека, ни зверя; некоторые боятся меня". А затем она сказала

странные рассказы о яростных нападениях и защите и о смелой жизни свободной охотницы

, которую она вела.

Ее слова произносились немного медленно и нарочито, как будто она говорила на

едва знакомом языке; время от времени она колебалась и останавливалась на

фразе, как будто из-за отсутствия какого-то слова.

Она стала центром группы слушателей. Интерес, который она вызвала

, в какой-то степени рассеял страх, навеянный таинственными голосами.

В этой молодой, яркой, справедливой реальности не было ничего зловещего, хотя ее

облик был странным.

Маленький Рол подкрался поближе, изо всех сил уставившись на незнакомца.

Незамеченный, он мягко погладил уголок ее мягкого белого халата, который

доходил до пола широкими складками. Он ласково прижался к ней щекой

, а затем придвинулся вплотную к ее коленям.

"Как тебя зовут?" - спросил я. - спросил он.

Улыбка незнакомки и готовый ответ, когда она посмотрела вниз, спасли Рола

от упрека, заслуженного его невежливым вопросом.

"Мое настоящее имя, " сказала она, " было бы грубым для твоих ушей и языка.

Народ этой страны дал мне другое имя, и из-за этого (она

положила руку на меховую накидку) они называют меня "Белая пала".

Маленький Рол повторил это про себя, поглаживая и похлопывая, как и прежде. "Белый

Упал, Белый упал."

Светлое лицо и мягкое, красивое платье понравились Ролу. Он встал на колени, не сводя

глаз с ее лица, с выражением неуверенной решимости, как у малиновки на

пороге, и уперся локтями ей в колени, слегка задохнувшись от собственной

дерзости.

"Рол!" - воскликнула его тетя; но "О, пусть он!" - сказал Белый Фелл, улыбаясь

и гладила его по голове; и Рол остался.

Он продвинулся дальше и, задыхаясь от собственной смелости перед лицом

авторитета своей тети, взобрался к ней на колени. Ее приветственные объятия

пресекали любые протесты. Он счастливо устроился поудобнее, поглаживая наконечник топора,

запонки из слоновой кости на ее поясе, застежку из слоновой кости на шее, косички светлых волос;

потираясь головой о мягкость ее покрытого мехом плеча с детской

уверенностью в доброте красоты.

Уайт Фелл не обнажила голову, только свободно завязала меховую подвеску

за шеей. Рол протянул к нему руку, шепча ее

имя про себя: "Уайт Фелл, Уайт Фелл", затем обвил руками ее

шею и поцеловал ее - раз-другой. Она радостно рассмеялась и снова поцеловала

его.

"Ребенок досаждает тебе?" - спросил Свейн.

"Конечно, нет", - ответила она с такой искренностью, что казалось

непропорционально случаю.

Рол снова устроился у нее на коленях и начал разматывать бинт,

которым была обмотана его рука. Он немного помолчал, когда увидел, где

просочилась кровь; затем продолжал до тех пор, пока его рука не обнажилась и не стал виден порез,

зияющий и длинный, хотя и всего лишь на глубину кожи. Он протянул его Уайт Фелл,

желая ее жалости и сочувствия.

При виде этого и окровавленного белья у нее перехватило дыхание

внезапно прижала Рола к себе - крепко, крепко, -пока он не начал сопротивляться. Ее

лицо было скрыто за спиной мальчика, так что никто не мог видеть его выражения. Оно

озарилось самым ужасным ликованием.

Вдалеке, за еловой рощей, за невысоким холмом позади, отсутствующий

христианин торопил свое возвращение. С самого рассвета он был в пути,

разнося извещение об охоте на медведя всем лучшим охотникам с ферм и

хуторов, расположенных в радиусе двенадцати миль. Тем не менее, будучи

задержан до позднего часа, он теперь перешел на бег, двигаясь длинным плавным

шагом с кажущейся легкостью, из-за которой мили быстро сокращались.

Он вошел в полуночную темноту еловой рощи, почти

не замедляя шага, хотя тропинка была невидима; и, снова выйдя на

открытое пространство, увидел ферму, лежащую в фарлонге вниз по склону. Затем он

свободно выскочил наружу и почти в то же мгновение сделал один большой прыжок вбок

и замер на месте. Там на снегу был след огромного волка.

Его рука потянулась к ножу, его единственному оружию. Он наклонился, опустился на колени, чтобы

поднять глаза на уровень зверя, и огляделся; его зубы были стиснуты,

сердце билось немного сильнее, чем требовал темп его бега. Одинокий

волк, почти всегда свирепый и большого размера, является грозным зверем, который

без колебаний нападет на одинокого человека. Этот волчий след был самым большим, который Кристиан

когда-либо видел, и, насколько он мог судить, недавно оставленным. Она вела из

под елей вниз по склону. Хорошо для него, подумал он, что задержка,

которая так досаждала ему раньше: хорошо для него, что он не прошел через

темную еловую рощу, когда там таилась опасность челюстей. Ступая осторожно, он

пошел по следу.

Она вела вниз по склону, через широкий скованный льдом ручей, вдоль уровня

за ним, направляясь к ферме. Менее точные знания заставили усомниться,

и предположили, что сюда мог прийти заблудившийся большой Тир или ему подобные; но

Кристиан был уверен, зная лучше, чем перепутать след

собаки и волка.

Прямо-прямо к ферме.

Кристиан был удивлен и встревожен тем, что крадущийся волк осмелился

так близко. Он вытащил свой нож и двинулся дальше, более поспешно, с более острым взглядом.

О, если бы Тир был с ним!

Прямо, прямо вперед, даже к самой двери, где провалился снег.

Его сердце, казалось, сделало большой скачок, а затем остановилось. Там трасса заканчивалась.

На крыльце ничего не таилось, и не было никаких признаков возвращения. Ели

стояли прямо на фоне неба, облака лежали низко, потому что ветер стих,

и налетело несколько снежинок. В ужасе от неожиданности Кристиан

мгновение постоял ошеломленный, затем поднял щеколду и вошел. Его взгляд охватил

все старые знакомые формы и лица, а вместе с ними и незнакомца,

одетого в меха и прекрасного. Ужасная правда осенила его: он знал, кем она

была.

Лишь немногие были поражены скрежетом задвижки, когда он вошел.

Комната была наполнена суетой и движением, потому что наступил час ужина, когда

все инструменты были отложены в сторону, а козлы и столы сдвинуты. Кристиан не

отдавал себе отчета в том, что он говорил и делал; он двигался и говорил механически, наполовину

думая, что скоро он должен очнуться от этого ужасного сна. Свейн и его

мать предположили, что он замерз и смертельно устал, и избавили его от всех ненужных

вопросов. И он обнаружил, что сидит у очага, напротив этого

ужасное создание, похожее на красивую девушку; наблюдал за каждым ее

движением, содрогаясь от ужаса, когда видел, как она ласкает ребенка Рола.

Свейн стоял рядом с ними обоими, тоже сосредоточенный на Уайт Фелл; но как

по-другому! Казалось, она не замечала пристальных взглядов обоих - не осознавала

ни холодного ужаса в глазах Кристиана, ни теплого восхищения Свейна.

Эти два брата, которые были близнецами, сильно контрастировали, несмотря на их

поразительное сходство. Они были похожи правильным профилем, светло-каштановыми волосами и

темно-голубыми глазами; но черты лица Свейна были совершенны, как у юного бога, в то время как у

Кристиана были несовершенные детали. Таким образом, линия его рта была посажена слишком

прямо, глаза слишком глубоко отведены назад, а контур лица

имел менее щедрые изгибы, чем у Свейна. Их рост был одинаковым,

но Кристиан был слишком худым для идеальных пропорций, в то время как

хорошо сложенное телосложение Свейна, широкие плечи и мускулистые руки делали его выдающимся для

мужественная красота, а также сила. Как охотник, у Свейна не было соперников;

как у рыбака не было соперников. Вся деревня признавала его

лучшим борцом, наездником, танцором, певцом. Превзойти его можно было только в скорости, и

в этом только его младший брат. Со всеми остальными Свейн мог держаться на приличном расстоянии;

но Кристиан мог легко обогнать его. Да, он мог бы поспевать за

самым захватывающим взрывом Свейна, смеясь и разговаривая при этом. Кристиан мало

гордился своей быстротой передвижения, считая мужские ноги наименее достойными из

своих членов. Он не завидовал спортивному превосходству своего брата, хотя по

нескольким достижениям тот занимал умеренное второе место. Он любил так, как могут

любить только близнецы - гордился всем, что сделал Свейн, был доволен всем, кем был Свейн; смиренно

довольный также тем, что его собственная великая любовь не должна быть столь чрезмерно ответной,

поскольку он знал, что сам гораздо менее достоин любви.

Кристиан не осмеливался посреди женщин и детей облечь в слова тот

ужас, который он знал. Он подождал, чтобы посоветоваться со своим братом, но Свейн

не заметил или не захотел заметить сделанного им сигнала и всегда

поворачивался лицом к Уайт Фелл. Кристиан отодвинулся от очага, не в силах

оставаться пассивным с этим охватившим его страхом.

"Где Тир?" - внезапно спросил он. Затем, заметив собаку в

дальний угол: "Почему он прикован там?"

"Он бросился на незнакомца", - ответил один.

Глаза Кристиана вспыхнули. "Да?" - спросил он вопросительно.

"Он был на волосок от того, чтобы ему вышибли мозги".

"Тир?"

"Да; она ловко поднялась с тем маленьким топориком, который у нее на поясе. Это было

хорошо для старого Тира, что его хозяин задушил его."

Кристиан, не говоря ни слова, направился в угол, где был прикован Тир.

Собака поднялась ему навстречу, такая жалкая и возмущенная, какой только может быть бессловесное животное.

Он погладил черную головку. "Добрый Тир, храбрый пес!"

Они знали, только они; и у человека и бессловесной собаки было утешение в

друг с другом.

Глаза Кристиана снова обратились к Уайт Фелл: глаза Тира тоже, и он

напрягся изо всех сил, натягивая цепь. Рука Кристиана легла на

шею собаки, и он почувствовал, как она вздыбилась от бессильной ярости.

Затем он начал дрожать точно так же, с яростью, порожденной разумом, а не

инстинктом; такой же бессильный морально, каким был Тир физически. О, женская фигура

, к которой он не смеет прикоснуться! Что угодно, только не это, и они с Тиром были бы вольны

убивать или быть убитыми.

Затем он вернулся, чтобы задать новые вопросы.

"Как долго незнакомка находится здесь?"

"Она пришла примерно за полчаса до вас".

"Кто открыл ей дверь?"

"Свейн: больше никто не осмеливался".

Тон ответа был загадочным.

"Почему?" - переспросил Кристиан. "Случилось что-нибудь странное? Скажи мне".

Вместо ответа ему вполголоса сообщили о вызове в дверь

трижды повторенный без участия человека; и о зловещих завываниях Тира; и о

бесплодном дежурстве Свейна снаружи.

Кристиан повернулся к своему брату в мучительном нетерпении получить

слово врозь. Доска была раскинута, и Свейн, ведя белых, упал на

место для гостей. Это было еще ужаснее: она преломляла с ними хлеб под

деревом на крыше!

Он шагнул вперед и, коснувшись руки Свейна, настойчиво прошептал

мольба. Свейн уставился на него и покачал головой в сердитом нетерпении.

После этого Кристиан не взял ни кусочка пищи.

Наконец-то представилась его возможность. Уайт усомнился в одном из ориентиров

местность и об одном холме из пирамид, который был назначенным местом встречи, на

которое она должна была прийти в ту ночь. - Воскликнули одновременно хозяйка дома и Свейн

.

"Это в трех долгих милях отсюда, - сказал Свейн, - и там негде укрыться, кроме

жалкой хижины. Останься с нами на эту ночь, а завтра я покажу тебе дорогу

".

Уайт Фелл, казалось, колебался. "Три мили, - сказала она, " тогда я должна

уметь видеть или слышать сигнал ".

"Я выгляну, " сказал Свейн. " Тогда, если не будет сигнала, вы не должны

оставь нас."

Он направился к двери. Кристиан молча поднялся и последовал за ним к выходу.

"Свейн, ты знаешь, кто она?"

Свейн, удивленный неистовым пожатием и низким хриплым голосом, произнес

ответ:

"Она? Кто? Уайт Фелл?"

"Да".

"Она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел".

"Она оборотень".

Свейн расхохотался. "Ты с ума сошел?" - спросил он.

"Нет; вот, посмотри сам".

Кристиан потянул его с крыльца, указывая на снег, где

следы были. Были, а сейчас их не было.

Быстро падал снег, и каждая вмятина была замазана.

"Ну?" - спросил Свейн.

"Если бы вы пришли, когда я расписался вам, вы бы увидели, как

себя".

"Видел что?"

"Следы волка, ведущие к двери; ни одного, ведущего прочь".

Было невозможно не вздрогнуть от одного только тона, хотя это был

едва ли громче шепота. Свейн с тревогой посмотрел на своего брата, но в

темноте ничего не мог разглядеть по его лицу. Затем он любезно сложил руки и

снова уверенно обняла Кристиана за плечи и почувствовала, как он дрожит от

возбуждения и ужаса.

"Человек видит странные вещи, " сказал он, " когда холод проникает в мозг

за глазами; ты пришел холодным и измученным."

"Нет", - перебил Кристиан. "Сначала я увидел след на брови

склон, и последовал по нему вниз прямо сюда, к двери. Это не заблуждение".

Свейн в глубине души был уверен, что так оно и было. Кристиан был склонен к

грезам наяву и странным фантазиям, хотя никогда раньше им не овладевала столь

безумная идея.

"Ты мне не веришь?" - в отчаянии спросил Кристиан. "Ты должен. Я клянусь

это здравая правда. Ты что, слепой? Почему, даже Тир знает."

"Завтра после ночного отдыха у вас прояснится голова. Тогда приходи

тоже, если хочешь, с Уайт Фелл к Пирамиде Холма; и если у тебя

все еще есть сомнения, наблюдай и следуй, и посмотри, какие следы она оставляет ".

Раздраженный явным презрением Свейна, Кристиан резко повернулся к

дверь. Свейн поймал его в ответ.

"Что теперь, Кристиан? Что ты собираешься делать?

"Ты мне не веришь; моя мать поверит".

Хватка Свейна усилилась. "Ты не должен говорить ей", - сказал он

авторитетно.

Обычно Кристиан был настолько послушен власти своего брата, что

теперь было удивительно, когда он энергично вырвался и сказал

так же решительно, как Свейн: "Она узнает!" Но Свейн был ближе к

двери и не позволил ему пройти.

"Для одной ночи уже было достаточно страха. Если это понятие о

твой сохраню, доставай его завтра". Кристиан не сдавался.

"Женщин так легко напугать, - продолжал Свейн, - и они готовы

поверить в любую глупость без тени доказательств. Будь мужчиной, Кристиан, и борись

с этим представлением об Оборотне в одиночку".

"Если бы вы поверили мне", - начал Кристиан.

"Я считаю тебя дураком", - сказал Свейн, теряя терпение. "Другой, который

не был твоим братом, мог бы поверить, что ты лжец, и догадаться, что ты

превратил Уайт Фелл в Оборотня, потому что она улыбалась мне более

охотно, чем тебе."

Шутка была не лишена основания, ибо грация Белого Цвета была яркой

взгляды были обращены на него, на Кристиана ни на йоту. У Свейна

кокскомбери всегда был откровенен, ему было все простительно, и не без добродушия

.

"Если тебе нужен союзник, " продолжал Свейн, " доверься старой Трелле. Из

своих запасов мудрости, если ей не изменяет память, она может научить вас

общепринятому способу борьбы с Оборотнем. Если я правильно помню, вы должны

наблюдать за подозреваемым человеком до полуночи, когда звериная форма должна быть

возвращена и сохраняться вечно после, если человеческий глаз заметит изменение; или, еще лучше

, окропить руки и ноги святой водой, что равносильно верной смерти. О!

не бойся, но старая Трелла будет на высоте положения.

Презрение Свейна больше не было добродушным; в нем поднялся некоторый оттенок

раздражения или обиды из-за этого чудовищного сомнения Уайта Фелла. Но

Кристиан был слишком глубоко огорчен, чтобы обидеться.

"Вы говорите о них как о бабушкиных сказках; но если бы вы видели доказательства, которые я

видел, вы были бы готовы, по крайней мере, пожелать, чтобы они были правдой, если не подвергнуть

их испытанию".

"Что ж, - сказал Свейн со смехом, в котором слышалась легкая насмешка, - подвергни их

испытанию! Я не буду возражать против этого, если вы только будете держать свои соображения при

себе. А теперь, Кристиан, дай мне слово молчать, и мы больше не будем здесь мерзнуть

.

Кристиан продолжал молчать.

Свейн снова положил руки ему на плечи и тщетно попытался увидеть его

лицо в темноте.

"Мы еще ни разу не ссорились, Кристиан?"

"Я никогда не ссорился", - ответил другой, впервые осознав

что его брат-диктатор иногда давал повод для ссоры, если бы

он был готов воспользоваться этим.

"Что ж, " решительно сказал Свейн, - если вы выступаете против Уайта, придется

в любом другом случае, как вы говорили мне сегодня вечером, мы так и сделаем."

Он произнес эти слова как ультиматум, резко развернулся и

вернулся в дом. Кристиан, еще более испуганный и жалкий, чем раньше,

последовал за ней.

"Снег идет быстро: не видно ни единого огонька".

Взгляд Уайтфелла скользнул по Кристиану без видимого внимания, и

стал ярким и сияющим для Свейна.

"И никакого сигнала не будет слышно?" - спросила она. "Разве ты не слышал этот звук

о морском рожке?"

"Я ничего не видел и ничего не слышал; и сигнал или не сигнал, тяжелый

сноу волей-неволей задержал бы тебя здесь.

Она красиво улыбнулась в знак благодарности. И сердце Кристиана налилось свинцом

от смертельного предчувствия, когда он заметил, какой свет зажегся в

глазах Свейна от ее улыбки.

В ту ночь, когда все остальные спали, Кристиан, самый усталый из всех, караулил

снаружи гостевой комнаты, пока не миновала полночь. Не было слышно ни звука, ни самого слабого

. Может ли быть правдой старая сказка о полуночном превращении? Что

было по ту сторону двери, женщина или зверь? он бы отдал

свою правую руку, чтобы узнать. Инстинктивно он положил руку на щеколду и осторожно потянул

ее, хотя и полагал, что внутренняя сторона заперта на засовы. Дверь

поддалась его руке; он стоял на пороге; резкий порыв ветра ударил в него;

окно было открыто; комната была пуста.

Так что Кристиан мог спать с несколько облегченным сердцем.

Утром было удивление и догадки, когда Уайт Фелл

отсутствие было обнаружено. Кристиан промолчал. Даже своему брату

он не сказал, откуда узнал, что она сбежала до полуночи; и Свейн,

хотя и был явно сильно огорчен, казалось, пренебрег упоминанием о

предмете страхов Кристиана.

Старший брат один присоединился к охоте на медведя; Кристиан нашел предлог, чтобы

остаться. Свейн, будучи не в духе, проявил свое презрение тем,

что не произнес ни единого упрека.

Весь тот день, и еще много дней после, Кристиан ни за что не выпускал из

поля зрения свой дом. Один только Свейн заметил, как он маневрировал для этого, и

был явно раздосадован этим. Имя Белого Пала никогда не упоминалось между

ними, хотя нередко оно звучало в общих разговорах. Не прошло и дня

, как маленький Рол спросил, когда Белая Фелл придет снова: хорошенькая Белая Фелл,

которая целовалась, как снежинка. И если бы Свейн ответил, Кристиан был бы

совершенно уверен, что свет в его глазах, зажженный улыбкой Белого Фелла,

еще не погас.

Маленький Рол! Озорной, веселый, светловолосый маленький Рол. Настал день, когда его

ноги переступили порог, чтобы никогда не возвращаться; когда больше не было слышно его болтовни и смеха

; когда слезы тоски навернулись на глаза, которые никогда

больше не увидят его светлую голову: никогда больше, живой или мертвой.

В последний раз его видели в сумерках, когда он убегал из дома со своим

щенком, взбунтовавшись против старой Треллы. Позже, когда его отсутствие

начало вызывать беспокойство, его щенок прокрался обратно на ферму, напуганный,

скулящий и визжащий, жалкий, немой комок ужаса, без разума

или мужества, чтобы руководить испуганным поиском.

Рол так и не был найден, как и никаких его следов. Где он погиб,

никогда не было известно; как он погиб, было известно только по ужасной догадке -

его сожрал дикий зверь.

Кристиан услышал предположение "волк", и в нем вспыхнула ужасная уверенность

, что он знает, что это за волк. Он попытался изложить то, что знал,

но Свейн увидел, как он вздрогнул при этих словах с побелевшим лицом и шевелящимися губами;

и, угадав его намерение, оттащил его назад и заставил замолчать, с трудом,

своей властной хваткой, гневным взглядом и одним тихим шепотом.

То, что Кристиан сохранил свои самые иррациональные подозрения против

прекрасной Уайт Фелл, было, по мнению Свейна, свидетельством слабого упрямства ума,

которое расцветет лишь после упреков и аргументации. Но это очевидное

намерение направить страсти горя и тоски на ненависть и страх перед

прекрасной незнакомкой, такой же, как его собственная, было невыносимым, и Свейн противопоставил этому свою волю

. Снова Кристиан уступил более сильным словам и воле своего брата,

и вопреки собственному суждению согласился на молчание.

Покаяние пришло до того, как новолуние, первое в этом году, стало старым.

Белая Фелл пришла снова, улыбаясь при входе, как будто уверенная в радостном

и ласковом приеме; и, по правде говоря, был только один, кто снова увидел ее

прекрасное лицо и странное белое одеяние без удовольствия. Лицо Свейна засияло

от восторга, в то время как лицо Кристиана побледнело и застыло как смерть. Он дал

себе слово хранить молчание, но он не думал, что она осмелится

прийти снова. Молчать было невозможно, лицом к лицу с этой Тварью,

невозможно. Неудержимо он закричал:

"Где Рол?"

Ни малейшая дрожь не отразилась на лице Белого Фелла. Она слышала, но оставалась яркой

и спокойный. Глаза Свейна опасно сверкнули в сторону его брата.

Среди женщин несколько человек прослезились при имени бедного ребенка; но никто не испытал

тревоги от его внезапного произнесения, потому что мысль о Роле возникла естественно.

Где был маленький Рол, который уютно устроился в объятиях незнакомки, целуя ее;

и с тех пор наблюдал за ней; и каждый день болтал о ней?

Кристиан молча вышел. Была только одна вещь, которую он мог сделать,

и он не должен был медлить. Его ужас пересилил любое любопытство услышать вежливые оправдания Уайт

Фелл и ее улыбающиеся извинения за ее странный и

невежливый уход; или ее непринужденный рассказ об обстоятельствах ее возвращения;

или понаблюдать за ее поведением, когда она слушала печальную историю маленького Рола.

Самый быстрый бегун в округе стартовал в своем самом трудном забеге:

чуть меньше трех лиг и обратно, которые, по его расчетам, он преодолел бы за

два часа, хотя ночь была безлунной, а путь труднопроходимым. Он бросился

навстречу неподвижному холодному воздуху, пока тот не стал похож на дуновение ветра в лицо. Тусклая

усадьба опускалась ниже горных хребтов за его спиной, и новые снежные кряжи

поднимались из-за неясного горизонта, чтобы пронестись мимо него, когда гнал неподвижный воздух

, и снова погрузиться позади в неясный уровень. Он не принимал сознательных

обращайте внимание на ориентиры, даже когда все признаки пути исчезли под глубоким

слоем снега. Его воля была настроена достичь своей цели с беспрецедентной скоростью; и

туда инстинктивно влекли его физические силы, без какой-либо определенной мысли

, которой он мог бы руководиться.

И праздный мозг оставался пассивным, инертным, получая на свое место беспокойные

переборы прошлых образов и звуков: Рол, плачущая, смеющаяся, играющая, свернувшаяся в

объятиях этого ужасного Существа: Тир-о Тир! - белые клыки на черной

челюсти: женщины, которые плакали над глупым щенком, драгоценным для

последнего прикосновения ребенка: следы от соснового бревна до двери: улыбающееся лицо среди мехов,

такой женственной красоты - улыбающееся-улыбающееся: и лицо Свейна.

"Свейн, Свейн, О Свейн, брат мой!"

Сердитый смех Свейна донесся до его слуха сквозь шум ветра в

его скорость; презрение Свейна атаковало быстрее и острее, чем пронизывающий холод

у его горла. И все же его не впечатлила ни одна мысль о том, как возросли бы

гнев и презрение Свейна, если бы об этом поручении стало известно.

Свейн был скептиком. Его полное неверие в свидетельство Кристиана

относительно следов было основано на позитивном скептицизме. Его разум

отказывался соглашаться с возможностью материализации сверхъестественного.

То, что живое животное могло когда-либо быть иным, чем с ощутимо звериными лапами,

зубами, шерстью и ушами как таковыми, было для него невероятным; гораздо больше то, что

человеческое присутствие могло быть преобразовано из его богоподобного аспекта, прямоходящего,

со свободными руками, бровями, речью и смехом. Дикий и страшный

легенды, которые он знал с детства и в которые тогда верил,

теперь он считал построенными на искаженных фактах, наложенных воображением и оживленных

суевериями. Даже странный вызов у порога, на который он сам

тщетно отвечал, был, после первого шока удивления, рационально

объяснен им как злонамеренная глупость со стороны какого-то ловкого обманщика,

который утаил ключ к загадке.

Для младшего брата вся жизнь была духовной тайной, сокрытой от его

ясное знание по плотности плоти. Поскольку он знал , что его собственное тело является

связанный со сложными и антагонистическими силами, составляющими единую душу, ему

не показалось невероятно странным, что одна духовная сила должна

обладать различными формами для самых разнообразных проявлений. Также для него не было

большим усилием поверить в то, что, как чистая вода смывает всю природную скверну,

так и вода, освященная освящением, должна обязательно очистить Божий мир от этого

сверхъестественного зла. Поэтому быстрее, чем когда-либо нога человека преодолевала

эти лиги, он мчался под покровом темной, тихой ночи, по пустоши, без троп

снежные гряды к далекой церкви, где спасение заключалось в кувшине со святой водой

у дверей. Его вера была такой же твердой, как любая другая, творившая чудеса в

прошлые дни, простой, как желание ребенка, сильной, как воля мужчины.

По нему почти никто не скучал в течение этих часов, каждая секунда которых была

им выполнена в максимальной степени с величайшими усилиями, на которые были способны сухожилия и нервы

. В то время как в усадьбе легкие моменты были яркими,

со словами и взглядами необычного оживления, поскольку добрые, гостеприимные

инстинкты обитателей были пробуждены в сердечном выражении приветствия и

интереса грацией и красотой вернувшегося незнакомца.

Но Свейн был нетерпелив и серьезен, с более чем учтивой

теплотой хозяина. Впечатление, которое очаровало его при ее первом появлении, которое

сохранилось с тех пор в памяти, теперь, в ее реальном присутствии, усилилось. Свейн,

несравненный среди мужчин, признал в этом прекрасном Белом Фелле дух такой же высокий

и смелый, как у него самого, и телосложение настолько крепкое и умелое, что для равной силы не хватало только крупности

. И все же белая кожа была вылеплена наиболее гладко,

без такой мускульной выпуклости, которая делала очевидной его мощь. Такая любовь, как у него

искренняя любовь к себе, которую можно было бы признать, была вызвана горячим восхищением

этим в высшей степени незнакомым человеком. В его страсти было больше восхищения, чем любви, и

поэтому он был свободен от нерешительности влюбленного, деликатной сдержанности и

сомнений. Откровенно и смело он добивался ее расположения взглядом, тоном и

обращением, которое исходило от естественной непринужденности, не требующей умения на практике.

Да и не была она женщиной, за которой можно было бы иначе ухаживать. Нежный шепот и

вздохи никогда не достигли бы ее ушей; но ее глаза засияли бы, если бы она

услышала о храбром подвиге, а ее проворная рука в знак сочувствия быстро легла на

рукоять топора и крепко сжала его. Это движение снова и снова вызывало восхищение Свейна

; он ждал его, стремился вызвать и засиял, когда оно пришло.

Замечательным и прекрасным было это запястье, тонкое и крепкое, как сталь; а также

гладкая, изящная рука, которая изгибалась так быстро и твердо, готовая нанести мгновенный

удар. Смерть.

Желая ощутить давление этих рук, этот смелый любовник замыслил

с осязаемой прямотой, предложив ей послушать, как исполняются их охотничьи

песни, с припевом, который сигнализировал о том, что нужно сложить руки. Итак, его

великолепный голос спел куплеты, и, когда начался припев, он завладел

ее руками и, даже несмотря на легкое пожатие, почувствовал, как и желал, силу,

которая была скрыта, и энергичность, которая оживила кончики пальцев, когда

песня воспламенила ее, и ее голос вырвался из нее ритмичным напором,

и ясно прозвучал на вершине завершающего всплеска.

После этого она пела одна. Для контраста или из гордости за то, что ее голос меняет

настроение, она выбрала заунывную песню, которая плавно переходила в минорный

напев, печальный, как ветер, который поет панихиду:

"О, отпустите меня!

Вокруг кружатся снежные венки;

Внизу спит темная земля.

"Далеко на равнине

Стонет голос боли:

"Где будет лежать мой младенец?"

"В моей белой груди

Покоится сладкая жизнь!"

Лежи там, где это может лежать лучше всего!

"Тише! утихомирьте его крики!

Густая ночь на небесах:

Две звезды в твоих глазах".

"Иди, детка, прочь!

Но лежи ты до рассвета греем,

Который днем должен быть мертв.

"Это не может продолжаться долго;

Но, прежде чем раздастся тошнотворный взрыв,

Все печали пройдут;

"И короли будут

Низко склоняться перед тобой на коленях,

Поклоняясь твоей жизни.

"Для людей долго болит

Надеяться на то, что было раньше, -

Оставить то, что было раньше.

"Мои, а не твои,

Как глубоко сияют их драгоценности!

Мир окружает твою голову, а не мою".

Старая Трелла, пошатываясь, вышла из своего угла, потрясенная до дополнительного паралича

пробудившимся воспоминанием. Она напрягла свои тусклые глаза в сторону певца, а затем

наклонила голову, чтобы единственное ухо, еще чувствительное к звукам, могло уловить каждую

ноту. В конце, пробираясь ощупью вперед, она пробормотала с пронзительной

дрожью старости:

"Так она пела, моя Тора; моя последняя и самая яркая. Какая она из себя, она

чей голос похож на голос моей покойной Торы? У нее глаза голубые?"

"Голубые, как небо".

"Такими же были у моей Торы! У нее светлые волосы, заплетенные в косы до пояса?" "Даже

итак, - ответила сама Уайт Фелл, встретила приближающиеся руки своими

собственными и направила их, чтобы подтвердить свои слова прикосновением.

"Как у моей покойной Торы", - повторила пожилая женщина; и затем ее

дрожащие руки легли на покрытые мехом плечи, и она наклонилась вперед и

поцеловала гладкое светлое лицо, которое было запрокинуто, Белое, как ничто другое, чтобы

принять и вернуть ласку.

Итак, Кристиан увидел их, когда вошел.

Он постоял мгновение. После беззвездной темноты и ледяного ночного воздуха, и

яростная двухчасовая гонка в молчании, его чувства пошатнулись от внезапного вхождения в

тепло, и свет, и веселый гул голосов. Внезапная, непредвиденная

тоска охватила его, поскольку теперь впервые он допустил возможность быть

побежденным ее уловками и ее дерзостью, если при приближении чистой смерти

она начнет отступать, превратившись в ужасного зверя, и в конце концов достигнет

дикого пресыщения. Он с ужасом и жалостью смотрел на безобидных,

беспомощных людей, столь невольно посягнувших на их комфорт и безопасность.

ужасное среди них, скрытое от их взора

женской красотой, было центром приятного интереса. Там, перед ним,

явно впечатляющая, была бедная старая Трелла, самая слабая из всех, в нежной

близости. И мгновение может привести к откровению чудовищного

ужаса - жуткой, смертельной опасности, выпущенной на свободу в окружении девушек

, женщин и беспечных беззащитных мужчин: такой отвратительной и ужасной вещи, которая

может расколоть мозг или превратить сердце в камень.

И он один из всей толпы приготовился!

На одну передышку он запнулся, не дольше, в то время как над ним

охватила агония раскаяния, которая все же не смогла заставить его отказаться от своей

цели.

Он один? Нет, но и Тир тоже; и он перешел к немому единственному участнику

его знания.

Считается, что время настолько неподвластно времени, что между тем, как он поднял

защелку и ослабил ошейник Тира, прошло всего несколько секунд; но в те несколько секунд,

последовавших за его первым взглядом, такими же молниеносными были импульсы

других, их движения были такими же быстрыми и уверенными. Бдительный взгляд Свейна устремился

на него, и мгновенно каждая его клеточка напряглась от враждебного инстинкта; и,

наполовину догадываясь, наполовину не веря в то, с какой целью Кристиан склонился к Тиру, он

пришел поспешно, настороженный, гневный, решительный противостоять злобе своего

брата с дикими глазами.

Но за спиной Свейна Роуз Уайт Упала, став такой же белой, как ее меха, и

с глазами, ставшими свирепыми и дикими. Она бросилась через комнату к двери,

поплотнее запахивая свой длинный халат. "Слушай!" - задыхаясь, выдохнула она. "Сигнальный рожок!

Слушай, я должна идти!" - когда она схватилась за щеколду, чтобы выйти и уехать.

На одно драгоценное мгновение Кристиан замешкался с наполовину расстегнутым

воротником; ибо, если бы женственный облик не был заменен на звериный,

челюсти Тира разорвали бы в клочья его честь мужского достоинства. Затем он услышал ее голос

и обернулся - слишком поздно.

Когда она потянула дверь, он прыгнул через нее, схватив свою флягу, но

Свейн бросился между ними и непреодолимо поймал его обратно, так что самого

отчаянного усилия хватило только на то, чтобы высвободить одну руку. С этими словами, в порыве

полнейшего отчаяния, он бросился на нее со всей своей силой. Дверь за

ней распахнулась, и фляжка разлетелась на осколки, ударившись о нее. Затем, когда хватка Свейна

ослабла, и он встретил вопросительное изумление на окружающих лицах,

издав хриплый нечленораздельный крик: "Боже, помоги нам всем!" - сказал он. "Она

оборотень".

Свейн повернулся к нему: "Лжец, трус!" - и его руки со смертельной силой сжали горло его

брата, как будто произнесенное слово могло быть

таким образом убито; и пока Кристиан боролся, оторвал его от земли и отшвырнул

назад. Он был так взбешен, что, пока его брат лежал

неподвижно, грубо толкал его ногой, пока их мать не встала

между ними, крича от стыда; и все же тогда он стоял рядом, стиснув зубы,

нахмурив брови, стиснув руки, готовый снова яростно заставить замолчать, когда

Кристиан поднялся, шатаясь и сбитый с толку.

Но полное молчание и покорность были больше, чем он ожидал, и

превратили свой гнев в презрение к тому, кого так легко запугать и держать в

подчинении простой силой. "Он сумасшедший!" - сказал он, поворачиваясь на каблуках, когда

говорил, так что он потерял взгляд своей матери, полный болезненного упрека при этом внезапном

свободном высказывании того, что было скрытым страхом внутри нее.

Кристиан был слишком измотан, чтобы говорить. Его прерывистое дыхание

вырывалось из громких рыданий; его конечности были бессильны и совершенно расслаблены

после тяжелой службы. Неудача в его начинании вызвала оцепенение страдания и

отчаяния. Вдобавок ко всему было ужасное унижение от открытого насилия и

ссоры со своим братом, а также страдание от того, что он неправильно оценил презрение

высказанный без утайки; ибо он знал, что Свейн обратился к тому, чтобы успокоить

испуганное возбуждение наполовину властным мастерством, наполовину объяснениями и

аргументами, которые демонстрировали болезненное пренебрежение братским отношением. Всю эту

недоброжелательность своего близнеца он обрушил на мерзкую Тварь, которая вызвала это

их первое разногласие, и, ах! самая ужасная мысль, вставленная между

ними так эффективно, что Свейн был умышленно слеп и глух из-за нее,

возмущенный вмешательством, деспотичный сверх всякой меры.

Непостижимый ужас и недоумение охватили его; неразделенное

бремя было непосильным: предчувствие невыразимого бедствия, основанное

на его ужасном открытии, навалилось на него, сокрушая надежду на

силу противостоять надвигающейся судьбе.

Свейн все это время наблюдал за своим братом, несмотря на постоянную

проверку того, чтобы найти, повернуться и взглянуть, когда он хотел, глаза Кристиана всегда

были устремлены на него со странным выражением беспомощного страдания, достаточно сбивающим с толку

разъяренного агрессора. "Как побитая собака!" - сказал он себе, собирая

презрение, чтобы противостоять угрызениям совести. Наблюдение заставило его задуматься об

измученном состоянии Кристиана. Тяжелое затрудненное дыхание и вялое

вялое падение конечностей, несомненно, говорили о необычном и длительном напряжении. И

тогда почему за почти двухчасовым отсутствием последовала открытая

враждебность по отношению к Уайту Феллу?

Внезапно осколки колбы дали ключ к разгадке, он обо всем догадался и

обернулся, чтобы в изумлении уставиться на своего брата. Он забыл, что мотив

плана был направлен против Уайта Фелла, требуя от

него насмешек и негодования; это было вытеснено из памяти изумлением и восхищением

подвигом скорости и выносливости. В стремлении задать вопросы он склонялся к

попытке проявить великодушие и откровенно предложить залечить разрыв; но

депрессия Кристиана и печальный взгляд вслед спровоцировали его на самооправдание

вспомнив оскорбление, нанесенное этим возмутительным высказыванием в адрес Уайта Фелла; и

импульс прошел. Затем другие соображения посоветовали помолчать; и

впоследствии им овладело чувство юмора: подождать и посмотреть, как Кристиан

найдет возможность заявить о своем выступлении и установить факт, не

вызывая насмешек из-за абсурдности поручения.

Это ожидание осталось несбывшимся. Кристиан никогда не пытался сделать

гордое признание, которое записало бы его подвиг, чтобы рассказать о нем

следующему поколению.

В тот вечер Свейн и его мать долго и допоздна проговорили вместе, формируя

в уверенность превратилось подозрение, что разум Кристиана потерял равновесие, и

обсуждаем очевидную причину. Ибо Свейн, заявляя о своей собственной любви к Уайту

Феллу, предположил, что его несчастный брат с такой же страстью, поскольку они были

близнецами как в любви, так и в рождении, из-за ревности и отчаяния перешел от любви

к ненависти, пока рассудок не ослабел от напряжения и не развилось помешательство, которое

злоба и предательство безумия превратили в серьезную и опасную силу.

Итак, Свейн теоретизировал, убеждая себя во время выступления; убеждая

впоследствии других, кто высказывал сомнения против Уайт Фелл; сковывая свое

суждение своим выступлением и своей стойкой защитой ее поспешного бегства,

заставляя замолчать собственное внутреннее сознание необъяснимости ее поступка.

Но прошло немного времени, и Свейн потерял свое преимущество в шоке от нового

ужаса в усадьбе. Треллы больше не было, и ее конец остался загадкой.

Бедная старушка выползла в ярком сиянии, чтобы навестить прикованную к постели сплетницу,

живущую за еловой рощей. В последний раз ее видели под деревьями, когда она остановилась в поисках

своего спутника, посланного обратно за забытым подарком. Поднялась быстрая тревога,

призывая всех мужчин к поискам. Ее палка была найдена среди кустарника

всего в нескольких шагах от тропинки, но ни следа, ни пятна, потому что порывистый ветер

сдувал снег с ветвей и скрывал все следы ее

смерти.

Фермеры были в такой панике, что никто не осмелился отправиться на

поиски в одиночку. К известной опасности можно было приготовиться, но не к этой крадущейся Смерти, которая

ходила невидимой днем, которая отрезала одинаково ребенка от его игры и пожилую

женщину, находящуюся так близко к своей тихой могиле.

"Рол, которого она поцеловала; Трелла, которую она поцеловала!" Так неистовый крик Кристиана раздавался снова

и снова, пока Свейн не оттащил его прочь и не попытался удержать на расстоянии, хотя

в агонии горя и раскаяния он дико обвинял себя как ответственного

за трагедию и привел ясные доказательства того, что обвинение в безумии было

обоснованным, если странные взгляды и отчаянные, бессвязные слова были

достаточными доказательствами.

Но с этого момента все рассуждения и мастерство Свейна не могли оправдаться

Уайт оказался вне подозрений. Ему не пришлось защищать ее от

обвинения, когда Кристиана снова заставили замолчать; но он хорошо

знал значение этого факта, что ее имени, которое раньше произносили свободно и

часто, он теперь никогда не слышал: оно было произнесено шепотом, который он

не мог уловить.

Течение времени не развеяло суеверных страхов, которые

Свейн презирал. Он был зол и встревожен; страстно желал, чтобы Уайт Фелл

вернулась и, просто благодаря ее яркому милостивому присутствию, восстановила себя в

благосклонность; но сомнительно, что весь его авторитет и пример могли скрыть от ее

внимания изменившийся аспект радушия; и он ясно предвидел, что Кристиан

окажется неуправляемым и может быть способен на какую-нибудь опасную

вспышку.

Некоторое время разногласия близнецов были отмечены, со стороны Свейна

жестким безразличием, со стороны Кристиана тяжелым удрученным молчанием и нервным

опасливым наблюдением за своим братом. Вдобавок к раскаянию и

дурным предчувствиям, неудовольствие Свейна невыносимо давило на него, и

воспоминание об их жестоком разрыве было непрекращающимся страданием. Старший

брат, самодостаточный и бесчувственный, вряд ли мог знать, как глубоко ранила его

недоброжелательность. Такая глубина и сила привязанности, как у Кристиана, была

ему неизвестна. Верноподданническое подчинение, которое он не мог оценить,

поощряло его к доминированию; это упорное противодействие его разуму и

воле было расценено как яростная злоба, если не чистое безумие.

Слежка Кристиана постоянно раздражала его, и он предвидел, что результатом будут смущение и

опасность. Поэтому, чтобы

усыпить подозрения, он счел разумным предпринять попытки к миру. Проще всего это сделать.

Немного доброты, несколько проявлений внимания, легкое возвращение былой

братской властности, и Кристиан ответил благодарностью и облегчением,

которые могли бы тронуть его, если бы он все понял, но вместо этого усилили

его тайное презрение.

Эта уловка была настолько успешной, что, когда поздно вечером Свейн передал сообщение,

призывающее Кристиана удалиться на расстояние, сомнений в

его подлинности не возникло. Когда его поручение оказалось бесполезным, он решил

вернуться, ошибка или недопонимание - вот все, что он предположил. Только когда он

увидел усадьбу, лежащую низко между серыми, как ночь, снежными грядами,

яркие воспоминания о том времени, когда он проследил за этим ужасом до двери,

пробудили в нем сильный ужас, а вместе с ним и едва определяемое подозрение.

Он крепче сжал медвежье копье, которое носил как посох; все

чувства были напряжены, каждый мускул напряжен; возбуждение подстегивало его, осторожность

сдерживала его, и эти двое направляли его широкий шаг, быстро, бесшумно, к

кульминации, которая, как он чувствовал, была близка.

Когда он приблизился к внешним воротам, легкая тень шевельнулась и ушла, как

будто серость снега приобрела отстраненное движение. Более темная тень

осталась и повернулась лицом к Кристиану, поражая его леденящим кровь отчаянием.

Свейн стоял перед ним, и, конечно же, тень, которая ушла, была Белой

Упал.

Они были вместе - близки. Если бы она не была в его объятиях, рядом

достаточно, чтобы губы встретились?

Луны не было, но звезды давали достаточно света, чтобы было видно, что

лицо Свейна раскраснелось и пребывало в приподнятом настроении. Румянец остался, хотя

выражение лица быстро изменилось при виде его брата. Как, если Кристиан

видел все, следует встретить одну из его неистовых вспышек и справиться с ней:

решимостью? из-за безразличия? Он остановился между ними двумя, и в результате он

раскачивался.

"Уайт Упал?" - Спросил Кристиан, хрипло и задыхаясь.

"Да?"

Ответ Свейна был вопросом, с интонацией, которая подразумевала, что он был

расчищая почву для действий.

От Кристиана донеслось: "Ты целовал ее?" - как удар молнии.,

ошеломляющий Свейн своей явной стремительной безрассудностью.

Он покраснел еще сильнее и все же слегка улыбнулся этому серьезному успеху

, который он завоевал. Если бы между ним и Кристианом действительно существовало соперничество,

которое он себе представлял, на его лице было достаточно наглости триумфа, чтобы

вызвать ревнивую ярость.

"Ты смеешь спрашивать об этом!"

"Свейн, О Свейн, я должен знать! У тебя есть!"

Нотки отчаяния и тоски в его тоне разозлили Свейна,

неправильно истолковывая это. Ревность, подталкивающая к такой самонадеянности, была невыносима.

"Безумный дурак!" - сказал он, больше не сдерживаясь. "Завоюй себе

женщину для поцелуя. Оставь мой без вопросов. Тот, кого я хотел бы

поцеловать, - это тот, кто никогда не позволит поцеловать тебя".

Тогда Кристиан полностью понял его предположение.

"Я-я!" - закричал он. "Белая пала - эта смертоносная тварь! Свейн, ты что, слепой,

сумасшедший? Я бы спас тебя от нее: Оборотня!"

Свейн снова пришел в ярость от этого обвинения - подлый способ мести,

как он и предполагал; и мгновенно, во второй раз, братья яростно поссорились.

Но Кристиан был сейчас слишком в отчаянии, чтобы быть щепетильным; ибо смутный

проблеск высветил в его сознании возможность, и, чтобы свободно следовать ей,

нанесение удара его брату было необходимостью. Слава Богу! он был вооружен, и поэтому

Свейн был равен ему.

Повернувшись лицом к нападавшему с медвежьим копьем, он поднял руки и с

приклад ударил сильно, так что он упал. Несравненный бегун отпрыгнул на

мгновение, чтобы последовать за жалкой надеждой. Свейн, поднявшись на ноги, был столь же

изумлен, сколь и разгневан этим необъяснимым бегством. В глубине души он знал, что его

брат не был трусом, и что это было непохоже на него - уклоняться от

столкновения, потому что поражение было неизбежным, а жестокое унижение от

мстительного победителя вероятным. Бесполезность преследования он хорошо осознавал:

он должен смириться со своим огорчением, довольствуясь осознанием того, что его время для преимущества

придет. Поскольку Уайт Фелл отошел вправо, а Кристиан - влево,

событие последующей встречи не пришло ему в голову. И теперь Кристиан,

действуя на основании смутного видения, которое у него было, как раз в тот момент, когда Свейн повернулся к нему,

чего-то, что двигалось на фоне неба вдоль хребта позади

усадьбы, ставил свою единственную надежду на шанс и свою собственную превосходную

скорость. Если то, что он видел, действительно была Уайт Фелл, он предположил, что она направила

свои шаги к открытым пустошам; и была только вероятность, что

прямым рывком и отчаянным опасным прыжком через отвесный утес он все еще мог

встретить ее или обогнать. И потом: у него больше не было мыслей.

Это было в прошлом, быстрая, яростная гонка и шанс погибнуть при прыжке;

и он остановился в ложбинке, чтобы перевести дух и посмотреть: она пришла?

она ушла?

Она пришла.

Она приближалась с плавной, скользящей, бесшумной скоростью, которая не была ни

ни ходьба, ни бег; ее руки были завернуты в меха, которые туго

облегали ее тело; белые складки на голове были обернуты и завязаны узлом

плотно под лицом; ее глаза были устремлены вдаль. Так она шла

до тех пор, пока ровное покачивание ее походки не заставило Кристиана остановиться.

"Упал!"

Она сделала быстрый, резкий вдох при звуке своего имени, таким образом искалеченного,

и повернулся лицом к брату Свейна. Ее глаза блестели, верхняя губа была приподнята и

обнажала зубы. Половина ее имени,

произнесенная им со зловещим смыслом, предупредила ее об облике смертельного врага. И все же она распустила

свои одежды так, что они широко развевались, и говорила как кроткая женщина.

"Что бы ты сделал?

Тогда Кристиан ответил своим торжественным ужасным обвинением:

"Ты поцеловала Рола - и Рол мертв! Ты поцеловал Треллу: она мертва! Ты

я поцеловал Свейна, моего брата, но он не умрет!"

Он добавил: "Ты можешь дожить до полуночи".

Острие зубов и блеск глаз задержались на мгновение, и

ее правая рука тоже скользнула вниз к рукояти топора. Затем, не говоря ни слова, она

увернулась от него, выскочила наружу и быстро понеслась прочь по снегу.

И Кристиан выскочил из машины и быстро последовал за ней по

сноу, держась позади, но на расстоянии полушага от нее.

И они вместе, молча, побежали к бескрайним снежным просторам,

где ни одно живое существо, кроме них двоих, не двигалось под ночными звездами.

Никогда прежде Кристиан так не радовался своим силам. Дар скорости,

а также обучение использованию и выносливости были бесценны для него сейчас. Хотя до

полуночи оставалось несколько часов, он был уверен, что, куда бы ни пошла эта Падшая Тварь

, как бы она ни спешила, она не сможет ни опередить его, ни убежать от

него. Затем, когда пришло время для трансформации, когда женская форма

больше не служила щитом против мужской руки, он мог убить или быть убитым, чтобы

спасти Свейна. Он довел своего дорогого брата до крайности, но

не мог, хотя разум убеждал, ударить женщину.

Они бежали милю, две мили: Уайт падала все впереди,

Кристиан всегда был на равном расстоянии от нее, так близко, что время от времени

ее развевающиеся меха касались его. Она не произнесла ни слова, как и он. Она ни

повернула голову, чтобы посмотреть на него, ни свернула, чтобы уклониться от него; но, с застывшим лицом,

глядя вперед, мчалась прямо вперед, по неровностям, по гладкости, осознавая его

близость по размеренному топоту его ног и звуку его дыхания позади.

Через некоторое время она ускорила шаг. С самого начала Кристиан оценил

ее скорость как достойную восхищения, но при этом с ликующей уверенностью в своем собственном превосходстве

и стойко переносил любые ее усилия. Но когда темп увеличился, он обнаружил, что

подвергает себя такому испытанию, какому еще никогда не подвергался ни в одной гонке. Ее ноги,

действительно, летели быстрее, чем его; только благодаря длине шага он удерживал

свое место рядом с ней. Но сердце у него было высокое и решительное, и он еще не боялся

неудачи.

Итак, отчаянная гонка продолжалась. Их ноги ступали по рыхлому снегу,

их дыхание дымилось в пронзительно чистом воздухе, и они ушли прежде, чем

воздух очистился от снега и испарений. Время от времени Кристиан поглядывал вверх, чтобы

по восходу звезд судить о наступлении полуночи. Так долго-так

долго!

Уайт Фелл держался без ослабления. Было очевидно, что она, уверенная

в своей непревзойденной скорости, так же решительно настроена оторваться от преследователя, как и он

продержаться до полуночи и выполнить свое предназначение. И Кристиан держался, все еще

уверенный в себе. Он не мог потерпеть неудачу; он бы не потерпел неудачу. Отомстить за Рола и Треллу было

достаточным мотивом для него, чтобы сделать то, что мог сделать человек; но для Свейна большего. Она

поцеловал Свейна, но он тоже не должен был умереть: с тем, чтобы спасти Свейна, он

не мог потерпеть неудачу.

Никогда прежде не было такой гонки, как эта; нет, не тогда, когда в древней Греции мужчина

и девушка мчались вместе, когда на карту были поставлены две судьбы; потому что тяжелый бег

продолжался не ослабевая, в то время как звезда за звездой поднимались и кружились к

полуночи, в течение одного часа, в течение двух часов.

Затем Кристиан увидел и услышал то, что пронзило его страхом. Там, где

опушка деревьев нависала над склоном, он увидел что-то темное, движущееся, и

услышал визг, за которым последовал полный ужаса вопль, и темнота растеклась по

снегу, стая волков в погоне.

Из одних только зверей у него было мало причин для страха; при том темпе, который он поддерживал, он

мог дистанцироваться от них, какими бы четвероногими они ни были. Но

козни Белой Пали вызывали у него бесконечные опасения, ибо как бы она не воспользовалась

свирепыми челюстями этих волков, какими бы родственными они ни были половине ее натуры. Она

не удостоила их ни взглядом, ни знаком; но Кристиан, повинуясь импульсу

убедиться, что она не ускользнет от него, поймал и придержал

отброшенный назад край ее мехов, продолжая бежать.

Она молниеносно обернулась со звериным рычанием, снова сверкнув зубами и глазами

. Ее топор сверкал, при взмахе вверх, при ударе вниз, когда она рубила

его руку. Она отсекла его у запястья, но он парировал это

медвежьим копьем. Даже тогда она прошла сквозь древко и раздробила кости

руки тем же ударом, так что он волей-неволей высвободился.

Затем они снова помчались, как и раньше, однако Кристиан ни на йоту не сбавил темп

его левая рука бесполезно болталась, кровоточащая и сломанная.

Рычание, несомненное, хотя и модифицированное женскими органами,

порочная ярость, отразившаяся в зубах и глазах, острая высокомерная боль от ее

калечащего удара отвлекли внимание Кристиана от зверей позади,

поразив его близким ярким осознанием бесконечно большей опасности, которая

подстерегала его в этом смертоносном существе.

Когда он сообразил оглянуться, о чудо! стая едва достигла

их следов и мгновенно отпрянула в сторону, испуганная; крик преследования сменился

визгом и поскуливанием. Настолько отвратительным было это падшее существо для зверя, как и для человека.

Она плотнее запахнула свои меха, расположив их так, что

вместо того, чтобы свободно ниспадать на пятки, ни одна драпировка не свисала ниже колен,

и это нисколько не мешало ее замечательной скорости и не смущало

громоздкость складок. Она, как и прежде, держала голову; ее губы были твердо сжаты.

неподвижно, только напряженные ноздри выдавали ее дыхание; ни малейшего признака страдания, свидетельствовавшего

о длительном поддержании этой ужасной скорости.

Но на Кристиане к этому моменту напряжение сказывалось ощутимо. Голова его

отяжелела, дыхание вырывалось с трудом, с громкими рыданиями; медвежье копье

сейчас было бы обузой. Его сердце билось как молот, но

такая тупость угнетала его мозг, что лишь постепенно он смог

осознать свое беспомощное состояние; раненый и безоружный, преследующий это ужасное

Существо, которое было свирепой, отчаявшейся женщиной, вооруженной топором, за исключением того, что она должна была

принять зверя с клыками, еще более грозными.

И все же далекие медленные звезды задержались почти на час после полуночи.

Его мозг был настолько сбит с толку , что у него создалось впечатление , что она была

убегая от полуночных звезд, чей выигрыш был настолько медленным, что

время, равное дням и суткам, ушло на гонку по северному кругу

мира, и дни и столько же дней могло бы продлиться до конца - если бы

она не замедлилась, или если бы он не потерпел неудачу.

Но он еще не потерпит неудачу.

Как долго он так молился? Он начал с самости-

уверенность и опора, которые не нуждались в этой помощи; и теперь это

казалось единственным средством, с помощью которого можно было удержать его сердце от того, чтобы оно не выходило за

рамки его тела, с помощью которого можно было уберечь его мозг от полного истощения и

усыхания. Какое-то острозубое существо продолжало рвать и

таскать его за искалеченную левую руку; он никогда не мог этого видеть, он не мог стряхнуть

это; но время от времени он молился об этом.

Ясные звезды перед ним начали дрожать, и он знал почему: они

вздрогнули при виде того, что было позади него. Он никогда раньше не догадывался

, что странные существа прячутся от людей под видом

заснеженных холмов или раскачивающихся деревьев; но теперь они выскользнули из своих

безобидных укрытий, чтобы последовать за ним и посмеяться над его бессилием заставить

родственное Существо принять более истинную форму. Он знал, что воздух позади него был

переполнен; он слышал гул бесчисленных перешептываний, но его

глаза никогда не могли уловить их, они были слишком быстрыми и проворными. И все же он знал,

что они были там, потому что, оглянувшись назад, он увидел, как снежные насыпи

вздымаются, когда они скрывают из виду пресмыкающихся плосколицых; он увидел, как деревья качаются, когда они

намертво ввинчиваются друг в друга до неузнаваемости среди ветвей.

И после такого взгляда звезды на некоторое время вернулись к непоколебимости, и

бесконечное безмолвие застыло над холодным серым миром, нарушаемое только

быстрым равномерным топотом летящих ног, а его собственным - более медленным из-за

более длинный шаг и звук его дыхания. И на несколько ясных мгновений он

понял, что его единственной заботой было поддерживать скорость, невзирая на боль и

дистресс, всеми силами отрицать, что у него есть ее сила обогнать его или

увеличить расстояние между ними, пока звезды не приблизятся к полуночи. Затем

снова появлялась эта невидимая толпа, гудящая и суетящаяся позади,

достаточно плотная и темная, он знал, чтобы заслонить звезды у него за спиной, но все же постоянно

ускользающая из поля его зрения.

На гонку обрушилась отвратительная проверка. Уайт резко развернулся и прыгнул

вправо, и Кристиан, не готовый к столь быстрому крену, обнаружил, что у его

ног зияет глубокая яма, а его собственный импульс вышел из-под контроля. Но он схватил

ее, когда проходил мимо, схватив ее правую руку своей единственной здоровой рукой, и

они вместе качнулись на краю.

И ее стремление к самосохранению было достаточно энергичным, чтобы

уравновесить его безудержный порыв, и они, пошатываясь, оказались вместе в

безопасности.

Затем, прежде чем он окончательно убедился, что они не погибнут, рухнув

вниз, он увидел, как она скрежещет зубами в дикой бледной ярости, пытаясь освободиться;

и поскольку ее правая рука была в его хватке, использовала свой топор левой рукой, нанося

ответный удар по нему.

Удар все равно был достаточно эффективным; его правая рука бессильно упала

, вся в порезах, со сломанной меньшей костью, которая содрогнулась от ужасной

боли, когда он позволил ей размахнуться, снова выпрыгивая, и побежал, чтобы восстановить те несколько

футов, которые она выиграла после его паузы при ударе.

Близкий побег и эта новая быстрая боль снова оживили все способности

и усилили их. Он знал, что то, за чем он следовал, было, несомненно, Смертью

живой: раненый и беспомощный, он был полностью в ее власти, если она это

осознает и предпримет действия. Безнадежный отомстить, безнадежный спасти, само

отчаяние из-за Свейна заставило его следовать, и следовать, и предшествовать

поцелую, обреченному на смерть. Мог ли он все же потерпеть неудачу в охоте за этим Существом после полуночи, из

женственной формы, соблазнительной и вероломной, в длительную сдержанность

зверя, которая была последним остатком надежды, оставшимся от уверенной цели

с самого начала?

"Свейн, Свейн, О Свейн!" Он думал, что молится, хотя его

сердце не вырывало ничего, кроме этого: "Свейн, Свейн, О Свейн!"

Последний час после полуночи потерял половину своей продолжительности, и звезды погасли

поднимая великие минуты; и снова его великое сердце, и его

сжимающийся мозг и тошнотворная агония, охватившая обе стороны,

сговорились ужаснуть волю, которая только казалась властью над его ногами.

Теперь тело Уайта Фелла было так плотно окутано, что ни колени, ни

ребро не вылетели свободно. Она странно наклонилась вперед, отклоняясь от

вертикальной позы бегуна. Временами она расчищала площадку длинными прыжками,

набирая скорость, с которой Кристиан мучительно пытался сравняться.

Поскольку звезды указывали на то, что конец близок, черный выводок

снова отстал и с шумом последовал за ними. Ах! если бы только их можно было заставить

молчать и не шевелиться, не снимать их обычных безобидных масок, чтобы своим

интересом поощрять последнюю скорость их самых смертоносных сородичей. Какую форму они имели?

Должен ли он когда-нибудь узнать? Если бы не то, что он был обязан принудить падшую

Тварь, которая бежала перед ним, принять ее истинную форму, он мог бы развернуться и

последовать за ними. Нет-нет, не так; если бы он мог сделать что-нибудь, кроме того, что он сделал ...

гонка, гонка и еще раз гонка переносит эту агонию, он просто остановился бы и умер, чтобы

избавиться от боли при дыхании.

Он становился сбитым с толку, неуверенным в собственной личности, сомневающимся в собственной

истинной форме. Он не мог быть на самом деле мужчиной, не больше, чем это бегущее Существо

было на самом деле женщиной; его настоящая форма была только скрыта под воплощением

мужчины, но что это было, он не знал. А настоящего облика Свейна он не

знал. Свейн лежал, упавший у его ног, там, где он сбил его с ног - своего собственного

брата -он: он споткнулся о него, и ему пришлось перепрыгнуть через него и мчаться

быстрее, потому что та, которая поцеловала Свейна, прыгнула так быстро. "Свейн, Свейн, О

Свейн!"

Почему звезды перестали дрожать? Полночь еще наверняка наступила!

Наклоняющееся, прыгающее Существо оглянулось на него диким, свирепым взглядом,

и засмеялся с диким презрением и торжеством. Он мгновенно понял почему, потому что в течение

времени, измеряемого секундами, она бы полностью сбежала от него. По мере того как лежала

земля, ледяной склон с одной стороны опускался; с другой стороны поднимался крутой,

уходящий плечами вперед; между ними было место, где можно было поставить ногу,

но ни одного места для тела, чтобы встать; однако выступающий сук можжевельника давал

достаточно надежную опору для рук, чтобы человек с решительной хваткой миновал

опасное место и благополучно прошел дальше.

Хотя первые секунды последнего момента были на исходе, она осмелилась

бросить в ответ лукавый взгляд и рассмеяться над преследователем, который был бессилен

ухватиться.

Кризис превратил конвульсивную жизнь в его последнее высшее усилие; его воля

неукротимый, его скорость оказалась пока несравненной. Он прыгнул с

раш прошел мимо нее прежде, чем ее смех успел затихнуть, и резко повернулся,

преграждая путь, и приготовился противостоять ей.

Она сделала отчаянный выпад, сделав ложный выпад правой рукой, а затем

бросилась на него пружинисто, как дикий зверь, когда он прыгает, чтобы

убить. И он, одной сильной рукой, которая не могла удержать, одной

сильной рукой, которая не могла направлять и поддерживать, он поймал и удерживал

ее даже так. И они упали вместе. И поскольку он почувствовал, что вся его рука

соскальзывает, и вся его кисть ослабевает, чтобы ослабить ужасную боль от

вывихнутой кости вверху, он поймал и держал зубами тунику у ее

колена, когда она с трудом поднялась и выкрутила его руки, чтобы

победить его.

Молниеносно она выхватила свой топор и ударила его по шее, глубоко-

раз, другой - хлынула кровь его жизни, пачкая ее ноги.

Звезды коснулись полуночи.

Предсмертный крик, который он услышал, принадлежал не ему, потому что его стиснутые зубы едва успели

расслабился, когда он раздался; и ужасный крик начался с женского визга,

изменился и закончился звериным воплем. И прежде чем последняя пустота

завладела его умирающими глазами, он увидел, что Она уступила место Этому; он увидел больше, что

Жизнь уступила место Смерти - беспричинно, непостижимо.

Ибо он не предполагал, что никакая святая вода не может быть более святой, более

могущественной для уничтожения зла, чем живая кровь чистого сердца, изливаемая

за другого в свободной добровольной преданности.

Его собственная истинная скрытая реальность, которую он желал познать, становилась осязаемой,

узнаваемой. Ему казалось, что это именно так: огромная радостная надежда на то, что он

спас своего брата; слишком обширная, чтобы ее могла вместить ограниченная форма

единственного человека, она жаждала нового воплощения, бесконечного, как звезды.

Какое значение для той истинной реальности имело то, что мозг мужчины съежился,

съежился, пока не превратился в ничто; что тело мужчины не смогло удержать огромную

боль его сердца и выплеснуло ее через красный выход, разорванный на шее;

что черный шум снова налетел сзади, усиленный той

растворенной формой, и навсегда лишил человека зрения, слуха, осязания.

Ранним серым днем Свейн случайно наткнулся на следы человека -

бегуна, как он понял по сдвинутому снегу; и направление, в котором они пошли,

вызвало любопытство, поскольку чуть дальше их линию должен был пересекать край

отвесной возвышенности. Он повернулся, чтобы проследить за ними. И при этом его внимание привлекла длина

шага - шага длиной с его собственный, если бы он бежал. Он знал, что

следует за Кристианом.

В своем гневе он ожесточил себя, чтобы быть равнодушным к ночному

отсутствию своего брата; но теперь, увидев, куда направились шаги, он был

охвачен раскаянием и страхом. Он не смог подумать и позаботиться

о своем бедном обезумевшем близнеце, который мог бы - было ли это возможно? - броситься навстречу

безумной смерти.

Его сердце замерло, когда он подошел к месту, где был совершен прыжок

. Наваленный край снега тоже выпал, и, когда он всмотрелся, внизу не было ничего, кроме снега

. Вдоль верхнего края он пробежал целый фарлонг, пока не добрался до

провала, где мог поскользнуться и спуститься вниз, а затем снова вернулся на нижний

уровень к куче выпавшего снега. Там он увидел, что энергичный бег

начался заново.

Он стоял, размышляя; раздосадованный тем, что какой-то мужчина решился на такой прыжок,

куда он не отважился последовать; раздосадованный тем, что его ввели в заблуждение

такими болезненными эмоциями; тщетно гадая, чего добивался Кристиан в этом безумном

уродце. Он начал неторопливо продвигаться вперед, наполовину бессознательно следуя по следу своего

брата; и так через некоторое время он пришел к месту, где следы

раздваивались.

Эти другие отпечатки были маленькими, как у женщины, хотя темп

от одной до другой было длиннее, чем позволяют женские юбки.

Разве Уайт Фелл не так поступал?

Ужасная догадка ужаснула его, настолько ужасная, что он отшатнулся от веры.

И все же его лицо стало пепельно-белым, и он ахнул, чтобы вернуть движение своему

остановленному сердцу. Невероятно? Более пристальное внимание показало, как более мелкий

звук шагов изменился в сторону большей скорости, погружаясь в снег с более глубоким

натиском и меньшим давлением на пятки. Невероятно? Могла бы любая женщина

, кроме Уайт Фелл, так бегать? Мог ли бы кто-нибудь, кроме Кристиана, так бегать? Догадка

превратилась в уверенность. Он следовал туда, где в одиночестве темной ночью Уайт

Фелл убежал от преследовавшего его христианина.

Такое злодейство воспламенило сердце и мозг яростью и негодованием: такое

злодейство в его собственном брате, до недавнего времени достойном любви, похвалы, хотя и

глупом из-за кротости. Он убил бы Кристиана; если бы его жизней было столько, сколько

следов, по которым он прошел, месть потребовала бы их всех. В порыве

убийственной ненависти он поспешил дальше, потому что трасса была достаточно ровной,

стартовав с такой бешеной скоростью, которую невозможно было поддерживать, но вскоре

он вернулся к тому, что нужно было привести в порядок истощенное, прерывистое дыхание. Он

вслух проклинал Кристиана и громко выкрикивал имя Уайта Фелла в неистовом

порыве страсти. Его горе само по себе было яростью, будучи таким невыносимым

терзаемая жалостью и стыдом при мысли о своей любви, Уайт Фелл, которая

рассталась с его поцелуем свободной и лучезарной, сразу же подверглась преследованию со стороны своего

брата, обезумевшего от ревности, бежавшего больше, чем на всю жизнь, в то время как ее возлюбленный был

предоставлен самому себе. Если бы он только знал, бушевал он в бессильном бунте против

жестокости событий, если бы он только знал, что его сила и любовь могли

помочь в ее защите; теперь единственная услуга, которую он мог

оказать ей, - это убить Кристиана.

Как женщина, он знал, что она была несравненна в скорости, несравненна в силе;

но Кристиан был несравненен в скорости среди мужчин, и с ним было нелегко сравниться

в силе. Какой бы храброй, быстрой и сильной она ни была, какие у

нее были шансы против мужчины его силы и смекалки, к тому же безумного и решившегося на

ужасную месть своему брату, своему удачливому сопернику?

Милю за милей он следовал с разрывающимся сердцем; более жалким, более

трагичным казалось это свидетельство великолепного превосходства Белой Фелл,

так долго державшейся против знаменитой скорости Кристиана. Так долго, так долго

, что его любовь и восхищение становились все более и более безграничными, а вместе с ними и его горе

и негодование. Всякий раз, когда путь был свободен, он бежал с

такой безрассудной расточительностью сил, что они вскоре истощались, и он тяжело тащился

дальше, пока, иногда по льду мелководья, иногда по продуваемой ветром

на этом месте все знаки были потеряны; но их линия была настолько неуклонной, что

курс прямо, а затем короткие поиски по обе стороны от них, восстановили их

снова.

Час за часом проходила более половины того зимнего дня,

прежде чем он добрался до места, где по истоптанному снегу было видно, что

кто-то пришел - и ушел! Волчьи лапы - и исчезли самым

удивительным образом! Пройдя совсем немного, он наткнулся на обрубленный наконечник

медвежьего копья Кристиана; еще дальше он увидит, куда был брошен остаток бесполезного древка

. Снег здесь был залит кровью, и следы

этих двоих были ближе друг к другу.

У него вырвался какой-то хриплый звук ликования, который мог бы сойти за смех, если бы хватило дыхания. "О Белая пала,

моя бедная, храбрая любовь! Хороший удар!" - простонал он, раздираемый жалостью и огромным

восхищением, поскольку наверняка догадался, как она повернулась и нанесла удар.

Вид крови воспламенил его, как мог бы воспламенить зверя, который хищничает. Он

обезумел от желания снова схватить Кристиана за горло, на этот раз не

выпускать, пока он не уничтожит его жизнь, или не выбьет его жизнь, или не заколет

его жизнь; или все это, и точно так же разорвет его на части: и ах! тогда, не

а до тех пор обескровливай его сердце рыданиями, как ребенок, как девушка, над

жалкой судьбой его бедной потерянной любви.

Дальше-дальше-дальше - сквозь мучительное время, трудясь и напрягаясь на

трассе этих двух превосходных бегунов, сознавая чудо их выносливости,

но не подозревая о чуде их скорости, которые за три часа до

полуночи преодолели все то огромное расстояние, которое он мог преодолевать только

от сумерек до сумерек. Ибо уже клонился к закату ясный дневной свет, когда он подошел к

краю старого мергелевого карьера и увидел, как двое, ушедшие раньше,

топтались вместе в отчаянной опасности на краю. И вот

свежие пятна крови говорили ему о доблестной защите от своего печально известного

брата; и он шел туда, где капала кровь, пока холод

не остановил ее поток, получая дикое удовлетворение от этого свидетельства того, что

Кристиан был глубоко ранен, вновь сводя с ума от желания сделать

то же самое более искусно и таким образом утолить свою убийственную ненависть. И он начал

понимать, что, несмотря на все свое отчаяние, в нем теплился зародыш надежды, который

быстро рос, орошенный кровью его брата.

Он боролся изо всех сил, охваченный то приливом надежды, то

отчаянием, в агонии стремясь достичь конца, каким бы ужасным он ни был, изнемогая от боли

пройденных миль, которые откладывали его.

И свет медленно исчез с неба, уступив место неуверенности

звезды.

Он пришел к финишу.

Два тела лежали в узком месте. У Кристиана был один, но другой

за пределами не Уайт Феллс. Там, где заканчивались шаги, лежал большой белый

волк.

При виде этого сила Свейна была подорвана; телом и душой он был поражен

унижаться.

Звезды стали уверенными и интенсивными, прежде чем он пошевелился с того места, где

упал ничком. Очень слабо он подполз к своему мертвому брату, возложил на него

руки и скорчился так, боясь взглянуть или пошевелиться дальше.

Холодный, окоченевший, мертвый несколько часов. И все же мертвое тело было его единственным убежищем

в тот самый ужасный час. Его душа, лишенная всякого скептического утешения,

съежилась, дрожа, обнаженная, униженная; а живые цеплялись за мертвых из

жалкой потребности в благодати от ушедшей души.

Он поднялся на колени, поднимая тело. Кристиан упал лицом вперед

в снег, широко раскинув руки, и так же сильно мороз сделал его

окоченевшим: странным, ужасным, неподатливым, когда Свейн поднял его, чтобы тот уложил его

снова опустился и склонился над ним, крепко обхватив руками, с тихим

разрывающим сердце стоном.

Когда, наконец, он нашел в себе силы поднять тело своего брата и обхватить его

руками, крепко прижав к груди, он попытался взглянуть в лицо Тому, что лежало

за его пределами. От этого зрелища его конечности сковал паралич ужаса. Его чувства

подвели, и он потерял сознание от крайней трусости, если бы не сила, которая пришла

от того, что он держал мертвого Кристиана на руках, позволившая ему заставить свои глаза

выдержать это зрелище и воспринять в мозгу весь аспект Происходящего.

Раны нет, только пятна крови на ногах. На огромных мрачных челюстях застыла дикая

ухмылка, хотя и мертвенно-неподвижная. И его поцелуй: он больше не мог этого выносить и отвернулся

и больше никогда не смотрел.

И мертвец у него на руках, зная весь ужас, последовал за ним

и столкнулся с этим лицом к лицу ради него; перенес агонию и смерть ради него; на

шее была глубокая смертельная рана, одна рука и обе кисти были темными от

замерзшей крови, ради него! Мертвым он знал его, как не знал

его при жизни, чтобы дать правильный ответ на любовь и поклонение. Поскольку внешнему человеку

не хватало совершенства и силы, равных ему, он принимал любовь и

поклонение этого великого чистого сердца как должное; он, такой недостойный во внутреннем

реальность, такая подлая, бессердечная и презрительная по отношению к

брату, который отдал свою жизнь, чтобы спасти его. Он жаждал полного

уничтожения, чтобы избавиться от агонии осознания себя таким

недостойным такой совершенной любви. Застывшее спокойствие смерти на лице ужаснуло

его. Он не осмеливался прикоснуться к ней губами, которые так недавно проклинали, губами,

оскверненными поцелуем ужаса, которым была смерть.

Он с трудом поднялся на ноги, все еще обнимая Кристиана. Мертвец стоял

прямо в его руке, застывший неподвижно. Глаза были не совсем закрыты;

голова напряглась, слегка склонившись набок; руки оставались прямыми и

широкими. Это была фигура одного распятого, окровавленные руки также

соответствовали.

Итак, живые и мертвые вернулись по пути, который один прошел в

глубочайшей страсти любви, а другой - в глубочайшей страсти ненависти. Всю ту

ночь Свейн пробирался по снегу, неся на себе тяжесть мертвого Кристиана,

возвращаясь по тем ступеням, по которым он ступал раньше, когда его одолевали

самые гнусные мысли, и проклиная с убийственной ненавистью брата, который все

это время лежал мертвым ради него.

Холод, тишина, темнота окутали сильного мужчину, склонившегося с

тяжкое бремя; и все же он наверняка знал, что в ту ночь он вошел в ад, и

прошел адский огонь по дороге домой и выдержал это только

потому, что Кристиан был с ним. И он наверняка знал, что для него Кристиан

был как Христос, и страдал, и умер, чтобы спасти его от его грехов.

"И БОБ - ТВОЙ ДЯДЯ", автор Челси Куинн

Ярбро

Иногда, когда была ночь и дядя Боб и мама ссорились,

Джейк шел в парк и сидел на качелях, прислушиваясь к шуму

машин на бульваре Франклина и наслаждаясь темнотой. Все говорили, что в парке

по ночам опасно, но у Джейка там никогда не было никаких проблем, несмотря на

все слухи о происходящих плохих вещах; Джейк думал, что гораздо

опаснее оставаться дома, когда взрослые дерутся: дядя Боб

пускает в ход кулаки, а мама кидается предметами. Только на прошлой неделе она случайно разбила

его игровую станцию; дяде Бобу это показалось забавным.

Дядя Боб не был настоящим дядей Джейка, по крайней мере, так его мать объяснила

год или около того назад. "Но, Джейк, он мне как член семьи. Он заботится о нас, не как

остальные наши родственники; ты знаешь, какие они... - Она замолчала и

продолжила более сдержанным, но обиженным тоном: " С тех пор как умер твой отец ...

Джейк не мог вспомнить своего отца, не совсем: мужчина исчез

, когда ему было четыре, а это было больше половины его жизни назад. Он полагался на

свою мать, чтобы сохранить память об отце, но то, что мама говорила

о его отце, со временем менялось; Джейк все еще помнил, как мама

сказала, что хорошо, что его больше нет в живых; это было незадолго

до того, как она встретила Боба. "Я понимаю, что ты хочешь, чтобы рядом был парень". Он

неловко переминался с ноги на ногу в своих слегка великоватых кроссовках для бега. Джейк был маленьким

для его возраста его часто принимали за младше девяти, и

не помогало то, что из-за низкорослости его одежда делала его похожим на ребенка,

поскольку он носил одежду для детей младшего возраста, потому что она сидела ему впору, постоянно

напоминая о том, насколько он непохож на своих одноклассников; он ненавидел

поддразнивания, которые терпел. Наряду с этим, он также ненавидел, когда его мама вставала

на одно колено, чтобы посмотреть ему в глаза, и он знал по голосу мамы,

что будет дальше. "Но обязательно ли это должен быть он? Дядя Боб?"

Она опустилась на одно колено, так что ей пришлось заглянуть ему в лицо.

"Послушай, Джейк, тебе почти десять, и ты можешь понимать вещи очень хорошо.

Ты действительно зрелая для своего возраста, и ты всегда была для меня оплотом.

Я бы не смогла зайти так далеко без тебя". Она часто называла его бастионом

, когда собиралась попросить его сделать что-то неприятное. "Если ты только сможешь

попытаться поладить с ним. Совсем чуть-чуть."

"Я действительно пытаюсь. Он тот, кто выбирает драки ". Он редко позволял себе быть

втянутый в разглагольствования дяди Боба, но в течение последних шести месяцев словесный

шквал усилился и перемежался сильными пощечинами, которые

дядя Боб оправдывал тем, что обвинял Джейка в том, что он разозлил его. Мама Джейка

всегда пыталась дать Джейку понять, что дядя Боб не это имел в виду - это было

просто из-за того, что работа была такой тяжелой, и он считал несправедливым отказ в очередном

повышении, или что у него была плохая неделя в покере, или что он действительно

устал и не хотел, чтобы вокруг него шумели.

"Что ж, Джейк, мне нужно, чтобы ты старался усерднее. Если ты не хочешь помогать

налаживать семью, тогда, я думаю, тебе, возможно, понадобится провести дополнительные два часа в своей

комнате ". Это была ее обычная угроза, которую она так и не выполнила:

Джейку понравилось бы проводить больше времени в своей комнате, даже если бы она была не очень большой и

находилась в противоположном конце Г-образного дома от ванной. По крайней мере, в его

комнате было тихо, и в ней было два окна, через любое из которых он мог выйти

, если бы захотел.

"Меня бы это устроило", - сказал Джейк, обескураженный тем, что его

мама снова встала на сторону дяди Боба. "Я могу делать домашнее задание и читать".

Эстер Спарджес нахмурилась. "У тебя что, нет никого, с кем ты хотел бы позаниматься

? У тебя есть друзья в школе - у всех они есть. Разве кто-нибудь из твоих

друзей не хотел бы пригласить тебя поиграть в игры или поработать вместе над проектами?"

В ее голосе звучали льстивые нотки, как будто она предлагала ему угощение

, а не пыталась от него избавиться.

"Не совсем", - сказал он, не желая признавать, что в

школе у него не было друзей, только пара гиков, с которыми он время от времени общался, у которых был

тот же вкус, что и у него, к жутким видеоиграм; он особенно любил

Оборотень.

Покачав головой, Эстер поднялась на ноги и принялась расхаживать по комнате. "Хотел бы я

знать, что с тобой делать, Джейкоб Эдвин Спарджес, действительно хотел бы. Ты хороший

парень, но ты задираешь нос Бобу каждый раз, когда открываешь рот. Я ненавижу

, когда меня ставят между вами двумя." Она сжала локти, ее руки

работали. "Это никогда не бывает легко, когда тебе приходится объединять семью. Я бы хотел, чтобы ты

мог приложить еще немного усилий ".

"Только мы не семья, - подумал Джейк, - и мы не сливаемся с толпой. "Да".

"Если бы я мог что-нибудь придумать с твоей тетей Джуди, но она считает

все, что Денни и Дженнин скажут ей. Они все против него, вся моя

семья, и не дадут ему передышки", - сказала Эстер вслух самой себе. "Джуди

очень замкнутая; она просто не прислушивается к доводам разума насчет Боба".

Джейк замер очень тихо. "Что ты имеешь в виду?" Он старался не надеяться.

"Ну, если бы ты мог побыть с ней некоторое время, пока мы с Бобом не решим несколько

вопросов, это было бы намного проще для всех нас, а значит, и для тебя,

а также для нас с Бобом. Ты был одним из ее любимчиков, и дело не в том, что у нее

своих детей нет. Она раздраженно широко развела руками, затем

снова схватилась за локти. "Ты бы хотел провести с ней время, не

так ли?"

"Возможно", - сказал Джейк, не желая, чтобы это прозвучало слишком охотно.

"Но она говорит, что не поможет мне, пока я не избавлюсь от Боба. Она говорит, что Боб

плохо для меня - как будто она знает." Она дотронулась до багрового пятна на своей челюсти и

нахмурилась. "Это не так, как если бы люди росли на деревьях".

"Конечно, мам", - сказал Джейк, желая, чтобы у него был какой-нибудь предлог убраться из

столовой и иметь немного времени для себя, чтобы он мог подумать.

Послышался звук открывающейся входной двери; Эстер сказала: "Беги

и делай свою домашнюю работу. Я позову тебя, когда ужин будет готов."

Обрадованный этой возможностью, Джейк выскочил из столовой и направился

к себе домой, где он мог спокойно почитать.

Позже той ночью, когда мама и дядя Боб

снова начали кричать, Джейк выскользнул из окна и поспешил в парк. Было холодно,

поэтому он надел куртку с капюшоном, но на самом деле ему не было

тепло, когда он сидел на качелях, не двигаясь, и смотрел в темноту

за фонарями на четырех высоких столбах вокруг игровой площадки, отбрасывавшими больше

бликов, чем освещения. Он решил, что останется еще на час, а

затем отправится домой; крики должны были прекратиться, и они вдвоем

были бы в своей спальне, наверстывая все плохое, что наговорили. По

крайней мере, его домашнее задание было сделано, и он, вероятно, сможет немного

поспать, прежде чем ему снова придется вставать. Здесь одному было лучше, чем в его

спальне прямо сейчас. Он царапал по песку длинной, тонкой

веткой, рисуя узоры у своих ног, когда заметил блестящие глаза на границе

света.

"Кто там?" - спросил я. он позвал; его вопрос был встречен молчанием. Джейк

на мгновение испугался, но потом понял, что на него смотрит не человек,

это была большая черная собака с длинной мордой и густой шерстью. Когда Джейк уставился

на существо, оно неуверенно взмахнуло хвостом. Джейк слез с качелей и

направился к ним, двигаясь медленно, чтобы не напугать животное.

Черный пес сел и стал ждать мальчика.

"Привет, парень", - сказал Джейк, подходя сбоку к собаке и протягивая

его руку нужно понюхать, все время соблюдая осторожность, чтобы не сделать ничего внезапного

или смотреть собаке прямо в глаза. "Ты большой парень, не так ли?" Он

заметил, что собака была ухоженной, но на ней не было ошейника, а вместо него вокруг шеи была повязана

своеобразная ткань со странными отметинами,

что показалось необычным. На ткани не было ни лицензии, ни бирки, вообще ничего.

"У тебя есть фишка, мальчик? Чтобы они могли найти тебя, если ты потеряешься?"

Длинная голова ткнулась Джейку в руку, ее черный нос глубоко ткнулся в ладонь Джейка.

Джейк закрыл глаза и с трудом сглотнул. Этот маленький жест

дружба почти захлестнула его, и он почувствовал, как у него сжалось горло. Большую часть

времени он не думал об одиночестве, но сейчас это было все, что он мог сделать,

чтобы удержаться от слез. Он наклонил голову к собачьему загривку и почувствовал, как мягкая шерсть

коснулась его лица, и подождал, пока не сможет говорить так, чтобы это не звучало как у маленького

ребенка. "Я хотел бы взять тебя с собой домой, парень, но я не могу. У мамы

был бы припадок, а у дяди Боба, вероятно, просто крыша поехала бы". Он не мог

смириться с мыслью, что эта великолепная собака пострадает, особенно если это сделал дядя Боб

. "Мне очень жаль. Я бы хотел отвезти тебя домой, правда хотел бы.

Было бы здорово иметь дома кого-то, кто был бы на его стороне, даже если бы это

была всего лишь собака.

Собака ткнулась носом в лицо Джейка, затем провела по нему длинной красной

язык.

Джейк засмеялся, чтобы удержаться от рыданий. "Это нечестно, парень", - заявил он. "Если

ты хочешь пойти со мной, а я хочу, чтобы ты пошел со мной,

с этим не должно быть никаких проблем. Но это так."

Когда он положил свою челюсть на плечо Джейка, пес издал музыкальный звук, похожий на

скулить.

"Я знаю, парень, я знаю", - сказал Джейк, взъерошив шерсть у него за ушами. "Я думаю, ты

в любом случае кому-то должен принадлежать, так что у тебя есть владелец. Ты

слишком аккуратный и упитанный, чтобы быть бездомным.

Пес издал стонущий звук и прижал уши от удовольствия, когда

Джейк продолжил чесать у основания его ушей.; он еще раз

провел по Джейку языком.

"Ты мне тоже нравишься, парень", - сказал Джейк и задумался, поглаживая густой,

мягкий мех. "Но иногда все складывается не так, как нам бы хотелось", - теперь он

цитировал маму и вздыхал. "Похоже, у нас обоих есть люди дома

. Это хорошо, не так ли?" Он подумал о многочисленных предупреждениях, которые мама

давала ему о странных животных и о множестве опасностей, которые они

представляли. Он решил, что она ошибалась насчет этой собаки, с матерчатым ошейником или без.

Собака тихонько тявкнула, за чем последовал энергичный зевок.

"Я очень надеюсь, что ты совсем взрослый, парень, потому что у тебя действительно большие ноги.

Если вы станете намного больше, вам понадобится сарай для собачьей будки." Он осмотрел

большую лапу и был вознагражден, когда собака положила свою лапу ему на руку.

"Действительно большая лапа, парень". Он сел рядом с собакой, стараясь не думать

обо всем, что расстроило бы его маму, если бы она могла увидеть его

сейчас. "У тебя должно быть какое-то имя. Парень звучит действительно глупо.

Может быть, я не могу тебя удержать, но я могу называть тебя как-нибудь получше, чем парень." Он

прислонился к плечу собаки и задумался. "Почему не Бен?" - сказал он

после долгой паузы. "Как на бульваре Франклина. Конечно, лучше называть вас

Диогенесом И. Вламосом из-за парка. Бену лучше."

Собака легла, подняв голову, вытянув лапы перед собой, насторожившись

и сразу довольный.

Джейк обнял собаку и притворился, совсем ненадолго,

что Бен - это его собака, и что они вышли с Беном на ночную прогулку и

просто отдыхают от своих прогулок. Примерно через десять минут собака

заметила что-то приближающееся, и низкое, рокочущее рычание выросло из ее

груди. "Что это?" - спросил я. - Спросил Джейк, пытаясь понять, что почувствовал Бен,

потому что это должен был быть запах, поскольку Джейк не мог различить никакой причины этого

изменения.

Парень в форме смотрителя окружного парка вышел на освещенную игровую площадку с

фонариком в руке. Когда свет упал на большого черного пса и

подростка рядом с ним, рейнджер что-то сказал себе под нос. Сознавая

, что Джейк и собака наблюдают за ним, рейнджер попытался улыбнуться, но его попытка

потерпела полную неудачу, потому что его лицо было освещено снизу фонариком,

что придавало ему зловещий вид. "Поздновато для тебя выходить, не так ли, сынок?"

У него был приятный голос - глубокий, но не раскатистый; это отчасти компенсировало

странный свет на его лице.

"Бена нужно выгулять", - сказал Джейк, поднимаясь на ноги; рядом с ним

Бен встал.

"Да, любит, но немного поздновато выгуливать собаку". Он увидел застывшее

выражение на лице Джейка и попытался смягчить свои замечания. "Он действительно красивый

пес - этот ерш придает ему волчий вид".

"Я тоже так думаю", - сказал Джейк, понимая, что это правда.

"И все же, уже больше десяти. Там действует десятичасовой комендантский час для молодежи вроде

ты".

"Моей маме пришлось работать допоздна, и кто-то должен был выгуливать Бена", - сказала

Джейк, демонстративно пожимая плечами.

"Без поводка?" - спросил рейнджер.

"С ним легче справиться, если я просто буду держать его за ошейник. Вот почему это ткань".

Джейк импровизировал. "Когда я стану выше, я смогу пользоваться поводком".

"Сколько тебе лет, сынок?" Рейнджер достал блокнот из своего

карман.

"Девять. Мне будет десять через два месяца".

"В каком ты классе?"

Черный пес слегка заскулил и выглядел так, как будто хотел двигаться дальше.

"Четвертый, в Бербанке", - сказал Джейк. "Послушай, мне пора идти. У Бена

голоден."

"В следующий раз не жди так долго, чтобы убрать его. Это небезопасное место для

ребенка после наступления темноты, и ты знаешь, что действует комендантский час ". Рейнджер наклонился, чтобы

убедиться, что Джейк видит его беспокойство; Джейку хотелось ударить его. "Ты должна

быть дома, в постели".

"Я буду иметь это в виду", - сказал Джейк тем же тоном, которым разговаривал с мамой

когда она читала ему лекцию о проблемах дяди Боба.

"Ты уверен, что сможешь нормально добраться домой?" - спросил рейнджер, когда Джейк и

Бен направился к мощеной дорожке, ведущей из парка.

"Да. Мы знаем дорогу, не так ли, Бен?"

Большой пес издал веселое мурлыканье.

Рейнджер выглядел недовольным, но больше ничего не сказал; он нацарапал

что-то записал в свой блокнот и помахал Джейку, прежде чем продолжить свой

обход.

Джейк и Бен прошли вместе около полумили, до самого Западного

Платана; Джейк провел большую часть времени, пытаясь придумать, как он

мог бы удержать Бена так, чтобы мама или дядя Боб не узнали о нем. На

перекрестке Джейк повернул направо, направляясь к последней четверти мили между ним

и домом, но Бен остановился, отказываясь ехать дальше. Джейк натянул ткань

на шею Бена, но безрезультатно. Он отпустил ошейник и указал вниз

на Западный Платан.

"Это недалеко, Бен, три квартала вниз и сверни на Баррингтон

Корт. Это задняя часть дома номер 22, " сказал Джейк, стараясь не умолять.

"Ну же. его нетрудно найти".

Бен отодвинулся от мальчика; теперь он был вне досягаемости и увеличивал

расстояние между ними, двигаясь боком. Когда Джейк подошел к

нему, он запрокинул голову и завыл, звук был таким жутким и несчастным, что

Джейк замер на месте. Бен завилял хвостом, повернулся и поспешил прочь в

ночь, Джейк пытался последовать за ним.

Через два квартала Джейк сдался и обернулся, опустив голову и

чувство огромной потери тяжело давило на него.

Женщине средних лет в твидовом костюме в клетку у двери пришлось дважды позвать

, чтобы ее услышали из-за шума пылесоса; когда Эстер выключила

машину, она робко улыбнулась матери Джейка через потертый

экран. "Миссис Спарджес?" - повторила она. "Миссис Эстер Спарджес?"

Эстер скорчила гримасу, которая должна была быть дружелюбным выражением лица.

"Да?" Она держалась подальше от двери.

"Я Изобель Мэтьюз, из начальной школы Лютера Бербанка - школы Джейка

? Месяц назад мы отправили вам письмо о вашем мальчике, но мы ничего не

слышали от вас, и нам действительно нужно поговорить." Она сжала

губы, затем объяснила. "Я психолог из округа, а мисс

Дэвидсон, учительница вашего сына? выразил некоторые опасения по поводу него ".

"С моим мальчиком все в порядке", - сказала Эстер, ощетинившись. "Если она говорит иначе, она

неправильно".

"Я не имею в виду, что он разрушителен или что его оценки падают. Ничего

подобного, " поспешно сказала Изобель. "Совсем наоборот; Джейк очень тихий и

самодостаточный. У него есть художественные таланты. Он хорош в науке. Он

отличный ученик."

"Тогда почему ты здесь?" - Потребовала Эстер, устанавливая свой пылесос

в сторону и подходит к экрану.

"Потому что у него проявляются признаки серьезной депрессии: это может быть

опасно для детей возраста Джейка. Есть причина для беспокойства. Он

замкнутый, он держится сам по себе, обедает в одиночестве, он пишет

рассказы о герое с секретной личностью, он не хочет иметь ничего общего со

школьными делами, кроме своей классной работы, он ...

"О Боже, вы, психологи, должны находить что-то неправильное в

каждом, не так ли?" Эстер сердито посмотрела на Изобель. "Послушай, ты совершенно

неправильно понял Джейка. Он немного застенчивый, и он очень чувствителен к тому, что он маленький. У него были

тяжелые времена из-за этого. Почему ты не можешь оставить бедного ребенка в покое?"

"Потому что он в опасности, миссис Спарджес". Она сделала паузу. "Могу я войти?

Это не тот разговор, который следует вести на крыльце."

Эстер колебалась. "Я думаю, наш разговор окончен", - сказала она, пытаясь быть

авторитетный и в конечном итоге звучащий раздражительно.

"О, я надеюсь, что нет, миссис Спарджес, ради вашего сына", - сказала Изобель. "Я

надеюсь, вы дадите мне шанс объяснить, чтобы у него не было серьезных

неприятностей".

"Этого не случится; не с Джейком".

"Вполне возможно, если мы не сможем выяснить, что его беспокоит, и попытаться

сделай что-нибудь с этим". Изобель хотела подбодрить Эстер, поэтому она добавила:

"Ты же не хочешь, чтобы это причинило ему боль, не так ли?"

"Послушайте, леди, я думаю, Джейк все еще не оправился от смерти своего отца, и это

делает его тихим и ... вдумчивым."

"Когда умер его отец?"

"Пять лет и семь месяцев назад", - сказала Эстер немного задумчиво, и

эмоция, которая исчезла и сменилась агрессивностью. "С ним было все в порядке, а потом

ему стало по-настоящему плохо, а потом он умер. В тридцать один год он заболел и умер.

И у меня остались счета, которые съели все страховые деньги, и

четырехлетний долг, который нужно было собрать ". Она испугалась, что это прозвучало плохо, поэтому добавила: "Это было

нелегко для нас обоих".

Изобель видела информацию об этом в досье Джейка, но не упомянула

об этом Эстер. "Хотите, я направлю вас к консультанту или в одну из

общественных групп поддержки? Возможно, вы имеете право на продовольственные талоны и

деньги для покрытия расходов на воспитание ребенка. Я был бы рад помочь вам

в этом процессе, если хотите. Это могло бы облегчить задачу вам обоим, и

это сняло бы часть стресса с тебя и Джейка." Она пыталась быть

обнадеживающей, но по хмурому выражению лица Эстер поняла, что у нее это не получается.

"Нет, я бы не стал". Она знала, что была слишком прямолинейна, поэтому добавила,

"Спасибо. Мы справились с этим далеко, мы справимся и с остальным путем ".

"Я надеюсь, что вы правы, миссис Спарджес", - сказала Изобель, делая все возможное, чтобы

привлечь внимание Эстер в более позитивном ключе. "Но ради вашего

мальчика, я надеюсь, вы подумаете о том, чтобы обследовать его на предмет депрессии. Это не

будет вам ничего стоить. Округ должен заплатить за это ".

"Ты имеешь в виду, что заплатишь, чтобы узнать, что мы должны покупать ему наркотики и прочее,

и ты не собираешься покупать это для него, не так ли?" Теперь в ее глазах появилась легкая

паника, и она обхватила себя за локти. "Если вы хотите

подсадить ребенка на легальные наркотики, вы можете прямо сейчас это сделать, при условии, что это не

мой мальчик".

"Но миссис Спарджес, я надеюсь, что ему не понадобится ничего большего, чем

консультация или, возможно, какой-то вид терапии. Мы не узнаем этого, пока он не

был опрошен окружным психиатром. Мне нужно ваше разрешение

, чтобы назначить встречу ".

"Ну, у тебя этого нет", - сказала Эстер.

"Но это может быть очень важно", - настаивала Изобель. "Это может привести к

неприятности в будущем. Подростковый возраст - очень уязвимый период,

особенно для такого мальчика, как Джейк. Дети в депрессии могут вести себя очень

разрушительно. Подумай о тех ужасных школьных перестрелках ...

"О Боже, только не эта история с Коломбиной снова. Джейк совсем не похож на этих двоих

сумасшедшие, совсем на них не похожие."

"Я согласна", - быстро сказала Изобель. "Но если его каким-то образом не лечить,

он может в конечном итоге впасть в такой скрытый гнев, который овладел теми мальчиками.

Возможно, он и не впал бы в ярость, но он мог бы совершить что-нибудь отчаянное ". Она

нажала на экран. "Позволь мне объяснить это тебе, чтобы ты мог решить,

что ты хочешь делать".

"Я уже принял решение, что я хочу делать. Это у

тебя возникли проблемы с получением сообщения ". Ей действительно хотелось выкурить сигарету прямо

сейчас, и более того, она хотела, чтобы эта Изобель Мэтьюз ушла. Затем

на нее снизошло внезапное вдохновение. "Кроме того, Джейк проведет шесть месяцев

на востоке с моей сестрой Джудит, и это бы испортило любую терапию,

не так ли? Может быть, если у него все еще будут проблемы, когда он вернется, мы сможем поговорить

об этом снова ". Она потянулась к входной двери, готовясь закрыть ее перед

Изобель.

"Вот," сказала Изобель, протягивая свою визитку. "Если ты передумаешь, позвони

я. Я хочу помочь вам, миссис Спарджес, и вашему сыну."

"Если ты хочешь помочь, уходи", - сказала Эстер, игнорируя карточку и

закрыв дверь с тем, что она считала окончательным.

"Эстер, милая, этот твой ребенок - плохая новость - что я говорил

тебе все это время?" Дядя Боб растянулся на диване с шестиунцевым стаканом

текилы в одной руке и открытой негритянской медалью на кофейном столике рядом

с ним.

"Они просто придираются к нему, потому что он не похож на других детей в своем

классе", - сказала Эстер с примирительной улыбкой. "Вы знаете, на что

похожи учителя в наши дни: любого, кто немного отличается от них, они хотят подсадить на Ридалин или какой-нибудь

вид наркотика. Кажется, они все хотят, чтобы в классе были дети-пирожники ".

"В случае с Джейком они правы; ему что-то нужно", - сказал Боб с

злым смешком. "Подумай об этом. Этот парень всегда шныряет где-то поблизости. И в

игры, в которые он играет!"

Эстер знала, что лучше не защищать своего мальчика слишком яростно, поэтому она посмотрела

вниз, на свои туфли. "Я собираюсь снова позвонить Джудит; посмотрим, смогу ли я вразумить ее немного

, понимаешь?"

"Джудит!" - он усмехнулся. "Она не собирается делать тебе никаких одолжений, милый. Ты

знай, какая она. Она ревнует, что у тебя есть мужчина, а у нее его нет."

"Я должен попытаться, ради Джейка".

Боб надулся. "Ну, если ты собираешься быть упрямой по этому поводу - я просто

хотел избавить тебя от некоторого разочарования, когда твоя сестра снова скажет "нет".

Он приподнялся на локте, отпил глоток текилы и

запил ее щедрым глотком "Негро Медало". "Когда у нас ужин?"

"Полчаса. Это в мультиварке. Разве ты не чувствуешь этого запаха?"

"Трудно сказать. Они ремонтируют четвертый этаж, и все, что я чувствую, это

рисуй". Он допил текилу и хмуро посмотрел на Эстер. "Итак, ты собираешься

покончить со своим попрошайничеством?"

"После ужина", - ответила Эстер. "И говори потише. Джейк в своем

комната. Я не хочу, чтобы он нас подслушал."

"Большой шанс. Этот ребенок с головой ушел в книгу или играет в свои видеоигры ". Он

бросил на нее обвиняющий взгляд. "Ты купил ему эту штуковину play station. Ты

знаешь, что мы не можем себе этого позволить."

"Я заплатила за это из своих чаевых", - угрюмо сказала она.

"О, дерьмо!" Он сел, его лицо потемнело. Он нанес обвинительный удар

ткни пальцем в ее сторону. "Ты думаешь, что делаешь ему одолжение? что он

благодарен тебе за это? Ему следовало бы работать, чтобы самому зарабатывать деньги

".

"Боб, ему девять". Эстер услышала, как она скулит, и ей стало стыдно.

"Девять, девятнадцать, без разницы. Он может бегать по поручениям, подстригать газоны, делать странные

работа по дому, всевозможные вещи. Таким образом, он будет знать цену своим вещам". Он

усмехнулся ей. "Ты так говоришь о девятом, как будто он только учится говорить. Продолжай

так с ним нянчиться, и ты превратишь его в педика. Разве Джудит

это не понравилось бы?"

"Он ребенок, Боб. Ему нужно тратить свое время на учебу и самообразование.

Джейк умен и с большим воображением, и ему нравится пробовать что-то новое. Это

то, что делают дети. Это их работа." Эстер потянулась, чтобы забрать у Боба пиво, но

она опоздала на долю секунды, потому что Боб предвидел ее движение и

швырнул в нее пивом, проклиная при этом. Бутылка ударила ее в плечо;

Эстер закричала и выкрикнула непристойности. Она бросилась на кухню

дверь и захлопнула ее, когда Боб с трудом поднялся с дивана, осыпая

проклятиями ее и ее мальчика, когда он поспешил к закрытой двери.

"Ты сука!"- Взревел Боб.

Эстер взвизгнула, когда Боб ударил ногой в кухонную дверь. "Не смей разрушать мою

дом, Боб!"

"Ты должна научиться здравому смыслу, женщина! Этот парень странный!" - Взревел Боб,

пиная сильнее и вопя, когда повредил лодыжку. "Ты должен подвести черту

с ним! Он должен знать, что реально, а что нет ".

Дальше по коридору Джейк слушал и с

каждой секундой впадал во все большее уныние. Он предположил, что ужин будет поздним, если вообще будет, и он был голоден,

но не настолько, чтобы наброситься на маму и дядю Боба, когда они стали такими

. Он вытащил батончик "Кит-Кэт" из своего школьного ранца и развернул его,

медленно откусывая, чтобы извлечь из него максимум пользы. Чего он действительно хотел, так это

немного тушеного мяса, запах которого доносился с кухни, но об этом

не могло быть и речи. Он взглянул на часы: 6:48. Мама и дядя Боб

занимались бы этим еще час или около того - это было их обычным занятием, а затем

еще один час обиженного молчания, а затем, по какой-то причине, которая не имела для Джейка

смысла, они в конечном итоге энергично занимались бы любовью. "Что ж, -

тихо сказал он, - тушеное мясо, вероятно, не испортится. Мультиварка готовится очень

медленно, мама говорит."

"Эстер, ты должна прислушаться к голосу разума!" - Крикнул дядя Боб.

"Оставь меня в покое!" - был ее ответ.

Медленно Джейк прикончил батончик "Кит-Кэт" и открыл одно из своих окон.

Затем он взял свой школьный ранец, забрался на крышку

мусорного бака, спрыгнул вниз и направился в сторону Диогена

I. Парк Вламос. Близился закат, и он мог бы найти местечко в кустах

, где его не заметили бы. Он подсчитал, что трех часов должно быть примерно

в самый раз.

Когда стемнело, Джейк вышел из зарослей бамбука, где он

прятался, и направился к детской площадке. Как бы ему ни хотелось

признавать это, он надеялся, что найдет Бена бродящим по парку;

ему так хотелось снова увидеть большую собаку и максимально использовать

дружеское общение, которое обеспечивало животное. Он держался подальше от хорошо освещенных качелей,

а вместо этого отправился в гимнастический зал в джунглях, где было больше теней

и его было бы не так легко заметить. Он забрался на решетку и сел

наблюдая за движением сквозь деревья, пытаясь удержаться от жалости к

себе; он пожалел, что не захватил с собой игровую станцию и пару игр. Он

знал, что его маме бесполезно звонить тете Джудит. Она бы не захотела

брать его. Никто не хотел брать его с собой. Опустошенный и одинокий, он изо всех сил

старался вообще ни о чем не думать. Через некоторое время он начал дремать, и когда он задремал, ему

показалось, что он увидел приближающегося Бена, и он улыбнулся. Только на самом деле это был не Бен, это

был высокий, угловатый мужчина с длинной головой, одетый в нечто вроде парки с меховым

воротником. Он держал тряпку со странной надписью на ней в одной руке;

он протянул ее Джейку.

"Разве ты не хотел бы быть одним из стаи, Джейк? У тебя есть место, где

тебя всегда хотели бы видеть?" - спросил человек /собака. "Есть место, которому ты

всегда принадлежал бы? Разве не было бы хорошо иметь друзей и товарищей?"

Приглушенно ответил Джейк. "Этого ... не случится".

"Это произойдет, если ты позволишь этому", - сказал человек-собака Бен. "Наденьте... ошейник; завяжите его

свободно обвяжи вокруг шеи и подожди немного."

"Почему?" - Спросил Джейк, чувствуя себя немного более бодрым, но уверенный, что он все еще

мечтающий.

Бен не ответил на его вопрос, но задал один из своих. "Как много

ты знаешь о волках, Джейк? Не голливудские волки, а настоящие

животные?"

"Я видел кое-что на "Дискавери". Я знаю, что они в основном едят мышей и

остаются с одним и тем же партнером ". В "пути снов" ему казалось, что он может слышать

свой голос.

"Ты хороший мальчик, Джейк, умный. Ты умеешь хранить секреты

и мог бы далеко пойти." Бен подошел и прислонился к джангл-тренажеру. "Это

неплохая жизнь со стаей. Нам бы не помешал такой юнец, как ты.

"Чтобы быть волком?" Джейк чуть не захихикал. Это было лучше любого видео

Игра.

"Ну, да, всякий раз, когда ты надеваешь ошейник". Он снова поднял его. "Мы

не очень часто охотимся - в городе нам это и не нужно. Но время от времени

мы будем останавливаться на...

Ты знаешь, что есть некоторые волки, которые дают всем волкам дурную кличку?

Мы ищем людей, которые похожи на них: они создают людям дурную славу. Нам

не нужно ждать полнолуния, или быть проклятыми, или любой другой подобной чепухи.

Мы держим нашу деятельность под контролем, по крайней мере, после нашего первого убийства, которое

является своего рода инициацией, чтобы посмотреть, подойдет ли вам такая жизнь. После того первого убийства мы

не делаем ничего ... импульсивного. Стая договаривается о добыче, и тогда мы

надеваем ошейники, ищем преступника..." Он остановился, как будто пытаясь найти

способ объяснить.

"Тогда что?" - Потребовал Джейк, взволнованный тем, что он услышал, даже несмотря на то, что это

это был всего лишь сон.

Бен сосредоточенно нахмурился. "Когда мы загоняем его в угол, мы уходим

в качестве стаи, и... и... " Внезапно он улыбнулся. "А Боб - твой дядя!"

Уверенный теперь, что это должно было быть сном, но в полной боевой готовности, Джейк сел так

быстро, что ударился лбом об одну из перекладин "джангл-гим". "А

Боб - твой дядя?" - повторил он.

"И все получается", - сказал Бен. "Мы в безопасности; мы не оставляем после себя никаких

компрометирующих улик, и мы возвращаемся к нашей работе и семьям

, за исключением тех ночей, когда собирается наша стая". Он положил свою большую, толстую руку

на плечо Джейка. "Подумай об этом, хорошо? Мы были бы рады принять вас ".

Мысли Джейка внезапно понеслись вскачь, и в его

голове вспыхнули возможности. Это было намного круче, чем Оборотень!Сон или не сон, но ему

вдруг захотелось попробовать это обещание тайной личной жизни, просто чтобы посмотреть,

на что это похоже; он взял ошейник и поднял его, прищурившись на загадочную

надпись на нем. "Что там написано?" - спросил я.

"Это говорит вашему телу, как измениться", - сказал Бен так, как будто это было самым

обычная вещь в мире.

"Этот сон становится все лучше и лучше", - воскликнул Джейк, завязывая ошейник

на шее, не ожидая, что ничего особенного не произойдет. Почти сразу же он почувствовал,

как напрягаются его руки и удлиняется ступня, пятка поднимается и

делает резкий изгиб ноги. Его шея и плечи изменились, а

уши сотворили что-то жуткое на его голове. Его нос выдвинулся вперед, а

зубы перестроились во внезапно ставшем намного длиннее рту.

Посмотрев вниз, он увидел, что его руки превратились в лапы с длинными, твердыми ногтями,

и он почувствовал покалывание в основании позвоночника, когда появился хвост. Минуту или

около того он яростно чесался, когда шерсть проросла, а затем он смог видеть более

отчетливо в ночи, и его ошеломило богатое море запахов

повсюду.

Бен погладил его по голове. "Хороший мальчик, Джейк. Дайте ему попробовать. Посмотри, каково это.

Извлеки максимум пользы из своего первого убийства".

Джейк попытался сказать "все в порядке" или даже "круто", но его рот больше не мог

вмещать форму слов, поэтому он тявкнул, а затем двинулся прочь, поначалу

неуклюже, но обретая равновесие и уверенность по мере того, как спешил в сторону

Баррингтон-корт, 22, чтобы узнать, что теперь подумают о нем дядя Боб и мама

.

МЕТКА ЗВЕРЯ, автор Редьярд

Киплинг

Твои боги и мои Боги - ты или я знаем, кто сильнее?

- Местная пословица.

Некоторые считают, что к востоку от Суэца прямой контроль Провидения прекращается; Человек,

находящийся там, отдан во власть Богов и Дьяволов Азии, а

Провидение Англиканской церкви осуществляет лишь случайный и

модифицированный надзор в случае англичан.

Эта теория объясняет некоторые из наиболее ненужных ужасов жизни в

Индия: возможно, это слишком растянуто, чтобы объяснить мою историю.

Мой друг Стрикленд из полиции, который знает о туземцах

Индии столько, сколько может знать любой мужчина, может засвидетельствовать факты этого дела.

Дюмуаз, наш врач, тоже видел то, что видели мы со Стриклендом. Вывод

, который он сделал на основании полученных доказательств, был совершенно неверным. Теперь он мертв; он

умер довольно любопытным образом, который был описан в другом месте.

Когда Флит приехал в Индию, у него было немного денег и немного земли в

Гималаях, недалеко от места под названием Дхармсала. Оба объекта недвижимости были оставлены

ему дядей, и он приехал, чтобы финансировать их. Он был большим, тяжелым,

добродушным и безобидным человеком. Его знания о местных жителях были, конечно,

ограничены, и он жаловался на трудности языка.

Он приехал из своего дома в холмах, чтобы провести Новый год на станции,

и остался со Стриклендом. В канун Нового года в

клубе был большой ужин, и ночь была извинительно сырой. Когда люди съезжаются с

самых отдаленных уголков Империи, у них есть право на буйство. Граница

прислала отряд "Поймай их живьем", которые за год не видели

двадцати белых лиц и привыкли проезжать пятнадцать миль, чтобы поужинать

в соседнем форте, рискуя получить пулю хайбери там, где должна была лежать их выпивка

. Они извлекли выгоду из своей новой системы безопасности, поскольку попытались сыграть в бильярд с

свернувшегося ежика нашли в саду, и один из них носил

маркер по комнате в зубах. Полдюжины плантаторов приехали с

юга и говорили о "лошадках" самому Большому Лжецу в Азии, который

пытался завершить все их истории сразу. Там были все, и произошло

общее смыкание рядов и подведение итогов наших потерь убитыми или

инвалидами, которые произошли за последний год. Это была очень дождливая ночь, и я

помню, что мы пели "Auld Lang Syne", стоя ногами на Кубке чемпионата по поло

, а головами среди звезд, и клялись, что мы

все дорогие друзья. Затем некоторые из нас уехали и аннексировали Бирму, а некоторые

пытались открыть Судан и были открыты пушистиками в том жестоком

кустарнике за Суакимом, и некоторые нашли звезды и медали, а некоторые

поженились, что было плохо, и некоторые делали другие вещи, которые были еще хуже, а

остальные из нас оставались в наших цепях и стремились заработать на

недостаточном опыте.

Флит начал вечер с хереса и горьких напитков, неуклонно пил шампанское

вплоть до десерта, затем "роуд", смакуя "Капри" со всей крепостью виски, выпил

"Бенедиктин" с кофе, четыре или пять порций виски с содовой, чтобы улучшить свои

движения в бассейне, пиво и кости в половине третьего, завершив все старым бренди.

Следовательно, когда он вышел в половине четвертого утра на

четырнадцатиградусный мороз, он был очень зол на свою лошадь за кашель

и попытался прыгнуть в седло. Лошадь вырвалась и пошла в свою

конюшню; так что мы со Стриклендом сформировали Позорную Стражу, чтобы отвезти Флита

домой.

Наш путь лежал через базар, недалеко от небольшого храма Ханумана,

бога-Обезьяны, который является ведущим божеством, достойным уважения. У всех богов есть

хорошие стороны, так же как и у всех священников. Лично я придаю большое значение

Хануману и добр к его народу - большим серым обезьянам холмов.

Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться друг.

В храме горел свет, и, проходя мимо, мы могли слышать голоса

мужчин, поющих гимны. В туземном храме священники встают в любое время

ночи, чтобы воздать почести своему богу. Прежде чем мы смогли остановить его, Флит

взбежал по ступенькам, похлопал двух священников по спине и с серьезным видом

стряхнул пепел с окурка сигары во лбу красного каменного изображения

Ханумана. Стрикленд попытался оттащить его, но тот сел и

торжественно сказал:

"Ши это? "Знак Б-беашта! Я сделал это. Разве это не прекрасно?"

Через полминуты храм был оживленным и шумным, а Стрикленд, который

знал, что происходит с оскверняющими богами, говорил, что всякое может произойти. Он, в

силу своего официального положения, длительного проживания в стране и слабости

к общению с туземцами, был известен священникам и чувствовал себя несчастным.

Флит сидел на земле и отказывался двигаться. Он сказал, что "старый добрый

Хануман" сделал очень мягкую подушку.

Затем, без всякого предупреждения, из ниши за

изображением бога вышел Серебряный Человек. Он был совершенно обнажен в тот пронзительный холод, и

его тело сияло, как матовое серебро, потому что он был тем, кого Библия называет "прокаженным, как

белый как снег". Также у него не было лица, потому что он был прокаженным несколько

лет назад, и его болезнь была тяжелой. Мы двое наклонились, чтобы поднять

Флита, и храм все наполнялся и наполнялся людьми, которые, казалось,

вырастали из-под земли, когда Серебряный Человек вбежал к нам под руки, издав

звук, точь-в-точь похожий на мяуканье выдры, обхватил Флита вокруг тела и

уронил голову на грудь Флита, прежде чем мы смогли его оторвать.

Затем он удалился в угол и сидел, мяукая, в то время как толпа блокировала все

двери.

Священники были очень разгневаны, пока Серебряный Человек не коснулся Флита. Это

обнюхивание, казалось, отрезвило их.

По прошествии нескольких минут молчания один из священников подошел к

Стрикленду и сказал на безупречном английском: "Уведите своего друга. Он

покончил с Хануманом, но Ханурнан с ним не покончил ". Толпа

расступилась, и мы вынесли Флита на дорогу.

Стрикленд был очень зол. Он сказал, что, возможно, нас всех троих зарезали

ножом, и что Флит должен благодарить свои звезды за то, что он отделался без

травм.

Флит никого не поблагодарил. Он сказал, что хочет лечь спать. Он был

великолепно пьяный.

Мы двинулись дальше, Стрикленд молчал и гневался, пока Флита не забрали

сильные приступы дрожи и обливания потом. Он сказал, что запахи

базара были невыносимыми, и он удивился, почему бойни

разрешены так близко от английских резиденций. "Разве ты не чувствуешь запаха крови?" - спросил

Флит.

Наконец мы уложили его спать, как раз когда забрезжил рассвет, и Стрикленд

пригласил меня выпить еще виски с содовой. Пока мы пили, он

рассказал о неприятностях в храме и признался, что это полностью сбило его с толку

. Стрикленд терпеть не может, когда туземцы вводят его в заблуждение, потому что его

дело в жизни - побеждать их с помощью их же собственного оружия. Он

еще не преуспел в этом, но через пятнадцать или двадцать лет он добьется

некоторого небольшого прогресса.

"Они должны были растерзать нас, " сказал он, - вместо того, чтобы мяукать на нас. Я

интересно, что они имели в виду. Мне это ни капельки не нравится".

Я сказал, что Управляющий комитет храма, по всей

вероятности, возбудит против нас уголовное дело за оскорбление их религии.

В Уголовном кодексе Индии был раздел, который точно соответствовал

преступлению Флита. Стрикленд сказал, что он только надеялся и молился, чтобы они сделали это.

Перед уходом я заглянул в комнату Флита и увидел, что он лежит на правом

боку, почесывая левую грудь. Тогда. Я лег спать замерзший, подавленный и

несчастный в семь часов утра.

В час дня я поехал к дому Стрикленда, чтобы справиться о

голове Флита. Я представлял себе, что это будет болезненно. Флит завтракал и

казался нездоровым. Его самообладание испарилось, потому что он ругал повара за то, что тот не

подал ему недожаренную отбивную. Мужчина, который может есть сырое мясо после

мокрой ночи, - это диковинка. Я сказал об этом Флиту, и он рассмеялся.

"У вас в этих краях разводятся странные комары", - сказал он. "Меня укусили

на куски, но только в одном месте."

"Давайте посмотрим на укус", - сказал Стрикленд. "Возможно , он вышел из строя

с сегодняшнего утра."

Пока готовились отбивные, Флит расстегнул рубашку и показал

нам, прямо над левой грудью, отметину, идеально двойную из черных розеток

- пяти или шести неправильных пятен, расположенных по кругу, - на

шкуре леопарда. Стрикленд посмотрел и сказал: "Оно было розовым только сегодня утром. Теперь оно стало

черным".

Флит подбежал к стакану.

"Ей-богу!" - сказал он, - "это отвратительно. В чем дело?"

Мы не смогли ответить. Вот подали отбивные, все красные и сочные, и

Флит нанес три удара самым оскорбительным образом. Он ел только на своих правых мясорубках

и, перекидывая мясо через правое плечо, перекидывал голову через него.

Когда он закончил, ему показалось, что он вел себя странно, потому что

он сказал извиняющимся тоном: "Не думаю, что когда-либо в жизни я был так голоден. Я

сбежал, как страус."

После завтрака Стрикленд сказал мне: "Не уходи. Оставайся здесь, и останься на

той ночью."

Учитывая, что мой дом находился менее чем в трех милях от дома Стрикленда, эта просьба

была абсурдной. Но Стрикленд настаивал и собирался что-то сказать, когда

Флит прервал его, заявив со стыдливым видом, что он снова проголодался

. Стрикленд послал человека ко мне домой за моими постельными принадлежностями и

лошадью, и мы втроем спустились в конюшни Стрикленда, чтобы скоротать время, пока

не пришло время отправиться на верховую прогулку. Человек, питающий слабость к лошадям,

никогда не устанет их осматривать; и когда двое мужчин убивают время таким

образом, они накапливают знания и лгут друг другу.

В конюшне было пять лошадей, и я никогда не забуду эту сцену

когда мы пытались их рассмотреть. Казалось, они сошли с ума. Они встали на дыбы

и кричали, и чуть не порвали свои пикеты; они потели, дрожали

, были в мыле и обезумели от страха. Лошади Стрикленда знали

его так же хорошо, как и его собаки, что делало этот вопрос еще более любопытным. Мы покинули

конюшню, опасаясь, что скоты бросятся наутек в панике. Затем

Стрикленд обернулся и позвал меня. Лошади все еще были напуганы, но

они позволили нам быть с ними "нежными" и потешаться над ними, а также положили свои головы нам на

грудь.

"Они не боятся НАС", - сказал Стрикленд. "Знаешь, я бы дал три

месячная зарплата" если бы ВОЗМУЩЕНИЕ здесь могло говорить ".

Но Возмущение было немым и могло только прижиматься к своему хозяину и

раздувать ноздри, как это принято у лошадей, когда они хотят что-то объяснить

, но не могут. Флит подошел, когда мы были в стойлах, и как только

лошади увидели его, их испуг вспыхнул с новой силой. Это было все, что мы могли сделать

, чтобы сбежать из этого неубранного места. - Похоже, они не

любят тебя, Флит, - сказал Стрикленд.

"Ерунда, - сказал Флит. - моя кобыла будет следовать за мной, как собака". Он подошел

к ней; она была в свободном ящике; но когда он отодвинул прутья, она прыгнула,

сбила его с ног и убежала в сад. Я рассмеялся, но

Стрикленду было не до смеха. Он взял свои усы в оба кулака и дергал

за них до тех пор, пока они почти не вылезли наружу. Флит, вместо того чтобы отправиться на поиски своей собственности,

зевнул, сказав, что ему хочется спать. Он пошел в дом, чтобы прилечь, что

было глупым способом провести новогодний день.

Стрикленд посидел со мной в конюшне и спросил, заметил ли я что-нибудь

странное в поведении Флита. Я сказал, что он ел свою пищу, как зверь; но что

это могло быть результатом одинокой жизни в горах, вне досягаемости

такого утонченного и возвышенного общества, как наше, например. Стрикленду было не

смешно. Я не думаю, что он слушал меня, потому что его следующее предложение относилось

к отметине на груди Флита, и я сказал, что это, возможно, было вызвано

волдырями, или что это, возможно, недавно появившееся родимое пятно, которое теперь видно

впервые. Мы оба согласились, что на это неприятно смотреть, и

Стрикленд нашел повод сказать, что я дурак.

"Я не могу сказать вам, что я думаю сейчас, - сказал он, - потому что вы назвали бы меня

сумасшедшим; но вы должны остаться со мной на следующие несколько дней, если сможете. Я

хочу, чтобы ты посмотрел "Флит", но не говори мне, что ты думаешь, пока я не приму

решение.

"Но я сегодня ужинаю вне дома", - сказал я.

"Я тоже, " сказал Стрикленд, " и Флит тоже. По крайней мере, если он этого не сделает

заставь его передумать."

Мы гуляли по саду, курили, но ничего не говорили - потому что мы

были друзьями, а разговоры портят хороший табак, - пока наши трубки не кончились. Затем

мы пошли будить Флита. Он совершенно не спал и беспокойно расхаживал по своей

комнате.

"Слушай, я хочу еще отбивных", - сказал он. "Могу я их взять?"

Мы засмеялись и сказали: "Иди и переоденься. Пони будут круглыми в

минута."

"Хорошо", - сказал Флит. Я уйду, когда принесу отбивные - недожаренные,

возражай".

Казалось, он говорил совершенно серьезно. Было четыре часа, и мы

позавтракали в час; тем не менее, он долгое время требовал эти недожаренные отбивные.

Затем он переоделся в костюм для верховой езды и вышел на веранду. Его

пони - кобылу не поймали - не подпускал его близко. Все

три лошади были неуправляемы - обезумели от страха - и в конце концов Флит сказал

, что останется дома и раздобудет что-нибудь поесть. Мы со Стриклендом выехали

в недоумении. Когда мы проходили мимо храма Ханумана, Серебряный Человек вышел

и мяукнул нам.

"Он не является одним из обычных священников храма", - сказал Стрикленд. "Я

думаю, мне бы особенно хотелось наложить на него свои руки."

В тот вечер в нашем галопе на ипподроме не было пружинистости. В

лошади были заезженными и двигались так, как будто на них выезжали.

"Испуг после завтрака был для них слишком сильным", - сказал Стрикленд.

Это было единственное замечание, которое он сделал за оставшуюся часть поездки.

Один или два раза, я думаю, он выругался про себя, но это не в счет.

Мы вернулись в темноте в семь часов и увидели, что никаких

свет в бунгало. "Мои слуги - беспечные негодяи!" - сказал Стрикленд.

Моя лошадь встала на дыбы, наткнувшись на что-то на подъездной дорожке, и Флит встал

у него под носом.

"Что ты делаешь, пресмыкаешься перед садом?" - спросил Стрикленд.

Но обе лошади рванулись и чуть не сбросили нас. Мы спешились у

конюшни и вернулся к Флиту, который стоял на четвереньках под

апельсиновыми кустами.

"Что, черт возьми, с тобой не так?" - спросил Стрикленд.

"Ничего, ни за что на свете", - сказал Флит, говоря очень быстро и

густо. "Я занимался садоводством - ботанизацией, вы знаете. Запах земли - это

восхитительно. Я думаю, что пойду гулять - долго гулять - всю ночь."

Затем я увидел, что там было что-то чрезмерно не в порядке

где-то, и я сказал Стрикленду: "Я не собираюсь ужинать вне дома".

"Благослови вас Господь!" - сказал Стрикленд. "Вот, Флит, вставай. Ты подхватишь там лихорадку

. Приходите ужинать, и давайте зажжем лампы. Мы все поужинаем у

себя дома".

Флит неохотно встал и сказал: "Никаких ламп - никаких ламп. Здесь намного

приятнее. Давай поужинаем на улице и съедим еще отбивных - побольше и

недожаренных, с кровью и хрящами.

Сейчас декабрьский вечер в Северной Индии очень холодный, и у Флита

предположение было сделано маньяком.

"Войдите", - строго сказал Стрикленд. "Входите немедленно".

пришел Флит, и когда принесли лампы, мы увидели, что он был

буквально облепленный грязью с головы до ног. Должно быть, он катался по

саду. Он отпрянул от света и пошел в свою комнату. На его глаза было

страшно смотреть. За ними горел зеленый свет, а не в них самих, если вы

понимаете, и нижняя губа мужчины отвисла.

Стрикленд сказал: "Сегодня ночью будут неприятности - большие неприятности. Не надо

ты меняешь свои принадлежности для верховой езды."

Мы ждали и не дождались возвращения Флита, а

тем временем заказали ужин. Мы слышали, как он ходит по своей комнате, но там

не было света. Вскоре из комнаты донесся протяжный вой

волка.

Люди пишут и легкомысленно говорят о том, что кровь стынет в жилах, волосы встают дыбом

и тому подобное. Оба ощущения слишком ужасны, чтобы с ними можно было шутить.

Мое сердце остановилось, как будто в него вонзили нож, а

Стрикленд побелел, как скатерть.

Вой повторился, и ему ответил другой вой далеко за

поля.

Это накрыло ужас позолоченной крышей. Стрикленд ворвался в

комнату Флита. Я последовал за ним, и мы увидели, как Флит вылезает из окна. Он издавал

звериные звуки в глубине своего горла. Он не мог ответить нам, когда мы

кричали на него. Он сплюнул.

Я не совсем помню, что последовало за этим, но думаю, что Стрикленд, должно быть,

оглушил его длинным сапожным домкратом, иначе я никогда бы не

смог сесть ему на грудь. Флит не мог говорить, он мог только рычать, и его

рычание было рычанием волка, а не человека. Человеческий дух , должно быть , был

уступая место всему дню и угаснув с наступлением сумерек. Мы имели дело

со зверем, который когда-то был Флитом.

Это дело выходило за рамки любого человеческого и рационального опыта. Я попытался сказать

"Гидрофобия", но слово не шло, потому что я знал, что

лгу.

Мы связали это животное кожаными ремешками из веревки пунка, связали его

большие пальцы рук и ног вместе и заткнули ему рот рожком для обуви, что делает

очень эффективный кляп, если вы знаете, как его устроить. Затем мы отнесли его в

столовую и послали человека к Дюмуазу, доктору, велев ему

немедленно прийти. После того, как мы отправили посыльного и

перевели дух, Стрикленд сказал: "Это никуда не годится. Это не

работа какого-нибудь врача". Я также знал, что он говорил правду.

Голова зверя была свободна, и он мотал ею из стороны в сторону. Любой

, вошедший в комнату, поверил бы, что мы лечим волчью

шкуру. Это был самый отвратительный аксессуар из всех.

Стрикленд сидел, подперев подбородок кулаком, наблюдая, как зверь

извивается на земле, но ничего не говорил. Рубашка была разорвана

во время потасовки, и на левой стороне груди виднелась черная отметина в виде розетки. Она выделялась

, как волдырь.

В тишине наблюдения мы услышали что-то без мяуканья, похожее на

выдрицу. Мы оба поднялись на ноги, и, отвечаю за себя, а не за

Стрикленда, почувствовали тошноту - на самом деле и физически тошноту. Мы сказали друг другу, как

и мужчины в Передниках, что это был кот.

Приехал Дюмуаз, и я никогда не видел маленького человечка таким непрофессионально

шокированным. Он сказал, что это был душераздирающий случай гидрофобии, и что

ничего нельзя было поделать. По крайней мере, любые паллиативные меры только продлили бы

агонию. У зверя шла пена изо рта. Флита, как мы сказали Дюмуазу,

один или два раза покусали собаки. Любой мужчина, который держит полдюжины

терьеров, должен время от времени ожидать укуса. Дюмуаз не мог предложить никакой помощи. Он

мог только подтвердить, что Флит умирал от гидрофобии. Тогда зверь

взвыл, потому что ему удалось выплюнуть рожок для обуви. Дюмуаз сказал, что он

был бы готов подтвердить причину смерти и что конец был несомненным.

Он был хорошим маленьким человеком и предложил остаться с нами, но Стрикленд

отказался от этой любезности. Он не хотел отравлять Дюмуазу Новый год. Он

только попросил бы его не предавать огласке истинную причину смерти Флита.

Итак, Дюмуаз ушел, глубоко взволнованный; и как только шум повозки затих-

колеса утихли, сказал мне Стрикленд шепотом о своих подозрениях.

Они были настолько невероятны, что он не осмеливался произнести их вслух; а

мне, который разделял все убеждения Стрикленда, было так стыдно признаваться в

них, что я притворился, что не верю.

"Даже если Серебряный Человек околдовал Флита за то, что он осквернил образ

Хануман, наказание не могло свалиться так быстро."

Пока я шептал это, крик снаружи дома снова усилился, и

зверь впал в новый пароксизм борьбы, пока мы не испугались, что

ремни, удерживавшие его, ослабнут.

"Смотрите!" - сказал Стрикленд. "Если это повторится шесть раз, я воспользуюсь законом

в мои собственные руки. Я приказываю тебе помочь мне".

Он пошел в свою комнату и вышел через несколько минут со стволами

старого дробовика, куском лески, толстым шнуром и тяжелой

деревянной спинкой кровати. Я сообщил, что конвульсии следовали за криком на

две секунды в каждом случае, и зверь казался заметно слабее.

Стрикленд пробормотал: "Но он не может отнять у меня жизнь! Он не может принять

прочь эту жизнь!"

Я сказал, хотя знал, что спорю сам с собой: "Это может быть кошка.

Это, должно быть, кошка. Если виноват Серебряный Человек, почему он осмеливается приходить

сюда?"

Стрикленд подбросил дров в очаг, подставил ружейные стволы к

отблескам огня, разложил бечевку на столе и разломил трость

пополам. Там был один ярд лески, кишки, перетянутой проволокой, такой, какая

используется для ловли махсира, и он связал два конца вместе в петлю.

Затем он сказал: "Как мы можем поймать его? Его нужно взять живым и

невредимый."

Я сказал, что мы должны довериться Провидению и тихо выйти с

полосатыми палками в кустарник перед домом. Человек или животное,

издавшее крик, очевидно, передвигалось по дому так же регулярно, как

ночной сторож. Мы могли бы подождать в кустах, пока он не пройдет мимо, и сбить его с ног.

Стрикленд принял это предложение, и мы выскользнули из

окна ванной на переднюю веранду, а затем через подъездную аллею в

кусты.

В лунном свете мы могли видеть, как прокаженный выходит из-за угла

дома. Он был совершенно голый, и время от времени он мяукал и

останавливался, чтобы потанцевать со своей тенью. Это было непривлекательное зрелище, и, думая

о бедном Флите, доведенном до такого унижения таким мерзким существом, я отбросил

все свои сомнения и решил помочь Стрикленду от раскаленных стволов до

петля из шпагата - от поясницы к голове и обратно - со всеми

пытками, которые могут понадобиться.

Прокаженный на мгновение остановился на крыльце, и мы выскочили на

него с палками. Он был удивительно силен, и мы боялись, что он

может сбежать или быть смертельно ранен до того, как мы его поймаем. У нас была идея

, что прокаженные - хрупкие существа, но это оказалось неверным. Стрикленд

сбил его с ног, и я поставил ногу ему на шею. Он

отвратительно мяукал, и даже через свои сапоги для верховой езды я чувствовал, что его плоть

не была плотью чистого человека.

Он ударил нас своими руками и ногами-обрубками. Мы обхватили его

собачьим кнутом под мышками и потащили задом наперед в

холл, а оттуда в столовую, где лежало животное. Там мы привязали его

ремнями от багажника. Он не сделал попытки убежать, но мяукнул.

Когда мы столкнулись с ним лицом к лицу со зверем, сцена не поддавалась

описанию. Зверь согнулся пополам, как будто его

отравили стрихнином, и застонал самым жалким образом. Произошло также несколько

других событий, но о них здесь не может быть и речи.

"Я думаю, я был прав", - сказал Стрикленд. "Теперь мы попросим его вылечить это

кейс".

Но прокаженный только мяукнул. Стрикленд обернул руку полотенцем

и вынул ружейные стволы из огня. Я продел половинку сломанной

трости в петлю из рыболовной лески и удобно пристегнул прокаженного к

спинке кровати Стрикленда. Тогда я понял, как мужчины, женщины и маленькие

дети могут выносить зрелище сожжения ведьмы заживо; ибо зверь стонал на

полу, и хотя у Серебряного Человека не было лица, вы могли видеть ужасные

чувства, проходящие через плиту, которая заняла его место, точно так же, как волны

жара играют на раскаленном железе - например, на ружейных стволах.

Стрикленд на мгновение прикрыл глаза руками , и мы приступили к

работать. Эта часть не подлежит печати.

Начинал брезжить рассвет, когда прокаженный заговорил. Его мяуканье

до этого момента не было удовлетворительным. Зверь потерял сознание от

усталости, и в доме было очень тихо. Мы развязали прокаженного и сказали

ему прогнать злого духа. Он подполз к зверю и положил руку

на левую грудь. Это было все. Затем он упал лицом вниз и заскулил,

втягивая при этом воздух.

Мы смотрели в лицо зверя и видели, как приближается душа Флита.

снова в глаза. Затем на лбу и глазах выступил пот-

это были человеческие глаза - закрытые. Мы ждали целый час, но Флит все еще спал.

Мы отнесли его в его комнату и отпустили прокаженного, отдав ему кровать,

и простыню на кровати, чтобы прикрыть его наготу, перчатки и

полотенца, которыми мы прикасались к нему, и хлыст, который был зацеплен

вокруг его тела. Он накинул на себя простыню и вышел в раннее

утро, не говоря ни слова и не мяукая.

Стрикленд вытер лицо и сел. Ночной гонг, далеко в

город, пробило семь часов.

"Ровно двадцать четыре часа!" - сказал Стрикленд. "И я сделал

достаточно, чтобы обеспечить свое увольнение со службы, помимо постоянного помещения

в сумасшедший дом. Ты веришь, что мы бодрствуем?"

Раскаленный докрасна ствол пистолета упал на пол и опалял

ковер. Запах был совершенно реальным.

В то утро в одиннадцать мы вдвоем пошли будить Флита. Мы

посмотрели и увидели, что черная леопардовая розетка у него на груди исчезла.

Он был очень сонный и усталый, но как только увидел нас, он сказал: "О!

Черт бы вас побрал, ребята. С Новым годом вас. Никогда не смешивайте свои ликеры.

Я почти мертв."

"Спасибо за вашу доброту, но ваше время прошло", - сказал Стрикленд.

"Сегодня утро второго. Ты проспал сутки напролет с

лихвой."

Дверь открылась, и маленький Дюмуаз просунул голову внутрь. Он пришел на

нога, и воображали, что мы теряем Скорость.

"Я привел сиделку", - сказал Дюмуаз. "Я полагаю , что она может войти

для ...того, что необходимо."

"Конечно", - весело сказал Флит, садясь в кровати. "Наденьте свой

медсестры".

Дюмуаз был тупым. Стрикленд вывел его и объяснил, что

должно быть, в диагнозе была ошибка. Дюмуаз промолчал и

поспешно вышел из дома. Он считал, что его профессиональной репутации

был нанесен ущерб, и был склонен сделать восстановление личным делом.

Стрикленд тоже вышел. Когда он вернулся, он сказал, что

заходил в Храм Ханумана, чтобы предложить возмещение за осквернение бога,

и был торжественно заверен, что ни один белый человек никогда не прикасался к идолу

и что он был воплощением всех добродетелей, находящихся под влиянием заблуждения.

"Что вы думаете?" - спросил Стрикленд.

Я сказал: "Есть еще кое-что ..."

Но Стрикленду эта цитата не нравится. Он говорит, что я носила это

изношенный.

Произошла еще одна любопытная вещь, которая напугала меня больше, чем

что-либо за всю ночную работу. Когда Флит оделся, он вошел в

столовую и принюхался. У него был причудливый трюк двигать носом, когда он

принюхивался. "Здесь отвратительный собачий запах", - сказал он. "Тебе действительно следует содержать своих

терьеров в лучшем порядке. Попробуй серу, Стрик."

Но Стрикленд не ответил. Он ухватился за спинку стула

и без предупреждения впал в невероятный приступ истерики. Ужасно

видеть сильного человека, охваченного истерикой. Затем меня осенило, что мы

сражались за душу Флита с Серебряным Человеком в той комнате и навеки опозорили

себя как англичан, и я смеялся, задыхался и булькал

так же постыдно, как Стрикленд, в то время как Флит думал, что мы оба

сошли с ума. Мы никогда не рассказывали ему, что мы сделали.

Несколько лет спустя, когда Стрикленд женился и стал

членом общества, посещающим церковь ради своей жены, мы рассмотрели этот инцидент

беспристрастно, и Стрикленд предложил мне представить его

общественности.

Сам я не вижу, что этот шаг, вероятно, прояснит тайну;

потому что, во-первых, никто не поверит в довольно неприятную историю, а

во-вторых, каждому здравомыслящему человеку хорошо известно, что боги

язычников - это камень и медь, и любая попытка поступить с ними

иначе справедливо осуждается.

ПОГРУЖЕНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР, автор Нина Кирики Хоффман

Клэр пожалела, что ей не нравятся щенки. Когда она нашла маленькое существо,

слепо копошащееся в мусорном контейнере за ее домом, ей стало жаль

его, брошенного там таким маленьким, еще до того, как у него открылись глаза, и без

зимнего пальто. Его скулеж был таким слабым, что она испугалась, что он на грани

замерзания до смерти. Воздух был таким холодным, что Клэр было больно дышать носом. Погнутый

фонарь на крыльце и лунный свет размыто отражались от мороза на улице. Клэр

стояла, поставив свою корзину для мусора на край контейнера, желая получить большую часть

и все для того, чтобы выбросить порванную бумагу, которая была частью дневников ее мужа,

в мусорный контейнер, а затем сбежать морозной ночью за какао в свою теплую

квартиру.

Если бы только он был мертв. Она могла бы похоронить это под снегом из

бумаги, горстью убитых воспоминаний, и на этом бы все закончилось,

насколько она была обеспокоена. Завтра был день вывоза мусора.

Оно плакало. Оно шмыгнуло носом. Оно ткнулось в нее своим маленьким носиком, издавая безнадежный

блеющий звук.

Он был живым, и в ее здании существовало правило "никаких домашних животных".

Оно было живым. Она всю свою жизнь ненавидела собак.

Оно было живым, одиноким и беспомощным, готовым вот-вот умереть. Она помнила это

чувство.

Оно уткнулось носом в скомканные газеты и вздохнуло, точно

слабейший шепот воздуха, окрашенного звуками.

"О, черт", - сказала она, отбрасывая газету в сторону. Она протянула руки в

рукавицах, вытащила маленькую вещицу из газетного гнезда и сунула

ее в карман пальто. Может быть, завтра она смогла бы отнести это куда-нибудь - в

Общество защиты прав человека или что-то в этом роде - и избавиться от этого.

Может быть, там кишели паразиты, и они только что заполонили ее

шерсть. Она вспомнила, что однажды видела мертвую птицу, внимательно посмотрела на нее и

увидела клещей, ползающих по ее перьям. Может быть, ей пришлось бы окуривать

всю свою квартиру, если бы она отнесла это туда. Тогда как теперь под угрозой были только ее пальто и

варежки. Она могла бы выбросить их, щенка и все остальное, в мусорный контейнер

и подняться наверх, не загаженными.

Он извивался у нее в кармане, крошечным живым грузом прижимаясь к бедру.

"О, черт".

Она вернулась внутрь и поднялась на лифте на свой этаж.

Теплую, не горячую воду она набрала в синюю раковину в своей захламленной

Ванная. Она вымыла крошечную вещицу антибактериальным мылом и поняла

что это было не так уж и грязно. Пахло в основном кофейной гущей из

мусорного контейнера.

Теплое, не горячее молоко она налила в одну из своих розовых резиновых

перчаток для мытья посуды. Щенок сосал из уколотого булавкой указательного пальца, дергая с

большей силой, чем она считала возможным. Его крошечный животик сжимался и

натягивался, как бубен.

Она выдвинула самый маленький ящик из своего комода и бросила свое

нижнее белье туда вместе со слаксами. Она застелила дно ящика рваными

коричневыми полотенцами, затем положила щенка рядом с грелкой, теплой,

почти горячей. Щенок удовлетворенно застонал и заснул.

Утром щенка не было. На его месте лежал крошечный человеческий

младенец, свернувшийся калачиком, его лоб, руки и колени были прижаты к уже остывшей бутылке с горячей

водой.

Глядя на это, Клэр почувствовала, как ее горло сжалось, а тело застыло. Что

это было? Неужели щенок ей только приснился? Почему ее глаза увидели это неправильно

прошлой ночью? Было ли это каким-то психологическим трюком, который она разыгрывала над

собой? Как предположила ее мать, какая-то неосознанная тоска по

детям, которых муж ей не дал? Он рассмеялся, когда она заговорила с

ним об этом. "Клэр, ты придаешь новые значения слову "непригодный"", -

сказал он.

Самое странное, что этот ребенок не выглядел достаточно большим, чтобы родиться.

Она опустилась на колени рядом с ящиком и наблюдала за ним, видела, как двигаются его ребристые стенки

входит и выходит. Оно дышало. Дышащий и обнаженный, и, каким-то извращенным

образом, прекрасный, как нежный механический соловей.

Он перевернулся, как будто почувствовав ее, и открыл розовый рот, а молочно-

голубые глаза. "Ух, ух, ух", - сказало оно, снова звуча как хрюкающий щенок.

Может быть, это звучало как щенячий лай, а на самом деле все это время было детским. Она

так быстро сунула его в карман...но во время купания она

хорошо рассмотрела его, достаточно, чтобы понять, что это мужчина. Что она все еще могла сказать;

на самом деле, это образовало небольшой фонтан, который изогнулся к ней дугой и упал обратно на

тряпки.

Поморщившись, она вытерла маленькую вещицу, отодвинула ее подальше от мокрого

тряпки, которые он только что сотворил, и бутылку с водой тоже убрал.

"Э-э-э", - пробормотало существо, размахивая руками и ногами.

Больше всего Клэр хотелось вымыть руки, в прямом и переносном смысле. Если

только она не вынесла мусор после полуночи, она бы никогда этого не сделала

даже видел эту штуку. Это могло бы умереть без оплакивания и незамеченным, оставив

ее без какого-либо пятна на памяти или совести.

Чего ей хотелось, так это побыть одной в своей квартире, завернувшись в

одеяло, грея руки о чашку ароматного какао, с окнами,

занавешенными от холода, с телевизором, настроенным на классику американского кино -

что-нибудь с Бетт Дэвис или Кэтрин Хепберн. Ее собственное маленькое видение

рая, которое ей почти удалось воплотить в жизнь. Она фантазировала об этом, но

когда она на самом деле лежала на диване с какао и пультом дистанционного управления в руках,

всегда чего-то не хватало, в ее животе шевелилось беспокойство, которое говорило ей, что это

неправильно, этого недостаточно.

Теперь ей приходилось беспокоиться о памперсах, молочных смесях и Бог знает о чем

еще. Прошло много времени с тех пор, как она брала доктора Спока из

библиотеки, читала его тайком, задаваясь вопросом, есть ли какой-нибудь способ выносить

ребенка от ее мужа без его ведома. Это было до того, как она узнала,

какую операцию он ей провел, когда сказал, что

удаляет ей аппендикс.

Прежде чем она начала читать его медицинские тексты, уделяя особое внимание

в токсикологию.

Но все это было за пределами штата, оставленное позади вместе с ее прежним именем

и всем, чем она владела в детстве. Она взяла только немного денег

и его дневники. Никто за пределами дома даже не знал о существовании дневников, поэтому

она решила, что никто не узнает, что они пропали.

Ребенок заскулил, потянувшись к ней.

"О, черт", - сказала она. Она накинула на него сухое полотенце, чтобы сохранить тепло, и

пошла подогреть немного молока.

Сначала она думала передать это в какое-нибудь агентство - полицию, Социальную

службу, как бы они это ни называли. С ее разбитым сном, подгузниками, которые нужно

ввозить и выбрасывать тайно, истощением ее скудного секретарского дохода

от обеспечения потребностей младенцев, запахом, беспорядком, тем фактом, что она никогда

по-настоящему не знала, чего оно хочет, но могла только надеяться, что дает ему что-то

удовлетворяющее, ее мысли были темными и ужасными время от времени. Она

подумывала воткнуть в него булавки или заклеить рот клейкой лентой

так что даже тихие скулящие звуки, которые он издавал, не могли вырваться наружу, особенно

когда у нее были проблемы со сном.

Но время шло; эта мелочь вписалась в ее расписание. Она никогда

нашел время сделать эти звонки.

Она назвала его Рубио, что по-испански означает "блондин", хотя поначалу у него было очень мало

волос, а те, что были, были темными. Он с

легкостью проглатывал молочные смеси, но больше всего ему нравилось детское питание с мясом. После того, как она преодолела свои

первые колебания, ей нравилось держать его в тепле, сухим и напудренным,

прижатым к себе, сытым.

Конечно, она мало что могла для него сделать, пока была на

работе, но она проделала несколько отверстий в верхней части комода

ножом для колки льда, чтобы он мог получать свет и воздух, даже когда она закрывала ящик, в котором он был

, что ей пришлось сделать; нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь услышал его плач, зная, что у нее

есть то, чего у нее не должно быть в квартире. Тысяча долларов,

которые она обнаружила в ящике для носков своего мужа и использовала в качестве денег для побега,

полностью исчезли. Она не могла позволить себе переехать, а здание было предназначено только для

одиночек. К счастью, Рубио не производил много шума.

Теперь, когда она свернулась калачиком в одеяле на диване, он прижался к

ней, сначала крошечный, с теплом и движением, постепенно увеличивающийся.

Ее желудок больше не казался таким пустым.

Он был у нее почти месяц, когда он снова изменился.

Солнце село в 4:30, и холодный воздух врывался в окна. У нее был

разложите полотенца в рулонах вдоль подоконников, чтобы задержать капли конденсата до того,

как они заплесневеют. Выглянув в окно на морозную ночь, она

задернула все шторы, как делала каждую ночь, как только небо

темнело и появлялся шанс, что кто-нибудь сможет заглянуть внутрь.

Она сменила подгузники Рубио и положила его на полотенце посреди

пола гостиной, рядом, но не слишком близко, с обогревателем. Она дала

ему маленький мячик с колокольчиком внутри, и иногда его удары ногами и

взмахи рук приводили его в движение, и он звенел. Часто она просто сидела и наблюдала за ним, и

по своим наблюдениям была уверена, что ему нравится звук колокольчика. Она

также вырезала цветные фигурки из плотной бумаги, проткнула их

нитками и подвесила над ним; его глаза следили за ними, а руки

тянулись. Он издавал негромкие звуки.

В тот день она зашла в комиссионный магазин по дороге домой с работы и

нашла Рубио игрушку Fisher-Price, белое пластиковое колесо с кнопками с картинками,

которые при нажатии издавали звуки, похожие на звуки животных на скотном дворе. Она не была уверена, что

это соответствует возрасту, но подумала, что ему могут нравиться звуки, отличные от

телевизора и ее радио. Кроме того, ей нравилось находить то, чем можно было поделиться с

ним. Она села рядом с его полотенцем и подняла игрушку так, чтобы он мог видеть

и услышь это. Она нажала на одну из кнопок. Три раза гавкнула собака, и заиграла

нить музыки.

"Э-э-э!" - сказал Рубио, размахивая руками.

Улыбаясь, Клэр нажала другую кнопку и издала лошадиное ржание.

"Ух! Ух!" Он был чрезвычайно взволнован. Она отложила игрушку, нахмурившись,

и наблюдал за ним.

"Ух! Аррр!" Он бился с большей энергией, чем она видела, чтобы он демонстрировал

раньше. Он перекатывался взад-вперед. Он хрюкал и скулил; затем он взвыл,

так громко, что ей пришлось завернуть его в полотенце, чтобы заглушить звук. Она

прижала его к себе, прижимая его лицо к своей рубашке, прислушиваясь к любому

шуму со стен, пола или потолка. Все ее соседи тоже были очень тихими

. Если кто-нибудь из них и слышал, она не могла сказать.

Рубио извивался в ее руках, издавая пронзительные визги, похожие на крики

обезьян в фильмах о джунглях. Может быть, с

ним действительно было что-то не так; может быть, он съел что-то не то или что-то ударило его.

Может быть, ей каким-то образом придется отвезти его в отделение неотложной помощи. Она

отстранила его от себя и пристально посмотрела ему в лицо...

... и обнаружила темноволосую усатую морду, высунувшуюся на нее с

на нем маленький мокрый черный носик.

Она громко вскрикнула и уронила сверток.

На мгновение завернутое в полотенце тело дернулось на полу, и

затем оттуда вывалилась толстобрюхая, покрытая мехом фигура и затанцевала вокруг, рыча

и покусывая ее, отскакивая, подбираясь ближе, издавая тихое тявканье,

наконец, подошла и лизнула ее безвольную руку.

Ей хотелось кричать. Ей очень хотелось закричать. Но какая-то часть

ее мозга говорила, что это привлечет людей, а она не могла допустить, чтобы люди

заходили в ее квартиру. Она просто не могла; не после того, как жила со своим

мужем. Она пообещала себе, что больше никогда никого не впустит в свое

личное пространство.

И вот это- это животное находилось в ее квартире.

"Рубио, Рубио", - прошептала она, чувствуя темное отчаяние. Она знала это

этот щенок съел ее ребенка, хотя она не была точно уверена, как именно.

"Рррфф!" - тявкнул пес. Он прижался к ее боку, напрягаясь

к ее лицу, его маленькие коготки впиваются в мякоть ее бедер.

Она отшвырнула его от себя и вскочила на ноги, затем побежала в свою

спальню и захлопнула дверь перед его носом. Она стояла у двери, обхватив

себя за локти и ссутулив плечи. Она вздрогнула, прислушиваясь к его маленькому

скребущие звуки, когда он копался в двери, сопел вдоль щели, взволнованно тявкал и

фыркал. Она могла слышать его тяжелое дыхание. Но он не мог проникнуть внутрь.

Она была слишком мала, чтобы дотянуться до дверной ручки. Она повернула ключ в замке.

Через несколько минут он начал скулить.

"Тсс!" - прошипела она.

Наступила тишина. Прошло еще немного времени, и затем она услышала его

щелкали ногти на ногах, когда он пробегал по деревянному полу. Одно или два ворчания. Снова

тишина. Несколько тихих всхлипываний, которые звучали так же, как у Рубио. Потом ничего.

Она

поняла, что если это поднимет слишком много шума и кто-нибудь придет разобраться, они заберут собаку. ДА. Вот и все. Они заберут

собаку. Все было бы в порядке.

Она завернулась в стеганое одеяло и провела ночь, входя и выходя из

тонкий, измученный ужасом сон.

Когда рассвет, наконец, испачкал занавески, она села, разобрала три

проволочных вешалки и скрутила их в тройную нить для оружия. Она знала,

как ощущается одна прядь на спине, и решила, что три будут намного

хуже. Затем она отперла дверь и заглянула за ее край.

Рубио лежал голый и спал на скомканном полотенце, его щеки

были в соленых пятнах от слез, губы потрескались. Он сам напортачил и выглядел

худым и каким-то скрюченным.

Клэр уронила плечики и подошла к нему, подняла его и отнесла на

пеленальный столик, который она установила в ванной, где она вымыла его,

пеленала его и присыпала пудрой. Он проснулся, как только она прикоснулась к нему, но

не издал никаких звуков, кроме, наконец, довольного "э-э-э", когда

она завернула его в детское одеяльце и прижала к груди.

Она сказалась больной и провела большую часть дня , спя с ним рядом

ее на кровати.

Вечером она сидела на своем диване с Рубио, уютно устроившимся у нее на коленях, и

просматривала один из немногих дневников своего мужа, которые у нее остались. Она

читала их маленькими порциями, а затем рвала на куски.

Она шлюха и неряха. Она не была такой, когда я женился на ней; раньше она

была образцом чистоты и организованности; но некоторые мои замечания

и действия с моей стороны постепенно поколебали ее веру в себя

, пока она не опустилась под тяжестью моего внимания. Я буду подталкивать ее еще немного вниз

, прежде чем поэкспериментирую с возвращением ее поведения к

социальной норме.

Она так драгоценна, так совершенна в своей внушаемости. Потребовалась всего

неделя, чтобы научить ее впадать в состояние транса по одному моему слову, а

оттуда был короткий шаг к моей систематической эрозии ядра ее личности. Я так

рада, что нашла ее тогда, когда нашла. Ее жизнь могла быть полностью потрачена впустую, если бы я

не обнаружил, что она работает продавцом в этом дурацком маленьком магазинчике, и не соблазнил ее

уйти оттуда.

Интересно, во что мне превратить ее дальше? Было бы забавно, если бы она

боялась какой-нибудь простой повседневной вещи. Соль, например; или вода - нет,

это слишком сильно помешало бы работе по дому. Возможно, позже, когда у меня

будет больше свободного времени.

Собаки.

Идеально.

Рубио скулил у нее на коленях, извиваясь. Она отложила дневник, уставилась

к двери, не видя ее. Она всю свою жизнь ненавидела собак.

Она моргнула. Мысль, витающая... Она задержала дыхание, пытаясь уговорить его

ближе благодаря тишине.

Маленький золотистый кокер-спаниель по кличке Бутси.

Прижимается лицом к курчавому меху и нюхает собачий носик.

Как мама ругалась, когда Бутси пил из унитаза. Теплое влажное ощущение

слюнявого языка на ее щеке, носу. Стукается лбом о

куполообразный череп Бутси; наслаждается мягкостью меха ушей Бутси;

наслаждается вилянием маленького обрубка хвоста.

Рубио тявкал и бился. Клэр моргнула, возвращаясь в настоящее, и

посмотрела вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как волосы прорастают по всему телу ее ребенка, его конечности

и туловище перемещаются, а его лицо вдавливается и сжимается во что-то другое.

Страх пронзил ее, парализуя.

Рубио взвыл, затем прижался мордой к ее животу, заглушая

собственный шум. Клэр с удивлением наблюдала, как ее рука поднялась и погладила

существо у нее на коленях. Подгузник свободно болтался на нем, а из отверстия для левой ноги

торчал хвост. Она стянула с него подгузник; и затем, внезапно, она

крепко обняла его, почесывая за его маленькими вислоухими ушками и поглаживая его

мягкую гладкую спинку, отворачивая лицо, когда он лизал ее, его молочное дыхание,

пропитанное мускусом его собачьего детства, его запах возвращал ее к воспоминаниям.

Она задавалась вопросом, сколько вещей, которые она ненавидела всю свою жизнь, она не

ненавидела. Это было хуже всего - не знать, кем она была на самом деле и какие

ее части были изготовлены.

Она откинулась на спинку дивана, прижимая Рубио к груди. "Произнеси волшебство

слово, " прошептала она.

"Рррфф!" - рявкнул он и слизнул ее слезы.

Он был таким маленьким. Она могла превратить его во что угодно, потому что он даже не

знаю, кем он был. Что бы она ни делала, она превращала его во что-то.

Это было то, что люди делали друг с другом.

Она внезапно почувствовала усталость.

После того, как она некоторое время наслаждалась теплом Рубио, оно взгромоздилось выше ее сердца,

она села, поймав его сложенными чашечкой руками, когда он соскользнул с нее.

"Бумажное обучение", - сказала она. Она поставила щенка на пол. Она вырвала страницы

из дневника своего мужа. Она собиралась положить их на пол и позволить

Рубио использовать их как подгузники для щенков, но прежде чем она успела, он подбежал и

зажал уголки зубами. Зарычав, он рванул страницы. Она

рассмеялась и отстранилась.

Вдвоем они разорвали страницы в клочья. Не готовая снова посещать

мусорный контейнер, Клэр собрала бумажные обрывки в стальную миску и подожгла

их под вентилятором плиты. Рубио затанцевал вокруг ее ног и

тихо залаял, когда пламя поднялось, подпиталось, погасло, оставив приятный запах

горелой бумаги, но только на мгновение.

Клэр сидела на кухонном полу. Рубио подошел и запрыгнул к ней на колени, и

она пристально посмотрела на него. "Ну, одну вещь я знаю. Ты можешь изменить себя,

и это даже не моя вина ".

Его глаза были такими яркими, когда он смотрел на нее снизу вверх. Она прижала его к себе и

раскачивалась взад-вперед на холодном линолеумном полу, думая о нырке в мусорный контейнер

. Именно этим занимался ее муж, когда нашел ее.

Посмотри, чем это обернулось. Он так сильно изменил ее внутри, что ей

пришлось заставить его остановиться.

Может быть, Рубио почувствует то же самое к ней позже, когда станет больше

и сильнее. А может, и нет. Она качалась и надеялась, что нет.

По крайней мере, он мог измениться.

"ОБОРОТЕНЬ" Юджина Филда

Во времена правления Эгберта Саксонца в Британии жила девушка по имени

Изольда, которая была всеми любима как за свою доброту, так и за свою красоту.

Но, хотя многие юноши приходили свататься к ней, она любила только Гарольда и

ему поклялась в верности.

Среди других юношей, которых любила Йзульт, был Альфред, и он

был сильно разгневан тем, что Йзульт проявила благосклонность к Гарольду, так что однажды

Альфред сказал Гарольду: "Правильно ли, что старый Зигфрид восстал из своей

могилы и взял Йзульт в жены?" Затем добавил он: "Пожалуйста, добрый сэр, почему

вы так бледнеете, когда я произношу имя вашего дедушки?"

Тогда Гарольд спросил: "Что ты знаешь о Зигфриде, что насмехаешься надо мной?

Какое воспоминание о нем должно беспокоить меня сейчас?"

"Мы знаем, и мы догадываемся", - возразил Альфред. "Есть несколько историй , которые нам рассказали

клянусь нашими бабушками, мы не забыли ".

Так что с тех пор слова Альфреда и горькая улыбка Альфреда преследовали меня

Гарольд днем и ночью.

Дед Гарольда, Зигфрид тевтонец, был человеком жестокого

насилия. Легенда гласила, что на нем лежало проклятие и что в определенные

времена он был одержим злым духом, который обрушивал свою ярость на человечество.

Но Зигфрид был мертв уже много лет, и в мире не было ничего, что напоминало бы о нем

, кроме легенды и копья искусной работы, которое он

получил от Брунехильды, ведьмы. Это копье было таким оружием, что оно никогда

не теряло своего блеска, и его острие не затуплялось. Он висел в

комнате Гарольда, и это было чудо среди оружия того времени.

Изолт знала, что Альфред любил ее, но она не знала о горьких

словах, которые Альфред сказал Гарольду. Ее любовь к Гарольду была совершенна

в своем доверии и мягкости. Но Альфред попал в точку: проклятие старого

Зигфрида лежало на Гарольде - дремавшее столетие, оно пробудилось в

крови внука, и Гарольд знал, какое проклятие лежит на нем, и это

было тем, что, казалось, стояло между ним и Изольд. Но любовь сильнее

всего остального, и Гарольд любил.

Гарольд не сказал Изолт о проклятии, которое было на нем, потому что боялся

, что она не полюбила бы его, если бы знала. Всякий раз, когда он чувствовал, как огонь

проклятия разгорается в его венах, он говорил ей: "Завтра я охочусь на дикого

кабана в самом дальнем лесу", или: "На следующей неделе я отправляюсь охотиться на оленей среди

далеких северных холмов". Тем не менее, он всегда находил хорошее оправдание своему

отсутствию, и Йзулт не думала ничего дурного, потому что она была доверчивой; да, хотя

он много раз уходил и долго отсутствовал, Йзульт не заподозрила ничего дурного.

Итак, никто не видел Гарольда, когда проклятие было на нем во всей своей силе.

Один только Альфред помышлял о дурных вещах. "Довольно странно, -

сказал он, - что время от времени этот галантный влюбленный покидает наше общество

и отправляется неизвестно куда. По правде говоря, было бы неплохо

приглядеть за внуком старого Зигфрида.

Гарольд знал, что Альфред ревностно следит за ним, и его мучил

постоянный страх, что Альфред обнаружит лежащее на нем проклятие; но

что причиняло ему еще большую боль, так это страх, что, возможно, в какой-то момент,

когда он будет в присутствии Йзульт, проклятие охватит его и

заставит причинить ей большое зло, в результате чего она будет уничтожена или ее

любовь к нему будет уничтожена навсегда. Итак, Гарольд жил в ужасе, чувствуя, что

его любовь безнадежна, но не зная, как с этим бороться.

Так вот, в те времена случилось так, что страна вокруг была разорена

оборотнем, существом, которого боялись все люди, какими бы доблестными они ни были.

Этот оборотень днем был человеком, но ночью - волком, отданным на разорение и

резню, и ведшим заколдованную жизнь, против которой никакие человеческие силы

не могли ничего противопоставить. Куда бы он ни шел, он нападал и пожирал человечество,

сея ужас и опустошение вокруг, и предсказатели снов сказали, что

земля не освободится от оборотня, пока какой-нибудь человек не принесет

себя в добровольную жертву ярости монстра.

Теперь, хотя Гарольд был известен повсюду как могучий охотник,

он никогда не отправлялся охотиться на оборотня, и, как ни странно,

оборотень никогда не разорял владения, пока Гарольд был там. Чему

Альфред очень удивлялся и часто говорил: "Наш Гарольд - замечательный

охотник. Кто подобен ему в преследовании робкой лани и в нанесении увечий

убегающему кабану? Но как скоротечно он проводит время в

убежищах оборотня. Такая доблесть подобает нашему юному Зигфриду."

Который был принесен Гарольду, его сердце воспылало гневом, но он

ничего не ответил, чтобы не выдать правду, которой он боялся.

Это случилось примерно в то время, когда Изольд сказала Гарольду: "Пойдешь ли ты

со мной завтра даже на праздник в священную рощу?"

"Этого я не могу сделать", - ответил Гарольд. "Я тайно вызван отсюда в

Нормандию с миссией, о которой я когда-нибудь расскажу тебе. И я молю

тебя, ради твоей любви ко мне, не ходи на праздник в священную рощу без меня".

"Что ты говоришь?" - воскликнула Йзулт. "Неужели я не пойду на праздник Св.

Эльфрида? Мой отец был бы очень недоволен, если бы я не был там с

другие девы. "Это величайшая жалость, что я должна так пренебрегать его любовью".

"Но не делай этого, я умоляю тебя", - взмолился Гарольд. "Не ходи на праздник

Святая Эльфрида в священной роще! И ты хотел бы так любить меня, не уходи -

Смотри, ты, жизнь моя, на коленях я прошу об этом!"

"Какая ты бледная", - сказала Изолт, - "и дрожишь".

"Не ходи в священную рощу завтра ночью", - умолял он.

Йзульт восхищалась его поступками и его речью. Тогда, в первый раз,

она думала, что он ревнует, чему втайне радовалась (будучи

женщиной).

"Ах, - сказала она, - ты сомневаешься в моей любви", но когда она увидела выражение

боли, появившееся на его лице, она добавила, как будто раскаивалась в своих

словах- "Или ты боишься оборотня?"

Тогда Гарольд ответил, пристально глядя ей в глаза: "Ты сказала это; это

оборотень, которого я боюсь."

"Почему ты так странно смотришь на меня, Гарольд?" - воскликнула Йзульт. "Судя по

жестокий свет в твоих глазах, тебя можно почти принять за оборотня!"

"Иди сюда, сядь рядом со мной, - сказал Гарольд дрожащим голосом, - и я скажу

тебе, почему я боюсь отпускать тебя на праздник Святого.Эльфрида завтра

вечером. Услышь, что мне приснилось прошлой ночью. Мне снилось, что я оборотень -

не содрогайся, любимая, потому что это был всего лишь сон.

" Седой старик стоял у моей постели и пытался вырвать мою душу

из моей груди.

""Чего бы ты хотел?" Я плакал.

"Твоя душа принадлежит мне, " сказал он, " ты переживешь мое проклятие. Дай мне свой

душа - убери свои руки - отдай мне свою душу, я говорю."

"Твое проклятие не падет на меня", - воскликнул я. "Что я такого сделал , что твой

проклятие должно лечь на меня? Ты не получишь мою душу".

"За мое преступление ты будешь страдать, и в моем проклятии ты будешь терпеть

черт возьми - это так предопределено."

"Так говорил старик, и он боролся со мной, и он победил

меня, и он вырвал мою душу из моей груди, и он сказал: "Иди, ищи и

убей" - и -и вот, я был волком на пустоши.

"Сухая трава хрустела под моими шагами. Ночная тьма

была тяжелой, и это угнетало меня. Странные ужасы терзали мою душу, и она

стонала и извивалась, заключенная в это волчье тело. Ветер шептал

мне; своими мириадами голосов он обратился ко мне и сказал: "Иди, ищи и убивай".

И над этими голосами звучал отвратительный смех старика. Я бежал

с вересковых пустошей - куда, я не знал, и не знал я, какой мотив подстегнул меня.

"Я подошел к реке и нырнул в нее. Жгучая жажда поглотила меня, и я

лакал воды реки - это были волны пламени, они вспыхивали

вокруг меня и шипели, и то, что они говорили, было: "Иди, ищи и убивай", - и я

снова услышал смех старика.

"Передо мной лежал лес с его мрачными зарослями и

тенями - с его воронами, его вампирами, его змеями, его рептилиями и всем его

отвратительным выводком ночи. Я метнулся между его шипами и присел среди

листьев, крапивы и ежевики. Совы ухали надо мной, и шипы

вонзались в мою плоть. "Иди, ищи и убивай", - говорили все. Зайцы отпрыгивали

с моего пути; другие звери с ревом убегали прочь; все формы жизни

визжали у меня в ушах - проклятие было на мне - я был оборотнем.

"Дальше, дальше я шел с быстротой ветра, и моя душа стонала в

своей волчьей тюрьме, и ветры, и воды, и деревья говорили мне: "Иди,

ищи и убивай, проклятое животное; иди, ищи и убивай".

"Нигде не было жалости к волку; какое милосердие, таким образом, я,

оборотень, должен проявить? Проклятие было на мне, и это наполнило меня голодом и

жаждой крови. Пробираясь крадучись внутрь себя, я кричал: "Дай мне

крови, о, дай мне человеческой крови, чтобы этот гнев мог быть утолен, чтобы

это проклятие могло быть снято".

"Наконец я добрался до священной рощи. Мрачно вырисовывались тополя,

дубы хмуро смотрели на меня. Передо мной стоял старик - это был он, седой

и насмешливый, чье проклятие я нес на себе. Он не боялся меня. Все другие живые существа

бежали передо мной, но старик не боялся меня. Рядом с ним стояла девушка.

Она не видела меня, потому что была слепа.

"Убей, убей", - закричал старик и указал на девушку рядом с ним.

"Ад бушевал внутри меня - проклятие побудило меня - я вцепился ей в горло. Я

снова услышал смех старика, а потом... потом я проснулся,

дрожа, похолодев, в ужасе.

Едва был рассказан этот сон, как Альфред зашагал в ту сторону.

"Теперь, клянусь леди, " сказал он, - я думаю, что никогда не видел более печального

твен."

Затем Исолт рассказала ему об уходе Гарольда и о том, как этот Гарольд

умолял ее не отваживаться на праздник Ste.Эльфрида в священной роще.

"Эти страхи ребяческие", - хвастливо воскликнул Альфред. "И ты страдаешь

я, милая леди, составлю тебе компанию на пиру, и десятки моих

крепкие йомены со своими хорошими тисовыми луками и честными копьями, они будут сопровождать

меня. Я думаю, что ни один оборотень случайно не окажется рядом с нами."

На что Йзульт весело рассмеялась, а Гарольд сказал: "Все хорошо; ты

пойдешь в священную рощу, и пусть моя любовь и милость Небес предотвратят все

зло".

Затем Гарольд отправился в свою обитель, и он принес копье старого Зигфрида

обратно Йзульт, и он отдал его в обе ее руки, сказав: "Возьми это

копье с собой на праздник завтра вечером. Это копье старого Зигфрида,

обладающее могучей силой и удивительное."

И Гарольд прижал Изольду к своему сердцу и благословил ее, и он поцеловал ее

в лоб и в губы, сказав: "Прощай, о, моя возлюбленная. Как

ты будешь любить меня, когда узнаешь о моей жертве. Прощай, прощай

навсегда, о, моя самая крепкая ольха".

Итак, Гарольд пошел своей дорогой, а Йзульт была погружена в изумление.

На следующий день ночью Йзульт пришла в священную рощу , где проходил пир .

была распростерта, и на поясе у нее висело копье старого Зигфрида. Альфред

сопровождал ее, и с ним было два десятка крепких йоменов. В роще

царило великое веселье, и с пением, танцами и играми

честный народ отпраздновал праздник прекрасной ночи.Эльфрида.

Но внезапно поднялся сильный шум, и раздались крики: "

Оборотень!" "Тот самый оборотень!" Ужас охватил всех - отважные сердца

застыли от страха. Из дальнего леса выскочил оборотень, вуд

разъяренный, хрипло ревущий, скрежещущий клыками и разбрасывающий туда-сюда

желтую пену из своих щелкающих челюстей. Он прямо искал Исолт, как будто

злая сила притянула его к тому месту, где она стояла. Но Йзулт не

испугалась; подобно мраморной статуе, она стояла и видела приближение оборотня.

йомены, побросав факелы и отбросив луки, разбежались;

один Альфред остался там, чтобы сразиться с чудовищами.

В приближающегося волка он метнул свое тяжелое копье, но когда оно попало в

ощетинившаяся спина оборотня с оружием была вся до-дрожи.

Тогда оборотень, устремив взгляд на Йзульт, на мгновение притаился

в тени тисов, и, подумав о словах Гарольда, Йзульт

выхватила из-за пояса копье старого Зигфрида, высоко подняла его и с

силой отчаяния запустила в воздух.

Оборотень увидел сверкающее оружие, и крик вырвался из его разинутого

горла - крик человеческой агонии. И Йзулт увидела в глазах оборотня

глаза кого-то, кого она видела и знала, но это было только на мгновение, и

тогда глаза были уже не человеческими, а волчьими в своей свирепости.

Сверхъестественная сила, казалось, ускоряла полет копья. С пугающей

точностью оружие попало точно в цель и вонзилось на половину своей длины в косматую грудь

оборотня чуть выше сердца, а затем с чудовищным

вздохом - как будто он без сожаления расстался со своей жизнью - оборотень упал замертво в

тени тисов.

Тогда, ах, тогда и в самом деле была великая радость, и громкими были

приветствия, в то время как прекрасную в своей дрожащей бледности Изольду привели в ее

дом, где люди собирались устроить большой пир, чтобы воздать ей должное, ибо

оборотень был мертв, и именно она убила его.

Но Йзульт закричала: "Иди, поищи Гарольда - иди, приведи его ко мне. Ни

ешь и не спи, пока его не найдут."

"Добрая моя госпожа, " сказал Альфред, " как это может быть, раз он взял

сам отправился в Нормандию?"

"Мне все равно, где он будет", - закричала она. "Мое сердце замирает, пока я не посмотрю

снова в его глаза."

"Конечно, он не уехал в Нормандию", - высказался Хьюберт. "Этот самый

вечером я видел, как он входил в свое жилище."

Они поспешили туда - огромная компания. Дверь в его комнату была заперта.

"Гарольд, Гарольд, выходи!" - кричали они, колотя в дверь,

но на их призывы и стуки никто не отвечал. Испуганные, они выбили

дверь, и когда она упала, они увидели, что Гарольд лежит на своей кровати.

"Он спит", - сказал один. "Видите, он держит в руке портрет - и это она

портрет. Какой он красивый и как безмятежно спит."

Но нет, Гарольд не спал. Его лицо было спокойным и прекрасным, как будто он

мечтал о своей возлюбленной, но его одежда была красной от крови, которая

текла из раны в его груди - зияющей, ужасной раны от копья прямо

над сердцем.

"ВОЛК" Ги де Мопассана

Вот что рассказал нам старый маркиз д'Арвиль после обеда у святого Губерта

в доме барона де Равеля.

В тот день мы убили оленя. Маркиз был единственным из

гости, которые не принимали участия в этой погоне. Он никогда не охотился.

Во время этой долгой трапезы мы почти ни о чем не говорили, кроме

забоя животных. Самих дам интересовали кровавые и

преувеличенные истории, а ораторы имитировали нападения и поединки

мужчин со зверями, поднимали руки, пели романсы громоподобным голосом.

Мсье д'Арвиль говорил хорошо, в некоем цветистом, высокопарном, но

эффектном стиле. Должно быть, он часто рассказывал эту историю, потому что рассказывал

бегло, никогда не стесняясь в выражениях, умело подбирая их, чтобы сделать свое

описание ярким.

Джентльмены, я никогда не охотился, как и мой отец, и мой

дед, и мой прадед. Этот последний был сыном человека, который

охотился больше, чем все вы, вместе взятые. Он умер в 1764 году. Я расскажу вам

историю его смерти.

Его звали Жан. Он был женат, отец того ребенка, который стал

моим прадедушкой, и он жил со своим младшим братом, Франсуа

д'Арвилем, в нашем замке в Лотарингии, посреди леса.

Франсуа д'Арвиль остался холостяком из-за любви к охоте.

Они оба охотились с одного конца года до другого, без

останавливаясь и, казалось бы, без усталости. Они любили только охоту,

ничего другого не понимали, говорили только об этом, жили только ради этого.

В глубине души у них была одна страсть, которая была ужасной и неумолимой. Это

поглотило их, полностью поглотило, не оставляя места ни для каких других

мыслей.

Они отдали приказ, чтобы их не прерывали в погоне

ни по какой причине. Мой прадед родился, когда его отец

преследовал лису, и Жан д'Арвиль не прекратил погоню, но

воскликнул: "Черт возьми! Этот негодяй мог бы подождать до окончания представления -

алло!"

Его брат Франсуа был увлечен еще больше. Встав, он пошел посмотреть

на собак, затем на лошадей, затем пострелял маленьких птичек в окрестностях замка, пока не пришло

время поохотиться на какую-нибудь крупную дичь.

В сельской местности их называли мсье маркиз и мсье кадет, а

дворяне тогда совсем не были похожи на случайную знать нашего времени, которая

желает установить наследственную иерархию титулов; ибо сын маркиза

не более граф, а сын виконта - барон, чем сын генерала

является полковником по рождению. Но презренное тщеславие сегодняшнего дня находит выгоду в

таком расположении.

Мои предки были необычайно высокими, костлявыми, волосатыми, жестокими и энергичными.

Младший, все еще выше старшего, обладал таким сильным голосом, что, согласно

легенде, которой он гордился, все листья в лесу дрожали, когда он

кричал.

Когда они оба садились верхом, чтобы отправиться на охоту, это, должно быть, был

великолепное зрелище - видеть этих двух гигантов верхом на своих огромных лошадях.

Теперь, ближе к середине зимы того, 1764 года, морозы были сильными,

и волки стали свирепыми.

Они даже нападали на запоздавших крестьян, бродивших ночью за пределами

дома, выли от заката до восхода солнца и грабили конюшни.

И вскоре поползли слухи. Люди говорили о колоссальном волке

с серым, почти белым мехом, который съел двух детей, отгрыз руку

женщине, задушил всех сторожевых собак в округе и даже

без страха заходил на фермерские дворы. Люди в домах утверждали, что они

почувствовали его дыхание, и что оно заставляло мерцать пламя ламп. И вскоре

паника охватила всю провинцию. Никто больше не осмеливался выходить на улицу после

наступления темноты. Темноту, казалось, преследовал образ зверя.

Братья д'Арвиль решили найти и убить его, и несколько

бывали времена, когда они собирали всех джентльменов страны на большую охоту.

Они обшаривали леса и обыскивали укрытия напрасно; они так и не встретили

его. Они убивали волков, но не этого. И каждую ночь после битвы

зверь, словно желая отомстить за себя, нападал на какого-нибудь путника или убивал чей-нибудь

скот, всегда далеко от того места, где они его искали.

Наконец, однажды ночью он прокрался в свинарник замка д'Арвиль и

съел двух самых жирных поросят.

Братья пришли в ярость, расценив это нападение как прямое

оскорбление и неповиновение. Они взяли своих сильных ищеек, привыкших преследовать

опасных животных, и отправились на охоту, их сердца были полны ярости.

От рассвета до того часа , когда багровое солнце опустилось за

огромные голые деревья, они прочесали лес, ничего не найдя.

Наконец, разъяренные и испытывающие отвращение, оба возвращались, ведя своих лошадей

вдоль переулка, окаймленного живой изгородью, и они удивлялись тому, что их умение

охотники должны были быть сбиты с толку этим волком, а их внезапно охватил

таинственный страх.

Старец сказал:

"Этот зверь не обычный. Вы бы сказали, что у него был ум, подобный

мужчина".

Младший ответил:

"Возможно, нам следует получить пулю, благословленную нашим двоюродным братом, епископом, или

молите какого-нибудь священника произнести нужные слова".

Затем они замолчали.

Джин продолжила:

"Посмотри, какое красное солнце. Великий волк причинит какой-нибудь вред этой ночью.

Едва он закончил говорить, как его лошадь встала на дыбы - лошадь Франсуа

начал брыкаться. Перед

ними открылась большая чаща, покрытая опавшими листьями, и мамонтовый зверь, совершенно серый, вскочил и побежал через

лес.

Оба издали что-то вроде радостного хрюканья и, склонившись над шеями своих

тяжелых лошадей, порывисто бросили их вперед всем своим телом,

подгоняя их с такой скоростью, подгоняя, торопя прочь, так возбуждая

их голосом, жестами и шпорами, что опытным

наездникам казалось, что тяжелые животные зажаты между бедрами и

уносятся прочь, как будто они летят.

Так они и шли, продираясь сквозь заросли, перебежками через русла

ручьев, взбираясь на склоны холмов, спускаясь в ущелья и трубя в

рог так громко, как только могли, чтобы привлечь своих людей и собак.

И вот, внезапно, в этой безумной скачке мой предок ударился лбом

об огромную ветку, которая расколола ему череп; и он упал замертво на

землю, в то время как его испуганный конь рванулся с места, исчезнув во

мраке, окутавшем лес.

Младший д'Арвиль быстро остановился, спрыгнул на землю, схватил своего

брата на руки и увидел, что мозги вытекают из раны

вместе с кровью.

Затем он сел рядом с телом, положил голову, изуродованную и красную,

себе на колени и стал ждать, глядя в неподвижное лицо своего старшего брата.

Мало-помалу им овладел страх, странный страх, которого он никогда не испытывал

раньше, страх темноты, страх одиночества, страх перед пустынным

лесом, а также страх перед жутким волком, который только что убил его брата, чтобы

отомстить им обоим.

Мрак сгущался; от пронизывающего холода трещали деревья. Франсуа встал

, дрожа, не в силах больше оставаться там, чувствуя, что теряет сознание.

Ничего не было слышно, ни лая собак, ни звука

рожков - все было тихо вдоль невидимого горизонта; и в этой скорбной тишине

морозной ночи было что-то ужасающее и странное.

Он схватил своими огромными руками могучее тело Жана, выпрямил его

и положил поперек седла, чтобы отвезти обратно в замок; затем он тихо продолжил

свой путь, его разум был в смятении, как будто он находился в оцепенении, преследуемый

ужасными образами, наводящими страх.

И вдруг в сгущающейся темноте огромная фигура пересекла его путь.

Это был зверь. Шок ужаса сотряс охотника; что-то холодное, похожее на

каплю воды, казалось, скользнуло по его спине, и, подобно монаху, преследуемому

дьяволом, он осенил себя крестным знамением, встревоженный таким внезапным возвращением

ужасного бродяги. Но его взгляд снова упал на неподвижное тело перед ним,

и, внезапно перейдя от страха к гневу, он затрясся от неописуемой

ярости.

Затем он пришпорил своего коня и помчался за волком.

Он следовал за ней через перелески, овраги и высокие деревья,

пересекая лес, который он больше не узнавал, его глаза были прикованы к

белому пятнышку, которое бежало перед ним сквозь ночь.

Его лошадь также, казалось, была воодушевлена силой, доселе

неизвестной. Он скакал прямо вперед с вытянутой шеей, ударяясь о

деревья и камни, голова и ноги мертвеца были перекинуты через

седло. Конечности выдирали ему волосы; лоб, ударяясь об огромные стволы,

забрызгивал их кровью; шпоры разрывали их рваные покровы коры.

Внезапно зверь и всадник вышли из леса и устремились в

долину, как раз в тот момент, когда луна появилась над горами. Долина здесь

была каменистой, окруженной огромными скалами.

Затем Франсуа издал радостный вопль, который эхо повторило как раскатистый

раздался раскат грома, и он спрыгнул с коня с кортиком в руке.

Зверь, с ощетинившейся шерстью, выгнув спину, ждал его, его глаза

сверкали, как две звезды. Но, прежде чем начать битву, сильный охотник,

схватив своего брата, усадил его на камень и, подложив камни ему под

голову, которая была не более чем кровавой массой, прокричал в уши, как будто

он разговаривал с глухим: "Смотри, Жан, посмотри на это!"

Затем он напал на монстра. Он чувствовал себя достаточно сильным , чтобы перевернуть

гора, чтобы разбивать камни в его руках. Зверь попытался укусить его, целясь

целился в живот; но он схватил свирепое животное за шею,

даже не используя своего оружия, и нежно задушил его, прислушиваясь к прекращению

дыхания в его горле и биению сердца. Он смеялся, обезумев от

радости, все теснее и теснее сжимая свои грозные объятия, крича в бреду

радости: "Смотри, Жан, смотри!" Всякое сопротивление прекратилось; тело волка

обмякло. Он был мертв.

Франсуа взял его на руки и отнес к ногам старшего

брата, где тот положил его, повторяя нежным голосом: "Там, там, там,

мой маленький Жан, посмотри на него!"

Затем он положил на седло два тела, одно на другое, и

ускакал прочь.

Он вернулся в замок, смеясь и плача, как Гаргантюа при

рождении Пантагрюэля, издавая торжествующие крики и неистовствуя от радости, когда

он рассказывал о смерти зверя, и скорбел и рвал на себе бороду,

рассказывая о смерти своего брата.

И часто позже, когда он снова рассказывал о том дне, он говорил со

слезами на глазах: "Если бы только бедный Жан мог видеть, как я душил это чудовище,

я уверен, что он умер бы довольным!"

Вдова моего предка внушила своему сыну-сироте тот ужас перед

погоней, который передается от отца к сыну вплоть до

меня.

Маркиз д'Арвиль молчал. Кто-то спросил:

"Эта история - легенда, не так ли?"

И рассказчик ответил:

"Я клянусь вам, что это правда от начала до конца".

Затем одна дама заявила тихим, мягким голоском

"Тем не менее, иметь такие страсти - это прекрасно".

"ВОЛКИ ТЬМЫ" Джека Уильямсона

ГЛАВА I

СЛЕДЫ НА СНЕГУ

Невольно я остановился, содрогаясь, на заснеженной вокзальной

платформе. Странный звук, странный и отчасти ужасающий, наполнил

призрачный лунный свет зимней ночи. Дрожащий и отдаленный вой,

от которого по моему телу пробежали мурашки, более холодные, чем пронизывающий укус

неподвижного, морозного воздуха.

Я знал, что этот неземной, раздирающий нервы звук, должно быть, вой

серых степных волков или волков лобо, хотя я не слышал их с

детства. Но в нем звучала нотка стихийного ужаса, которую даже

трепетные опасения детства никогда не придавали голосу больших

волков. Было что-то резкое, надломленное в этом жутком шуме, далеком

и глубоко ритмичном, каким бы он ни был. Что-то - и эта мысль вызвала

леденящий холод страха, - что наводило на мысль, что вой исходил из

напряженных человеческих глоток!

Стараясь стряхнуть с себя наваждение, я поспешил через обледеневшую

платформу и довольно опрометью ворвался в темноватый зал ожидания. Она была

ярко освещена электрическими лампочками без абажуров. Раскаленная докрасна плита наполнила его

благодарным теплом. Но я был благодарен не столько за тепло, сколько за то, что отгородился

от этого далекого воя.

У раскаленной плиты высокий мужчина напряженно склонился над засаленными картами, разложенными

на краю упаковочной коробки, которую он держал между колен, раскладывая

пасьянс с напряженным, лихорадочным вниманием. На нем было неуклюжее кожаное пальто,

отполированное до блеска из-за износа. Одна загорелая щека оттопырилась от табака, а

губы были в янтарных пятнах.

Казалось, он был странно поражен моим внезапным появлением. Внезапным,

испуганным движением он оттолкнул коробку и вскочил на ноги. На

мгновение его глаза с тревогой остановились на мне; затем он, казалось, вздохнул с

облегчением. Он открыл дверцу плиты и отхаркнулся в ревущее пламя,

затем откинулся на спинку стула.

"Привет, мистер", - сказал он, растягивая слова, которые были немного напряженными и хрипловатыми.

"Ты как бы пугаешь меня. Ты так долго входил, что я подумал, что никто

не вышел."

"Я остановился послушать волков", - сказал я ему. "Они звучат странно, не надо

они?"

Он изучал мое лицо странными, полными страха глазами. Долгое время он так и делал

не говорить. Затем он оживленно спросил: "Ну, мистер, чем я могу быть вам полезен?"

Когда я подошел к плите, он добавил: "Я Майк Коннелл,

агент станции."

"Меня зовут Кловис Маклорин", - сказал я ему. "Я хочу найти своего отца,

Доктор Форд Маклорин. Он живет на ранчо неподалеку отсюда."

"Так ты парень дока Маклорина, да?" - Сказал Коннелл, заметно потеплев.

Он встал, улыбаясь и перекладывая пачку табака за другую щеку, и

взял меня за руку.

"Да", - сказал я. "Ты видел его в последнее время? Три дня назад я получил от него

странную телеграмму. Он попросил меня приехать немедленно. Похоже, что он

каким-то образом попал в беду. Ты что-нибудь знаешь об этом?"

Коннелл как-то странно посмотрел на меня.

"Нет", - сказал он наконец. "Я не видел его в последнее время. Никто из них не покидал ранчо

не был в Хевроне две или три недели. Ты знаешь, что снег самый глубокий за

годы, и передвигаться по нему нелегко. Хотя я не знаю, как они могли

отправить телеграмму, не приезжая в город. И никто

из нас их не видел!"

"Ты должен был узнать папу?" - Спросил я, встревоженный еще больше.

"Нет, не сказать, чтобы очень хорошо", - признался агент. "Но я видел его и

Джеттон и подружка Джеттона довольно часто приезжают в Хеврон, вот сюда.

За ними на станцию пришло довольно много вещей, вот здесь. Ящики и коробочки,

помеченные так, будто это были научные приборы - не знаю, что именно. Но настоящая прелестная

девчонка, эта Стелла Джеттон. Прелестный, как картинка."

"Прошло три года с тех пор, как я видела папу", - сказала я, доверившись агенту в

надежде заслужить его одобрение и любую помощь, которую он мог бы мне оказать

в том, чтобы добраться до ранчо, несмотря на необычный снегопад, покрывший равнины Западного

Техаса. "Я учился в медицинском колледже на Востоке. Не видела папу

с тех пор, как он приехал сюда, в Техас, три года назад."

"Вы с Востока, да?"

"Нью-Йорк. Но я провел здесь пару лет со своим дядей , когда я

был ребенком. Папа унаследовал ранчо от...него.

"Да, старый Том Маклорин был моим другом", - сказал мне агент.

Прошло три года с тех пор, как мой отец оставил кафедру астрофизики в

восточный университет, приехать сюда, на уединенное ранчо, чтобы продолжить свой первоначальный

эксперименты. Наследство от его брата Тома, помимо самого ранчо,

включало небольшое состояние в денежной форме, которое позволило ему

оставить свою академическую должность и посвятить все свое время сложным

проблемам, над которыми он работал.

Будучи более заинтересованным в медицине, чем в математике, я

не полностью следил за работой отца, хотя обычно помогал ему в его

экспериментах, когда ему приходилось проводить их в тесной квартире с прискорбно

ограниченным оборудованием. Однако я знал, что он разработал расширение неевклидовой геометрии

Вейля в направлении, совершенно отличном от тех,

которые были выбраны Эддингтоном и Эйнштейном, и последствия которых в отношении

структуры нашей Вселенной были колоссальными. Его новая теория

волнового электрона, которая завершила разрушение планетарного атома Бора,

была столь же сенсационной.

Доказательством, которого требовала его теория, было точное сравнение скорости

лучей света под прямым углом. Эксперимент требовал большого открытого

поля с чистой атмосферой, без пыли и дыма; поэтому он выбрал

ранчо в качестве места для завершения работы.

Поскольку я хотел остаться в колледже и больше не мог ему помогать, он

нанял в качестве ассистента и сотрудника доктора Блейка Джеттона, который

сам был хорошо известен своими замечательными работами о распространении

света и последних модификациях квантовой теории.

Доктор Джеттон, как и мой отец, был вдовцом. У него был единственный ребенок,

дочь по имени Стелла. Она проводила несколько месяцев каждого года

с ними на ранчо. Хотя я видел ее не так уж много раз, я мог согласиться

с агентом станции, что она была хорошенькой. На самом деле я считал

ее необычайно привлекательной.

За три дня до этого я получил телеграмму от своего отца.

Странно сформулированное и тревожное послание, умоляющее меня прийти к нему со

всей возможной поспешностью. В нем говорилось, что его жизнь была в опасности, хотя

не было дано никакого намека на то, в чем может заключаться эта опасность.

Не в силах понять послание, я поспешил в свои комнаты за

несколькими необходимыми предметами - среди них маленький автоматический пистолет - и, не теряя

времени, сел на скорый поезд. Я обнаружил, что Техасская попрошайка покрыта

почти футовым слоем снега - зима была самой суровой за несколько

лет. И этот странный и ужасный вой зловеще приветствовал меня, когда

я сошел с поезда в одинокой деревне Хеврон.

"Телеграмма была срочной - самой срочной", - сказал я Коннеллу. "Я должен выбраться, чтобы

на ранчо сегодня вечером, если это вообще возможно. Ты знаешь какой-нибудь способ, которым я мог бы пойти?"

Некоторое время он молчал, наблюдая за мной со страхом в глазах.

"Нет, не знаю", - сказал он через некоторое время. "До ранчо десять миль. И они не являются

душа живет в дороге. Снег здесь почти в фут глубиной. Я сомневаюсь, что машина

справилась бы с этим. Ты мог бы попросить Сэма Джадсона перевезти тебя завтра в его фургоне."

"Интересно, пригласил бы он меня куда-нибудь сегодня вечером?" - Поинтересовался я.

Агент беспокойно покачал головой, нервно вглядываясь в

сверкающая, залитая лунным светом снежная пустыня за окнами, и, казалось,

тревожно прислушивалась. Я вспомнил странный, отдаленный вой, который слышал, когда

шел по платформе, и с трудом сдержал собственную дрожь.

"Нет, я думаю, что нет!" - Резко сказал Коннелл. "Это вредно для здоровья - убегать в

ночь где-то здесь, в последнее время."

Он помолчал мгновение, а затем внезапно спросил, бросив быстрый, неловкий

взгляд на мое лицо: "Я думаю, ты слышал вой?"

"Да. Волки?"

"Да, во всяком случае, я так думаю. Странно. Чертовски странно! Они не были никакими

бездельничали в этих краях десять лет, пока мы не услышали, как они шутили после последней

метели". ("Бездельник", по-видимому, было местным искажением испанского слова

lobo применительно к серому степному волку, который намного крупнее койота,

и был страшным врагом владельцев ранчо на Юго-западе вплоть до его практического

истребления.)

"Похоже, это обычная стая тварей, бродящих по пастбищу", - продолжал Коннелл

. "За последние несколько недель они убили довольно много скота и..." Он

сделал паузу, понизив голос, "и пять человек!"

"Волки убили людей!" - Воскликнул я.

"Да", - медленно произнес он. "На Джоша Уэллса и его руку ушло две недели

назад, в пятницу, когда они катались на полигоне. И Симмы

ушли. Старик, его женщина и маленькая Долли. Взял прямо из

загона для коров, я полагаю, пока они доились. До

их дома меньше двух миль от города. Руф Смит ездил туда, чтобы повидаться с ними в воскресенье. Мертвый скот в

загоне, а разбитые ведра для молока лежат в сугробе под

навесом. И ни единого признака Симмса и его семьи!"

"Я никогда не слышал, чтобы волки забирали людей таким образом!" Я был полон недоверия.

Коннелл снова переложил свою пачку табака и прошептал: "Я не

ни то, ни другое. Но, мистер, это не обычные волки!"

"Что ты имеешь в виду?" - Потребовал я.

"Уолл, после того, как Симмов забрали, мы собрали что-то вроде отряда и отправились

охотиться на тварей. Мы не нашли никаких волков. Но мы нашли следы на

снегу. Днем волки совершенно исчезли!

"Следы на снегу", - медленно повторил он, как будто его разум

ошеломленно размышлял о каком-то вспомнившемся ужасе. "Мистер, те волчьи следы были слишком

далеко друг от друга, чтобы их мог оставить какой-либо обычный зверь. Твари, должно быть,

прыгнули футов на тридцать!

"И они также предупреждают не обо всех волчьих следах. Мистер, частью были волчьи следы.

И часть была следами босых человеческих ног!"

С этими словами Коннелл замолчал, странно уставившись на меня странным взглядом

от крайнего ужаса в его глазах.

Я был ошеломлен. Конечно, в

моих чувствах был некоторый элемент недоверия. Но агент совсем не был похож на человека, который только что

совершил успешную дикую историю, потому что в его глазах был неподдельный ужас.

И я вспомнил, что мне почудились человеческие интонации в странном, отдаленном

вое, который я слышал.

Не было веских оснований полагать, что я просто столкнулся с

местным суеверием. Какими бы распространенными ни были легенды о ликантропии, мне

еще предстоит услышать рассказанную шепотом историю об оборотнях, рассказанную жителем Западного Техаса. И

история агента была слишком определенной и конкретизированной, чтобы я мог представить ее

пустой выдумкой или необоснованным страхом.

"Сообщение от моего отца было очень срочным", - сказала я Коннелу

через некоторое время. "Я должен уехать на ранчо сегодня ночью. Если человек, которого ты упомянул

, не отвезет меня, я найму лошадь и поеду верхом.

"Джадсон чертов дурак, если он отправится сегодня ночью туда, где находятся эти волки!"

убежденно сказал агент. "Но ничто не мешает тебе попросить

его уйти. Я думаю, он еще не лег спать. Он живет в белом доме, всего

за углом, за магазином Брайса."

Он вышел на платформу позади меня, чтобы указать путь. И как

только дверь открылась, мы снова услышали это ритмичное, глубокое, далекое

завывание, этот странно заунывный вой, доносившийся издалека через залитую лунным светом снежную равнину

. Я не смог подавить дрожь. И Коннелл, указав

мне на дом Сэма Джадсона, один из немногих, кто составлял

деревню Хеврон, очень поспешно вернулся на склад и закрыл за собой дверь

.

ГЛАВА II

СТАЯ , КОТОРАЯ БЕЖАЛА ПРИ ЛУННОМ СВЕТЕ

Сэм Джадсон владел фермой почти в миле от Хеврона,

но перенес свой дом в деревню, чтобы его жена могла содержать

почтовое отделение. Я поспешил к его дому по обледенелым улицам, очень радуясь

, что Хеврон смог позволить себе роскошь электрического освещения. Отдаленный

вой волчьей стаи наполнил меня смутным и необъяснимым ужасом.

Но это не уменьшило моей решимости добраться до ранчо моего отца как можно скорее

, чтобы разгадать загадку странной и тревожной телеграммы, которую он

послал мне.

Джадсон подошел к двери, когда я постучал. Это был грузный мужчина, одетый в

выцветший, залатанный синий комбинезон и коричневую фланелевую рубашку. Его голова была почти

полностью лысой, а голый скальп был загорелым до тех пор, пока не стал напоминать коричневую

кожу. Его широкое лицо было покрыто отросшей за несколько недель черной

бородой. Нервно, со страхом он вглядывался в мое лицо.

Он провел меня на кухню, расположенную в задней части дома, - маленькую, темную комнату,

стены которой были заставлены беспорядочным набором кастрюль и сковородок. Кухонная плита была

горячей; судя по всему, он сидел, засунув ноги в духовку,

читая газету, которая теперь лежала на полу.

Он усадил меня, и, когда я села на скрипучий стул, я назвала ему свое

имя. Он сказал, что знал моего отца, доктора Маклорина, который получал свою почту в

почтовом отделении, которое находилось в передней комнате. Но он

сказал, что прошло три недели с тех пор, как кто-либо приезжал в город с ранчо. Возможно, потому, что

снег затруднял передвижение, сказал он. Он сказал мне, что сейчас там находятся пять человек

. Мой отец и доктор Джеттон, его дочь Стелла и двое

нанятых механиков из Амарилло.

Я рассказал ему о телеграмме, которую получил три дня назад.

И он предположил, что мой отец, если бы он отправил это письмо, мог бы приехать в город

ночью и отправить его на телеграф вместе с деньгами, необходимыми для

отправки. Но ему показалось странным, что он ни с кем не разговаривал и его

не видели.

Затем я сказал Джадсону, что хочу, чтобы он отвез меня на ранчо, в

однажды. При этой просьбе его поведение изменилось; он казался испуганным!

"Не стоит торопиться начинать сегодня вечером, не так ли, мистер Маклорин?" - спросил он.

"Мы можем разместить тебя в комнате для гостей, а завтра я отвезу тебя в фургоне

. Ночью ехать придется долго."

Мне очень не терпится попасть туда, " сказал я. "Я беспокоюсь о своем отце.

Что-то было не так, когда он телеграфировал. Очень сильно ошибался. Я заплачу тебе

достаточно, чтобы это того стоило".

"Дело не в деньгах", - сказал он мне. "Я был бы рад сделать это для сына Дока

У Маклорина. Но, я полагаю, ты слышал - волки?"

"Да, я слышал их. И Коннелл на вокзале кое-что мне сказал

о них. Они охотились на мужчин?"

"Да". Некоторое время Джадсон молчал, уставившись на меня странными

глазами со своего волосатого лица. Затем он сказал: "И это еще не все. Некоторые из нас видели

следы. И это мужчины, которые управляются с ними!"

"Но я должна выйти, чтобы увидеть своего отца", - настаивала я. "Мы должны быть в безопасности

достаточно в повозке. И я полагаю, у вас есть пистолет?"

"У меня действительно есть пистолет", - признал Джадсон. "Но я не стремлюсь столкнуться

эти волки!"

Я настаивал, совершенно не подозревая об опасности, в которую я его втягивал.

В конце концов, когда я предложил ему пятьдесят долларов за поездку, он капитулировал. Но он

сказал, что едет - и я ему поверил, - скорее, чтобы сделать приятное другу, чем из-за

денег.

Он пошел в спальню, где его жена уже спала, разбудил

ее и сказал, что собирается отправиться в путешествие. Она была несколько поражена, как я

заключил по звуку ее голоса, но успокоилась, когда узнала, что

ожидается прибыль в размере пятидесяти долларов.

Она встала, высокая и весьма необычная фигура в пурпурной фланелевой

ночной рубашке и ночном чепце в тон, и занялась приготовлением нам

кофе на горячей плите и поиском одеял, чтобы мы могли завернуться в них в

фермерском фургоне, потому что ночь была очень холодной. Джадсон тем временем зажег керосиновый

фонарь, в котором вряд ли была необходимость при ярком лунном свете, и пошел в

сарай за домом, чтобы подготовить машину.

Полчаса спустя мы выезжали из маленькой деревни в легкой

повозке, запряженной двумя серыми лошадьми. Их копыта при каждом шаге пробивали корку

снега, и колеса фургона уверенно врезались в нее со странным

хрустящим звуком. Наше продвижение было медленным, и я ожидал, что поездка займет

несколько часов.

Мы сидели вместе на пружинном сиденье, плотно закутанные, с одеялами

на коленях. Воздух был пронизывающе холодным, но ветра не было, и я

ожидал, что мне будет достаточно комфортно. Джадсон пристегнул к ремню древний

револьвер, а у нас были одноразовая винтовка и двуствольное ружье, прислоненные

к нашим коленям. Но, несмотря на наши объятия, я не мог вполне преуспеть в

усмирении смутных страхов, вызванных волчьей стаей, чей дрожащий,

неземной вой никогда не смолкал.

Оказавшись за пределами деревни Хеврон, мы были окружены со всех сторон

белой снежной равниной, почти такой же ровной, как столешница. Его нарушали только

незначительные ряды столбов, которые поддерживали проволочные заграждения; эти заграждения

, казалось, были единственными ориентирами Джадсона. Небо было залито призрачным

сиянием, а на снегу сверкали миллионы ледяных бриллиантов.

Примерно в течение полутора часов ничего примечательного не происходило.

Огни Хеврона побледнели и померкли позади нас. Мы не встретили ни одного жилья

в бескрайней снежной пустыне. Жуткий, заставляющий замирать сердца вой

волков, однако, становился все громче.

И вскоре жуткие, воющие звуки изменили положение. Джадсон

дрожал рядом со мной и нервно разговаривал с серыми лошадьми, бредущими

по снегу. Затем он повернулся ко мне лицом и коротко заговорил.

"Я полагаю, они приближаются к нам сзади, мистер Маклорин".

"Ну, если они это сделают, вы можете оттащить некоторых из них обратно, чтобы снять шкуру завтра", - сказал я.

сказал ему. Я хотел, чтобы это прозвучало бодро. Но мой голос был на удивление сухим,

и его интонации фальшиво зазвенели в моих ушах.

Еще несколько минут мы ехали молча.

Внезапно я заметил изменение в крике стаи.

Глубокий, странный ритм его внезапно ускорился. Его жуткий вой

жалобность, казалось, уступила место быстрому, нетерпеливому повизгиванию. Но это все еще было

странно незнакомым. И в этом было что-то странно чревовещательное,

так что мы не могли точно сказать, с какой стороны это доносилось. Быстрые,

звенящие звуки, казалось, исходили из дюжины точек, разбросанных по

сверкающей, залитой лунным светом пустоши позади нас.

Лошади встревожились. Они навострили уши, оглянулись

и пошли дальше с еще большим рвением. Я видел, что они дрожали. Один из них

внезапно фыркнул. Резкий звук задел мои расшатанные нервы, и я

судорожно вцепилась в борт фургона.

Джадсон крепко держал поводья, упершись ногами в конец

коробка для фургона. Он говорил мягко и успокаивающе с дрожащими серыми;

если бы не это, они, возможно, уже бежали бы. Он повернулся ко мне и

пробормотал:

"Я слышал волков. И они звучат совсем не так. Они необычные

волки!"

И когда я со страхом прислушивался к ужасному лаю стаи, я знал, что

он был прав. В этих странных завываниях была незнакомая, чуждая нотка.

В этом вое было что-то странное, ужасное, что не принадлежало этой

земле. Трудно описать это, потому что это было настолько совершенно чуждо.

Мне приходит в голову, что если бы в древних, веками мертвых пустынях Марса водились волки, они

могли бы кричать именно так, когда гонят какое-нибудь беспомощное существо на безжалостную

смерть.

Злобными были эти звенящие ноты, мерзкими и ненавистными. Бунтует с

адской силой зла, чуждой этой земле. Сильный первобытной злобой

космических пустошей.

"Полагаю, они напали на след", - внезапно сказал Джадсон низким, напряженным

голос. "Посмотри за нами".

Я повернулась на пружинном сиденье, оглядела бескрайнюю плоскую пустыню

сверкающего, залитого лунным светом снега. Несколько минут я тщетно напрягал зрение,

хотя ужасный рев невидимой стаи быстро становился громче.

Затем я увидел прыгающие серые точки далеко позади нас на снегу. По

правилам, волк должен был довольно медленно пробираться по толстому снегу,

поскольку наст был недостаточно прочным, чтобы удержать такое тяжелое животное. Но

то, что я видел - стремительные, бесформенные серые тени - приближалось огромными скачками,

с поразительной скоростью.

"Я вижу их", - сказала я Джадсону дрожащим голосом.

"Возьми веревки", - сказал он, протягивая мне поводья и хватая

повторяющаяся винтовка.

Он повернулся на сиденье и начал стрелять.

Лошади дрожали и фыркали. Несмотря на холод, пот был

льется дождем с их вздымающихся тел. Внезапно, после того как Джадсон начал

стрелять, они взяли биты в зубы и бросились бежать, ныряя и барахтаясь

в снегу, волоча за собой повозку. Как бы я ни дергал поводья,

я ничего не мог с ними поделать.

Джадсон вскоре разрядил винтовку. Я сомневаюсь, что он попал в кого-нибудь из

воющих животных, которые бежали позади нас, потому что точная стрельба из раскачивающегося,

трясущегося фургона была бы невозможна. И наши бешено скачущие

преследователи были бы трудноуловимыми, даже если бы фургон стоял на месте.

Джадсон бросил разряженную винтовку в ящик фургона и повернул ко мне белое,

испуганное лицо. Его рот был открыт, глаза выпучены от

ужаса. Он крикнул что-то бессвязное, чего я не понял, и

схватился за поводья. Очевидно, обезумев от страха, он проклял прыгающих

серых и набросился на них, как будто надеясь убежать от стаи.

На некоторое время я вцепился в борт раскачивающегося фургона. Затем

фыркающие лошади внезапно повернули, чуть не сломав язык повозки. Мы

были почти расстроены. Пружинное сиденье было сдвинуто со своего места и упало

в коробку фургона. Меня наполовину выбросило за борт фургона.

Еще одно мучительное мгновение я пытался отползти назад. Затем серые снова ринулись

вперед, и меня швырнуло в снег.

Я прорвал тонкую корочку. Толстый, мягкий снег под ногами сдержал

силу моего падения. Через несколько мгновений я с трудом поднялся на ноги и

яростно царапал свое лицо, чтобы убрать белую порошкообразную массу с

глаз.

Фургон был уже в сотне ярдов от нас. Обезумевшие от страха

лошади все еще бежали, а Джадсон стоял в повозке, выпрямившись, и

яростно дергал вожжи, но был бессилен обуздать их. Они резко поворачивали

, когда меня вышвырнули.

Теперь они неслись обратно к жутко лающей стае!

Джадсона, кричащего и проклинающего, обезумевшего от ужаса, несли

назад, к смутно видимым серым прыгающим фигурам, чей жуткий вой

так ужасно раздавался в лунном свете.

Ужас накрыл меня, подобно огромной, леденящей душу волне. Я почувствовал безумное

желание бежать по снегу, бежать и бежать до тех пор, пока не перестану слышать

вой странной стаи. С усилием я взяла себя в руки, расправила

дрожащие конечности, сглотнула, чтобы смочить пересохшее горло.

Я знал, что мой жалкий, спотыкающийся бег никогда не смог бы отдалить

удивительно быстрые серые фигуры, которые неслись сквозь серебристую дымку

лунного света к фургону. И я напомнил себе, что у меня есть оружие,

автоматический пистолет 25-го калибра, висящий у меня за плечом. Что-то в

странном послании от моего отца заставило меня пристегнуть это маленькое смертоносное

оружие и рассовать по карманам несколько дополнительных обойм с патронами.

Дрожащими руками я стянула перчатку и пошарила внутри своего

одежда для маленького оружия.

Наконец я вытащил тяжелый маленький автоматический пистолет, благодарно теплый от

тепло моего тела, и передернул затвор, чтобы убедиться, что патрон был

в камере. Потом я стоял там, в куче рыхлого снега, который доходил

мне почти до колен, и ждал.

Мрачный, чужеродный вой стаи погрузил меня в странный паралич

страх. А потом я стал испуганным зрителем ужасной трагедии.

Фургон, должно быть, был в четырехстах ярдах от меня, по

ровному, блестящему снегу, когда смутные серые очертания лающей стаи сошли с

тропы и побежали прямо к нему. Я видел маленькие язычки желтого пламени,

слышал резкие выстрелы и тонкий, свистящий визг пуль.

Джадсон, я полагаю, бросил поводья и пытался защититься

с помощью винтовки, дробовика и своего старомодного револьвера.

Расплывчатые серые фигуры окружили фургон. Я услышал крик

бьющейся в агонии лошади - за исключением неземного воя этой своры, самого

ужасного, разрушающего нервы звука, который я знаю. Борющаяся масса смутно видимых

фигур, казалось, окружала фургон. Раздалось еще несколько выстрелов, затем

крик, который устрашающе разнесся по снегу, неся в себе непостижимую агонию боли и

ужаса.... Я знал, что это исходило от Джадсона.

После этого единственным звуком был странный, леденящий кровь звон

стая - ужасный вопль, который не был утихомирен.

Скоро - пугающе скоро - этот инопланетный вой, казалось, приближался

. И я увидел серые фигуры, скачущие по тропе, прочь от

мрачной сцены трагедии - ко мне!

ГЛАВА III

ВОЛК И ЖЕНЩИНА

Я не могу дать никакого представления о том абсолютном, безумном ужасе, который охватил меня

, когда я узнал, что серые животные бегут по моему следу. Мое сердце

, казалось, остановилось, пока я не подумала, что у меня закружится голова и я упаду. Затем он

громко забился у меня в горле. Мое тело внезапно покрылось холодным потом. Мои

мышцы скрутило узлом, пока я не сжал пистолет с болезненной силой.

Я решил не убегать, потому что пытаться сбежать от

стаи было безумием. Но моя решимость стоять на своем была ничем перед

страхом, который овладел мной.

Я бросился через ровную снежную пустошь. Мои ноги прорвались сквозь тонкую

корку. Я плелся, барахтаясь, с трудом переваривая легкие. Снег, казалось, сбивал

меня с толку, как злобный демон. Казалось, я много раз спотыкался. И дважды

я растягивался на снегу, и отчаянно поднимался на ноги, и снова боролся

, рыдая от ужаса, хватая ртом холодный воздух.

Но мой полет был прерван. Существа, которые бежали за мной, могли передвигаться

во много раз быстрее, чем я. Обернувшись, когда я, должно быть, пробежал меньше

сотни ярдов, я увидел, что они приближаются ко мне сзади, все еще смутные серые фигуры

в лунном свете. Теперь я понял, что последовали только двое.

Внезапно я вспомнил о маленьком автоматическом пистолете в моей руке. Я поднял его и

разрядил, стреляя так быстро, как только мог. Но если бы я попал в любую из этих прыгающих

серых фигур, они, безусловно, были бы неуязвимы для моих пуль.

Я поискал в кармане другую обойму и

дрожащими пальцами пытался вставить ее в пистолет, когда эти штуки приблизились

настолько, что в молочной дымке лунного света их можно было отчетливо разглядеть. Затем мои руки

в жестком параличе сомкнулись на пистолете - я был слишком ошеломлен и растерян, чтобы

завершить операцию заряжания.

Одна из этих двух серых фигур была волком. Изможденный степной волк, покрытый

длинной, лохматой шерстью. Огромный зверь, он, должно быть, достигал трех футов в

холке. Однако теперь он не стоял, а приближался ко мне

огромными прыжками, покрывавшими много ярдов. Его большие глаза светились

странным, зеленоватым, неестественным светом - ужасным, странным и каким-то

гипнотическим.

А другой была девушка.

Это было невероятно. Это ошеломило мой ошеломленный ужасом разум.

Сначала я подумал, что это, должно быть, галлюцинация. Но когда она приблизилась, продвигаясь

длинными, подпрыгивающими шагами, так же быстро, как серая волчица, я больше не мог

сомневаться в своих глазах. Я вспомнил странный намек на человеческий голос, который я

уловил в неземном крике стаи; вспомнил, что Коннелл и Джадсон

рассказали мне о человеческих следах, смешанных с волчьими на тропе, которую

оставила стая.

Она была одета очень легко, чтобы находиться на улице в пронизывающий холод зимней

ночи. Очевидно, на ней была только порванная, тонкая комбинация из тонкого белого шелка,

которая свисала с одного плеча и доходила не совсем до колен. Ее голова

была непокрыта, а волосы, казавшиеся в лунном свете странного бледно-желтого цвета,

были короткими и спутанными. Ее гладкие руки и маленькие кисти, ее ноги и даже

ее сверкающие ступни были босыми. Ее кожа была белой, с холодной, прокаженной,

бескровной белизной. Почти такой же белый, как снег.

И ее глаза сияли зеленым.

Они были похожи на глаза серого волка, сверкающие ужасным изумрудом

пламя, с огнем чужой, неземной жизни. Они были злобными,

безжалостными, отвратительными. Они были холодны, как космические пустоши за пределами света

звезд. Они горели злым светом, злобным разумом, более сильным

и страшным, чем у любого существа на земле.

По ее губам и алебастрово-белым щекам разлился темно-красный

и капающий мазок, почти черный в лунном свете.

Я стоял, как деревянный человечек, оцепенев от недоверчивого ужаса.

Вперед шли девочка и волк, прыгая бок о бок по снегу.

Казалось, они обладали сверхъестественной силой, ловкостью, превосходящей

природную.

Когда они подошли ближе, я испытал еще один приступ ужаса.

Лицо женщины было знакомым, несмотря на всю его ужасную бледность и

адское зло в зеленых, светящихся глазах и красном пятне на ее губах и

щеках. Она была девушкой, которую я когда-то знал. Девушка, которой я восхищался,

которую я даже мечтал полюбить.

Это была Стелла Джеттон!

Эта девушка была прелестной дочерью доктора Блейка Джеттона, которого, как я уже

сказал, что мой отец привез его с собой на это ранчо в Техасе, чтобы помочь в своих

революционных экспериментах.

До меня дошло, что она каким-то страшным образом изменилась. Для этого

не могло быть нормальной, обычной человеческой девушки - этого странного зеленоглазого существа,

полуодетая, белокожая, которая бежала по залитому лунным светом снегу рядом с изможденной

серой волчицей, с ее пугающе бледной кожи стекали красные капли!

"Стелла!" Я плакал.

Скорее крик испуганного, мучительного неверия, чем человеческий голос,

имя вырвалось из моего пересохшего от страха горла. Я был поражен собственным криком,

хриплым, невнятным, задыхающимся.

Огромный серый волк двинулся прямо на меня, как будто собирался вцепиться

мне в горло. Но оно перестало прятаться в снегу, наблюдая за мной с настороженностью и

странным интеллектом в своих ужасных зеленых глазах.

И женщина подошла еще ближе, прежде чем остановиться, стоя

босыми ногами на снегу, и уставилась на меня ужасными глазами, похожими на глаза

волка - светящимися и зелеными, наполненными злой, чуждой волей.

Лицо, мертвенно-белое и в ужасающих красных пятнах, каким бы оно ни было, было лицом

о Стелле Джеттон. Но глаза были не ее! Нет, это были глаза не Стеллы!

Это были глаза какого-то отвратительного чудовища. Глаза какой-то

непостижимой, злобной сущности из какого-то ледяного ада далекой,

черной, как ночь, космической пустоты!

Затем она заговорила. В голосе было что-то от его старого, знакомого звучания. Но

в этом была новая, странная нотка. Записка, в которой сквозила чужеродная, угрожающая

тайна глаз и прокаженной кожи. Записка, в которой содержался намек на

мрачный, воющий вой стаи, которая следовала за нами.

"Да, Стелла Джеттон", - произнес ужасный голос. "Как тебя зовут? Являются

вы Кловис Маклорин? Вы получили телеграмму?"

По-видимому, она меня не знала. Даже формулировка ее предложений

была немного странной, как будто она говорила на языке, с которым была

не очень знакома. Восхитительная человеческая девушка, которую я знал, страшно

изменилась: как будто ее прекрасное тело было захвачено какой-то демонической

сущностью.

Мне пришло в голову, что она, должно быть, страдает какой-то формой безумия,

которое придало ей почти сверхъестественную силу, которую она

продемонстрировала, бегая с волчьей стаей. Случаи ликантропии, при которых

страдалец воображает себя волком - а иногда тигром или каким-либо другим

животным - и подражает его действиям, были достаточно распространены в анналах умалишенных

. Но если это ликантропия, подумал я, то это действительно должен быть

единичный случай.

"Да, я Кловис Маклорин", - сказала я дрожащим голосом. "У меня есть папин

телеграмма три дня назад. Скажи мне, что не так - почему он сформулировал

сообщение, как он это сделал!"

"Все в порядке, мой друг", - сказала эта странная женщина. "Мы просто

хотели получить вашу помощь в определенных экспериментах большой странности,

которые мы беремся провести. Твой отец сейчас ждет на ранчо,

и я пришел, чтобы проводить тебя к нему.

Эта необычная речь была почти невероятной. Я мог принять это только при

предположении, что говоривший страдал каким-то ужасным расстройством

рассудка.

"Ты пришел встретиться со мной?" - Воскликнула я, борясь с ужасом, который почти

захлестнул меня. "Стелла, ты не должна выходить на холод без

дополнительных укутываний. Вы должны взять мое пальто."

Я начал снимать с себя одежду. Но, как я почему-то и ожидал, она

отказался принять это.

"Нет, мне это не нужно", - сказал мне ее странный голос. "Холод не

вредит этому телу. И ты должен пойти с нами, сейчас же. Твой отец ждет нас

дома, чтобы провести великий эксперимент."

Она сказала "мы"! Это вызвало у меня новый ужас, когда я заметил, что она таким образом классифицировала

огромная изможденная волчица с самой собой.

Затем она прыгнула вперед с невероятной ловкостью, прыгая по

снегу в том направлении, в котором мы с Джадсоном двигались.

Обнаженной, мертвенно-белой рукой она поманила меня следовать за собой. И огромный серый

волк прыгнул мне за спину.

Взволнованный внезапным действием, я вспомнил о наполовину заряженном пистолете в моей

руке. Я вставил новую обойму в нужное положение, передернул затворный

механизм, чтобы вставить патрон в казенник, а затем разрядил оружие в

этого волка с зелеными шарами.

Странное самообладание овладело мной. Мои движения были достаточно спокойными

, почти обдуманными. Я знаю, что моя рука не дрожала. Волк

стоял неподвижно, всего в нескольких ярдах от него. Маловероятно, что я вообще промахнулся по нему

, невозможно, чтобы я промахивался по нему с каждым выстрелом.

Я знаю, что попал в него несколько раз, потому что слышал, как пули вонзаются в его

изможденное тело, видел, как животное дернулось под их ударами, и заметил, как в лунном свете от него отходят седые волосы

.

Но он не упал. Его ужасные зеленые глаза никогда не дрогнули в своих

зловещий взгляд адского зла.

Точно так же, как пистолет был пуст - мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы выстрелить

семь выстрелов - я услышал сердитое, волчье рычание от женщины, от

странный монстр, в которого превратилась Стелла Джеттон. Я наполовину повернулся, когда ее

белое тело понеслось на меня, как снаряд.

Я опустился под нее, инстинктивно подняв руку, чтобы защитить свое

горло. Хорошо, что я это сделал, потому что почувствовал, как ее зубы впились в мою руку и

плечо, когда мы вместе падали в снег.

Я уверен, что я закричал от ужаса, вызванного этим.

Я бешено сопротивлялся ей, пока снова не услышал ее странный, нечеловеческий голос.

"Тебе не нужно бояться", - сказало оно. "Мы не собираемся тебя убивать. Мы желаем

вас, чтобы помочь с очень замечательным экспериментом. По этой причине вы должны

пойти с нами. Твой отец ждет. Волк - наш друг, и он не причинит тебе вреда

. И твое оружие не причинит ему вреда.

Странный, наполовину членораздельный визг вырвался из горла огромного волка,

который не двигался с тех пор, как я выстрелил в него, как будто он понял ее слова и

подтвердил их.

Женщина все еще была на мне, прижимая меня плашмя к снегу, ее оскаленные,

окровавленные зубы были над моим лицом, ее пальцы, похожие на когти, впились в мое тело с

почти сверхъестественной силой. Низкий, звериный, рычащий звук вырвался из ее

горла, а затем она снова заговорила.

"Теперь ты пойдешь с нами, в дом, где ждет твой отец, чтобы

провести эксперимент?" - потребовала она тем ужасным голосом, в котором

слышался жуткий вой волчьей стаи.

"Я приду", - согласился я, испытав некоторое облегчение, обнаружив, что странная

пара зверей не собиралась сожрать меня на месте. Женщина - я

не могу называть ее Стеллой, потому что, за исключением тела, она не была Стеллой! - помогла мне подняться на

ноги. Она не возражала, когда я наклонился,

поднял лежавший на снегу автоматический пистолет и сунул его в карман своего пальто.

Она и изможденный серый волк, которого мои пули так странно не

убили, вместе прыгнули прочь по залитому лунным светом снегу. Я последовал за ним, барахтаясь

так быстро, как только мог, мой разум был полон запутанных и

ошеломленных догадок.

Теперь у меня не оставалось сомнений в том, что женщина считала

себя членом волчьей стаи, никаких сомнений в том, что она действительно была

членом. Странная симпатия, безусловно, казалось, существовала между ней и

большим изможденным волком рядом с ней.

Должно быть, это какая-то странная форма безумия, подумала я, хотя никогда

не читала о ликантропе, симптомы которого были преувеличены до такой ужасной

степени, как у нее. Хорошо известно, что маньяки имеют

неестественная сила, но ее подвиги в беге и прыжках по снегу

были почти за гранью разумного.

Но было в ней что-то такое, чего не

объясняла даже теория безумия. Трупная бледность ее кожи; ужасающий зеленый блеск

ее глаз; то, как она говорила - как будто английский был для

нее незнакомым языком, но наполовину освоенным. И было что-то еще более неопределенное:

странность, которая отдавала инопланетной жизнью запретных вселенных!

Темп, заданный для меня женщиной и волком, был безжалостно быстрым.

Спотыкаясь изо всех сил, я не мог двигаться так быстро, как они хотели.

И мне не разрешалось отставать, потому что, когда я отставал, волк возвращался

и угрожающе рычал на меня.

До этого я пробежал много миль, мои легкие болели, и я

наполовину ослеп от усталости. Я споткнулся и растянулся на мягком снегу в последний раз.

Мои измученные мышцы отказались подчиняться, когда я попыталась подняться. Я лежал там,

готовый вынести все, что мог бы сделать волк, вместо того, чтобы подвергаться агонии

от дальнейших усилий.

Но на этот раз женщина вернулась. Я был наполовину без сознания, но

смутно осознавал, что она поднимает меня, поднимает к себе на плечи. После

этого мои глаза были закрыты; я был слишком утомлен, чтобы следить за окружающим. Но я

смутно понимал, по своим ощущениям от покачивания, что меня несут.

В настоящее время токсины истощения превзошли все мои попытки сохранить

рассудок. Я провалился в глубокий сон от крайней усталости, забыв, что мои конечности

сильно мерзнут, и что меня несет на спине

женщина, наделенная инстинктами волчицы и силой демона;

женщина, которая, когда я видел ее в последний раз, была вполне человечна и привлекательна!

ГЛАВА IV

СТРАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Я никогда не смогу забыть ощущения моего пробуждения. Я открыл глаза

в полумраке, слегка смягченном тусклым красным светом. Я лежал на кровати или диване,

завернувшись в одеяла. Руки, которые даже моему продрогшему телу казались ледяными

, растирали мои руки и ноги. И ужасные зеленоватые шары плавали

наверху в ужасной багровой темноте, ужасно уставившись на меня сверху вниз.

Встревоженный, вспоминая то, что произошло при лунном свете, как смутный,

отвратительный кошмар, я собрал свои разбросанные чувства и с трудом принял

сидячее положение среди одеял.

Странно, но первое определенное, что пришло в мой сбитый с толку мозг, было

впечатление от уродливых зеленых цветов, расположенных монотонными рядами на

грязных обоях в коричневых пятнах. В красном свете, заполнившем комнату, они

казались неприятно черными, но все же они пробудили древнее воспоминание. Я

знал, что нахожусь в столовой старого дома на ранчо, куда много

лет назад

приехал, чтобы провести два года со своим дядей Томом Маклорином.

Странно освещенная комната была скудно обставлена. Кушетка

, на которой я лежал, стояла у одной стены. Напротив стоял длинный стол с

полудюжиной стульев, придвинутых под него. В дальнем конце комнаты стояла большая

отопительная печь с полным ведерком угля и ящиком сосновых щепок для растопки

позади нее.

В плите не горел огонь, и в комнате было очень холодно. Мое дыхание

было белым облачком в этой морозной атмосфере. Тусклый малиновый свет исходил

от маленького электрического фонаря, стоявшего на длинном столе. Он был снабжен

красной лампочкой, вероятно, для использования в темной комнате фотографа.

Все эти впечатления я, должно быть, собрал почти подсознательно, ибо

мой охваченный ужасом разум был поглощен людьми в комнате.

Мой отец склонился надо мной, потирая мои руки. И Стелла была

натирая мои ноги, которые торчали из-под одеял.

И мой отец изменился так же странно, так же ужасно, как и девушка, Стелла!

Его кожа была холодной, бескровно-белой - белой с бледностью смерти.

Его руки, прижатые к моим собственным, были ужасно холодными - такими же холодными, как у замерзшего

труп. И его глаза, наблюдавшие за мной со странной, ужасной настороженностью, засияли

зеленоватым светом.

Его глаза были похожи на глаза Стеллы - и на глаза большого серого волка. Они

горели огнем космического зла, светом чуждого, адского

разума!

И женщина - ужасное существо, которое было прекрасной Стеллой, - была

неизменной. Ее кожа все еще была пугающе бледной, а глаза странными и

ярко-зелеными. Пятно все еще было на ее бледном лице, казавшемся черным в

мрачном малиновом свете.

В плите не было огня. Но, несмотря на пронизывающий холод в комнате,

женщина все еще была одета так же, как и раньше, в прозрачную полоску белого

шелка, наполовину оторванную от ее белого тела. На моем отце - или на том, кто когда-то был

моим отцом, - была только легкая хлопчатобумажная рубашка с оторванными рукавами и

пара рваных брюк. Его ноги и руки были босыми.

Еще одна страшная вещь, которую я заметил. Мое дыхание, как я уже сказал, конденсировалось в холодном воздухе в виде белых

облаков замороженных кристаллов. Но ни из

ноздрей Стеллы, ни из ноздрей моего отца не поднималось белого тумана.

Снаружи я мог слышать мрачный, сверхъестественный вой бегущей

стаи. И время от времени эти двое с беспокойством поглядывали на дверь, как будто

им не терпелось пойти и присоединиться к ним.

Я сидел, растерянно и недоверчиво озираясь по сторонам, прежде чем

заговорил мой отец.

"Мы рады видеть тебя, Кловис", - сказал он довольно сухо и без

эмоций, совсем не в своей обычной веселой, ласковой манере. "Тебе, кажется,

холодно. Но вскоре ты снова станешь нормальным. Мы неожиданно нуждаемся в

вас для проведения эксперимента, который мы не сможем провести

без вашей помощи ".

Он говорил медленно, неуверенно, как мог бы говорить иностранец, который попытался

выучить английский по словарю. Я был в недоумении, чтобы понять это, даже если

предположить, что он и Стелла оба страдали психическим расстройством.

И его голос был каким-то скулящим; в нем звучали странные нотки

наводящий на мысль о вое стаи.

"Ты поможешь нам?" - Спросила Стелла тем же ужасным тоном.

"Объясни это! Пожалуйста, объясни все!" - Вырвалось у меня. "Или я сойду с ума!

Почему ты бежал с волками? Почему твои глаза такие яркие и

зеленые, а кожа такая мертвенно-белая? Почему вы оба такие холодные? Почему красный

свет? Почему бы тебе не развести огонь?"

Я лепетал свои вопросы, пока они стояли там, в незнакомой комнате, и

молча уставились на меня своими ужасными глазами.

Возможно, несколько минут они молчали. Затем в глазах моего отца появилось выражение хитрого

интеллекта, и он снова заговорил тем пугающим

тоном, в котором слышался лай стаи.

"Кловис, - сказал он, - ты знаешь, что мы пришли сюда с целью изучения

науки. И нам выпало совершить великое открытие; огромное открытие

, касающееся средств к жизни. Наши тела, они изменились, как вы, кажется,

видите. Они стали лучшими машинами, они стали сильнее. Холод им не вредит

, в отличие от вашего. Даже наше зрение улучшилось, поэтому яркий свет нам больше не

нужен.

"Но нам все еще не хватает совершенного успеха. Наши умы изменились настолько

, что мы не помним всего, что когда-то было в наших силах совершить. И

именно вас мы хотим видеть нашим помощником в замене нашей машины,

которая была сломана. Это вы, кому мы хотим помочь, чтобы всему человечеству

мы могли принести дар новой жизни, которая всегда сильна и не знает

смерти. Всех людей мы изменили бы с помощью новой науки, которую

нам удалось открыть".

"Ты имеешь в виду, что хочешь превратить человеческую расу в монстров вроде

сами?" Я плакал.

Мой отец свирепо зарычал, как хищный зверь.

"Все люди получат дар жизни, подобный нашей", - произнес его странный голос.

"Смерти больше не будет. И нам нужна ваша помощь - и она у нас

будет!" В его тоне была напряженная, зловещая угроза. "Это ваше дело - быть нашей

помощью. Ты не откажешься!"

Он стоял передо мной с оскаленными зубами и белыми пальцами , скрюченными , как

когти.

"Конечно, я помогу тебе", - мне удалось произнести дрожащим голосом. "Однако я не

очень блестящий экспериментатор". Оказалось, что отказ был бы

способом совершения очень неприятного самоубийства.

Торжествующее коварство светилось в этих угрожающих зеленых глазах, злобное

коварство маньяка, который только что совершил ловкий трюк. Но это было

даже больше, чем это; это был лукавый взгляд высшего зла в предвкушении

дальнейшей победы.

"Вы можете прийти сейчас, чтобы посмотреть на машину?" - Потребовала Стелла.

- Нет, " поспешно ответила я и стала искать причины для задержки. "Мне холодно. Я должен

разожгу огонь и согреюсь сам. Потом я проголодался и очень устал. Я должен поесть

и поспи." Все это было очень верно. Мое тело насквозь продрогло

за те часы, что я провел на снегу. Мои конечности дрожали от холода.

Эти двое посмотрели друг на друга. Между ними пронеслись неземные звуки,

бессвязное животное поскуливание. Это, вместо слов, казалось их

естественной речью; английский, на котором они говорили, казался всего лишь неточно и

недавно выученным языком.

"Верно", - снова сказал мне мой отец через мгновение. Он посмотрел на

плиту. "Разожги огонь, если так нужно. То, что тебе нужно, есть там?" Он вопросительно

указал на уголь и растопку, как будто огонь был для него чем-то новым и

незнакомым.

"Мы должны обойтись без этого", - добавил он. "Свет огня вреден для нас, как холод

для вас. А в другой комнате, называемой... - он заметно заколебался, - кухней,

будет еда. Там мы будем ждать".

Он и белая девушка бесшумно выскользнули из комнаты.

Дрожа от холода, я поспешила к плите. Все угли в нем погасли;

в нем не было огня в течение многих часов, возможно, даже в течение нескольких дней.

Я стряхнул пепел, зажег комок скомканной газеты спичкой, которую

нашел в кармане, бросил ее на решетку и наполнил печь сосновым

углем. Через несколько минут у меня был пылающий костер, перед которым я с благодарностью присел на корточки

.

Через несколько минут дверь медленно открылась. Стелла, сначала

внимательно вглядевшись, очевидно, чтобы убедиться, есть ли в комнате свет,

осторожно вошла внутрь. Плита была плотно закрыта, из нее не проникал свет.

Бледная зеленоглазая женщина держала в руках еду, любопытный

ассортимент, который, очевидно, был собран на кухне бессистемным

образом. Там были две буханки хлеба, ломоть сырого бекона, нераспечатанная

банка кофе, большой пакет соли, коробка овсянки, банка разрыхлителя для выпечки

, дюжина банок консервов и даже бутылка средства для приготовления пищи.

"Ты это ешь?" - спросила она своим странно животным голосом, опуская

статьи на столе.

Это было почти нелепо; и в то же время это было почему-то ужасно. Она казалась

не иметь представления о пищевых потребностях человека.

Снова согревшись и чувствуя себя очень голодным, подошел к столу и

осмотрел странный ассортимент. Я выбрала буханку хлеба, банку лосося и

банку абрикосов для немедленного употребления.

"Некоторые из этих блюд следует есть такими, какие они есть", - рискнул я,

интересно, каким будет ее ответ. "И некоторые из них должны быть

приготовленный."

"Приготовленный?" - быстро потребовала она. "Что это?"

Затем, пока я молчал, ошеломленный, она добавила ужасный

вопрос.

"Означает ли это, что они должны быть горячими и истекать кровью животного?"

"Нет!" Я плакал. "Нет. Чтобы приготовить пищу, ее разогревают. Обычно добавляющий

приправы, такие как соль. Довольно сложный процесс, требующий

значительного мастерства."

"Я понимаю", - сказала она. "И вы должны потреблять такие изделия, чтобы сохранить свой

тело целое?"

Я признался, что да, а затем заметил, что мне нужна консервная резакка, чтобы добраться

до еды в банках. Сначала поинтересовавшись внешним видом

орудия труда, она поспешила на кухню и вскоре вернулась с одним из них.

Вскоре мой отец вернулся в комнату. Они оба наблюдали за мной

своими странными зелеными глазами, пока я ел. Мой аппетит несколько испортился, но я

оттягивал трапезу как можно дольше, чтобы отложить то, что они могли

приготовить для меня после того, как я закончу.

Оба они задавали много вопросов. Вопросы, похожие на запрос Стеллы

о приготовлении пищи, касаются предметов, с которыми знаком обычный ребенок.

Но это были не глупые вопросы - нет, в самом деле! Оба они проявили

почти сверхъестественный ум. Они никогда не забывали, и я был

поражен их умением собирать воедино факты, которые я им предоставил, для формирования

других.

Их зеленые глаза с большим любопытством наблюдали за мной, когда, не в силах больше тянуть с

притворством, что ем, я достал сигарету и поискал спички,

чтобы прикурить. Они оба взвыли, словно в агонии, когда вспыхнуло слабое желтое

пламя спички. Они прикрыли свои странные зеленые глаза и

отпрыгнули назад, съежившись и дрожа.

"Убей его!" - свирепо прорычал мой отец.

Я потушил крошечный огонек, пораженный его результатами.

Они раскрыли свои ужасные зеленые глаза, моргая. Это было несколько

за несколько минут до этого они, казалось, полностью оправились от своего удивительного страха

перед светом.

"Не зажигай больше света, когда мы рядом", - зарычал на меня мой отец. "Мы

разорвем твое тело, если ты забудешь! "Его зубы были оскалены; его губы скривились, как

у волка; он страшно зарычал на меня.

Стелла подбежала к восточному окну, подняла штору и нервно выглянула наружу. Я

увидел, что приближается рассвет. Она странно скулила на моего отца. Он

казался встревоженным, как загнанное животное. Его огромные зеленые глаза закатились из стороны

в сторону. Он встревоженно повернулся ко мне.

"Пойдем", - сказал он. "Машина, которую мы с вашей помощью отремонтируем, находится в

подвал под домом. Этот день наступает. Мы должны идти."

"Я не могу пойти", - сказал я. "Я устал как собака; не спал всю ночь. Мне нужно отдохнуть,

прежде чем я начну работать на любой машине. Я так хочу спать, что не могу думать."

Он снова с любопытством заскулил, глядя на Стеллу, как будто говорил на каком-то

странный волчий язык. Она ответила тем же, затем заговорила со мной.

"Если для работы вашего тела необходим отдых, вы можете спать до

свет исчез. Следуйте".

Она открыла дверь в конце комнаты, провела меня в темный холл, а

из него в маленькую спальню. В ней стояли узкая кровать, два стула,

комод и сундук для одежды.

"Попробуй не уходить", - предостерегающе прорычала она у двери, - "или мы последуем за тобой

ты над снегом!"

Дверь закрылась, и я остался один. В замке зловеще заскрежетал ключ.

В маленькой комнате было холодно и темно. Я поспешно забрался в кровать и

некоторое время лежал там, прислушиваясь.

Ужасный вой волчьей стаи, который не утихал

всю ночь, казалось, становился все громче, приближаясь. Вскоре он

прекратился, сопровождаемый несколькими резкими, скулящими вскриками, по-видимому, прямо за

окном. Стая пришла сюда с рассветом!

Когда усиливающийся дневной свет заполнил маленькую комнату, я приподнялся на

кровати, чтобы еще раз внимательно осмотреть ее содержимое. Это была аккуратная комната, оклеенная свежими обоями.

Комод был покрыт пестрым шелковым шарфом, а на нем в аккуратном порядке

лежали предметы женского туалета. Несколько платьев, яркий берет и

яркий свитер висели под занавеской в углу комнаты. На

стене висела моя фотография - самого себя!

Мне пришло в голову, что это, должно быть, комната Стеллы, в которой меня

заперли, чтобы я спал до тех пор, пока снова не наступит ночь. Но что странного и ужасного

произошло с девушкой с тех пор, как я видел ее в последний раз?

Вскоре я осмотрел окна с целью побега. Их было

два, обращенных на восток. Тяжелые деревянные брусья были закреплены поперек

них снаружи так близко друг к другу, что я не мог надеяться протиснуться

между ними. И осмотр комнаты не выявил никакого предмета, с помощью которого

их можно было бы легко распилить.

Но я был слишком сонным и измученным, чтобы пытаться сбежать. Подумав о

десяти утомительных милях до Хеврона по толстому, мягкому снегу, я отказался от этой

идеи. Я знал, что, как бы я ни устал, мне никогда не преодолеть это расстояние за

короткий зимний день. И я содрогнулся при мысли о том, что стая может быть поймана на

снегу.

Я снова лег в чистую постель Стеллы, от которой все еще исходил легкий аромат

духов, и вскоре заснул. Мой сон, хотя и глубокий, был

тревожным. Но ни один кошмар не мог быть таким отвратительным, как реальность, от которой я

сбежал на несколько часов.

ГЛАВА V

МАШИНА В ПОДВАЛЕ

Я проспал большую часть короткого зимнего дня. Когда я проснулся, был закат.

Серый свет падал поперек бескрайней плоской снежной пустыни за моими зарешеченными

окнами, и бледный диск луны, почти полной, поднимался в

темнеющем восточном небе. На всех

протянувшихся милях этой белой пустоши не было видно ни одного человеческого жилья. Я испытал острое чувство полного одиночества.

Я не мог рассчитывать на помощь извне, чтобы справиться со странной и тревожной

ситуацией, в которую я попал. Если я хочу сбежать от этих ужасных

монстров, которые носили тела самых дорогих мне людей, это должно быть сделано моими собственными

усилиями. И только в моих руках была задача выяснить, от какой злой

болезни они страдали, и как вернуть им их прежнее, дорогое "я".

Я еще раз осмотрел прочные деревянные решетки на окнах. Они

казались прочно прибитыми к стене с обеих сторон. Я не нашел инструмента, который выглядел бы

подходящим для их резки. Однако мои спички все еще были у меня в кармане, и

мне пришло в голову, что я могу поджечь прутья. Но для такого

предприятия не было времени, прежде чем темнота вернет моих похитителей, и мне

не нравилась мысль о попытке сбежать со стаей, идущей по моему следу.

Я снова был голоден, и к тому же меня сильно мучила жажда.

Наступила темнота, когда я лежал там, на кровати, среди интимных вещей

о прекрасной девушке, к которой я питал нежные чувства - ожидая, что она

придет с ночью, среди своих ужасных союзников, чтобы утащить меня навстречу неведомо какой

страшной судьбе.

Серый свет дня незаметно сменился бледно - серебристым

лунный свет.

Резко, без предупреждения, ключ повернулся в замке.

Стелла - или инопланетная сущность, которая управляла прекрасным телом девушки, - скользила с

зловещая благодать вошла в комнату. Ее зеленые глаза сияли, а кожа была

мертвенно-белой.

"Немедленно ты последуешь за мной", - раздался ее волчий голос. "Машина

внизу ждет вашей помощи в великом эксперименте. Быстро приходи.

Твое слабое тело отдохнуло?"

"Хорошо", - сказал я. "Я спал, конечно. Но теперь я голоден и

снова хочется пить. Мне нужно выпить воды и чего-нибудь поесть, прежде чем я буду возиться

с любой машиной."

Я был полон решимости отложить любое предстоящее мне испытание до тех пор, пока

возможно.

"Свое тело ты можешь снова удовлетворить", - сказала женщина. "Но не бери слишком

долго! " предостерегающе прорычала она.

Я последовал за ней обратно в столовую.

"Принеси воды", - сказала она и выскользнула за дверь.

Плита все еще была слегка теплой. Я открыл его, поворошил угли, бросил

в большем количестве топлива. Вскоре огонь снова взревел. Я обратил свое внимание на

еду, которая у меня осталась. Остатки лосося и абрикосов застыли на

тарелках, и я поставила их разогреваться на плиту.

Вскоре Стелла вернулась с ведерком для воды, в котором была набухшая масса

льда. Явно удивленная тем, что я не могу употреблять воду в твердом виде,

она позволила мне поставить ее на плиту оттаивать.

Пока я ждал, стоя у плиты, она задавала бесчисленное количество вопросов,

многие из них были настолько простыми, что в менее странных

условиях показались бы смешными, некоторые из них касались новейших и самых непонятных

научных теорий, ее мастерство в которых, казалось, превосходило мое собственное.

Внезапно появился мой отец, его мертвенно-белые руки были полны книг. Он

разложил их на столе, коротко предложив мне пойти посмотреть вместе с ним. У него были

"Значение теории относительности" Эйнштейна, "Гравитация и

электричество" Вейля и две его собственные работы, напечатанные частным образом. Последними были

"Тензоры пространства-времени" и том математических рассуждений под названием

"Взаимосвязанные вселенные", причудливые выводы которого произвели такую

сенсацию среди тех ученых, которым он посылал копии.

Мой отец начал открывать эти книги и засыпать меня

вопросами о них, вопросами, на которые я часто не мог ответить. Но

большая часть его вопросов касалась просто грамматики или значения

слов. Запутанная мысль казалась ему легкой для понимания; именно

язык вызывал у него затруднения.

Его вопросы были точно такими, какие могло бы задать

сверхразумное существо с Марса, если бы оно пыталось читать в научной

библиотеке, не овладев полностью языком, на котором были написаны ее книги

.

И его собственные книги казались ему такими же незнакомыми, как и другие

ученые. Но он пробегал страницы с поразительной скоростью, останавливаясь только

время от времени задавал вопросы и, казалось, по ходу дела полностью овладел

громкостью.

Когда он отпустил меня, еда и вода были теплыми. Я выпил, а потом

съел хлеб с лососем и абрикосами так неторопливо, как только осмелился. Я пригласил

этих двоих разделить со мной трапезу, но они резко отказались. Шквал

вопросов продолжался.

Затем внезапно, очевидно решив, что я наелся достаточно, они

направились к двери, приказав мне следовать за ними. Я не осмеливался поступить

иначе. Мой отец остановился в конце стола и взял

электрический фонарь, чья тускло светящаяся красная лампочка была единственным источником света в

комнате.

Мы снова пересекли темный холл и вышли через дверь в

задней части каркасного здания. Когда мы вышли на залитый лунным светом снег, я

вздрогнул, еще раз услышав отдаленный воющий вой стаи, все еще

с той ужасной ноткой, которая наводила на мысль о напряженных человеческих голосовых органах.

В нескольких футах от нас была дверь в подвал. Подвал, очевидно,

был значительно расширен совсем недавно, потому что вокруг нас

лежали огромные кучи земли, заполнявшие задний двор. Некоторые из них были покрыты снегом,

некоторые из них были черными и голыми.

Они вдвоем спустились по ступенькам в подвал, мой отец все еще

нес электрический фонарь, который слабо освещал полуночное пространство

своим слабым малиновым сиянием.

Подвал был большим, аккуратно оштукатуренным. Сам он не был увеличен, но

темный проход спускался вниз рядом с дверью, к более глубоким раскопкам.

В центре пола стояли обломки сложного и незнакомого

механизма. Очевидно, его разбили намеренно - я видел, что рядом с ним лежал топор

, который, должно быть, и послужил причиной этого опустошения. Бетонный пол

был усеян битым стеклом от разбитых электронных ламп.

Сама машина представляла собой массу спутанных проводов, скрученных катушек и изогнутых магнитов, странно

расположенных снаружи большого медного кольца, возможно, четырех футов в диаметре.

Огромное медное кольцо было закреплено на его краю в металлической раме. Раньше

это была каменная ступенька, поставленная так, словно предназначалась для того, чтобы ею пользовался тот, кто поднимается по кольцу.

Но, как я увидел, на самом деле пролезть было невозможно, потому что на

противоположной стороне находилась масса искореженных устройств - огромное параболическое зеркало

из полированного металла, с чем-то похожим на сломанную катодную трубку, ввинченную

в его центр.

Самая загадочная машина. И он был очень основательно разрушен.

За исключением огромного медного кольца и тяжелой каменной ступени перед ним,

едва ли была хоть одна деталь, которая не была бы искорежена или разбита.

В конце подвала находился небольшой мотор-генератор - маленький бензиновый

двигатель, соединенный с динамо-машиной, - такой, какой иногда используется для снабжения

изолированных домов электрическим светом и энергией. Я увидел, что он не был

поврежден.

Со скамьи у стены мой отец взял портфель,

из

которого достал рулон синих распечаток и пачку бумаг в манильской, обернутой в бумагу, обложке. Он разложил их на скамейке и поставил рядом с ними красный фонарь.

"Эта машина, как вы видите, была, к большому сожалению для нас,

выведена из строя", - сказал он. "В этих документах говорится о методе строительства, которому

следует следовать при монтаже таких машин. Нам необходима ваша помощь в

расшифровке того, что они передают. И новая машина принесет всему вашему миру такую великую,

сильную жизнь, какая есть у нас".

"Ты говоришь "твой мир"!" Я плакал. "Значит, ты не принадлежишь этой земле?

Ты чудовище, которое украло тело моего отца!"

Они оба зарычали, как звери. Они оскалили зубы и сердито уставились на

меня своими ужасными зелеными глазами. Затем в зловещих глазах

мужчины снова появилось лукавое выражение.

"Нет, сын мой", - донесся его скулящий, животный тон. "Мы открыли новый секрет жизни

. Огромную силу это придает нашим телам. Смерти мы больше не боимся

. Но наши умы изменились. Многих вещей мы не помним. Нам

должна потребоваться ваша помощь в чтении того, что мы когда-то написали ..."

"Это и есть койка!" - Воскликнул я, возможно, не очень мудро. "Я не

верю в это. И будь я проклят, если помогу починить адскую машину, чтобы

превратить больше человеческих существ в монстров, подобных тебе!"

Вместе они бросились ко мне. Их глаза ужасно светились на

фоне их бледной кожи. Их пальцы были загнуты, как когти. С

их оскаленных губ стекала слюна, а обнаженные зубы поблескивали в тусклом малиновом сиянии.

"Помоги нам, ты поможешь!" - воскликнул мой отец. "Или твое тело будет нам самым

болезненно разрушать. Мы будем есть это медленно, пока ты жив!"

Ужас от этого лишил меня рассудка. С диким, потрясенным ужасом

закричав, я бросилась к двери.

Конечно, для меня было безнадежно пытаться убежать от существ

обладающий такой сверхъестественной силой.

С пугающими, разрывающими душу воплями они вместе бросились за мной. Они

повалили меня на пол подвала, свирепо вонзая зубы в мои руки и

тело. Несколько мгновений я отчаянно боролся, извиваясь и брыкаясь,

защищая горло одной рукой и нанося слепые удары другой.

Тогда они держали меня беспомощным. Я мог только проклинать и кричать тщетное

призыв о помощи.

Женщина, прижав мои руки к бокам,

легко подняла меня и перекинула через плечо. Ее тело, там, где оно касалось моего, было

холодным как лед. Я боролся яростно, но бесполезно, когда она повела меня вниз по

черному наклонному проходу, ведущему к недавним раскопкам под

полом подвала.

Позади нас мой отец поднял маленький красный фонарь и синие отпечатки

и листы спецификаций, и последовал дальше по темному, наклонному проходу.

ГЛАВА VI

ХРАМ БАГРОВОГО МРАКА

Беспомощную в этих сверхъестественно сильных, трупно-холодных и трупно-белых

руках, меня несли вниз по узким ступеням, в высокий подземный зал. Он был

наполнен тусклым кроваво-красным светом, который исходил из невидимого источника, его

сердитое, отталкивающее сияние, казалось, исходило из самого воздуха. Стены

подземного зала были гладкими и черными, из какого-то незнакомого эбенового

вещества.

Несколько ярдов по этому черному, странно освещенному коридору меня

несли. Затем мы вышли в более просторное помещение. Его черная крыша, находившаяся на высоте многих ярдов,

была рифленой и сводчатой, поддерживаемой двойным рядом массивных мертвенно-черных

колонн. В его стенах было вырезано множество темных арочных ниш. Этот большой зал

тоже был мрачно освещен жутким алым светом, который, казалось,

исходил ниоткуда.

Странное, тихое, ужасное место. Своего рода собор тьмы, зла

и смерти. Зловещая атмосфера безымянного ужаса, казалось, исходила от

самых его полуночных стен, подобно удушливым парам благовоний, приносимых в жертву какому-то

бесформенному богу ужаса. Сумеречный красный свет, возможно, исходил от невидимых

свечей, зажженных в запрещенных ритуалах крови и смерти. Сама мертвая тишина

казалась осязаемой, зловещей вещью, наползающей на меня с эбеновых стен.

У меня было мало времени, чтобы поразмышлять над поднятыми в нем вопросами.

Из какого мертвенно-черного материала были отделаны стены? Откуда взялось это зловещее,

кровавое сияние? Как недавно был

построен этот странный храм ужаса? И какому демоническому богу это было посвящено? У меня не было ни возможности

искать ответы на эти вопросы, ни времени даже оправиться от моего

естественного удивления, обнаружив такое место под землей техасского

ранчо.

Женщина с изумрудными глазами, которая несла меня, опустила меня на черный пол,

прислонив сбоку к круглой колонне из гагата толщиной в два фута. Она

пронзительно заскулила, как голодная собака. Очевидно, это был призыв, потому что в широком центральном проходе храма, лицом к которому я стоял, появились двое мужчин

.

Двое мужчин - или, скорее, злобные чудовища в телах людей.

Их глаза светились зеленым огнем, чуждым нашему миру, а их тела,

под изодранными лохмотьями одежды, были устрашающе белыми. Один из них

подошел ко мне с куском потертой манильской веревки, которая, должно быть, была

лассо, которое они нашли наверху.

Позже до меня дошло, что эти двое, должно быть, механики из города

Амарилло, которые, как сказал мне Джадсон в вечер нашей роковой поездки,

были наняты здесь моим отцом. Я еще не видел доктора Блейка Джеттона,

отца Стеллы, который был главным помощником моего собственного родителя в различных

научных исследованиях - исследованиях, которые, как я теперь начал опасаться, должны были

принести ужасные плоды!

Пока женщина прижимала меня к черной колонне, мужчины схватили мои

руки, завели их за нее и связали веревкой. Я брыкался,

боролся, проклинал их, но напрасно. Мое тело казалось всего лишь замазкой по сравнению с их устрашающей

силой. Когда мои руки были связаны за колонной, еще один отрезок

веревки был наброшен на мои лодыжки и туго затянут вокруг эбонитового древка.

Я был беспомощен в этом странном подземном храме, во власти этих

четырех существ, которые, казалось, сочетали в себе адский сверхразум с

силой и природой волков.

"Посмотри на инструмент, который мы должны создать!" - раздался рычащий голос

моего отца. Стоя передо мной со свертком синих отпечатков в своих мертвенно-бледных руках,

он указал на предмет, который я еще не различил в угрюмом, кровавом

мраке.

В центре высокого центрального зала этого освещенного красным храма, между

двумя рядами нависающих мертвенно-черных колонн, находилась длинная низкая платформа из эбенового

камня. Из него поднимался металлический каркас, сделанный наподобие каркаса разбитой

машины, которую я видел в подвале наверху.

Рама поддерживала огромное медное кольцо в вертикальном положении. Оно было намного

больше, чем кольцо в разрушенном механизме; его диаметр составлял дюжину футов

или больше. Его верхний изгиб тянулся далеко к черной сводчатой крыше

зала, странно поблескивая в призрачном красном свете. За кольцом было установлено огромное

параболическое зеркало из серебристого полированного металла.

Но устройство было явно незаконченным.

Сложные электронные трубки, тонкие спирали и катушки, магниты,

и сложный набор проводов, чьи разбитые и спутанные остатки я

наблюдал около обломков другой машины, не был установлен.

"Посмотри на это!" - снова закричал мой отец. "Инструмент, который приходит, чтобы впустить

на вашу землю великую жизнь, которая принадлежит нам. План, изложенный в этом документе, мы составили.

Исходя из плана, мы создали маленькую машину и дали самим себе

жизнь, силу, любовь к крови...

"Любовь к крови!" Мой испуганный, полный боли возглас, должно быть, был

воплем, потому что я уже был почти охвачен мрачным ужасом от моего

странного окружения. Я рухнул на канаты, потрясенный и дрожа

от страха.

Свет странной хитрости снова появился в горящих зеленых глазах

о том существе, которое было моим отцом.

"Нет, не бойся!" - продолжал он ныть. "Ваш язык, он для меня новый, и я

говорю то, чего не собираюсь. Не бойся - если ты исполнишь наше желание. Если ты

этого не сделаешь, тогда мы попробуем твою кровь.

"Но новая жизнь пришла лишь к немногим. Затем машина сломалась из-за

одного человека. И наш мозг изменен, так что мы помним, что не нужно читать

планы, которые мы составили. Ваша помощь - наша, чтобы восстановить новую машину. Тогда для вас и

всего вашего мира наступит великая новая жизнь!"

Он подошел ко мне вплотную, его зеленые глаза злобно горели. На моих

глазах он развернул один из листов, на котором были чертежи и спецификации

странных электронных ламп, которые должны были быть установлены снаружи медного кольца. С его

губ срывался любопытный, волчий вой, с помощью которого эти монстры

общались друг с другом. Один из странно трансформированных механиков

подошел к нему, неся в мертвенно-белых руках части такой

трубки - нити, пластину, сетку, экраны, вспомогательные электроды и стеклянную трубку,

в которой они должны были быть запечатаны. Детали, очевидно, были изготовлены в соответствии со

спецификациями - настолько близко, насколько эти сущности могли понять эти

спецификации с их несовершенным знанием английского языка.

"Мы строим подходящие планы для этих мест", - заныл мой отец. "Если не так, вы

должны сказать, где не так. Опишите, как собрать воедино. Говори быстро, или умри

медленно!" Он угрожающе зарычал.

Хотя я ни в коем случае не блестящий физик, я достаточно легко убедился, что

большинство деталей были бесполезны, хотя они были сделаны с поразительной

точностью. Эти существа, казалось, ничего не знали о фундаментальных

принципах, лежащих в основе работы машины, которую они пытались

построить, тем не менее, при изготовлении этих деталей они совершили подвиги, которые

были бы за пределами возможностей нашей науки.

Нить накаливания была сделана из металла, достаточно хорошего качества, но была слишком толстой, чтобы

ее можно было зажечь каким-либо током без того, чтобы этот ток не повредил трубку, в которой она

использовалась. Решетка была красиво сделана - из металлического радия! Это стоило

небольшого состояния, но совершенно бесполезно в электронной лампе. И тарелка была

очевидно, из чистого плавленого кварца, сформованного с точностью, которая поразила меня;

но это тоже было совершенно бесполезно.

"Части не те?" - взволнованно рявкнул мой отец волчьим тоном, его пылающие

зеленые глаза, очевидно, что-то прочитали на моем лице. "Укажите, насколько

неправильно. Опишите, чтобы сделать правильно!"

Я твердо сжала губы, решив ничего не выдавать. Я знал, что

из-за разбитой машины мой отец и Стелла так

ужасно изменились. Я решил, что не буду помогать превращать других людей

в таких адских монстров. Я был уверен, что этот странный механизм, если его

достроить, станет угрозой всему человечеству - хотя в то время я

был далек от понимания всего его дьявольского значения.

Мой отец зарычал в сторону женщины.

Она упала на все четвереньки и прыгнула на меня, как волк, ее звериные

глаза сверкали зеленым, ее обнаженные зубы блестели в угрюмом красном свете, и

она ужасно выла!

Ее зубы вцепились в мои брюки, сорвали их с моей ноги от середины

правого бедра вниз. Затем они сомкнулись на моей плоти, и я почувствовал,

как ее зубы вгрызаются... вгрызаются....

Она не сделала глубокой раны, хотя кровь, черная в ужасном красном

свете, стекала из нее по моей ноге к туфле - кровь, которую

время от времени она прекращала грызть, чтобы с удовольствием слизать. Целью

этого, очевидно, было причинить мне максимальное количество агонии и ужаса.

Возможно, я терпел это несколько минут - несколько минут, которые казались вечностью.

Боль сама по себе была мучительной: постоянное вгрызание зубов в плоть

моей ноги, по направлению к кости.

Но эта агония была меньше, чем ужас моего окружения. Странный

храм черного цвета, с его черным полом, черными стенами, черными колоннами, сводчатым

черным потолком. Тусклый, без источника, кроваво-красный свет, который наполнял его.

Ужасная тишина, нарушаемая только моими стонами и воплями и легким

звуком скрежещущих зубов. Демонический монстр, стоящий передо мной в

теле моего отца, смотрящий на меня сияющими зелеными глазами, держащий

чертежи и детали, которые принес механик, ожидающий, когда я заговорю.

Но самым ужасным был тот факт, что грызущий демон был

телом дорогой, прелестной Стеллы!

Теперь она с хрустящим звуком вонзала в него зубы.

Я корчился и кричал от агонии. Пот градом катился с моего тела. Я

яростно дергал за свои путы, стремился разорвать веревку, которая удерживала мой

измученная нога.

Свирепое, нетерпеливое рычание вырвалось по-волчьи из горла грызущей

женщины. Ее проказливо-бледное лицо снова было измазано кровью, как это

было, когда я впервые увидел ее. Время от времени она прекращала невыносимое

грызение, чтобы с ужасным удовлетворением облизать губы.

Наконец я больше не мог этого выносить. Даже если судьба всей земли

зависело от меня - как я и думал, зависело - я больше не мог этого терпеть.

"Прекрати! Остановись!" Я закричала. "Я тебе скажу!

Довольно неохотно женщина поднялась, облизывая свои алые губы. Мой отец

-Я ловлю себя на том, что постоянно называю монстра этим именем, но это был не

мой отец - снова поднес чертежи к моему лицу и показал на своей

ладони крошечные детали для электронной трубки.

Мне потребовалась вся моя воля, чтобы отвлечься от пульсирующей боли от свежей

раны в ноге. Но я объяснил, что проволока накаливания должна быть

вытянута гораздо тоньше, что радий не годится для сетки, что пластина

должна быть из проводящего металла, а не из кварца.

Ему было нелегко понять мои научные термины. Название вольфрам,

например, ничего для него не значило, пока я не объяснил свойства и

атомный номер металла. Это определило это для него, и он, похоже,

действительно знал о металле больше, чем я.

В течение долгих часов я отвечал на его вопросы и давал объяснения. Несколько

раз я снова подумывал о том, чтобы отказаться отвечать. Но воспоминание об этой

невыносимой боли всегда заставляло меня говорить.

Научные знания и мастерство, проявленные при изготовлении деталей

машины, после того как спецификации были должным образом поняты,

поразили меня. Монстры, похитившие эти человеческие тела, казалось,

обладали собственными замечательными научными знаниями, особенно в

химии и некоторых областях физики, хотя электричество и

магнетизм, а также современные теории относительности и эквивалентности казались им

новыми, вероятно, потому, что они пришли из мира, природные

явления которого отличаются от наших.

Они принесли из одной из комнат, ведущих в большой зал,

странное блестящее устройство, состоящее из соединенных лампочек и сфер из какого-то

яркого прозрачного кристалла. Сначала кусок известняковой породы, который, должно быть,

был выкопан при строительстве этого подземного храма, был опущен в

большой нижний шар. Казалось, он медленно растворялся, образуя тяжелый,

переливающийся газ фиолетового цвета.

Затем, всякий раз, когда мой отец или кто-то другой хотел изготовить какой-либо

предмет - металлическую пластину или решетку, моток проволоки, изолирующую кнопку, все, что

требовалось для сборки машины, - из белого, мягкого, похожего на воск вещества искусно создавался крошечный узор

.

Белый узор поместили в одну из кристаллических колб, и тяжелому

фиолетовому газу - который, должно быть, представлял собой диссоциированные протоны и электроны из

разрушенного известняка - позволили заполнить колбу через одну из

многочисленных прозрачных трубок.

Оператор немного понаблюдал за датчиком и в нужный момент извлек

из колбы- не узор, а готовый объект, сформированный из любого

желаемого элемента!

Этот процесс мне не был объяснен. Но я уверен, что это был один из

процессов построения атомов из составляющих их положительных и отрицательных электронов.

Процесс, прямо противоположный распаду, при котором радий разлагается на

свинец. Сначала такие простые атомы, как атомы водорода и гелия. Затем

углерод, или кремний, или железо. Тогда серебро, если кто-то пожелал этого, или золото! Наконец

радий, или уран, самый тяжелый из металлов. Объект удалялся

всякий раз, когда атомы достигали нужного количества для образования требуемого элемента

.

С помощью этого чудесного устройства, чьи достижения превзошли

самые смелые мечты алхимика, строительство огромной машины в

центре зала продолжалось с поразительной скоростью, со скоростью, которая наполнила меня

не чем иным, как ужасом.

Мне пришло в голову, что я мог бы каким-нибудь трюком отсрочить исполнение

ужасного плана монстров. Ломая свой усталый и затуманенный болью

мозг, я искал какую-нибудь уловку, которая могла бы ввести в заблуждение моих умных противников.

Лучшая идея, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы дать ложное толкование слову

"вакуум". Если бы я мог скрыть его истинное значение от моего отца, он оставил бы

воздух в трубках, и они перегорели бы при включении тока

. Когда он наконец спросил о значении этого слова, я сказал, что оно означает

запечатанное или замкнутое пространство.

Но он консультировался с научными работами, а также с моими скудными

знаниями. Когда слова слетели с моих губ, он прыгнул на меня с отвратительным

рычанием. Его зубы искали мое горло. Если бы не очень поспешное притворство встревоженной

глупости, моя роль в этом ужасном приключении могла бы внезапно

закончиться. Я возразил, что был искренен, что мой разум устал и я

не могу вспомнить научные факты, что я снова должен есть и спать.

Затем я обмякла на веревках, опустив голову. Я отказался

отвечать даже на угрозы дальнейших пыток. И моя усталость едва ли была

притворной, потому что я никогда не переживал более тяжелого дня - дня, в котором один

ужас вплотную следовал за другим.

Наконец они освободили меня. Женщина вынесла меня из угрюмого

багрового света храма, вверх по узкому проходу и снова в дом

; я была почти слишком слаба, чтобы идти одна. Когда мы вышли на снег,

далекий, пронзительный крик странной стаи еще раз донесся до моих пораженных

ушей.

Бледный диск луны поднимался, холодный и серебристый, на востоке, над

бескрайняя снежная равнина. Снова была ночь!

Я находился в подземном храме более двадцати четырех часов.

ГЛАВА VII

КОГДА я СБЕЖАЛ ОТ СТАИ

Снова я был в маленькой комнате, которая когда-то принадлежала Стелле, среди ее интимных

вещей, время от времени улавливая запах ее духов. Это была

маленькая комната, чистая и целомудренная, и у меня было ощущение, что я вторгаюсь в

священное место. Но у меня не было выбора в этом вопросе, потому что окна были

зарешечены, а дверь заперта за мной.

Стелла - или, я должен сказать, женщина-оборотень - позволила мне зайти в другую

комнату, чтобы снова поесть и выпить. Она даже позволила мне найти аптечку

и достать флакон антисептика, чтобы промыть рану на ноге.

Теперь, сидя на кровати в лучах холодного серебристого лунного света, я нанесла

жгучую жидкость, а затем перевязала место бинтом, оторванным от

чистой простыни.

Затем я поднялся на ноги и подошел к окну: я был полон решимости

сбежать, если побег был возможен, или покончить с собой, если это было невозможно. У меня не было

намерения возвращаться живым в адский храм, освещенный красным.

Но дрожащий, унылый вой стаи слабо донесся до моих ушей,

когда я подошел к окну, заставив меня задрожать от ужаса. Я со страхом вглядывался

в фантастическую пустыню серебристого снега, яркого в опалесцирующей дымке

лунного света.

Затем я мельком увидела движущиеся зеленые глаза и вскрикнула.

Под окном был огромный, поджарый серый волк, целенаправленно расхаживающий по

и вниз, по сверкающему снегу. Время от времени он поднимал голову,

уставившись прямо на мои окна огромными злобными глазами.

Страж, приставленный следить за мной!

Вместе с моим безнадежным отчаянием пришла свинцовая тяжесть усталости. Я почувствовал

внезапно обессиленный, физически и морально. Я доковыляла до кровати, забралась

под одеяло, не потрудившись снять одежду, и почти

мгновенно уснула.

Я проснулся серым, холодным днем. Холодный ветер устрашающе свистел вокруг

старого дома, а небо было мрачным из-за стально-синих облаков. Я вскочил

с кровати, чувствуя себя значительно отдохнувшим после долгого сна. На мгновение, несмотря на

унылый день, я испытал необычайное чувство облегчения;

на одно лишь мгновение мне показалось, что все, что со мной произошло, было ужасным

кошмар, от которого я просыпался. Затем пришло воспоминание с тупой

болью в моей раненой ноге.

Я задавался вопросом, почему меня не отнесли обратно в ужасный храм

кроваво-красного мрака до наступления дня; возможно, я

спал слишком крепко, чтобы меня можно было разбудить.

Вспомнив серого волка, я нервно выглянула в окно. Конечно, оно

исчезло; монстры, казалось, не могли выносить дневной свет или

любой другой, кроме ужасных багровых сумерек храма.

Я накинула на плечи одеяло, потому что было очень холодно, и

сразу же решила сбежать из комнаты. Я был полон решимости завоевать свою

свободу или умереть в этой попытке.

Сначала я еще раз осмотрел окна. Решетки снаружи, хотя и были из

дерева, были довольно прочными. Все мои силы не смогли сломить ни одного из

них. Я не смог найти в комнате ничего, с помощью чего их можно было бы разрезать или

носить пополам без многочасового труда.

Наконец я повернулся к двери. Мои удары ногами не произвели никакого

впечатления на его прочные панели. Замок казался крепким, и у меня не было

ни навыков, ни инструментов, чтобы вскрыть его.

Но пока я стоял, уставившись на замок, мне в голову пришла идея.

У меня все еще был маленький автоматический пистолет и две дополнительные обоймы с патронами. Мой

похитители проявили лишь презрение к маленькому оружию, и я скорее потерял

веру в него после его загадочной неудачи с убийством серого волка.

Теперь я отступил на другую сторону комнаты, выхватил его и намеренно

трижды выстрелил в замок. Когда я впервые попробовал открыть дверь снова, она казалась такой же

непроходимой, как и всегда. Я работал над этим, снова и снова поворачивая ручку.

Раздался внезапный щелчок, и дверь распахнулась.

Я был свободен. Если бы только я мог добраться до безопасного места до наступления темноты

достал эту странную стаю!

В старой столовой я остановился, чтобы выпить и скудно перекусить. Затем я покинул

дом через парадную дверь, потому что не осмеливался приближаться к входу в

адскую нору за домом даже днем. В страшной, отчаянной спешке я двинулся

по снегу.

Я знал, что маленький городок Хеврон находится в десяти милях отсюда, прямо на север.

Из-за густого снега было видно лишь несколько ориентиров, а серые облака скрывали

солнце. Но я брел вдоль забора из колючей проволоки, который, как я знал

, приведет меня.

Медленно пожелтевший от времени дом на ранчо, уродливое, беспорядочное строение с

серой гонтовой крышей, уменьшался на белой пустыне позади меня.

Хозяйственные постройки, похожие на дом, хотя и выглядевшие меньше, более древними

и более обветшалыми, приближались к нему, образуя единое коричневое пятнышко на

бесконечной пустынной заснеженной равнине.

Корка на снегу, хотя и замерзла сильнее, чем в злополучную

ночь моего прихода, все еще была слишком тонкой, чтобы выдержать мой вес. Она ломалась

у меня под ногами при каждом шаге, и я по щиколотку увязал в мягком снегу

внизу.

Мой прогресс был мрачной, душераздирающей борьбой. Мои силы были

истощены изматывающими ужасами и нагрузками последних

нескольких дней. Вскоре я начал задыхаться, а мои ноги налились свинцовой тяжестью.

В ране на моей ноге была тупая, невыносимая боль.

Если бы снег был достаточно твердым, чтобы выдержать мой вес, и я мог

бежать, я мог бы добраться до Хеврона до наступления темноты. Но, погружаясь глубоко в это на

каждом шагу, я не мог двигаться быстро.

Должно быть, я не преодолел и половины расстояния до Хеврона, когда

мрак серого, безрадостного дня, казалось, опустился на меня. С

холодком смертельного ужаса я осознал, что, когда я отправился в путь, было не раннее утро; мои

часы остановились, а поскольку свинцовые тучи закрыли солнце, у меня не было

никакого представления о времени.

Должно быть, я проспал полдня или больше, так как был

измотан днем и ночью пыток в темном храме. На меня опустилась ночь,

когда я все еще был далеко от своей цели.

Почти мертвый от усталости, я не раз был почти на грани того,

чтобы остановиться передохнуть. Но ужас придал мне новых сил. Я тащился так быстро, как

мог, но заставлял себя удержаться от бега, который слишком быстро израсходовал бы мою

энергию.

Наверное, я преодолел еще милю, когда услышал странный звук крови-

леденящий душу голос стаи.

Какое-то время темнота была плотной, очень слабо рассеиваемой

призрачным блеском снега. Но облака немного посветлели, и

свет восходящей луны пробивался сквозь них, отбрасывая на ровный снег причудливые

серебристые тени.

Сначала ужасный вой был очень далеким, низким, стонущим и

отвратительным из-за человеческой вокальной ноты, которую он нес. Но он становился все громче. И в этом

было что-то от резкого, нетерпеливого визга.

Я знал , что стая , которая задавила нас с Джадсоном , была создана

по моему следу.

Ужас, абсолютный, сводящий с ума, иссушающий душу ужас, который охватил меня,

превосходит всякое воображение. Я неудержимо завизжала. Мои руки и тело были

то горячими и покрытыми лихорадкой, то покрытыми холодным потом. Резкая сухость

огрубила мое горло. У меня закружилась голова, и я почувствовал, как бешено бьется мой пульс во

всем теле.

И я побежал.

Безумно, дико. Бежал изо всех сил. Бежал по густому снегу

быстрее, чем я думал, это возможно. Но через несколько мгновений мне показалось, что я

израсходовал все свои силы.

Я внезапно почувствовал тошноту от усталости, пошатнулся, почти не в силах стоять. Красный

туман, пронизанный белым огнем, танцевал у меня перед глазами. Огромная

снежная равнина фантастически кружилась вокруг меня.

И снова, и снова я шатался. Когда каждый шаг отнимал всю мою волю. Когда я

почувствовал, что вот-вот рухну в снег, и изо всех сил боролся за

силы снова поднять ногу.

Все это время страшный лай приближался, пока не раздался вой,

пульсирующий звук этого барабанил и звенел в моем мозгу.

Наконец, не в силах сделать больше ни шага, я обернулся и посмотрел назад.

Несколько мгновений я стоял там, покачиваясь, хватая ртом воздух. В

странный, будоражащий нервы крик стаи прозвучал совсем рядом, но я ничего не мог разглядеть

. Затем сквозь облака на снег позади меня

упал широкий призрачный столб лунного света. И я увидел стаю.

Я видел их! Вершина ужаса!

Серые волки, прыгающие, зеленоглазые и изможденные. И странные человеческие фигуры

среди них, наперегонки с ними. Холодные, бездушные изумрудные глаза пристально смотрят. Тела

мертвенно-бледные, одетые только в рваные лохмотья. Стелла, скачущая во главе

стаи.

Мой отец, идущий следом. И другие мужчины. Весь в зеленых шарах, проказливо-белый.

Некоторые из них были ужасно изуродованы.

Некоторые настолько истерзаны, что должны были быть мертвы!

Джадсон, человек, который вывез меня из Хеврона, был среди

они. Его мертвенно-бледная плоть свисала лентами. Одного глаза не было, и зеленый огонь

, казалось, обжигал пустую глазницу. Его грудь была страшно разорвана. И

человек был - выпотрошен!

И все же его отвратительное тело прыгнуло рядом с волками.

И другие были столь же ужасны. У одного не было головы. Черный туман, казалось,

собрался над выступающим, мертвенно-белым обрубком его шеи, и в нем зловеще светились

два зеленых глаза!

С ними бежала женщина. Одна рука была оторвана, ее обнаженные груди были

перевязаны лентами. Она бежала вместе с остальными, зеленые глаза горели, рот широко открыт,

лая вместе с другими членами стаи.

И теперь я увидел лошадь в этой гротескной компании. Это было мощное серое

животное, и он приближался огромными прыжками. Его глаза тоже

светились зеленым - светились злобным огнем злого разума,

обычно не присущего этой земле. Это было одно из животных Джадсона, изменившееся так же

ужасно, как и он сам и все остальные. Его пасть зияла, в

ней блестели желтые зубы, и он безумно выл вместе со стаей.

Быстро, отвратительно они приблизились ко мне. Странное воинство прыгнуло

ко мне со всех сторон - серые волки, люди и лошади. Сверкая глазами,

оскалив зубы, рыча, адская орда приближалась.

Ужас этого был слишком велик для моего разума. Милосердная волна

темнота окутала меня, когда я почувствовал, что вот-вот упаду на снег.

ГЛАВА VIII

СКВОЗЬ ДИСК ТЬМЫ

Я проснулся в полной тишине могилы. Некоторое время я лежал с

закрытыми глазами, анализируя ощущения своего озябшего, ноющего тела, осознавая

тупую, пульсирующую боль в раненой ноге. Я содрогнулся при

воспоминании о страшных событиях последних нескольких дней, снова пережил

всепоглощающий ужас момента, когда стая - волки, люди

и лошадь, ужасно изуродованные, с демонически зелеными глазами - приблизилась

ко мне на залитом лунным светом снегу. Некоторое время я не осмеливался открыть

глаза.

Наконец-то, собравшись с духом перед новыми ужасами, которые могут меня окружить,

Я подняла веки.

Я вгляделся в мрачное, багровое сияние храма с эбеновыми колоннами.

У тусклой стены из гагата я лежал на куче тряпья,

небрежно накинув на себя одеяло. За рядом массивных черных цилиндрических колонн я

увидел огромную, странную машину с огромным медным кольцом, странно поблескивающим

в тусклом, кровавом свете. Полированное зеркало позади него, казалось, отливало

живым сиянием расплавленных рубинов, а множество электронных ламп, теперь вмонтированных

в их гнезда, мерцали красным. Механизм , по-видимому , находился рядом

завершение; мертвенно-бледные фигуры в зеленых шарах были заняты этим, двигаясь с

быстрой, механической эффективностью. Внезапно меня осенило, что они двигались скорее

как машины, чем как живые существа. Мой отец, Стелла, два механика.

Много минут я лежал очень тихо, исподтишка наблюдая за ними. Очевидно,

они привели меня в эту подземную камеру, чтобы у меня

не было шанса повторить свой побег. Я размышлял о возможности

прокрасться вдоль стены к восходящему проходу, проскочив через него. Но

было мало надежды, что я смогу сделать это незаметно. И у меня не было никакой возможности узнать,

может быть, сейчас ночь или день; было бы безумием выбегать в

темноту. Я все еще чувствовал маленький автоматический пистолет у себя под мышкой; они не потрудились

убрать оружие, которого не боялись.

Внезапно, прежде чем я осмелился пошевелиться, я увидел, что мой отец идет ко мне по

черному полу. Я не могла подавить дрожь при ближайшем рассмотрении его

смертельно бледного тела и зловещих, зловещих зеленоватых глаз. Я лежал неподвижно, пытаясь

притвориться спящим.

Я почувствовала, как его ледяные пальцы сомкнулись на моем плече; грубо меня потянули

к моим ногам.

"Дальнейшая помощь от вас должна быть нашей", - заскулил его волчий голос.

"И никогда больше тебя не вернут живым, если ты окажешься таким дураком, что

сбежишь!" Его скулеж закончился уродливым рычанием.

Он потащил меня к фантастическому механизму , который блестел в

мрачное, кровавое сияние.

Я содрогнулась при мысли о том, что меня снова могут привязать к черной колонне.

"Я помогу!" Я плакал. "Делай все, что захочешь. Не связывай меня, ради Бога.

саке! Не позволяй ей меня загрызть!" Мой голос, должно быть, превратился в истерический

крик. Я боролся, чтобы успокоить это, напрягал свой мозг в поисках аргументов.

"Это убьет меня, если я снова буду связана", - дико умоляла я. "А если ты уйдешь

я свободен, я могу помочь тебе своими руками!"

"Тогда будь свободен от уз", - заныл мой отец. "Но также помни! Ты

уходи, и мы вернем тебя не живым!"

Он подвел меня к огромной машине. Один из механиков, издав

пронзительный волчий вой, развернул передо мной синюю распечатку. Он начал

задавать вопросы относительно проводки для соединения множества электронных ламп,

катушек, спиралей и магнитов, расположенных вокруг огромного медного кольца.

Его странный мозг, казалось, не имел представления о природе

электричества; мне пришлось объяснить основы. Но он схватывал каждый новый факт

с поразительной быстротой, казалось, инстинктивно видел применение.

Вскоре выяснилось, что великий механизм был практически закончен; в

примерно через час проводка была завершена.

"Итак, что еще предстоит построить?" мой отец заскулил.

Я понял, что не было предусмотрено электричество для освещения

трубки и питают магниты. Эти существа, по-видимому, даже не знали

, что необходим источник силы. Это, подумал я, был еще один шанс

остановить исполнение их адского плана.

"Я не знаю", - сказал я. "Насколько я могу судить, машина теперь подходит для

технические характеристики. Я не знаю, что еще можно сделать."

Он что-то прорычал одному из механиков, который достал

окровавленную веревку, которой я ранее был связан. Стелла прыгнула ко

мне, ее губы скривились в злобном зверином оскале, ее белые зубы сверкнули.

Неконтролируемый ужас сотряс меня, ослабил мои колени, пока я не пошатнулась.

"Подожди! Остановись!" Я закричала. "Я скажу, если ты меня не привяжешь!" Они остановились.

"Говори!" - рявкнул мой отец. "Быстро опиши!" "Машина должна

обладай властью. Электричество?" "Из какого места исходит электричество".

"В подвале, где находится другая машина, есть мотор-генератор.

Этого могло бы хватить."

Он и чудовище , которое было Стеллой , поспешили за мной по черному-

колонный зал и вверх по наклонному проходу в старый подвал.

Он нес светящийся красным электрический фонарь. В подвале я показал им

генератор и предпринял попытку приблизительного объяснения его работы.

Затем он и женщина наклонились и ухватились за металлическое основание устройства. Обладая

своей невероятной силой, они довольно легко подняли его и понесли к

проходу. Они заставили меня идти впереди них, когда мы возвращались к автомату

в черном зале, разрушив еще одну надежду на шанс вырваться на

открытый чемпионат.

Как раз в тот момент, когда они устанавливали тяжелую машину - бензиновый двигатель и

динамо-машину, которые вместе весили несколько сотен фунтов, - на черную

платформу рядом со странным гигантским механизмом, произошел сбой,

который, по-моему, был ужасающим.

Из прохода донесся шорох ног и смешанные скулящие, рычащие

звуки, которые монстры, казалось, использовали для общения. И в

неясном кроваво-красном свете, между высокими рядами огромных черных колонн, появилась

стая!

Там были огромные, изможденные волки. Ужасно изуродованные люди - Джадсон и

другие, которых я видел. Серая лошадь. Все их глаза были ярко

зелеными - горели ужасным, злобным огнем.

Человеческие губы были пунцовыми. Алым были испачканы морды серых волков

и даже длинный нос и серые челюсти лошади. И они несли -

улов!

На багровых, израненных плечах Джадсона висело разорванное, обмякшее,

истекающее кровью тело женщины - его жены! У одного из тощих серых волков на спине лежало

ужасно изуродованное тело человека, удерживающее его на месте

челюстями, повернутыми вбок. У другого было тело пятнистого теленка. Еще двое

несли в сочащихся красным челюстях безвольные серые тела койотов. И один из

мужчин нес на плече останки огромного серого волка.

Мертвые, разорванные, изуродованные образцы были свалены в ужасную кучу в

широком центральном проходе храма с колоннами из гагата, рядом со странной машиной,

похожей на алтарь смерти. Темная кровь текла из него на черный пол,

сворачиваясь в толстые, вязкие сгустки.

"Этим мы приносим жизнь", - прорычал на меня мой отец, мотнув головой

к ужасной, искореженной куче.

Дрожа и оцепенев от ужаса, я опустилась на пол, закрыв

глаза. Меня подташнивало, тошнило. Мой мозг был взбудоражен, затуманен, сбит с толку. Оно

отказывалось задумываться над значением этой ужасной сцены.

Безумная, напуганная, демоническая тварь, которая была моим отцом,

грубо рывком подняла меня на ноги, потащила к мотор-генератору и начала

засыпать меня вопросами о его работе, о том, как соединить его со

странным механизмом медного кольца.

Я изо всех сил пыталась ответить на его вопросы, тщетно пытаясь забыть свой ужас в

работа.

Вскоре подключение было завершено. По указанию моего отца я

осмотрел бензиновый двигатель, убедился, что он снабжен топливом и маслом.

Затем он попытался завести его, но не смог овладеть техникой заглушения

карбюратора. Находясь под постоянной угрозой потемневшей от крови веревки и грызущих клыков

женщины-оборотня, я возился с маленьким моторчиком, пока он несколько раз не кашлянул

и не начал работать непрерывно.

Затем мой отец заставил меня замкнуть выключатель, подключив маленькую

машину к току от генератора. Из катушек донеслось слабое, пронзительное гудение

. Электронные трубки тускло светились.

И занавес тьмы, казалось, внезапно опустился на медное

кольцо. Чернота, казалось, вытекала из странной трубки позади него,

отражаясь в ней полированным зеркалом. Диск плотной, абсолютной тьмы заполнил

кольцо.

Несколько мгновений я озадаченно смотрел на это.

Затем, когда мои глаза постепенно обрели чувствительность, я обнаружил, что могу видеть

через это - загляни в ужасный, кошмарный мир.

Кольцо стало входом в другой мир ужаса и

тьма.

Небо этого чужого мира было невыразимо, непостижимо черным;

чернее самой темной полуночи. На нем не было ни звезд, ни светила; ни малейший

отблеск не смягчал его ужасной, гнетущей интенсивности.

За

медным кольцом открывался широкий простор поверхности того, другого мира. Низкие, изношенные и пустынные холмы, которые казались черными, как мрачное

небо. Между ними текла широкая и стоячая река, чьи тусклые и угрюмые

воды сияли смутным и призрачным свечением, бледным свечением, которое

было каким-то нечистым и вонючим, как от разлагающейся мерзкой порчи.

И на этих низких и древних холмах, которые были округлыми, как раздутые

груди трупов, была отвратительная растительность. Отвратительные, непристойные пародии

на обычные растения, чьи листья были длинными, узкими, змееподобными, с

намеком на уродливые головы. Ведя ужасную, неестественную жизнь, они, казалось,

корчились, лежа гниющими клубками на черных холмах и волочась в

грязных, зловещих водах стоячей реки. Их тонкие, как у рептилий, щупальца-виноградные лозы

и лианы светились бледным и жутковатым светом, ярко-зеленоватым.

А на низком черном холме, над злой рекой и гниющими,

извивающимися, непристойными джунглями, находилось то, что, должно быть, было городом. Расползшаяся и

отвратительная масса красного разложения. Отвратительный всплеск тускло-малинового загрязнения.

Возможно, это был не город в нашем смысле этого слова. Казалось, это было

что-то вроде облака зловонной, кроваво-красной тьмы, тянущее омерзительные щупальца

по низкому черному холму; пятно зловещего багрового тумана. Безумные и отталкивающие

бугорки и бородавки росли вокруг него, гротескно пародируя шпили и башни. Оно

было неподвижно. И я инстинктивно знал, что нечистая и отвратительная жизнь,

разумность, царила внутри этого отвратительного алого осквернения.

Мой отец поднялся на черную каменную ступеньку между медным кольцом и

стоял там, издавая странный и отвратительный вой в этот мир тьмы -

издавая нечистый зов!

В ответ раскинувшийся кошмарный город, казалось, зашевелился. Темные твари -

массы зловонной, вонючей черноты - казалось, выползали из его уродливых

выступов, чтобы пробраться к нам сквозь испорченную грязь извивающейся,

злобно светящейся растительности.

Тьма зла концентрируется, выползая из этого кошмарного мира

в наш!

Долгие мгновения абсолютный, безумный ужас этого держал меня парализованным и

беспомощным. Затем что-то взволновало меня внезапной, отчаянной

решимостью восстать против моих хозяев, несмотря на угрозу окровавленной

веревки.

Я оторвал взгляд от ужасного притяжения, которое, казалось, притягивало их

к грязному, раскинувшемуся городу кровавой тьмы, в этом отвратительном мире

немыслимого зла.

Ко мне пришло осознание, что я стою один, без охраны. Зеленые глаза

монстров вокруг меня были устремлены в жадном восхищении на кольцо, через

которое был виден этот кошмарный мир. Казалось, никто из них не замечал меня.

Если бы только я мог разрушить машину, прежде чем эти ползучие ужасы

тьма проникла в наш мир! Я инстинктивно двинулся вперед, затем

остановился, понимая, что может быть трудно нанести ему большой урон

голыми руками, прежде чем монстры увидят меня и нападут.

Затем я подумал о маленьком автоматическом пистолете в моем кармане, который мне

разрешили держать при себе. Даже при том, что его пули не могли причинить вреда

монстрам, они могли нанести значительный ущерб машине.

Я выхватил его и начал целенаправленно стрелять по тускло светящимся

электронным лампам. Когда первый был разбит вдребезги, образ этого отвратительного,

кошмарного мира замерцал и исчез. Огромное полированное зеркало

снова было видно за медным кольцом.

По крайней мере, на данный момент, эти раздражающие очертания черного и абсолютного зла

были изгнаны из нашего мира!

Пока я продолжал стрелять, разбивая электронные трубки и другие самые

деликатные и самые сложные части огромного механизма, страшный,

леденящий душу крик вырвался из уст испуганных монстров в телах людей и животных.

Внезапно существа прыгнули ко мне по черному полу, воя

отвратительно.

ГЛАВА IX

ГИПНОТИЧЕСКОЕ ОТКРОВЕНИЕ

Это были желтые, колющие струи пламени из автомата, которые

спасли меня. Сначала страшно преобразившиеся звери и люди набросились на

меня, воя от агонии, которую, казалось, причинял им свет. Я продолжал

стрелять, полный решимости нанести как можно больший урон, прежде чем они доберутся до меня.

И внезапно они отпрянули от меня, ужасно вопя, прячась

их неземные зеленые глаза, скрывающиеся за массивными черными колоннами.

Когда пистолет разрядился, некоторые из них снова подошли ко мне. Но все еще

они казались потрясенными, ослабленными, неуверенными в движении. В нервной спешке я

пошарил в карманах в поисках спичек - раньше я не осознавал, как они

повреждаются от света.

Я нашел только три, все, по-видимому, что у меня осталось.

Странные монстры, оправившиеся от эффекта оружейных вспышек, были

прыгающий ко мне сквозь угрюмый, кроваво-красный мрак, в то время как я

отчаянно пытался зажечь свет.

Первая спичка сломалась у меня в пальцах.

Но второй вспыхнул желтым пламенем. Монстры, почти настигшие меня,

отскочил назад, снова вопя в агонии. Когда я поднял крошечное, слабое пламя над головой,

они съежились, воя, в мерцающих тенях, отбрасываемых огромными эбеновыми

колоннами.

Мой сбитый с толку, ошеломленный ужасом разум внезапно прояснился и обострился благодаря

надежда на спасение. Если бы свет сдерживал их, я мог бы выйти на открытый воздух.

И до моего обостренного ума внезапно дошло, что, должно быть, сейчас день небесный.

Было утро, и

свет восходящего солнца загнал стаю обратно в нору!

Так быстро, как только мог, не гася слабого пламени

спички ветром своего движения, я двинулся по большому залу. Я держался

середины широкого центрального прохода, опасаясь, что мои враги крадутся

за мной в тени колонн.

Прежде чем я добрался до прохода, ведущего на поверхность, более сильное дуновение

воздуха подхватило слабое оранжевое пламя. Он мигнул и погас. Темно-багровый

мрак снова окутал меня, в нем двигались зловещие зеленые глаза, в

дальний конец храма. Вой поднялся снова, на этот раз сердито. Я услышал быстрые

шаги.

Остался только один из трех матчей.

Я наклонился, очень осторожно нацарапал его на черном полу и поднял над

моя голова.

Новый вопль боли донесся от монстров; они снова упали назад.

Я нашел конец прохода, бросился через него, охраняя драгоценный

пламя в сложенной чашечкой ладони.

В большом зале позади меня раздался леденящий кровь вой стаи

снова. Я услышал, как монстры устремились к проходу.

К тому времени, как я добрался до старого погреба, в стене которого был прорыт наклонный

туннель, спичка почти догорела. Я повернулся, позволив его последним

умирающим лучам осветить проход. Ужасные крики агонии и ужаса раздались

снова; я услышал, как монстры отступают из туннеля.

Спичка внезапно погасла.

В безумной спешке я бросился по полу подвала и сильно споткнулся

в стену. Я нашел ступеньки, которые вели на поверхность, и в отчаянии помчался по ним

.

Я услышал, как воющая стая бежит по проходу, двигаясь гораздо быстрее

больше, чем я был в состоянии сделать.

Наконец моя рука коснулась нижней поверхности деревянной двери, над

ступеньки. Я знал, что за его пределами был золотой свет дня.

И в то же мгновение холодные, как у трупа, пальцы сомкнулись на моей лодыжке, в

сокрушительная, мощная хватка.

Конвульсивно я выталкиваю руку вверх.

Дверь взлетела вверх и с грохотом захлопнулась рядом с отверстием. Выше было

мягкое, блестящее лазурное небо. В нем ослепительно сверкало белое утреннее солнце. Его

горячее сияние вызвало слезы на моих глазах, привыкших к тусклому

багровому освещению храма.

Страшные, полные агонии звуки животного воя снова донеслись из-за моей спины.

Хватка на моей лодыжке конвульсивно сжалась, затем ослабла.

Оглянувшись назад, я увидел Стеллу на ступеньках у моих ног, съежившуюся, корчащуюся

словно в невыносимой агонии, с ее губ срываются животные крики боли.

Казалось, что палящий солнечный свет сразил ее наповал, что она была слишком

сильно ослаблена, чтобы отступить, как это сделали те, кто стоял за ней.

Внезапно она показалась мне милой, страдающей девушкой - а не странной

демонический монстр. Жалость к ней - даже, возможно, любовь охватила меня в

нежная волна. Если бы я мог спасти ее, вернуть ей ее истинное, дорогое "я"!

Я сбежал вниз по ступенькам, схватил ее за плечи и начал поднимать

ее на свет. Мертвенно холодным и мертвенно белым все еще было ее тело. И

все же в нем были остатки той неестественной силы.

Она извивалась в моих руках, рыча, полосуя мое тело зубами.

На мгновение ее зеленые глаза злобно сверкнули на меня. Но когда на них упал

солнечный свет, она закрыла их, воя от боли, и попыталась

заслонить их рукой.

Я понес ее вверх по ступенькам, на яркий солнечный свет.

Сначала я подумал о том, чтобы закрыть дверь подвала и попытаться ее запереть. Тогда я

понял, что дневной свет, льющийся в коридор, сдержит

монстров эффективнее, чем любая запертая дверь.

Было все еще раннее утро. Солнце взошло не более часа назад.

Небо было ясным, и солнечный свет ослепительным призматическим

блеском играл на снегу. Воздух, однако, все еще был холодным;

оттепели не было и не будет до тех пор, пока температура

значительно не понизится.

Пока я стоял там, в ослепительном солнечном свете, держа Стеллу на руках, с ней произошла странная перемена

. Свирепое рычание и скулящие звуки, исходившие из ее

горла, медленно затихли. Ее корчащаяся, конвульсивная борьба ослабла, как

будто поток чужеродной жизни покидал ее тело.

Последовала внезапная последняя судорога. Затем ее тело стало вялым, обмякшим.

Почти сразу же я заметил изменение цвета. Страшный труп-

как будто бледность медленно уступала место обычному розоватому румянцу здоровой жизни.

Странный, неземной холод исчез; я почувствовал тепло там, где ее тело

прижималось к моему.

Затем ее грудь вздымалась. Она вздохнула. Я чувствовал медленное биение ее

сердца. Ее глаза все еще были закрыты, когда она неподвижно лежала в моих объятиях, как

спящая. Я высвободила одну из своих рук и осторожно приподняла крышку с длинными завязками.

Глаз был ясным и голубым - снова нормальным. Зловещий зеленоватый огонь

исчез!

Каким-то образом, которого я тогда не понимал, дневной свет

очистил девушку, изгнал из нее жестокую, нечистую жизнь, которая

владела ее телом.

"Стелла! Дорогая Стелла! Просыпайся!" Я плакал. Я слегка встряхнул ее. Но она это сделала

не разбудить. Все еще казалось, что она крепко спит.

Понимая, что она скоро замерзнет на холодном воздухе, я отнес ее

в дом, в ее собственную комнату, где меня держали взаперти, и положил

ее на кровать, накрыв одеялами. По-прежнему казалось, что она спит.

Возможно, в течение часа я пытался вывести ее из глубокого обморока или

комы, в которой она лежала. Я испробовал все, что было доступно благодаря моему опыту и под

рукой имеющимся средствам. И все еще она лежала без чувств.

В высшей степени загадочная ситуация и удивительная. Это было почти так, как если бы Стелла

- настоящая Стелла - была лишена своего тела каким-то мерзким, инопланетным

существом. Чужая, злая жизнь была убита светом, и все же она не

вернулась.

Наконец мне пришло в голову попробовать гипнотическое воздействие - я хороший

гипнотизер и глубоко изучил гипноз и связанные с ним психические

явления. Возможно, это была слабая надежда, поскольку ее кома казалась такой глубокой. Но

я был вынужден хвататься за любую соломинку.

Напрягая всю свою волю, чтобы вызвать ее мысли, кладя руку на ее

гладкий лоб или делая медленные пассы над ее неподвижным, бледным, прекрасным лицом, я

снова и снова приказывал ей открыть глаза.

И вдруг, когда я был почти на грани нового отчаяния, ее

веки дрогнули, приподнялись. Конечно, возможно, это было естественное пробуждение,

хотя и весьма необычное, а не результат моих усилий. Но ее голубые

глаза открылись и уставились на меня.

Но все еще она не была в обычном состоянии бодрствования. В

лазурных глубинах ее глаз не было видно ни жизни, ни чувств. Они были затуманены, подернуты тенью сна.

Их открытие, казалось, было механическим ответом на мои команды.

"Говори. Стелла, моя Стелла, поговори со мной!" Я плакал.

Ее бледные губы приоткрылись. От них исходили низкие, одурманенные сном звуки.

"Кловис". Она произнесла мое имя тихим, бесцветным голосом.

"Стелла, что случилось с тобой и моим отцом?" Я плакал.

И вот что она сказала мне своим тонким, бесцветным голосом. У меня есть

это несколько сгущало краски, потому что много раз ее голос звучал устало, замирал

вдали, и мне приходилось подсказывать ей, задавать вопросы, почти заставлять ее продолжать.

"Мой отец приехал сюда, чтобы помочь доктору Маклорину в его эксперименте", -

начала она, медленно, низким монотонным голосом. "Я не понял всего этого, но они

искали другие миры, кроме нашего. Другие измерения, переплетающиеся с

нашим собственным. Доктор Маклорин разрабатывал свою теорию в течение многих лет,

основывая свою работу на новой математике Вейля и Эйнштейна.

"Не проста наша вселенная. Миры на мирах лежат бок о бок, как

страницы книги - и каждый мир неизвестен всем остальным. Странные

миры соприкасаются, вращаются бок о бок, но разделены стенами, которые нелегко

разрушить.

"Секрет заключается в вибрации. Ибо вся материя, весь свет, весь звук, вся наша

вселенная состоит из вибрации. Все материальные вещи образованы из вибрирующих

частиц электричества-электронов. И каждый мир, каждая вселенная имеет свой

собственный порядок вибраций. И через каждый, совершенно неизвестный и невидимый, проходят

мириады других миров и вселенных, вибрирующих, каждый со своим собственным порядком.

"Доктор Маклорин знал с помощью математики, что эти другие миры должны существовать.

Это было его желание исследовать их. Сюда он пришел, чтобы побыть одному, когда некому будет совать нос

в его секреты. С помощью моего отца и других людей он годами трудился

, чтобы построить свою машину.

"Машина, в случае успеха, изменила бы скорость вибрации материи и

света. Чтобы изменить его с порядка нашего измерения на порядок других.

С его помощью он мог бы заглянуть в мириады других миров в космосе, помимо нашего

собственного, мог бы посетить их.

"Машина была закончена. И через его огромное медное кольцо мы увидели

другой мир. Мир тьмы с полуночным небом. Отвратительные, ярко-

зеленые растения извивались, как чудовища-рептилии, на его черных холмах. Злая,

чуждая жизнь кишела на нем.

"Доктор Маклорин прошел в тот темный мир. Ужас от этого разрушил

его разум. Странный безумец, он вернулся. Его глаза были зелеными и

сияющими, а кожа - очень белой.

"И вещи, которые он принес с собой - цепляющиеся, ползучие твари

отвратительной черноты, которые крали тела людей и зверей. Злые, живые существа,

которые являются хозяевами черного измерения. Один прокрался в меня и забрал мое

тело. Это управляло мной, и я знаю только как смутный сон, что это заставляло делать мое тело

. Для него мое тело было всего лишь машиной.

"Смутные сны. Ужасные сны. Мечтая бежать по снегу,

охотясь на волков. Мечтает вернуть их обратно, чтобы черные твари

втекли внутрь и снова оживили. Мечтает пытать моего отца, которого поначалу никакая

черная тварь не брала.

"Отца пытали, его грызли. Мое тело сделало это. Но я этого не делал. Я был

далеко отсюда. Я видел это лишь смутно, как дурной сон. Одно из черных существ

вошло в мое тело, забрало его у меня.

"Новыми для нашего мира были черные твари. Свет убивает их, ибо это

сила, чуждая их миру, против которой у них нет доспехов. И вот они

вырыли глубокое место, чтобы проскользнуть в него днем.

"Они не знали ни обычаев нашего мира, ни языка, ни

машин. Они заставили Отца учить их; научить их говорить; читать

книги; управлять машиной, через которую они пришли. Они планируют привести

множество себе подобных через машину, чтобы завоевать наш мир. Они

планируют создать черные тучи, чтобы навсегда скрыть солнце, так что наш мир будет таким же

темным, как и их собственный. Они планируют захватить тела всех людей и животных, чтобы

использовать их как машины для этого.

"Когда отец узнал о плане, он не стал рассказывать им больше. Так что мое тело

грызло его - в то время как я наблюдал издалека и ничего не мог поделать. Тогда он

притворился, что согласен с ними. Они отпустили его на свободу. Он разбил

машину топором, чтобы больше никакое зло не могло проникнуть внутрь. Затем он

отстрелил себе голову из пистолета, чтобы они не могли пытать его и заставить

помогать им снова.

"Черные твари сами не смогли бы починить машину. Но из

писем они узнали о Кловисе Маклорине, сыне доктора Маклорина. Он тоже

разбирался в машинах. Они послали за ним, чтобы пытать его так, как

пытали отца. Снова мой разум наполнился печалью, потому что он был дорог мне. Но

мое тело грызло его, пока он помогал черным тварям строить новую

машину.

"Потом он сломал его. А потом... Потом...."

Ее тихий, бесцветный голос устало затих вдали. Ее голубые глаза, все еще затуманенные

под покровом сна невидяще уставился вверх. Действительно, глубоким был ее странный

транс.

Она даже забыла, что говорила именно со мной!

ГЛАВА X

ПОДКРАДЫВАЮЩАЯСЯ ТЬМА

Такой же удивительной и ужасной была история Стеллы. Отчасти это было почти

невероятно. И все же, как бы мне ни хотелось сомневаться в этом и как бы мне ни хотелось

не принимать во внимание тот ужас, который это сулило нашей прекрасной земле, я знал, что это должно быть

правдой.

Выдающиеся ученые достаточно часто размышляли о возможности

существования других миров, других планов, бок о бок с нашим собственным. Ибо в материи нашей Вселенной нет ничего

твердого или непроницаемого.

Считается, что электрон - это всего лишь вибрация в эфире. И, по всей вероятности, существуют

вибрирующие силовые поля, формирующие другие электроны, другие атомы, другие солнца

и планеты, существующие рядом с нашим миром, но не делающие их существование

известным. Только крошечная полоса вибраций в спектре видна нашим

глазам в виде света. Если бы наши глаза были настроены на другие диапазоны, выше ультрафиолетового,

или ниже инфракрасного, какие новые, странные миры могли бы открыться нашему

зрению?

Нет, я не мог сомневаться в этой части рассказа Стеллы. Мой отец изучил

свидетельства существования таких невидимых для нас миров более глубоко,

чем любой другой человек, опубликовал свои выводы с полным

математическим доказательством в своей потрясающей работе "Взаимосвязанные вселенные". Если эти

параллельные миры должны были быть открыты, он был тем логичным человеком, который сделал это

открытие. И я не мог сомневаться, что он сделал это - потому что я видел тот

мир ужасного кошмара за медным кольцом!

И я увидел в этом темном, чуждом мире город ползучих тварей

черноты. Я вполне мог поверить той части истории об этих странных

злобных существах, которые крадут тела людей и животных. Это предложило первое

рациональное решение всех поразительных фактов, которые я наблюдал с ночи

моего приезда в Хеврон.

И внезапно до меня дошло, что скоро чудовищные существа починят

машину; им больше не понадобится моя помощь. Затем появлялись другие

орды черных фигур. Пришли захватить наш мир,

сказала Стелла, поработить человечество, помочь им превратить наш мир в

планету тьмы, подобную той мрачной сфере, которую они покинули. Это казалось безумным, невероятным

- и все же я знал, что это правда!

Я должен что-то сделать против них! Сражайся с ними - сражайся с ними светом!

Свет был единственной силой, которая уничтожила их. Это освободило Стеллу от ее

ужасного рабства. Но я должен раздобыть лучшее средство добывания света, чем несколько

спичек. Подошли бы лампы; возможно, прожектор.

И я был полон решимости отвезти Стеллу в Хеврон, если бы она была в состоянии поехать. Я

должен был пойти туда, чтобы найти необходимые мне припасы, и все же мне была невыносима

мысль о том, чтобы оставить ее на растерзание чудовищам, когда снова наступит ночь, чтобы

снова завладеть ее прекрасным телом для своих мерзких целей.

Я обнаружил, что по моей команде она двигалась, вставала и ходила, хотя

медленно и скованно, как человек, идущий во сне. Было все еще раннее утро,

и я подумал, что, возможно, у нее будет время дойти до Хеврона пешком, со мной, чтобы

поддерживать ее шаги, до наступления темноты.

Я исследовал ее вещи в комнате, нашел для нее одежду:

шерстяные чулки, прочные туфли, панталоны, свитер, перчатки, шапочку. Ее попытки

одеться были медленными и неуклюжими, как у уставшего ребенка, пытающегося

снять с себя одежду в полусне, и мне пришлось помочь ей.

Казалось, она не была голодна. Но когда мы зашли в столовую,

где остатки еды все еще лежали на столе, я заставил ее выпить банку молока

. Она сделала это механически. Что касается меня, я поел от души, несмотря на

неприятные воспоминания о том, как я ел за этим столом накануне моей первой

попытки побега.

Мы двинулись по снегу, следуя вдоль проволочного заграждения, как я

делал раньше. Я мог различить свои старые следы и смешанные следы

волка, человека и лошади на тропе, оставленной преследующей стаей. Теперь мы шли по

этому следу с большей легкостью, потому что мягкий снег был утрамбован

бегущими ногами.

Я ходил, обняв Стеллу за талию, иногда наполовину неся ее,

ободряюще разговаривая с ней. Она ответила медленными, тупыми механическими

усилиями. Ее мысли, казалось, витали где-то далеко; ее голубые глаза были затуманены странными

мечтами.

По мере того как проходили часы утомительной борьбы, когда ее теплое тело прижималось к

моему, до меня дошло, что я очень сильно люблю ее и что я отдал бы свою

жизнь, чтобы спасти ее от ужасной участи, которая угрожала нам.

Однажды я остановился и яростно притянул к себе ее податливое тело и

приблизил свой рот к ее бледным губам, которые были спокойны, слегка

приоткрыты и благоухали сном. Ее голубые глаза безучастно смотрели на меня, все еще

затуманенные сном, лишенные чувств или понимания. Внезапно я понял

что было бы неправильно целовать ее так. Я оттолкнул ее гибкое тело назад и повел

ее дальше по снегу.

Солнце достигло зенита и начало медленно клониться к западу.

По мере того как вечер тянулся, Стелла, казалось, устала - или, возможно, это было только

что ее состояние, похожее на транс, стало глубже. Она медленнее реагировала на мои

призывы поторопиться. Когда на несколько мгновений мой ободряющий

голос смолк, она стояла неподвижно, оцепенев, словно погрузившись в странное видение.

Я отчаянно торопил ее, неуклонно приказывая ей продолжать свои

усилия. Мои глаза с тревогой смотрели на заходящее солнце. Я знал, что у нас

будет мало времени, чтобы добраться до деревни до наступления ночи; спешка была

необходима.

Наконец, когда солнце все еще находилось на некотором расстоянии над белым горизонтом,

мы оказались в пределах видимости города Хеврон. Скопление темных пятнышек на

бескрайней равнине сверкающего снега. Должно быть, они были

в трех милях отсюда.

И все же девушка, казалось, все глубже погружалась в странное море сна, из

которого ее подняло только гипнотическое воздействие. К тому времени, как мы преодолели

еще одну милю, она отказалась реагировать на мои слова. Она дышала

медленно, размеренно; ее тело было вялым, вялотекущим; ее глаза были закрыты. Я не мог

ничего сделать, чтобы разбудить ее.

Солнце коснулось снега, окрасив западный мир бледным

розовое и пурпурное пламя. Темнота была не за горами.

В отчаянии я взвалил обмякшее, расслабленное тело девушки себе на плечи

и, пошатываясь, побрел дальше под этой ношей. До

Хеврона было не более двух миль; я надеялся добраться туда вместе с ней до наступления темноты.

Но снег был таким глубоким, что даже прогулка без груза

была утомительной. И мое тело было измотано после ужасных

переживаний, которые я недавно пережил. Не успел я проковылять и полумили, как

понял, что мои усилия были безнадежны.

Опустились сумерки. Луна еще не взошла, но снег

серебрился в призрачных сумерках, которые все еще заливали небо. Мои уши

со страхом напрягались в поисках голоса ужасной стаи. Но вокруг меня повисла пелена абсолютной

тишины. Я все еще устало тащился вперед, неся Стеллу на руках.

Внезапно я заметил, что ее тело под моими руками стало

странно холодным. Встревоженный, я положил ее на снег, чтобы осмотреть -

дрожа от предчувствия приближающегося ужаса.

Ее тело было ледяным. И оно снова стало жутким, мертвенно-белым.

Белая, как тогда, когда я увидел ее бегущей по снегу с тощим серым

волком!

Но ее конечности, как ни странно, не напряглись; они все еще были гибкими, расслабленными. Это

был не холод смерти, охвативший ее; это был холод той чуждой жизни,

которую солнечный свет изгнал из нее, вернув с темнотой!

Я знал, что скоро она перестанет быть человеческой девушкой, а превратится в странную

женщину-волчицу, и это знание наполнило мою душу ужасом! На несколько мгновений

я присел на корточки рядом с ее неподвижным телом, дико умоляя ее вернуться ко

мне, взывая к ней почти безумно.

Тогда я увидел всю безнадежность этого и опасность. Чудовищная жизнь

снова вливалась в нее. И она унесла бы меня обратно в ненавистный

плен в подземном храме, чтобы я стал рабом монстров - или

возможно, членом их вредоносного общества.

Я должен сбежать! Ради нее. Для всего мира. Было бы лучше

бросить ее сейчас и идти дальше одному, чем позволить ей нести меня обратно. Возможно, у меня

был бы еще один шанс спасти ее.

И я должен каким-то образом сделать ее беспомощной, чтобы она не могла преследовать

я, когда ужасная жизнь вернулась в ее тело.

Я стащил с себя пальто, а затем и рубашку. В тревожной спешке я разорвал

рубашку на полосы, которые быстро скрутил в шнуры. Я свел ее лодыжки

вместе, обмотал их импровизированными путями и туго завязал. Я

перевернул страшно бледную, холодную как труп девушку лицом вниз, скрестил безвольные

руки у нее за спиной и связал ее запястья другой веревкой из

скрученной ткани. Затем, в качестве дополнительной предосторожности, я снял брюки и

крепко застегнул их у нее на талии, поверх скрещенных запястий, связав их.

Наконец я расстелил на снегу пальто, которое снял, и положил ее на

это, потому что я хотел, чтобы ей было как можно удобнее.

Затем я направился в сторону Хеврона, где небольшая группа белых огней

сияла на снегу сквозь серые, сгущающиеся сумерки. Я прошел всего

несколько шагов, когда что-то заставило меня остановиться и со страхом оглянуться назад.

Неподвижное, мертвенно-бледное тело девушки все еще лежало на пальто. За

ним я мельком увидел странную и ужасную вещь, быстро промелькнувшую в призрачных, серых

сумерках.

Невероятным и отвратительным было то, на что я смотрел. Я едва могу найти

слова, чтобы описать это; я не могу дать читателю никакого представления о странном, ледяном ужасе,

который ужасными пальцами сжал мое сердце, когда я это увидел.

Это была масса тьмы, струящаяся по снегу. Ползущее облако

зловонной черноты, бесформенное и со множеством щупалец. Его форма постоянно менялась

по мере того, как он двигался. У него не было ни конечностей, ни черт лица - только чернильные, змееподобные,

цепляющиеся продолжения его черноты, которые оно вытягивало, чтобы передвигаться.

Но глубокие ярко-зеленые точки- похожие на глаза. Зеленые зловещие шары, пылающие

дьявольской злобой!

Она была живой, эта живая тьма. Это было непохоже ни на какую высшую форму жизни.

Но с тех пор мне пришло в голову, что это напоминало амебу - одноклеточное

животное, из массы которого вытекает масса протоплазматических псевдоподий. А

зеленые глаза ужаса, в которых, казалось, была сосредоточена его неземная жизнь,

возможно, соответствуют вакуолям или ядрам простейших животных.

С парализующим ощущением невыразимого ужаса я понял, что это был

один из монстров из того мира черного кошмара, за медным

кольцом. И что оно пришло, чтобы снова предъявить права на тело Стеллы, с которым оно

все еще было связано какими-то порочными узами.

Хотя казалось, что оно только ползет или течет, оно двигалось с ужасной

стремительность - даже намного быстрее, чем у волков.

Через мгновение после того, как я увидел это, оно достигло тела Стеллы. Оно остановилось, нависло

над ней, густое, вязкое, цепляющееся облако нечистой черноты, из его мерзкой массы смотрели эти

зеленоватые, полные страха глаза. На мгновение он скрыл ее

тело с его ползучими, расползающимися, чернильно-черными и бесформенными массами,

ползущими по ней, как ужасные щупальца.

Затем он потек в ее тело.

Казалось, он струится через ее ноздри в рот. Черный

облако, нависшее над ней, неуклонно уменьшалось. Адские зеленые шары

оставались наверху, в корчащейся тьме, до последнего. А потом они

, казалось, утонули в ее глазах.

Внезапно ее бледное тело ожило ужасной жизнью.

Она извивалась, натягивая свои путы со сверхъестественной силой, перекатываясь

из пальто в снег, в ужасных конвульсиях. Ее глаза снова были открыты

- и они сияли, но не своей собственной жизнью, а ужасным огнем

зеленых, злобных глаз, которые погрузились в них.

Ее глаза были глазами подкрадывающейся тьмы.

Из ее горла вырвался душераздирающий, волчий лай, который у меня был

уже услышанный при таких ужасных обстоятельствах. Это был крик животного, но

в нем звучали сверхъестественные человеческие нотки, которые наводили ужас.

Она взывала к стае!

Этот звук привел в движение мои парализованные конечности. В течение нескольких мгновений, которые

потребовались чудовищной твари тьмы, чтобы проникнуть в тело Стеллы, я

стоял неподвижно, оцепенев от ужаса этого.

Теперь я повернулся и бешено побежал по снегу к танцующим огням

Хеврона. Позади меня женщина-оборотень все еще корчилась на снегу, пытаясь

разорвать свои путы, странно воя - призывая стаю!

Эти мерцающие огоньки, казалось, насмехались надо мной. Они казались совсем рядом

на призрачной, мерцающей снежной равнине. Казалось, они отплясывали

от меня, пока я бежал. Казалось, они двигались, как светлячки, останавливаясь, пока я

почти не настиг их, затем отступая, чтобы далеко разлететься по снегу.

Я забыл о своей усталости, забыл о тупой, пульсирующей боли от незаживающей

раны в ноге. Я бежал отчаянно, как никогда раньше не бегал.

На карту была поставлена не только моя жизнь, но и жизнь Стеллы и моего отца. Даже, у меня были веские основания

опасаться, за жизни всего человечества.

Не успел я преодолеть и половины расстояния, как услышал позади себя голос

стаи. Странный, воющий, далекий крик, который быстро становился все громче.

Женщина-оборотень позвала, и стая шла, чтобы освободить ее.

Дальше я побежал. Мои шаги казались такими жалко короткими, несмотря на мои мучительные усилия,

такими жалко медленными. Мои ноги глубоко увязли в снегу, который, казалось, прилип к

ним злобными демоническими пальцами. И огни, которые казались такими близкими

, казалось, издевательски плясали передо мной.

По моему телу струился пот. Мои легкие пульсировали от боли. Мое дыхание

превратилось в быстрые, мучительные вздохи. Мое сердце, казалось, колотилось о

основание моего мозга. Мой разум, казалось, тонул в море боли. И я побежал дальше.

Огни Хеврона превратились в нереальные призрачные огни, ложные блуждающие огоньки.

Они трепетали передо мной в пустом мире серой тьмы. И я с трудом

продвигался к ним сквозь тусклую дымку агонии. Больше я ничего не видел. И

я ничего не слышал, кроме стонов стаи.

Я был так утомлен, что не мог думать. Но я внезапно осознал, что

стая была совсем рядом. Мне кажется, я повернул голову и на

мгновение оглянулся назад. Или, может быть, я помню стаю только такой, какой видел ее в

воображении. Но у меня перед глазами очень яркая картина изможденных серых волков, прыгающих

и ужасно лающих, и бледных зеленоглазых мужчин, бегущих с ними,

воющих вместе с ними.

И все же я продолжал бежать, борясь с черным туманом усталости, который сомкнулся вокруг моего

мозга. Душераздирающая инертность, казалось, противостояла всем усилиям, как будто я

плыл против сопротивляющегося течения. Я бежал все дальше и дальше, ни на что не глядя,

не думал ни о чем, кроме огней передо мной, танцующих, насмешливых

огней Хеврона, которые казались очень близкими и всегда убегали передо мной.

И вдруг я оказался лежащим на мягком снегу с закрытыми глазами.

Податливый диван был очень удобен для моего измученного тела. Я лежал там,

расслабленный. Я даже не пытался подняться; мои силы совершенно иссякли. Чернота

обрушилась на меня - бессознательность, которую даже вой стаи не мог

прогнать. Странный вой, казалось, становился все тише, и я больше ничего не

понимал.

ГЛАВА XI

БИТВА СВЕТА И ТЬМЫ

"Почти ва-банк, не так ли, мистер?" грубый голос проник в мой

одурманенный усталостью разум. Сильные руки помогли мне подняться на ноги. Я открыл

глаза и растерянно огляделся по сторонам. Двое грубо одетых мужчин

поддерживали меня. А другой, в котором я узнал агента станции,

Коннелл, держал бензиновый фонарь.

Передо мной, почти на расстоянии вытянутой руки, были огни Хеврона, которые

казалось, так издевательски плясали вдали. Я увидел, что рухнул на

окраине разбросанной деревни - так близко от нескольких уличных фонарей, что

стая не смогла приблизиться ко мне.

"Это ты, Маклорин?" - Удивленно спросил Коннелл, узнав мой

Лицо. "Мы решили, что они схватили тебя и Джадсона".

"Они сделали", - я нашла в себе силы сказать. "Но они унесли меня живым. Я получил

прочь".

Я был слишком близок к смерти от истощения, чтобы отвечать на их вопросы. Лишь

смутно я помню, как они внесли меня в дом и раздели. Я

заснул, пока они осматривали рану на моей ноге, восклицая

от ужаса при виде следов зубов. После того, как я заснул, они снова одели его,

а затем уложили меня в постель.

Был полдень следующего дня, когда я проснулся. У кровати сидел нервный мальчик

лет десяти. По его словам, его звали Марвин

Поттс, сын Джоэла Поттса, владельца универсального магазина в Хевроне. Его отец

был одним из мужчин, которые нашли меня, когда их внимание привлек вой стаи

. Меня перенесли в дом Поттсов.

Мальчик позвонил своей матери. Она, обнаружив, что я проголодался, вскоре принесла

мне кофе, печенье, бекон и жареную картошку. Я поел с хорошим аппетитом,

хотя я был далек от того, чтобы оправиться от моего отчаянного бегства, чтобы сбежать от стаи.

Пока я ел, все еще лежа в постели, приподнявшись на локте, вошел мой хозяин.

С ним были Коннелл, агент станции, и еще двое мужчин.

Всем не терпелось услышать мою историю. Я рассказал им это вкратце, или как можно подробнее

об этом так, как я думал, что они поверят.

От них я узнал , что странная стая нашла еще нескольких человек

жертвы. Накануне вечером был совершен налет на одинокий дом на ранчо, и три

мужчины вынесли из него. Они также рассказали мне, что миссис Джадсон, обезумев от горя

из-за потери своего мужа, отправилась по снегу искать его и

не вернулась. Как хорошо я теперь вспомнил, что она нашла его!

Я горько упрекала себя за то, что уговорила этого человека рискнуть отправиться со мной в ночную поездку

.

Я спросил, были ли предприняты какие-либо шаги для охоты на волков.

Я узнал, что шериф организовал отряд, который отважился

из Хеврона несколько раз. Было найдено множество следов людей и волков, бегущих

бок о бок. Идти по

следу было нетрудно. Но, как я понял, охотники не очень стремились к успеху.

Снег был глубоким; они не могли двигаться быстро, и у них не было

намерения встречаться со стаей ночью. По этим тропам никогда не ходили

дальше чем в шести или семи милях от Хеврона. Шериф вернулся в

центр округа, расположенный в двенадцати милях вниз по железной дороге, пообещав вернуться, когда

снег растает настолько, что путешествие станет легче. И несколько десятков

жителей Хеврона, хотя и были глубоко обеспокоены судьбой своих

соседей, захваченных стаей, были слишком запуганы, чтобы

предпринять какую-либо решительную экспедицию за свой счет.

Когда я заговорил о том, чтобы пригласить кого-нибудь вернуться со мной на ранчо, меня встретили быстрые

увертки. Пример судьбы Джадсона очень сильно запал в

умы всех присутствующих. Никто не хотел рисковать быть застигнутым ночью вдали от города

. Я понял, что должен действовать один, без посторонней помощи.

Большую часть того дня я оставался в постели, восстанавливая силы. Я знал, что мне

понадобятся все мои силы для предстоящего мне испытания. Однако я исследовал

доступные ресурсы и составил планы моей безумной попытки нанести удар

по угрозе, нависшей над человечеством.

С мальчиком Марвином, выступающим в роли моего агента, я купил древнюю коляску,

с коричневой упряжью, чтобы отвезти меня обратно на ранчо; мои

попытки арендовать транспортное средство или нанять кого-нибудь, кто отвез бы меня обратно, оказались

безуспешными. Я попросил его также договориться о закупке для меня другого оборудования.

Я попросил его купить дюжину бензиновых фонарей с обильным запасом

накидок и две пятигаллоновые банки, полные бензина. Обнаружив, что Хевронская

средняя школа может похвастаться скудным запасом лабораторного оборудования, я отправил

мальчика на поиски магниевой ленты и серы. Он вернулся с хорошей

связкой тонких металлических полосок, нарезанных разной длины. Я окунул концы

каждой полоски в расплавленную серу, чтобы облегчить освещение.

Он купил мне два мощных электрических фонаря с запасом запасных

лампочек и батареек, дополнительные патроны для моего автомата и две дюжины

динамитных шашек с капсюлями и запалами.

На следующее утро я проснулся рано, чувствуя себя значительно выздоровевшим. Неглубокая,

загрызенная рана на моей ноге быстро заживала и перестала причинять мне

сильную боль. Когда я сел за простой завтрак с семьей Поттс, я уверенно заверил

их, что в этот день я собираюсь вернуться в логово

странной стаи, из которой я сбежал, и положить этому конец.

Прежде чем мы закончили есть, я услышал оклик человека, у которого

была куплена коляска, подъехавшего, чтобы доставить ее и получить достаточную

цену, которую, по договоренности Марвина Поттса, я должен был заплатить. Мальчик пошел гулять со

мной. Мы взяли автомобиль и вместе объехали несколько

магазинов Хеврона, собирая товары, которые он купил для меня накануне, -

фонари, запас бензина, электрические прожекторы и динамит.

Было еще раннее утро, когда я оставил мальчика в конце улицы,

наградив его купюрой, и поехал один по снегу обратно к

одинокому дому на ранчо, где я пережил такие ужасы.

День, хотя и был ясным, был холодным. Снег так и не начал таять; он

был все таким же густым, как всегда. Моя коричневая кляча медленно тащилась вперед, его ноги и

шины багги хрустели по покрытому коркой снегу.

Когда Хеврон исчез позади меня, и меня окружало только бескрайнее,

сверкающее море нетронутого снега, страх охватил меня - неистовое

желание поспешить в какое-нибудь людное пристанище. Мое воображение рисовало

ужасы ночи, когда странная стая снова побежит по

снегу.

Как легко было бы вернуться, сесть на поезд до Нью-Йорка и забыть

ужасы этого места! Нет, я знал, что никогда не смогу забыть. Я никогда не мог

забыть угрозу того ужасного, черного как ночь мира за медным кольцом,

тот факт, что его злобное отродье планировало захватить наш мир и превратить его в сферу

гниющего мрака, подобного их собственному.

И Стелла! Я никогда не мог забыть ее. Теперь я знал, что люблю ее, что я

должен спасти ее или погибнуть вместе с ней.

Я погнала пони дальше, через одинокую и безграничную пустыню, залитую солнцем.

снег.

Было немного за полдень, когда я добрался до дома на ранчо. Но я все еще

был безопасный запас дневного света. Я немедленно приступил к своим приготовлениям.

Нужно было многое сделать: распаковать коробки, сваленные в багги; наполнить

дюжину бензиновых фонарей, накачать их воздухом, поджечь их

кожухи и убедиться, что они работают удовлетворительно; прикрепить колпачки и

запалы к динамитным шашкам, испытать мои мощные фонари; зарядить

маленький автоматический пистолет и заправить дополнительные обоймы; удобно разложить по

карманам обилие спичек, патронов, дополнительных батареек для

электрических фонариков, полос магниевой ленты.

Солнце стояло еще высоко, когда приготовления были завершены. Затем мне потребовалось

время, чтобы поставить пони в конюшню за старым домом. Я запер

дверь и забаррикадировал здание, чтобы, если какая-нибудь ужасная перемена превратит

животное в зеленоглазого монстра, оно оказалось бы в заточении.

Затем я прошел через старый дом, неся зажженный фонарь. Здесь было

тихо, безлюдно. Очевидно, все монстры были внизу. Дверь

подвала была закрыта, все щели пропускали свет.

Я зажег свою дюжину мощных фонарей и расставил их по кругу вокруг него.

Затем я распахнул дверь.

Странный и пугающий вой донесся из темного прохода под ним! Я слышал

топот ног, когда воющая тварь отступала по туннелю. Снизу

донеслось сердитое рычание, пронзительный дикий вой.

Физическая волна тошнотворного ужаса окатила меня леденящим холодом при

мысли о вторжении в этот освещенный красным храм-нору, где я пережил такие

безымянные зверства ужаса. Я отпрянула, дрожа. Но при мысли

о моем собственном отце и прекрасной голубоглазой Стелле, внизу, в этом храме ужаса,

которым правят мерзкие монстры, ко мне вернулось мужество.

Я отступил к зияющей черной пасти логова , в котором эти

монстры построили.

Фонари, которые я сначала намеревался оставить кольцом у входа

в нору, кроме одного, который я должен был унести с собой. Теперь мне пришло в голову, что они

более эффективно предотвратили бы побег монстров, если бы были разбросаны вдоль

прохода. Я собрал шесть из них, по три в каждой руке, и начал спускаться

по ступенькам.

Их мощные белые лучи озарили старый подвал желанным

блеском. Я оставил один из них там, в центре пола подвала. И

еще три из них я установил вдоль наклонного прохода, который вел вниз, в

более глубокую выемку.

Я намеревался положить те два, что остались, на пол храма, и

возможно, вернуться на поверхность ради других. Я надеялся, что свет будет вести

чужая жизнь от всей стаи, как это было от Стеллы. Когда они были

без сознания, я мог выносить Стеллу и моего отца и любого другого,

который казался достаточно здоровым для нормальной жизни. Великую машину и

сам храм я намеревался уничтожить с помощью динамита.

Я вышел из конца коридора в огромный, черный,

со множеством колонн зал. Интенсивное белое сияние слабо гудящих фонарей

рассеяло ужасный, кроваво-красный мрак. Я услышал ужасающий хор

предсмертных криков животных; странные, дикие стоны и завывания боли. В дальнем

конце длинного зала, за массивными колоннами из черного дерева, я увидел крадущиеся фигуры в

зеленых одеждах, прячущиеся в тени.

Я поставил два фонаря на черный пол и достал из кармана один из

мощных фонариков. Его интенсивный, проникающий луч прощупывал

тени за огромными колоннами гагата. Съежившиеся, воющие фигуры

людей и волков завизжали, когда он коснулся их, и упали на черный

пол.

Уверенно я шагнул вперед, чтобы исследовать новые уголки с помощью

блестящий палец света.

Фатальная уверенность! Я недооценил хитрость и науку

моих врагов. Когда я впервые увидел черный шар, моя нога уже была занесена

над ним. Идеальная сфера абсолютной черноты, шар толщиной в фут, который выглядел

так, как будто его выточили из полуночного хрусталя.

Я не мог удержаться, чтобы не прикоснуться к нему. И казалось, она взорвалась от моего прикосновения.

Раздался глухой, зловещий хлопок. И из него хлынула клубящаяся тьма.

Черный газ закружился вокруг меня и окутал меня удушающим мраком.

Я дико развернулся и бросился обратно к проходу, который вел наверх, к открытому воздуху

и дневному свету. Я был совершенно ослеплен. Пылающие фонари были совершенно

невидимы. Я услышал, как один из них промчался мимо моих неуклюжих ног.

Затем я наткнулся на холодную стену храма. В лихорадочной спешке я ощупал

ее. В любом направлении, насколько я мог дотянуться, стена была гладкой.

Где был этот проход? Я проковылял дюжину футов, нащупывая стену.

Нет, проход должен быть в другом направлении.

Я обернулся. Торжествующий, неземной лай стаи достиг моих ушей;

топот ног по всей длине храма. Я бросился вдоль стены,

споткнулся и упал на раскаленный фонарь.

И они были на мне....

Странное, не имеющее источника кроваво-красное сияние храма было примерно

я еще раз. Толстые черные колонны возвышались рядом со мной, чтобы поддерживать

эбеновая крыша. Я был привязан, беспомощный, к одной из этих холодных массивных колонн, как

я когда-то был раньше, той же самой окровавленной веревкой.

Передо мной был странный механизм, который открыл путь на тот, другой

план - Черное измерение - путем изменения частот вибраций

материи одного мира на частоты вибрации другой, взаимосвязанной вселенной. Красный

свет поблескивал, как кровь, на медном кольце и огромном зеркале за ним. Я

с облегчением увидел, что электронные лампы мертвы, бензиновый двигатель молчит,

чернота исчезла из кольца.

А перед ареной был воздвигнут устрашающий алтарь, на котором покоились

разорванные, искалеченные и кровоточащие тела мужчин и женщин, изможденных серых

волков, маленьких койотов и других животных. Стая нашла хорошую

охоту за те две ночи, что меня не было!

Труп-белый, с зелеными шарами, чудовищные существа, ужасно

измененные тела Стеллы, моего отца и других были связаны со мной.

"Твое возвращение - это хорошо", - скулящий, дикий голос существа в теле моего

отца ужасно зазвенел у меня в ушах. "Производитель электроэнергии

не будет работать. Вы возвращаетесь, чтобы заставить его снова вращаться. Путь должен быть

снова открыт, чтобы новая жизнь пришла к тем, кто ждет." Он указал мертвенно-белой

рукой на груду беспорядочно лежащих тел на черном полу.

"Тогда новую жизнь тебе и принесем мы. Слишком много раз ты убегал

прочь. Вы становитесь единым целым с нами. И мы ищем человека, который будет действовать так, как мы говорим.

Но сначала должен быть снова открыт путь.

"Из нашего мира придет жизнь. Воспринимать тела людей как

машины. Создать газ тьмы, подобный тому, что вы нашли в этом зале,

скрыть весь свет вашего мира и сделать его пригодным для нас."

Мой разум содрогнулся от ужаса при мысли о непостижимой, немыслимой

угрозе, поднявшейся подобно ужасному призраку перед лицом человечества. При мысли о том, что скоро

я тоже стану простой машиной. Мое тело, холодное и белое, как труп,

совершающее безымянные поступки по приказу порождения тьмы, чьи

зеленые глаза горели бы в моих глазницах!

"Быстро скажи способ включить генератор электричества", - раздался

злорадный рык малефисенты, - "или мы обглодаем плоть с твоих

костей и поищем другого, кто исполнит нашу волю!"

ГЛАВА XII

ПОРОЖДЕНИЕ ЧЕРНОГО ИЗМЕРЕНИЯ

Я согласился попытаться завести маленький бензиновый моторчик, надеясь на какую-нибудь

возможность снова поменяться ролями. Я был уверен, что ничего не смогу сделать,

пока я был привязан к колонне. И угроза найти другого нормального мужчину,

который занял бы мое место в качестве учителя этих монстров из того чужого мира, принесла

осознание того, что я должен нанести удар в ближайшее время.

В настоящее время они были убеждены, что для запуска маленького мотора им требуется нечто большее, чем словесная помощь

. Один из механиков развязал меня и подвел

к машине, продолжая больно сжимать мою руку ледяными

пальцами.

Я незаметно опустил руку, чтобы ощупать свои карманы. Они были пусты!

"Не зажигай свет!" - предостерегающе прорычал мой отец, увидев

движение.

Они осознали необходимость обыска моей личности. Оглядев

освещенный красным храм, я увидел вещи, которые они забрали у меня, в небольшой

кучке у основания огромной черной колонны. Автомат, запасные обоймы с

патронами, фонарики, батарейки, коробок спичек, полоски магниевой

ленты. Два бензиновых фонаря, которые я принес в большой зал, тоже были

там, очевидно, потушенные черным газом, который

ослепил меня.

Два серых волка настороженно стояли рядом с вещами, которые, должно быть, у меня

отобрали до того, как я пришел в сознание после нападения

стаи. Их странные зеленые глаза злобно смотрели на меня сквозь багровый

мрак.

Повозившись с двигателем несколько мгновений, пока мой отец продолжал

своей холодной, безжалостно твердой хваткой сжимать мое плечо, а множество отвратительных зеленых

шаров в телах волков и людей следили за каждым моим движением, я обнаружил,

что он остановился из-за нехватки топлива. Они позволили ему работать после того, как я разбил

машину, пока не закончился бензин.

Я объяснил отцу, что он не будет работать без дополнительного количества бензина.

"Заставь его повернуться, чтобы вызвать электричество", - сказал он, повторяя свои угрожающие,

волчий рык: "или мы обглодаем плоть с твоих костей и найдем другого

мужчину".

Сначала я настаивал на том, что не смогу раздобыть бензин, не посетив какое-нибудь

населенное место. Однако под угрозой пыток - когда они потащили

меня обратно к окровавленной веревке - я признался, что топливо в бензиновых

фонарях могло быть использовано.

Они были подозрительны. Они снова обыскали меня, чтобы убедиться, что при мне не было

никаких средств зажечь свет. И фонари были

очень тщательно осмотрены на предмет каких-либо средств освещения без спичек.

Наконец они принесли мне фонари. Пока отец держал меня за руку, я

перелил бензин из них в топливный бак двигателя. При любых

обстоятельствах было бы трудно избежать расплескивания жидкости. Я

постарался пролить как можно больше, не вызывая подозрений,

ухитрившись вылить небольшую лужицу под выхлопную трубу, где искра могла

воспламенить пары.

Потом они заставили меня завести двигатель. Катушки снова загудели;

электронные трубки зажглись. Чернота, казалось, изливалась из странной центральной трубки,

отражаясь в большом медном кольце широким полированным зеркалом.

И снова я заглянул сквозь огромное кольцо в Черное Измерение!

Передо мной лежало мрачное небо, непроницаемая тьма,

застойные, зловещие воды, тускло мерцающие блеском отвратительного разложения; изношенные

черные холмы, покрытые непристойной, извивающейся, похожей на рептилию растительностью, которая светилась

смутно и лиловато-зеленым.

И на одном из этих холмов был город.

Это было растянутое пятно красного зла, всплеск багровой тьмы, из

красная коррупция. Он распространился по холму подобно чудовищу с множеством щупалец из темно-

красного тумана. Из него поднимались уродливые массы, похожие на бородавки бугорки и выступы -

жуткие пародии на минареты и башни.

Оно было неподвижно. И в его вонючей, зловонной алой тьме таились

порождения ползучего мрака - безымянные полчища тварей, подобных тому немыслимому

чудовищу, которое, как я видел, вселилось в тело Стеллы. Зеленоглазый, живущий

ужасами текучей черноты.

Монстры вокруг меня с воем пронеслись сквозь кольцо, в тот черный мир

-зовет!

И вскоре через медное кольцо потекла река бесформенного,

непостижимого ужаса! Бесформенные монстры из чужой вселенной. Мерзкие существа

тьмы- порождения Черного Измерения!

Страшные зеленые глаза плавали в сгустившихся, ползучих массах зла

тьма. Они копошились над кучей мертвых вещей на полу. И тот

мертвые восстали к запретной, безымянной жизни!

Изуродованные трупы и разорванные тела волков вскакивали, скуля,

рыча. И глаза каждого были злобными, сверкающими зелеными глазами

того, что в них текло.

Я все еще был рядом с ритмично пульсирующим маленьким двигателем. Когда я отпрянул

назад в оцепенелом ужасе от ужасающего зрелища мертвых, воскресающих к

неосвященной жизни, мой взгляд в отчаянии упал на маленькую лужицу бензина, которую я

пролил на черный пол. Он еще не был зажжен.

У меня мелькнула мысль попробовать насытить руку бензином и

поднести ее к выхлопной трубе, чтобы сделать из нее живой факел. Но было слишком

поздно для этого, и безжалостные, ледяные пальцы все еще больно сжимали мою руку

.

Затем мой отец по-волчьи заскулил.

Жуткая, бесформенная, непристойная масса черноты, с двумя зелеными шарами в

оно, светящееся безумным, чужеродным огнем, покинуло их реку, которая текла через

кольцо, и поползло ко мне.

"Теперь ты стал таким же, как мы!" - раздался жалобный голос.

Эта штука втекала в мое тело, чтобы сделать меня своим рабом, своим

машина!

Я кричала, вырывалась из жестоких рук, которые держали меня. В безумии

ужаса я проклинал и умолял - обещал подарить монстрам весь мир. И

надвинулась наползающая чернота. Я рухнул, обливаясь ледяным потом,

дрожа, испытывая тошноту от ужаса.

Затем, как я и молился, маленький двигатель кашлянул. Из выхлопной трубы вырвался сноп

бледно-красных искр. Раздался внезапный, глухой, взрывной

звук воспламеняющегося пара. Желтая вспышка осветила храм с черными колоннами.

Мерцающий столб голубого и желтого пламени поднялся из лужи

бензин рядом с двигателем.

Порождения тьмы были поглощены светом - они исчезли!

Храм превратился в бедлам из пронзительных, агонизирующих воплей, растерянных,

мечущиеся, охваченные паникой тела. Яростная хватка на моей руке ослабла.

Мой отец упал на пол, корчась, пересек комнату к укрытию за

черной колонной, прикрывая свои зеленые глаза рукой, перекинутой через них.

Я увидел, что серые волки покинули свой пост рядом с

моими вещами, которые они охраняли, у подножия массивной черной колонны. Я оставил

мерцающий столб огня и бросился к ним.

Через мгновение мои трясущиеся руки схватили один из мощных

электрических фонариков. В отчаянной спешке я нашарил выключатель и щелкнул им.

Интенсивным, ослепляющим лучом я осмотрел огромный зал с колоннами. Адский

хор животных криков боли поднялся на более высокую высоту. Я увидел серых волков и

жутких белых людей, съежившихся в тени массивных колонн.

Я схватил другой прожектор и включил его. Затем, поспешно

собрав пистолет, патроны, спички и магниевую ленту,

я отступил на позицию рядом с горящим бензином.

На этот раз я двигался очень осторожно, посветив фонариком перед собой, чтобы не

наткнуться на еще одну бомбу тьмы, подобную той, которая

погубила меня раньше. Но я думаю, что моя предосторожность была бесполезна; из

того, что я потом увидел, я уверен, что был подготовлен только один.

Вернувшись к двигателю, я заметил, что он все еще работает, что

путь в Черное Измерение через медное кольцо все еще открыт. Я перекрыл

подачу топлива в карбюратор. Маленький паровозик кашлянул, задыхаясь, сбавил скорость

. Стена тьмы исчезла с медного кольца, разорвав нашу

связь с этим отвратительным миром другой взаимопроникающей вселенной.

Затем я поспешно разложил фонарики на полу, расположив их так, чтобы они отбрасывали

свои широкие, яркие лучи в противоположных направлениях. Я нащупал спички,

чиркнул одной о конец магниевой ленты, на которую я нанес

серы, чтобы легче было зажигать.

Он внезапно вспыхнул ослепительным белым сиянием, ярким, как

миниатюрное солнце. Я швырнул его через большой черный зал. Он очертил белую

параболу. Его интенсивный свет прорезал тени из-за эбеновых колонн.

Съежившиеся, прячущиеся твари взвыли в новой агонии. Они лежали на

черном полу, дрожа, корчась, страшно искривленные. От них исходило низкое, мучительное

поскуливание.

Снова и снова я поджигал тонкие ленты металла и бросал их,

пылающие, в углы комнаты, чтобы прогнать все тени их

сверкающим белым огнем.

Вой становился все слабее, скулежи затихли. Волки и

белые как трупы люди больше не двигались. Их яростная, извивающаяся борьба агонии

прекратилась.

Когда закончилась последняя полоска магния, я вытащил автоматический пистолет, всадил

пулю в бензобак маленького двигателя и поднес спичку к тонкой

струйке прозрачной жидкости, которая вытекла наружу. Как новый вспыхивающий столб света

устремившись вверх, я поспешил к проходу, который вел на поверхность,

высматривая еще одну из тех черных сфер, которые извергали тьму.

Я обнаружил, что бензиновые фонари, которые я оставил в туннеле, все еще горят;

монстры, очевидно, не нашли способа потушить их.

Я выбежал на поверхность. Я собрал шесть оставленных там фонарей -

все еще ярко горевших в сгущающихся сумерках - и нырнул с ними обратно

по проходу, в огромный храм с колоннами.

Монстры все еще были инертны, без сознания.

Я расставил мощные фонари по полу таким образом, чтобы каждый

часть странного храма была ярко освещена. В проникающем

сиянии монстры лежали неподвижно.

Вернувшись на поверхность, я захватил одну из своих полных канистр бензина и

еще два зажженных фонаря. Я наполнил, подкачал и зажег два

фонаря, из которых я черпал бензин.

Затем я обошел храм с черными стенами, всегда держа два фонаря

рядом со мной, и вытащил расслабленные, холодные как лед тела из их скорченных

поз, поворачивая их так, чтобы лица были обращены к свету. Я нашел

Стеллу, ее прекрасное тело все еще было невредимым, если не считать мертвенной бледности и

странного холода. И тогда я наткнулся на своего отца. Там было также искалеченное

существо, которое было Джадсоном, и обезглавленное тело, которое было Блейком

Джеттоном, отцом Стеллы. Я смотрел на множество других разорванных человеческих тел и на

остывающие туши волков, койотов, серой лошади и нескольких других

животных.

Возможно, через полчаса перемена была полной.

Неземной холод этой чуждой жизни покинул тела. Большая часть

они быстро окоченели - с запоздалым трупным окоченением. Даже мой отец был

совершенно очевидно мертв. Его тело оставалось жестким и холодным - хотя странный

озноб прошел.

Но изящная фигура Стеллы снова согрелась; появился мягкий румянец жизни

к этому. Она дышала, и ее сердце медленно билось.

Я отнес ее в старый подвал и положил на пол, рядом с ней горели два

фонаря, чтобы предотвратить любое возвращение к той запретной жизни, пока я

заканчивал ужасную работу, оставленную для меня внизу.

Мне не нужно вдаваться в подробности....

Но когда я израсходовал половину своего запаса динамита, никаких узнаваемых

остались фрагменты либо от проклятой машины, либо от мертвых тел

, которые были одушевлены такой чудовищной жизнью. Я посадил вторую дюжину

динамитные шашки рядом с огромными черными колоннами и в стенах

туннеля....

В подземный зал, который я назвал храмом, никто никогда не войдет

снова.

Когда эта работа была закончена, я отнес Стеллу наверх, в ее комнату, и

очень осторожно уложил ее в постель. Всю ночь я с тревогой наблюдал за ней, поддерживая

яркий свет в комнате. Но не было никаких признаков того, чего я боялся. Она спала

глубоко, но нормально, очевидно, без малейшего намека на чудовищную жизнь,

которая владела ею.

После утомительной ночи наступил рассвет, и на

снег.

Спящая девушка пошевелилась. Бездонные голубые глаза открылись и уставились в мои.

Испуганные глаза, нетерпеливые, вопрошающие. Не затуманенная сном, как тогда, когда она

просыпалась раньше.

"Кловис!" - Воскликнула Стелла своим естественным, нежно-золотистым голосом. "Кловис, что

ты что здесь делаешь? Где отец? Доктор Маклорин?"

"С тобой все в порядке?" - Нетерпеливо спросил я. "Ты в порядке?"

"Ну?" - спросила она, удивленно поднимая свою изящную головку. "Конечно

У меня все хорошо. Что со мной может быть не так? Доктор Маклорин собирается сегодня провести

свой великий эксперимент. Ты пришел, чтобы помочь?"

Тогда я понял - и вместе с этим знанием пришла великая радость, - что все

воспоминания об ужасе были изгнаны из ее головы. Она не помнила ничего,

что произошло с кануна эксперимента, который вызвал такую

череду ужасов.

Внезапно она посмотрела мимо меня - на мою фотографию на стене.

На ее лице появилось странное выражение; она слегка покраснела,

выглядя очень красивой с ярко выраженным румянцем.

"Я не давал тебе эту фотографию", - обвинил я ее. Я хотел пока избежать

ответов на какие-либо вопросы о ее отце или моем, или о

каких-либо экспериментах.

"Я получила это от твоего отца", - призналась она.

Я написал это повествование в доме доктора Фридрихса, известного

Нью-йоркский психиатр, который является моим близким другом. Я приехала к нему, как только

мы со Стеллой добрались до Нью-Йорка, и с тех пор он поселил меня у себя дома,

под его постоянным наблюдением.

Он уверяет меня, что в течение нескольких недель я буду полностью

восстановился. Но иногда я сомневаюсь, что когда-нибудь буду полностью в своем уме. В

ужасы этого вторжения из другой вселенной слишком глубоко запечатлелись в

моем сознании. Я не могу оставаться один в темноте или даже при лунном свете. И я

дрожу, когда слышу собачий вой, и поспешно ищу яркий свет и

компанию людей.

Я рассказал доктору Фридрихсу свою историю, и он верит. Именно по его

настоянию я это записал. Мой друг говорит, что это исторический трюизм,

что все легенды, мифы и фольклор основаны на фактах. И никакие легенды не

распространены так широко, как легенды о ликантропии. Примечательно, что не только

волки являются героями этих легенд, но и самые свирепые дикие животные

каждой страны. В Скандинавии, например, легенды касаются медведей; на

европейском континенте - волков; в Южной Америке - ягуаров; в Азии и Африке -

леопардов и тигров. Также примечательно, что вера в одержимость злыми

духами и в вампиров связана с широко распространенной верой в

оборотней.

Доктор Фридрихс считает, что по какой-то космической случайности эти монстры

из Черного Измерения были допущены в наш мир раньше; и что эти

удивительно распространенные легенды и верования являются народными воспоминаниями об ужасах,

постигших землю, когда эти немыслимые чудовища похищали тела

людей и диких зверей и охотились во тьме.

Многое можно было бы сказать в поддержку этой теории, но я позволю своему

опыт говорит сам за себя.

Стелла часто навещает меня, и она более изысканно красива, чем я

когда-либо предполагал. Моя подруга уверяет меня, что ее психика вполне нормальна. По его словам, ее

провал в памяти вполне естественен, поскольку ее разум спал,

пока инопланетная сущность управляла ее телом. И он говорит, что нет никакой возможности, что

она снова будет одержима.

Мы планируем пожениться в течение нескольких недель, как только доктор

Фридрихс говорит, что мой опаленный ужасом разум в достаточной степени исцелен.

ЧЕЛОВЕК , КОТОРЫЙ БЫЛ ПРЕВРАЩЕН В

ВОРОНА, автор: П'у Сун-Линг

Мистер Ю Чжун был уроженцем провинции Хунань. Человек, который рассказал мне свою историю,

не помнил, из какого департамента или округа он приехал. Его семья была очень

бедной, и однажды, возвращаясь домой после неудачи на экзамене, у него

совсем закончились средства. Стыдясь просить милостыню и чувствуя себя неуютно

голодным, он решил немного отдохнуть в храме У Вана, где излил

все свои печали к ногам Бога.

Закончив молитвы, он собирался прилечь на внешнем крыльце, когда

внезапно какой-то человек взял его и привел в присутствие Ву Вана; и

затем, упав на колени, сказал: "Ваше величество, среди

чернорубашечников есть вакансия; назначение может быть предоставлено этому человеку".

У Ван согласился, и Юй получил черную одежду; и когда

он надел ее, он превратился в ворону и улетел. Снаружи он

увидел множество собравшихся вместе собратьев-ворон и немедленно присоединился

к ним, усевшись вместе с ними на мачтах лодок и подражая им в

ловле и поедании мяса или лепешек, которые пассажиры и лодочники на

борту подбрасывали им в воздух. Через некоторое время он больше не был голоден,

и, воспарив ввысь, приземлился на верхушке дерева, вполне довольный своей

переменой состояния.

Прошло два или три дня, и У Ван, теперь сожалея о его одиночестве,

предоставил ему очень элегантную помощницу, которую звали Чу-цин, и

которая пользовалась любой возможностью, чтобы предупредить его, когда он слишком

много выставлял себя напоказ в поисках пищи. Однако он не обратил на это особого внимания, и

однажды солдат выстрелил ему в грудь из арбалета; но, к счастью

, Чуч'инг унесла его с собой в клюве, и он не был схвачен.

Это очень разозлило других ворон, и своими крыльями они

подняли по воде такие большие волны, что все лодки перевернулись.

Теперь Чуч'инг раздобыла еду и накормила своего мужа; но его рана была серьезной

, и к концу дня он был мертв - в этот момент он как

бы очнулся ото сна и обнаружил, что лежит в храме.

Люди этого места нашли мистера Ю, по всей видимости, мертвым; и

не зная, как он умер, и обнаружив, что его тело

не совсем остыло, поручили кому-то наблюдать за ним. Теперь они узнали, что с ним

случилось, и, поделив между собой кошелек, отослали его

домой.

Три года спустя он проходил мимо того же места и зашел на

поклонение в храм; также приготовил много еды и пригласил

ворон спуститься и съесть ее. Затем он помолился, сказав: "Если Чу-цин

среди вас, пусть она останется".

Когда вороны съели пищу, они все улетели; и на

следующий год Юй снова вернулся, на этот раз успешно получив

степень магистра. Он снова посетил храм У Вана и принес в жертву

овцу на угощение воронам; и снова он молился, как и в предыдущем

случае.

В ту ночь он спал на озере, и, как только были зажжены свечи и

он сел, внезапно раздался шум, как будто садились птицы, и о чудо!

перед ним стояла красивая молодая леди лет двадцати.

"Тебе было совсем хорошо с тех пор, как мы расстались?" - спросила она, на что Ю.

ответил, что хотел бы знать, к кому он имел честь обращаться.

"Разве ты не помнишь Чу-ч'инга?" сказала юная леди; и тогда Юй

был вне себя от радости и спросил, как она сюда попала. "Теперь я, - ответил

Чуч'инг, - дух реки Хань и редко возвращаюсь в свой старый дом; но

в результате того, что ты сделал в двух случаях, я пришел повидаться с тобой

еще раз.

Затем они сидели и разговаривали друг с другом, как муж и жена, воссоединившиеся после долгого

отсутствия, и Ю предложил ей вернуться вместе с ним по пути на юг.

Чу-цин, однако, сказала, что она должна снова отправиться на запад, и по этому вопросу они

не смогли прийти ни к какому соглашению.

На следующее утро, когда Ю проснулся, он обнаружил, что находится в просторной комнате

с двумя ярко горящими большими свечами, и больше не в своей лодке. В

крайнем изумлении он встал и спросил, где он находится.

"В Хань-яне, " ответил Чу-Цин. " мой дом - твой дом; зачем тебе

ты едешь на юг?"

Мало-помалу, когда стало светлее, вошли несколько служанок

с вином, которое они поставили на низкий столик на краешке широкого дивана;

а затем муж и жена сели, чтобы выпить вместе.

"Где все мои слуги?" - спросил Юй; и когда он услышал, что они

все еще на лодке, он сказал, что боится, что люди на лодке не смогут

ждать.

"Не бери в голову, " ответил Чу-Чин. " У меня много денег, и я

помочь тебе загладить свою вину перед ними ".

Поэтому Юй остался с ней, пируя и наслаждаясь собой, и

напрочь забыв о возвращении домой.

Что касается лодочников, то, когда они проснулись и обнаружили себя в

Ханьяне, они были сильно удивлены; и, видя, что слуги не могут найти

никаких следов своего пропавшего хозяина, они пожелали заняться своими

делами. Однако они не смогли разорвать кабель, и поэтому все они

оставались там вместе более двух месяцев, к концу

этого времени г-ну Ю стало не терпеться вернуться домой, и он сказал Чу-Цин:

"Если я останусь здесь, мои семейные связи будут полностью разорваны. Кроме того,

поскольку мы муж и жена, будет только правильно, если ты нанесешь визит в мой

дом."

"Этого, - ответил Чу-Чин, - я не могу сделать; и даже если бы я мог пойти,

у тебя там уже есть жена, и куда бы ты меня поместил?" Для

меня лучше остановиться там, где я есть, и таким образом у тебя будет вторая семья".

Юй сказала, что она будет так далеко, что он не сможет постоянно заглядывать;

на что Чу-Цин достал черный костюм и ответил: "Вот твоя

старая одежда. Всякий раз, когда захочешь меня увидеть, надевай это и приходи, а по

твоему приезду я сниму их для тебя ". Затем она приготовила прощальный пир

для своего мужа, на котором он сильно подвыпил; а когда он проснулся, то снова был

на борту своей лодки и на своей старой якорной стоянке на озере.

Лодочники и его слуги были все там, и они смотрели друг на

друга во взаимном изумлении; и когда они спросили Ю, где он был,

он едва знал, что сказать. Рядом со своей подушкой он обнаружил

сверток, в котором была какая-то новая одежда, подаренная ему Чу-ч'ингом, а также

туфли и чулки, и свернутый вместе с ними черный костюм.

В дополнение к этому он нашел вышитый пояс для завязывания вокруг талии,

который был набит золотом. Теперь он отправился в путь на юг и, когда

достиг конца своего путешествия, отпустил лодочников с красивым

подарком.

Пробыв дома несколько месяцев, его мысли вернулись к

Чуч'ингу; и, достав черную одежду, он надел ее, как вдруг из его ребер тут же выросли крылья

, и, взмахнув крыльями, он исчез. Примерно через четыре

часа он прибыл в Хань-ян и, делая круг за кругом в воздухе,

заметил внизу одинокий островок, на котором стоял дом, и там он

приступил к высадке.

Служанка уже увидела его приближение и крикнула: "Вот

учитель!" и через несколько мгновений вышел Чу-ч'инг и приказал

слуги снимают перья с мистера Ю. Они не заставили себя долго ждать, чтобы

освободить его, а затем, рука об руку, он и Чу-ч'инг

вместе вошли в дом.

"Ты пришел в счастливый момент", - сказала его жена, когда они сели, чтобы

рассказать друг другу все новости; и через три дня она родила мальчика,

которого они назвали Хань-чань, что означает "рожденный на реке Хань".

Через три дня после этого события все речные нимфы пришли поздравить

их и принесли много красивых подарков. Это была очаровательная группа,

ни одному из них не было больше тридцати лет; и, войдя в спальню и

подойдя к кровати, каждая прижала большой палец к носу ребенка,

говоря: "Долгих лет жизни тебе, малышка!"

Юй спросила, кто они все, и Чу-Цин сказала ему, что они принадлежат к

тому же семейству духов, что и она сама; "И две последние из всех, - сказала она,

- одетые в бледно-сиреневое, - это нимфы, которые отдали свои пояса в

Ханькоу".

Прошло несколько месяцев, а затем Чу-чин отправила своего мужа обратно

на лодке в его старый дом. Не использовались ни паруса, ни весла, но лодка плыла

сама по себе; и в конце путешествия по реке его ждали люди с

лошадьми, чтобы доставить его к его собственной двери.

После этого он очень часто ходил взад и вперед; и со временем

Хань-чань вырос в прекрасного мальчика, зеницу ока своего отца. К несчастью, у

его первой жены не было детей, и ей очень хотелось увидеть

Ханьчаня; поэтому Юй сообщил об этом Чу-Цину, который сразу же упаковал

коробку и отправил его обратно с отцом, при том понимании, что он должен

вернуться через три месяца.

Однако другая жена полюбила его так же, как если бы он был

ее собственным ребенком, и прошло десять месяцев, а она так и не смогла вынести

мысли о расставании с ним. Но однажды Хань-Чань тяжело заболел

и умер, после чего жена Юя была подавлена горем и тоже хотела

умереть. Затем Юй отправился в Хань-ян, чтобы передать весть Чу-цину;

и когда он прибыл, о чудо! там был Хан-Чань, без обуви и носков,

лежащий на кровати. Он очень обрадовался этому и спросил Чу-ч'инга

, что все это значит.

"Ну, " ответила она, " срок, о котором мы договорились, давно истек, и,

поскольку я хотел заполучить своего мальчика, я послал за ним."

Затем Ю рассказал ей, как сильно его другая жена любила Хань-Чана, но Чу-

ч'инг сказала, что она должна подождать, пока не родится еще один ребенок, и тогда она должна

возьми его.

Позже у Чу-цин родились близнецы, мальчик и девочка, первого назвали

Ханьшен, а второго - Юй Пей; после чего Хань-Чань снова вернулся вместе со

своим отцом, который, сочтя неудобным путешествовать взад и

вперед три или четыре раза в год, переехал со своей семьей в город

Хань-ян.

В двенадцать лет Хань-Чань получил степень бакалавра; и его

мать, решив, что среди смертных нет девушки, достаточно хорошей для ее сына,

послала за ним, чтобы он вернулся домой, чтобы она сама могла найти ему жену,

что она и сделала в лице мисс Чи-ньян, которая была дочерью

такого же духа, как она сама.

Затем умерла первая жена Ю, и все трое детей отправились оплакивать ее

потерю, Хань-Чань осталась в Хуанане после похорон, но двое других

вернулись со своим отцом и больше не покидали свою мать.

ХЬЮЗ, ОБОРОТЕНЬ, автор Сазерленд

Мензис

Я

На границах этого обширного лесного массива, некогда занимавшего столь

значительную часть графства Кент, остаток которого по сей день

известен как уилд

1

в графстве Кент, где простиралось его почти непроницаемое

укрытие на полпути между Эшфордом и Кентербери во время длительного правления

нашего второго Генриха, семья нормандского происхождения по фамилии Хьюз (или

Вулфрик, как их обычно называли саксонские жители этого

округа), под защитой древних законов о лесах тайком возвела

для себя одинокое и убогое жилище. И среди этих лесных

крепостей, якобы после занятия лесорубами,

несчастные изгои, ибо таковыми, по той или иной причине, они, очевидно, были,

в течение многих лет вел уединенное и ненадежное существование.

То ли из-за укоренившейся антипатии, которую все еще активно лелеяли ко всему этому

народу-узурпатору, от которого они произошли, то ли из-за зарегистрированной

халатности их суеверных англосаксонских соседей, на них долгое время

смотрели как на принадлежащих к проклятой расе оборотней, и как на

таких, которые грубо отказывались работать на землях окружающих франклинов или

владельцев, настолько тщательно было подтверждено происхождение первоначального

ликантропического пятна, передававшегося от отца к сыну через несколько

поколений. поколения. То, что Хьюз Вулфрик не считал ни одного друга среди

соседних поместий крепостных или вольноотпущенников, не вызывало удивления,

поскольку они обладали столь незавидной репутацией; ибо им

неизменно приписывались даже те несчастья, которые, как могло показаться, были порождены только случайностью

. Поглотил ли полночный пожар грейндж; -превратился ли в руины

пришедший в упадок от времени амбар, переполненный обильным урожаем; -

были ли колосья пшеницы разбросаны по полям бурей; -сделал ли

головня губит зерно;-или погибает скот, истребленный падалью;-

ребенок заболевает какой-нибудь изнуряющей болезнью; -или женщина преждевременно рожает

своего отпрыска, открыто обвиняли Хьюза Вулфрика, на которого

косо смотрели со смешанным страхом и отвращением, молодые и старые

указывали на них пальцем с горькими проклятиями - в общем, они были почти такими же

почти классифицировали feroe natura как их легендарный прототип и поступили с

соответствующим образом.

2

Поистине ужасными были истории, рассказываемые о них у пылающего очага

вечером, во время прядения льна или ощипывания гусей; в равной степени подтверждаемые

и средь бела дня, когда коров выгоняли на пастбище, и наиболее

обстоятельные, обсуждаемые по воскресеньям между мессой и вечерней,

группами сплетников, собиравшихся в Эшфорд-парвизе, с весьма уместной

примесью проклятий и набожных насмешек. Колдовство, воровство, убийство

и святотатство были характерными чертами кровавых и таинственных

сцен, предполагаемыми исполнителями которых были Хьюги Вулфрик: иногда

они приписывались отцу, в других случаях матери, и даже сестра

не избежала своей доли поношения; справедливо было бы, если бы они приписали

жестокий нрав недоношенному младенцу, настолько велик, настолько всеобщим был

ужас, в котором они держали эту расу Каина! Церковное кладбище в Эшфорде и

каменный крест, откуда расходились несколько дорог в Лондон,

Кентербери и Эшфорд, расположенные на полпути между двумя последними местами,

согласно преданию, служили ночными театрами для нечестивых

деяний Вулфриков, которые, как говорили, бродили туда при лунном свете, чтобы

наброситесь на свежезакопанных мертвецов или выпейте кровь любого живого существа

, у которого может хватить опрометчивости забрести в эти уединенные места. Верно

было то, что волки во время некоторых суровых зим выбирались из

своих лесных логовищ и, проникнув на кладбище через пролом в его стенах, подстегиваемые

голодом, фактически извлекали мертвых из могилы; верно было также и то, что

Волчий Крест, как его обычно называли олени, однажды был запятнан

кровью в результате падения пьяного нищего, который случайно

разбил себе череп об острый угол его основания. Но эти

несчастные случаи, как и множество других, были приписаны виновному

вмешательству вулфриков под их дьявольским обличьем оборотней.

Более того, эти бедные люди не прилагали никаких усилий, чтобы оправдаться перед столь чудовищным

предубеждением: прекрасно осведомленные о том,

жертвами какой клеветы они стали, но одинаково сознавая свое бессилие опровергнуть ее, они молчаливо

страдали от ее причинения и избегали всякого общения с теми, кому, как они знали,

были отвратительны сами. Избегая больших дорог и никогда не отваживаясь проезжать

через город Эшфорд в светлое время суток, они занимались такой работой, которая могла

занять их у дверей или в малолюдных местах. Они появились не в

Кентерберийский рынок, никогда не причисляли себя к числу паломников к

знаменитому святилищу Бекета и не помогали ни в каком спорте, веселье, сенокосе.-

срезать или собирать урожай дома: священник запретил им всякое

общение с церковью - разносчикам эля из гостиницы.

Примитивная хижина, в которой они жили, была построена из мела и глины,

с соломенной крышей, в которой сильные ветры проделали огромные прорехи и

закрыли прогнившую дверь, образовав широкие щели, через которые свободно проникал порывистый ветер

. Поскольку это жалкое жилище находилось на значительном

расстоянии от любого другого, если, возможно, кто-нибудь из окрестных крепостных забредет

в его пределы к ночи, их легковерные опасения заставили их избегать

близкого приближения, как только было замечено, что болотные испарения смешивают их

жуткие венки сгущались в сумерках; и когда наступило это темное время,

объясняющее дьявольский смысл старой поговорки "между собакой и волком",

"между ястребом и канюком", в этот час блуждающие огоньки начали мерцать

вокруг жилища вулфриков, которые патриархально ужинали - когда

бы они ни ужинали - и немедленно отправлялись на покой.

Горе, невзгоды и гнилостные испарения замоченной конопли, из

которой они изготовляли грубую и скудную одежду, в конечном счете объединились, чтобы

принести болезнь и смерть в лоно этой несчастной семьи, которая в

своем крайнем положении не могла ни надеяться на жалость, ни на помощь. Первым подвергся нападению отец

, и его труп едва успел остыть, как мать испустила

дух. Так поступила эта обреченная пара на свой счет, не успокоенная

ни утешением исповедника, ни лекарствами пиявки. Хьюз

Вулфрик, их старший сын, сам вырыл им могилу и положил в нее их тела

обмотали лоскутками конопли для могильных полотен и собрали несколько комьев

земли, чтобы отметить место их последнего упокоения. Лань, случайно увидевшая, как он

исполняет этот благочестивый долг в вечерних сумерках, перекрестилась и убежала так

быстро, как только позволяли ноги, полностью веря, что он помогал в каком-то

адском заклинании. Когда произошло реальное событие, соседние

сплетники поздравили друг друга с двойной смертностью, которую они

рассматривали как запоздалое наказание небес: они говорили о том, чтобы звонить в

колокола и петь благодарственные мессы за такое действие благодати.

Был канун поминовения Усопших, и ветер завывал на унылом склоне холма,

тоскливо свистя в голых ветвях лесных деревьев, с которых он давным-давно оборвал последние

листья; солнце скрылось; густой и

леденящий туман стелился по воздуху, как траурная вуаль вдовы,

чей день любви рано прошел. Ни одна звезда не сияла в тихом и мрачном небе.

В хижину через смерть которой недавно прошел, сирота

выжившие провели свою одинокую вахту на сильном пламени, испускаемого воняющая

поленья в их очаге. Прошло несколько дней с тех пор, как их губы

в последний раз коснулись холодных рук их родителей; несколько

тоскливых ночей прошло с того печального часа, когда их вечное прощание

оставило их одинокими на земле.

Бедные одиночки! Оба тоже в расцвете своей юности - какими печальными, но

какими безмятежными они казались среди своего горя! Но что это за внезапный и

таинственный ужас, который, кажется, охватывает их? Увы, это не так! впервые

с тех пор, как они остались одни на земле, они очутились

в этот ночной час у своего опустевшего очага, по старинке оживленные

веселыми рассказами своей матери. Как часто они плакали вместе над ее

памятью, но никогда еще их одиночество не было таким ужасающим; и, бледные, как

похожие на призраков, они с трепетом смотрели друг на друга, когда мерцающий луч

от дровяного камина играл на их чертах.

"Брат! разве ты не слышал этот громкий крик, который повторяло каждое эхо леса

? Мне кажется, что земля звенит от поступи

какого-то гигантского призрака, от дыхания которого, кажется, сотрясается дверь

нашей хижины. Говорят, дыхание мертвых ледяное. Смертельная дрожь

охватила меня".

"И мне тоже, сестра, показалось, что я слышал голоса как бы на расстоянии,

бормочет странные слова. Не трепещи так - разве я не рядом с тобой?"

"О, брат! давайте помолимся Святой Деве до конца, чтобы она могла

удержи ушедших от того, чтобы они посещали наше жилище".

"Но, возможно, наша мать среди них: она приходит, неосвященная и

без савана, чтобы навестить своего несчастного отпрыска - своего горячо любимого! Ибо, разве

ты не знаешь, сестра, что это канун, в который мертвые покидают свои могилы. Давайте

откроем дверь, чтобы наша мать могла войти и занять свое заветное место у

домашнего очага".

"О, брат, как мрачно все без дверей, как сыро и холодно проносится

порыв ветра. Слышишь ли ты, какие стоны издают мертвые вокруг нашей

хижины? О, закрой дверь, во имя небес!"

"Мужайся, сестра, я бросил в огонь ту священную ветвь,

сорванную, когда она цвела в прошлое вербное воскресенье, которая, как ты знаешь, отгонит

всех злых духов, и теперь наша мать может войти одна".

"Но как она будет выглядеть, брат? Они говорят, что на мертвых ужасно смотреть

; что их волосы выпали; что их глаза стали впалыми; и что при

ходьбе их кости ужасно гремят. Значит, наша мать будет такой же?"

"Нет; она появится с чертами лица, которые мы любили созерцать; с

нежной улыбкой, которая приветствует нас дома после наших опасных трудов; с

голосом, который в ранней юности искал нас, когда запоздалая заключительная ночь

застала нас врасплох далеко от нашего жилища".

Бедная девушка некоторое время занималась тем, что расставляла несколько тарелок со скудной

едой на шаткой доске, служившей им столом; и это последнее

благочестивое подношение сыновней любви, как она его считала, казалось, было сделано только

величайшим и последним усилием, настолько ослабела ее фигура.

"Тогда пусть войдет наша нежно любимая мама", - воскликнула она,

в изнеможении опускаясь на скамью. "Я приготовила ей ужин, чтобы она могла

не сердиться на меня, и все устроено так, как она привыкла. Но

что беспокоит тебя, брат мой, если сейчас ты дрожишь так же, как я некоторое время назад?"

"Разве ты не видишь, сестра, эти бледные огни, которые поднимаются вдалеке

над болотом? Они - мертвецы, пришедшие, чтобы усесться перед

приготовленной для них трапезой. Слушайте! прислушайтесь к похоронным звукам Всесвятого Прилива

3

колокола, когда они налетают на шторм, сливаются с их глухими голосами.-

Слушайте, слушайте!"

"Брат, этот ужас становится невыносимым. Я чувствую, что это действительно

будет моя последняя ночь на земле! И неужели нет ни единого слова надежды, чтобы подбодрить меня,

смешивающегося с этими страшными звуками? О, мама! Мама!"

"Тише, сестра, тише, я вижу, ты теперь видишь призрачные огни, которые предвещают

смерть, мерцающие на горизонте? Слышишь ли ты протяжный звон

колокола? Они идут! они идут!"

"Вечный покой их праху!" - воскликнули скорбящие, опускаясь

на колени и склоняя головы в крайнем ужасе

и стенаниях; и как только они произнесли эти слова, дверь в тот же

момент захлопнулась с такой силой, как будто ее захлопнула

сильная рука. Хьюз вскочил на ноги, потому что треск досок,

которые поддерживали крышу, казалось, возвестил о падении хрупкого жилища;

огонь внезапно погас, и жалобный стон смешался

с порывом ветра, который просвистел сквозь щели в двери. Воспитав свою

сестру, Хьюз обнаружил, что ее тоже больше нельзя причислять к

живым.

II

Хьюз, став главой своей семьи, состоящей из двух сестер,

младше его, видел, как они также сошли в могилу за короткий

промежуток в две недели; и когда он похоронил последнюю в ее родительской земле,

он колебался, не следует ли ему растянуться рядом с ними и разделить

их мирный сон. Столь глубокое горе, как у

него, проявлялось не в слезах и рыданиях, а в безмолвном и угрюмом созерцании

превосходства своих сородичей и своего собственного будущего счастья. В течение трех

ночи подряд он выходил, бледный и изможденный, из своей одинокой хижины, чтобы

по очереди пасть ниц и преклонить колени на погребальном дерне. В течение трех дней

еда не сходила с его губ.

Зима прервала работу в лесах и на полях, и Хьюз

тщетно рыскал по соседним владениям, чтобы наняться на

несколько дней молотить зерно, рубить дрова или управлять плугом; никто

не хотел нанимать его из страха навлечь на себя грехопадение,

присущее всем, кто носит имя Вулфрик. Он столкнулся с грубыми отказами со всех

сторон, и они не только сопровождались насмешками и угрозами, но на него были спущены

собаки, чтобы разорвать его конечности; они лишили его даже

милостыня, раздаваемая нищим по профессии; короче говоря, он обнаружил, что

переполнен обидами и презрением.

Должен ли он, таким образом, был умереть от истощения или избавить себя от мук

голода самоубийством? Он бы воспользовался этим средством, как последним и

единственным утешением, если бы чувство любви не удерживало его на земле, чтобы бороться со своей

мрачной судьбой. Да, это жалкое существо, вынужденное в самом

отчаянии, вопреки своему лучшему "я", ненавидеть человеческий род

абстрактно и испытывать дикую радость, ведя с ним войну; этот пария, который

едва ли больше верил в эти небеса, казавшиеся апатичным

свидетель его бед; этот человек, настолько изолированный от тех социальных отношений, которые

одни компенсируют нам труды и неурядицы жизни, без иного пристанища,

кроме того, которое предоставляет его совесть, без всякой надежды на удачу, кроме

горького существования и жалкой смерти своих ушедших родственников: измученный до

костей лишениями и горем, переполненный яростью и негодованием, он все же

соглашался жить - цепляться за жизнь; ибо, странно - он любил! Если бы не этот

ниспосланный небом луч, освещающий его тернистый путь, столь одинокое и

утомительное паломничество, которое он с радостью променял бы на мирный сон в

могиле.

Хьюз Вулфрик был бы самым прекрасным юношей во всей этой части

Кент, если бы не те негодования, с которыми он так непрестанно

борьба и лишения, которым он был вынужден подвергнуться, стерли

румянец с его щек и глубоко ввалили глаза в орбиты: его брови

были привычно сведены, а взгляд косой и свирепый. И все же, несмотря на

это безрассудство и страдание, омрачавшие черты его лица, тот, кто не верил

в его зверства, не мог не восхититься дикой красотой его

головы, отлитой по благороднейшему образцу природы, увенчанной обилием развевающихся

волос и ниспадающей на плечи, крепкие и гармоничные пропорции которых

можно было различить по обтягивающей их изодранной одежде. Экипаж его

фирма и величественный; его движения были не без видов деревенской благодати,

и тон его естественно мягкий голос придает замечательно справляется с чистоты

, в котором он говорит его предков язык-норманно-французском языке: короче, он

отличается слишком сильно от людей своего вмененный условии, что один

вынужден считают, что ревности или предубеждения должны изначально были

не чужды вредоносных травле, которой он был объект.

Одни только женщины отважились первыми пожалеть его жалкое положение и попытались

думать о нем в более благоприятном свете.

Бранда, племянница Виллиблуда, торговца мясом из Эшфорда, среди прочих

городских девушек, не без симпатии приметила Хьюза, когда ей

случилось однажды проезжать верхом через рощицу на окраине

города, в которую последнего завела страстная охота на дикую

свинью, и это животное, исходя из природы местности, было

чрезвычайно трудно поймать в одиночку. Злобная ложь древних

старух, постоянно звучавшая в ее ушах, ни в коей мере не уменьшала

благоприятного мнения, которое у нее сложилось об этом жестоко обращающемся и

симпатичном оборотне. Иногда она, действительно, заходила так далеко, что

значительно сворачивала со своего пути, чтобы встретиться с ним и обменяться сердечными

приветствиями: Хьюз, осознав внимание, объектом которого он теперь

стал, в свою очередь, наконец набрался смелости, чтобы

более неторопливо рассмотреть хорошенькую Бранду; и результатом было то, что он нашел ее такой

пышнотелой и хорошенькой девушкой, какую во время своих до сих пор ограниченных прогулок из

леса его робкий взгляд когда-либо встречал. Его благодарность возросла

пропорционально; и в тот момент, когда его домашние потери обрушились одна за

другой, чтобы сокрушить его, он фактически был накануне того, чтобы при первой представившейся возможности сделать Бранде признание в любви, которую он к ней питал..........

Стояла холодная зима-Рождественский прилив - отдаленный отзвук комендантского часа

давно закончился, и все жители Эшфорда были в безопасности, разместившись на ночь в своих

многоквартирных домах. Хьюз, одинокий, неподвижный, молчаливый, его лоб

зажатый между ладонями, он тупо смотрел на тлеющие головни,

которые слабо мерцали в его очаге: он не обращал внимания на пронизывающий северный

ветер, чьи стремительные порывы сотрясали расшатанную крышу и свистели в

щели двери; он вздрогнул не от резких криков цапель, сражающихся за

добычу на болоте, и не от унылого карканья воронов, усевшихся над его

дымоходом. Он подумал о своих ушедших сородичах и вообразил, что скоро настанет его час

присоединиться к ним; ибо сильный холод сковал

до мозга костей, а страшный голод грыз и выворачивал внутренности. И все же,

время от времени, воспоминание о зарождающейся любви, о Бранде, внезапно

смягчало его еще невыносимую тоску и заставляло слабую улыбку мелькать на

его изможденных чертах.

"О, Пресвятая Дева! даруй, чтобы мои страдания поскорее прекратились!"

- в отчаянии пробормотал он. "О, если бы я мог быть вервольфом, как они называют

меня! Тогда я мог бы отплатить им за все то ужасное зло, которое причинили мне. Правда, я

не мог питаться их мясом; я бы не стал проливать их кровь; но я

был бы способен наводить ужас и мучить тех, кто повинен в смерти моих родителей

и сестер - кто преследовал нашу семью вплоть до полного уничтожения!

Почему у меня нет силы изменить свою природу на природу волка, если, по

правде говоря, мои предки обладали ею, как они утверждают? Я должен, по крайней мере, найти

падаль , чтобы пожрать,

4

и не умирать таким ужасным образом. Бранда - единственное существо в этом

мир, который заботится обо мне; и только это убеждение примиряет меня с жизнью!"

Хьюз дал волю этим мрачным размышлениям. Тлеющие

угли теперь испускали лишь слабый и колеблющийся свет, слабо борясь

с окружающим мраком, и Хьюз почувствовал, как ужас темноты

сильно надвигается на него; в одно мгновение его охватил приступ лихорадки, а в следующее мгновение он был встревожен

учащенной пульсацией вен, он, наконец, встал, чтобы поискать немного топлива, и

подбросил в огонь кучу хвороста, вереска и соломы, которые

вскоре подняли ясное и потрескивающее пламя. Его запас дров превратился в

измученный и ищущий, чем пополнить угасающий огонь в очаге,

копаясь в груде хлама, сложенного там

его матерью для выпечки хлеба - ручках инструментов, сломанных

ножевых табуретках и треснувших тарелках, - он обнаружил сундук, грубо обтянутый

выделанной шкурой, которого он никогда раньше не видел; и, ухватившись за него, как

будто обнаружил сокровище, сорвал крышку, прочно закрепленную

бечевкой.

В этом сундуке, который, очевидно, долгое время оставался нераспечатанным, хранились

полная маскировка оборотня: -крашеная овчина, перчатки в

форма лап, хвост, маска с удлиненной мордой, снабженная

внушительными рядами желтых лошадиных зубов.

Хьюз отшатнулся, в ужасе от своей находки - столь своевременной, что

она показалась ему результатом колдовства; затем, оправившись от удивления,

он вытащил один за другим несколько кусочков этого странного конверта, которому

, очевидно, кто-то служил, и от долгого забвения он

несколько повредился. Затем в его голове смутно промелькнули чудесные

рассказы, рассказанные ему дедушкой, когда он нянчил его на коленях

в раннем детстве; сказки, во время повествования о которых его мать

тихо плакала, а он от души смеялся. В его сознании происходила смешанная борьба

чувств и целей, одинаково неопределимых. Он продолжал свое молчаливое

изучение этого преступного наследия, и постепенно его воображение

запуталось в смутных и экстравагантных проектах.

Голод и отчаяние одновременно погнали его прочь: он

больше не видел предметов иначе, как через кровавую призму: он чувствовал, что его зубы на пределе от

жадности к укусам; он испытывал непостижимое желание убежать: он заставил

себя выть так, как будто всю свою жизнь занимался вервольфией, и

начал тщательно облекать себя личиной и атрибутами своего нового

призвания. Едва ли в нем могла произойти более поразительная перемена,

если бы эта столь ужасно гротескная метаморфоза действительно была результатом

очарование; которому также, как и прежде, способствовала

лихорадка, породившая в его обезумевшем мозгу временное помешательство.

Едва он таким образом обнаружил, что под

влиянием своего облачения превратился в оборотня, как выскочил из хижины, через

лес и на открытую местность, белую от инея, по которой пронесся

пронизывающий северный ветер, страшно завывая и пересекая

луга, залежи, равнины и болота, подобно тени. Но в этот час и

в такое время года там не было ни одного запоздалого путника, который мог бы встретить

Хьюза, которого резкость воздуха и возбуждение от его бега заставили

доведенный до высшей степени экстравагантности и дерзости: он выл

громче пропорционально тому, как возрастал его голод.

Внезапно тяжелый грохот приближающегося транспортного средства привлек его

внимание; сначала в нерешительности, затем с тупой зацикленностью он боролся с

двумя предложениями, советуя ему в одно и то же время летать и

продвигаться вперед. Экипаж, или что бы это ни было, продолжал катиться к

нему; ночь была не такой темной, и он смог различить

башню Эшфордской церкви на небольшом расстоянии, рядом с которой стоял

груда необработанного камня, предназначенная либо для выполнения какого-то ремонта, либо

пристройки к святому зданию, в тени которого он забежал, чтобы присесть

на корточки и таким образом дождаться прибытия своей добычи.

Это оказалась крытая повозка Виллиблуда, эшфордского мясника, который

имел обыкновение два раза в неделю возить мясо в Кентербери и путешествовал ночью

, чтобы быть одним из первых на открытии рынка. Хьюз

был полностью осведомлен об этом, и отъезд флешера, естественно, навел его

на мысль, что его племянница, должно быть, ведет хозяйство одна, поскольку наш похотливый

флешер давно был вдовцом. На мгновение он заколебался,

следует ли ему представиться там, поскольку

представилась такая благоприятная возможность, или же ему следует напасть на дядю и завладеть его

яствами. На этот раз голод взял верх над любовью, и монотонным свистом,

которым кучер привык подгонять свою жалкую нефрит

, предупреждая его быть наготове, он жалобно взвыл и, бросившись

вперед, схватил лошадь за удила.

"Виллиблуд, флешер, - сказал он, изменив свой голос и обращаясь к нему

на языке франка того времени, - я голоден; брось мне два фунта мяса,

если хочешь, чтобы я остался в живых".

"Святой Виллифред, сжалься надо мной!" - воскликнул перепуганный флешер. "это ты,

Хьюз Вулфрик из Уэлдмарша, прирожденный вервольф?"

"Ты говоришь правду - это я", - ответил Хьюз, у которого хватило ума

воспользоваться легковерным суеверием Виллиблуда. "Я предпочел бы

есть сырое мясо, чем есть твою плоть, такой пухленькой, как ты. Поэтому бросай мне

то, чего я жажду, и не забывай быть готовой к такой же порции каждый раз, когда ты

отправляешься на кентерберийский рынок; или, если этого не произойдет, я разорву тебя на

части".

Хьюз, чтобы продемонстрировать свои атрибуты оборотня перед взором

сбитого с толку флешера, взобрался на спицы колеса и

положил переднюю лапу на край повозки, о которую он сделал вид, что

обнюхивает ее мордой. Виллиблуд, который верил в вервольфов так же

преданно, как и в своего святого покровителя, едва заметил эту

чудовищную лапу, как, произнеся пылкий призыв к последнему, он схватил

свой самый вкусный кусок мяса, уронил его на землю, и, пока Хьюз

нетерпеливо спрыгнув вниз, чтобы поднять его, мясник в то же мгновение

нанес внезапный и сильный удар по боку своего животного, которое

пустилось круговым галопом, не дожидаясь повторного приглашения со стороны

хлыста.

Хьюз был так доволен трапезой, приготовление которой стоило ему гораздо меньших

хлопот, чем все, что он когда-либо помнил, что с готовностью пообещал

себе повторить уловку, осуществление которой было одновременно

легким и увлекательным; ибо, хотя он и был сражен чарами светловолосой

Бранды, он тем не менее находил злонамеренное удовольствие в том, чтобы усиливать ужас

ее дяди Виллиблуда. Последний долгое время не рассказывал ни одному живому

существу историю о своей ужасной встрече и странном договоре, которые

менялись в зависимости от обстоятельств, и он безропотно подчинился

обложения взимались каждый раз, когда вервольф появлялся перед ним,

не особо заботясь ни о весе, ни о качестве мяса; он

больше даже не ждал, когда его попросят об этом, все, что угодно, лишь бы избежать вида этой

дьяволоподобной фигуры, цепляющейся за борт его тележки, или быть приведенным в такой

непосредственный контакт с этой отвратительной бесформенной лапой, протянутой вперед, как будто

собираясь его задушить, тоже этой лапой, которая когда-то была человеческой рукой. В последнее время он

стал скучным и задумчивым; он отправился на рынок неохотно,

и, казалось, страшился приближающегося часа отъезда, и больше не

скрашивал скуку своего ночного путешествия, насвистывая своей лошади или

напевая обрывки баллад, как это было у него раньше; теперь он неизменно

возвращался в меланхолическом и беспокойном настроении.

Бранда, не в силах понять, что породило эту новую и

постоянную депрессию, которая овладела разумом ее дяди, после

тщетных изматывающих догадок принялась поочередно допрашивать, приставать и

умолять его, пока несчастный флешер, более не защищенный от

таких постоянных призывов, наконец не освободился от груза, который

лежал у него на сердце, рассказав историю своего приключения с оборотнем.

Бранда прослушала весь концерт, не предлагая прерывать

или комментарий; но, по его завершении-

"Хьюз не больший оборотень, чем ты или я", - воскликнула она, оскорбленная

тем, что такое несправедливое подозрение лелеют против того, к кому она

давно испытывала нечто большее, чем интерес. ""Это досужая сказка или какой-то жонглерский

прием; боюсь, тебе, должно быть, приснится все это колдовство, дядя Виллиблуд,

потому что Хьюз с Болота Уиллмарш, или Вулфрик, как называют его глупцы,

стоит гораздо большего, чем его репутация".

"Девочка, в этом вопросе это не говорит мне "нет", - ответил Виллиблуд,

настойчиво настаивая на правдивости своей истории. - семья Хьюз, как

всем известно, была рождена оборотнями, и, поскольку все они в последнее время

благословение небес, несуществующий, за исключением одного, Хьюз теперь наследует волчью

лапу."

"Я говорю тебе и признаю это открыто, дядя, что Хьюз слишком мягок

и благопристойен по натуре, чтобы служить сатане и превращаться в дикого зверя, и

в это я никогда не поверю, пока не увижу подобное".

"Месса, и это ты быстро исправишь, если только захочешь вместе со мной.

По правде говоря, это он, кроме того, он назвал свое имя, и разве я не

узнал его голос, и разве я никогда не вспоминаю о его коварной лапе,

которой он насаживает меня на оглоблю, удерживая лошадь. Девочка, он в

союзе с мерзким дьяволом:

Бранда в известной степени восприняла это суеверие абстрактно,

наравне со своим дядей, и, за исключением того, что оно касалось до сих пор, как

она считала, порочимого существа, к которому ее привязанность, словно по женской

извращенности, так странно вспыхнула. Ее женское любопытство, в данном случае,

в меньшей степени определило ее решение сопровождать торговца мясом в его следующем путешествии,

чем желание оправдать своего возлюбленного, полностью полагая, что странная история о встрече ее

родственника с и ограблении последним была следствием

какая-нибудь иллюзия, в которой она могла бы признать его виновным, была единственным страхом, который она

испытала, садясь в грубую повозку, нагруженную обескровленными

яствами.

Была всего лишь полночь, когда они выехали из Эшфорда, час, одинаково дорогой

как для вервольфов, так и для призраков любой конфессии. Хьюз был пунктуален

в назначенном месте; его вой, когда они приблизились, хотя и был достаточно ужасен

, все же имел в себе что-то человеческое и немало развеял

сомнения Бранды. Виллиблуд, однако, дрожал еще сильнее, чем она,

и стал искать свою долю у волка; последний поднялся на задние

лапы и протянул одну из передних, чтобы получить свои гроши, как только

телега остановилась у кучи камней.

"Дядя, я сейчас упаду в обморок от страха", - воскликнула Бранда, тесно прижимаясь

к флешеру и дрожа, натягивая платок на глаза. "Отпусти

поводья и убей своего зверя, иначе нас постигнет зло".

" Ты не одинок, сплетник, " воскликнул Хьюз, опасаясь ловушки, " если ты

попытайся разыграть меня ложно, ты сразу же погибнешь".

"Не причиняй нам вреда, друг Хьюз, ты знаешь, что я не взвешиваю с тобой свои фунты

мяса; я позабочусь о том, чтобы сохранить свою храбрость. Это Бранда, моя племянница,

которая идет со мной сегодня вечером покупать товары в Кентербери.

"Бранда с тобой? Клянусь мессой, это действительно она, еще более пышная и румяная

, чем когда-либо; подойди, красавица, спустись и побудь немного, чтобы я мог

поговорить с тобой".

"Заклинаю тебя, добрый Хьюз, не пугай так жестоко мою бедную девушку,

которая уже чуть не умерла от страха; позволь нам; держи наш путь, ибо нам

предстоит долгий путь, а завтра рано, базарный день".

"Тогда ступай своей дорогой один, дядя Виллиблуд, я хотел бы

поговорить с твоей племянницей со всей учтивостью и честью; о чем, если ты не разрешишь

с готовностью и по доброй воле, я забью вас обоих до смерти".

Напрасно Виллиблуд изнемогал в молитвах и

причитаниях в надежде смягчить кровожадного вервольфа, каким он его считал

, отказываясь, как это делал последний, от любого компромисса, чтобы избежать

его требования, и, наконец, отвечая только ужасными угрозами, которые заморозили

сердца обоих. Бранда, хотя и была особенно заинтересована спором, не

пошевелила ногой и не открыла рта, настолько сильно ужас и удивление

охватили ее; она не сводила глаз с волка, который пристально смотрел на нее

точно так же через его маску и почувствовала себя неспособной оказать сопротивление, когда

она обнаружила, что ее насильно вытащили из машины и, как ей показалось,

невидимой силой положили рядом с грудами камней; она упала в обморок,

не издав ни единого крика.

Мясник был не менее ошеломлен тем поворотом, который

приняло это приключение, и он тоже упал навзничь на мясо, как будто пораженный

ослепляющим ударом; ему показалось, что волк сильно ударил его своим пушистым хвостом

по глазам, и, придя в себя, обнаружил, что он один

в повозке, которая, трясясь, быстрым шагом катилась в сторону Кентербери.

Сначала он прислушивался, но тщетно, потому что ветер доносил до него то ли вопли

его племянницы, то ли вой волка; но остановить своего зверя он не мог,

которая, охваченная паникой, продолжала бежать рысью, словно околдованная, или чувствовала, как шпоры

какого-то дьявола укололи ее в бока.

Виллиблуд, однако, благополучно добрался до конца своего путешествия, продал мясо

и вернулся в Эшфорд, совершенно уверенный в том, что ему придется произнести De

Profundis в память о своей племяннице, о судьбе которой он не переставал сокрушаться в течение

всей ночи. Но как велико было его удивление, когда он нашел ее дома в целости и сохранности,

немного бледную от недавнего испуга и недосыпа, но без единой царапины; еще

больше он был поражен, услышав, что волк не причинил ей никакого вреда

вообще, удовлетворившись, после того как она оправилась от обморока,

тем, что проводил ее обратно в их жилище и вел себя во всех отношениях как подобает волку.

верный поклонник, а не кровожадный оборотень. Виллиблуд не знал, что

об этом думать.

Эта ночная галантность по отношению к его племяннице дополнительно разозлила

дородного саксонца против вервольфа, и хотя страх возмездия удерживал

его от прямого и публичного нападения на Хьюза, он не

меньше размышлял о какой-нибудь верной и тайной мести; но прежде чем привести

свой план в исполнение, ему пришло в голову, что он не может придумать ничего лучше, чем

рассказать о своих злоключениях старому ризничему и приходскому могильщику

Св. Майкла, достойного глубокой проницательности в такого рода вопросах,

наделенный эрудицией клерка, к которому обращались как к оракулу все

старые карги и влюбленные девы по всему Эшфорду и его

окрестностям.

"Убить оборотня ты не можешь", - был повторный ответ

мудреца на серьезные вопросы измученного охотника за мясом. "ибо его шкура

защищена от копья или стрелы, хотя и уязвима для режущего

стального оружия. Я советую тебе нанести ему легкую телесную рану или порезать его

над лапой, чтобы с уверенностью знать, действительно ли это Хьюз или

нет; тебе ничего не грозит, если только ты не нанесешь ему удар, от которого не потечет кровь,

потому что, как только его кожа будет разорвана, он обратится в бегство".

Твердо решив беспрекословно последовать совету ризничего, Виллиблуд

в тот же вечер решил узнать, с каким вервольфом

ему придется иметь дело, и с этой целью спрятал свой тесак, недавно заточенный для

этого случая, под грузом в своей тележке и решительно приготовился использовать

его в качестве подготовительного шага к тому, чтобы доказать личность Хьюза,

дерзко портившего его мясо, и лишить его покоя. Волк представился

, как обычно, и с тревогой осведомился о Бранде, что побудило

флешера более решительно следовать его плану.

"Вот, Волк", - сказал Виллиблуд, наклоняясь, как будто для того, чтобы выбрать кусок

мяса. "Я даю тебе двойную порцию сегодня вечером; поднимай лапу, бери пошлину и

помни о моей искренней милостыне".

"Ладно, я буду помнить меня, сплетница", - ответил наш вервольф. "Но когда

будет совершен брак между прекрасной Брандой и

мной?"

Хьюз, полагающий, что ему нечего бояться мясника, мясо которого

он с такой готовностью присвоил себе, и чьей прекрасной племянницей он надеялся

не менее скоро стать законным обладателем; и то, и другое он действительно любил, и

рассматривал свой союз с ней как самое надежное средство поместить его в

по сравнению с той общительностью, из которой он был так несправедливо изгнан, мог ли он

преуспеть в ходатайстве перед святыми отцами церкви, чтобы

снять их запрет. Хьюз положил свою протянутую лапу на край

тележки; но вместо того, чтобы передать ему кусок говядины или баранины, Виллиблуд

поднял свой тесак и одним ударом отрубил лежащую там лапу так

точно для этой цели, как если бы она была на плахе. Флешер отбросил свое

оружие и ударил своего зверя, вервольф громко взревел от боли,

и исчез среди темных теней леса, в котором, благодаря

ветру, его вой вскоре затерялся.

На следующий день, по возвращении, мясник, посмеиваясь,

положил на стол окровавленную скатерть среди подносов, с которыми его

племянница была занята приготовлением его полуденной трапезы, и которая, когда ее

открыли, показала ее испуганному взору только что отрубленную человеческую руку,

завернутую в волчью шкуру. Бранда, поняв, что произошло,

громко вскрикнула, пролила поток слез, а затем поспешно закуталась в

накидку, в то время как ее дядя развлекался тем, что поворачивал и дергал

ее руку со свирепым восторгом, восклицая, останавливая

кровь, которая все еще текла:

" Ризничий сказал правду; вервольф, наконец, справил свою нужду, и

теперь я знаю его природу, я больше не боюсь его колдовства.

Хотя день был далеко за полночь, Хьюз лежал, корчась от пыток, на

своей кушетке, его покрывала были залиты кровью, как и пол его

жилища; его лицо, покрытое мертвенной бледностью, выражало как моральную, так и

физическую боль; слезы текли из-под его покрасневших век, и он

прислушивался к каждому шороху снаружи с возрастающим беспокойством, которое было болезненно

заметно на его искаженных чертах. Послышались быстро

приближающиеся шаги, дверь поспешно распахнулась, и в комнату бросилась женщина

возле его ложа и со смешанными рыданиями и проклятиями нежно искал

свою изуродованную руку, которая, грубо обмотанная пеньковыми бинтами,

больше не скрывала отсутствие запястья и из которой все еще сочилась алая

струйка. При виде этого жалкого зрелища она разразилась громкими

обличениями в адрес кровожадного флешера и сочувственно смешала

свои причитания с причитаниями его жертвы.

Эти излияния любви и скорби, однако, были обречены на внезапное

прерывание: кто-то постучал в дверь. Бранда подбежала к окну, чтобы

узнать, кто был посетитель, осмелившийся проникнуть в логово

оборотня, и, увидев, кто это был, она подняла глаза и руки

на высоте, в знак ее крайнего отчаяния, в то время как стук

на мгновение стал громче.

"Это мой дядя", - запинаясь, пробормотала она. "Ах! горе мне, как мне сбежать отсюда

так, чтобы он меня не увидел? Куда спрятаться? О, здесь, здесь, рядом с тобой, Хьюз,

и мы умрем вместе", - и она забилась в темное углубление

за его диваном. "Если Виллиблуд поднимет свой тесак, чтобы убить тебя, он

сначала пронзит тело своей родственницы".

Бранда поспешно спряталась среди кучи конопли, шепча

Хьюзу, чтобы тот собрал все свое мужество, который, однако, едва нашел в себе силы,

достаточные, чтобы принять сидячее положение, в то время как его глаза тщетно искали

вокруг какое-нибудь оружие защиты.

"Доброго утра тебе, Вулфрик!" - воскликнул Виллиблуд, входя,

держа в руке завязанную узлом салфетку, которую он положил

на сундук рядом со страдальцем. "Я пришел предложить тебе кое-какую работу, связать

и сложить для меня кучу хвороста, зная, что ты не лентяй в плетении крючьев

. Ты сделаешь это?"

"Я болен", - ответил Хьюз, подавляя гнев, который, несмотря на

боль сверкнула в его безумном взгляде: "Я не в том состоянии, чтобы работать".

"Больной, сплетник, ты действительно болен? Или это всего лишь приступ лени? Ну же, что

беспокоит тебя? Где скрывается зло? Твою руку, чтобы я мог пощупать твой пульс".

Хьюз покраснел и на мгновение заколебался, следует ли ему сопротивляться

домогательствам, смысл которых он слишком легко понял; но, чтобы

не выставлять Бранду напоказ, он высунул из

-под покрывала левую руку, всю в засохшей крови.

"Не этой рукой, Хьюз, а другой, правой. Увы, и хорошо-а-

дэй, ты потерял свою руку, и я должен найти ее для тебя?"

Хьюз, чей багровый румянец ярости быстро сменился на смертельный

оттенок, не ответил на эту насмешку и не показал ни малейшим жестом или

движением, что он готовится удовлетворить просьбу, столь же жестокую по своему

предубеждению, сколь и объект ее был тонко замаскирован. Виллиблуд рассмеялся

и заскрежетал зубами в диком ликовании, злобно наслаждаясь пытками, которым он

подвергал страдальца. Казалось, он уже был склонен применить насилие,

вместо того чтобы позволить сбить себя с толку в получении решающего

доказательства, к которому он стремился. Он уже начал развязывать салфетку, все время давая

волю своим неумолимым насмешкам; только одна рука показалась

из-под покрывала, и Хьюз, почти потерявший сознание от боли,

и не думал убирать ее.

"Зачем протягивать мне эту руку?" - продолжал его неумолимый преследователь,

воображая себя накануне вынесения приговора, которого он так горячо

желал, - "Чтобы я отрубил ее? быстрее, быстрее, мастер Вулфрик, и выполняйте мои

приказания; я потребовал показать вашу правую руку.

"Тогда смотрите!" - произнес сдавленный голос, который не принадлежал

сверхъестественному существу, каким бы оно ни казалось относящимся к таковому; и

Виллиблуд, к своему крайнему замешательству и смятению, увидел вторую руку, здоровую и

неиспользованную, протянувшуюся к нему, словно в безмолвном обвинении. Он

отшатнулся; он, запинаясь, взмолился о пощаде, на

мгновение подогнул колени и, поднявшись, парализованный ужасом, выбежал из хижины, которая, как он

твердо верил, находилась во владении мерзкого дьявола.

Он не носил с собой отрубленную руку, которая с тех пор стала

постоянным видением, всегда присутствующим перед его глазами, и которую все могущественные

заклинания ризничего, у которого он постоянно искал совета

и утешения, явно не смогли рассеять.

"О, эта рука! Кому же тогда принадлежит эта проклятая рука?" - не переставая стонал

он. "Это действительно исчадие ада или какого-то оборотня? Несомненно

, Хьюз невиновен, потому что разве я не видел обеих его рук? Но

почему один из них был окровавлен? В основе всего этого лежит колдовство."

На следующее утро, рано, первым предметом, бросившимся ему в глаза, когда он вошел в

свое стойло, была отрубленная рука, которую он оставил предыдущей ночью на

сундуке в лесной хижине; с нее сняли волчью шкуру, и она лежала

среди яств. Он больше не осмеливался прикасаться к этой руке, которая теперь, как он

искренне верил, была заколдована; но в надежде избавиться от нее навсегда, он

приказал бросить ее в колодец, и с немалым усилием отчаяния

вскоре после этого снова обнаружил ее лежащей на его колоде. Он закопал его в своем

саду, но все еще не был в состоянии избавиться от него; оно вернулось бледным и

отвратительным, заразив его лавку и усилив угрызения совести, которые

непрестанно пробуждались из-за упреков его племянницы.

Наконец, льстя себя надеждой избежать дальнейших преследований со стороны этой

роковой руки, ему пришло в голову, что он должен отнести его на

Кентерберийское кладбище и попробовать, сможет ли экзорцизм и сверхкультура в святой земле

эффективно воспрепятствовать его возвращению к дневному свету. Это тоже было сделано; но вот!

на следующее утро он увидел его прибитым к ставне. Обескураженный

этими немыми, но ужасными упреками, которые полностью лишили его покоя,

и горящий желанием уничтожить все следы поступка, которым, казалось, само небо

укоряло его, он однажды утром покинул Эшфорд без приглашения

попрощался со своей племянницей, а через несколько дней был найден утонувшим в реке

Стаур. Они вытащили его распухшее и обесцвеченное тело, которое было

обнаружено плавающим на поверхности среди осоки, и только

по частям им удалось вырвать из его смертельно сжатой

хватки призрачную руку, которую в своих суицидальных конвульсиях он

крепко сжимал.

Через год после этого события Хьюз, хотя и без руки, и

следовательно, признанный вервольф, женился на Бранде, единственной наследнице

акций и движимого имущества покойного несчастного флешера из Эшфорда.

1 Этот лесной район в период, к которому относится наш рассказ, был

огромным лесом, лишенным жителей и населенным только дикими свиньями

и оленями; и хотя сейчас он заполнен городами и деревнями и хорошо

заселен, сохранившиеся леса достаточно указывают на его былую протяженность.

2 Говорят, что король Эдгар был первым, кто попытался избавить Англию

от этих животных; преступникам даже было помиловано указанное

количество языков этих существ. Несколько столетий спустя они возросли до

такой степени, что снова стали объектом королевского внимания; и Эдуард

I назначил людей для искоренения этой несносной расы. Это один из

главных подшипников в арсенале. Хью по прозвищу Люпус, первый граф

Кентский, носил на своем гербе волчью голову.

3 В этот канун формально католическая церковь совершила самое торжественное

служба за упокой усопших.

4 Конина была пищей у наших саксонских предков в

Англия.

БЕЛЫЙ ВОЛК Из ГАРЦА

ГОРЫ, автор Фредерик Марриат

Едва солдаты выполнили свою задачу и побросали

лопаты, как началась перебранка. Оказалось, что этим деньгам

суждено было снова стать причиной резни и кровопролития. Филип и Кранц

решили немедленно отплыть на одной из перокв и предоставить им

решать свои споры так, как им заблагорассудится. Он попросил разрешения солдат

взять из провизии и воды, которых было в избытке,

большую долю, чем полагалось им; заявив, что у него и Кранца был долгий

путешествие и потребует этого, и указав им, что там было много

какао-орехов для их поддержки. Солдаты, которые не думали ни о чем, кроме

своего недавно приобретенного богатства, позволили ему делать все, что ему заблагорассудится; и,

наскоро собрав как можно больше кокосовых орехов, чтобы пополнить свой запас

провизии, еще до полудня Филип и Кранц сели на корабль и отплыли по

перокуа, оставив солдат с ножами, снова вынутыми из ножен, и настолько занятыми

своей сердитой перебранкой, что не обратили внимания на их отъезд.

"Я ожидаю, что снова будет та же сцена", - заметил Кранц, когда

судно быстро отошло от берега.

"Я почти не сомневаюсь в этом; заметьте, даже сейчас они дерутся и

колет".

"Если бы мне пришлось назвать это место, это должен был быть "Проклятый остров".

"Разве любое другое не было бы таким же, с таким количеством поводов для разжигания страстей

из мужчин?"

"Несомненно: какое проклятие - золото!"

"И какое благословение!" - ответил Кранц. "Мне жаль, что Педро остался с

их".

"Это их судьба, - ответил Филипп, " так что давайте больше не думать о них. Теперь

что ты предлагаешь? На этом судне, каким бы маленьким оно ни было, мы можем безопасно переплыть

эти моря, и, я полагаю, у нас хватит провизии более чем на

месяц.

"Моя идея состоит в том, чтобы выйти на след судов, идущих на запад,

и получить билет до Гоа."

"И если мы ни с кем не встретимся, мы можем, во всяком случае, пройти вверх по

проливам до Пуло-Пенанга без риска. Там мы можем безопасно оставаться

до тех пор, пока не пройдет судно."

"Я согласен с вами; это наше лучшее, нет, единственное место; если, конечно, мы

должны были проследовать в Кочин, откуда джонки всегда отправляются в Гоа".

"Но это было бы нам не по пути, а джонки не смогут нас пропустить

проливы, так, чтобы мы их не видели."

У них не было трудностей с прокладыванием курса; острова днем и

ясные звезды ночью были их компасом. Это правда, что они не

следовали более прямым путем, но они следовали более безопасным, продвигаясь вверх по

спокойным водам и продвигаясь к северу больше, чем к западу.

Много раз их преследовали малайские проа, наводнившие

острова, но быстрота их маленькой пероквы обеспечивала им безопасность; действительно,

погоня, вообще говоря, была прекращена, как только пираты заметили малочисленность

судна, которые ожидали, что добычи будет мало или вообще не будет

.

Легко представить, что миссия Амины и Филиппа была постоянной темой их

бесед. Однажды утром, когда они плыли

между островами при меньшем ветре, чем обычно, Филип заметил:

"Кранц, вы сказали, что в вашей собственной жизни были события, или связанные

с ней, которые подтвердили бы таинственную историю, которую я вам доверил.

Не могли бы вы теперь рассказать мне, на что вы ссылались?"

"Конечно, - ответил Кранц. - Я часто думал об этом, но то или иное

обстоятельство до сих пор мешало мне; однако это

подходящая возможность. Поэтому приготовьтесь выслушать странную историю, возможно, столь же

странную, как и ваша собственная:-

"Я принимаю как должное, что вы слышали, как люди говорят о Харце

Горы, " заметил Кранц.

"Я никогда не слышал, чтобы люди говорили о них, насколько я могу припомнить, - ответил

Филип, - но я читал о них в какой-то книге и о странных вещах,

которые там происходили".

"Это действительно дикий край, - возразил Кранц, - и о нем рассказывают много странных историй

; но какими бы странными они ни были, у меня есть веские основания полагать, что они

правдивы. Я сказал тебе, Филип, что я полностью верю в твою связь

с потусторонним миром - что я верю в историю твоего отца и в

законность твоей миссии; ибо то, что нас окружают, побуждают и

воздействуют на нас существа, отличные от нас по своей природе, у меня были

полные доказательства, как ты признаешь, когда я расскажу о том, что произошло в

моей собственной семье. Почему таким злобным существам, о которых я собираюсь говорить,

должно быть позволено вмешиваться в наши дела и наказывать, я могу сказать,

сравнительно безобидные смертные, это за пределами моего понимания; но то, что

им это позволено, совершенно несомненно".

"Великий принцип всего зла совершает свое злое дело; почему же тогда

другие младшие духи того же класса не совершают его?" - спросил Филипп. "Какое это имеет значение для

нас, испытываемся ли мы и должны ли страдать от вражды наших

собратьев-смертных, или нас преследуют существа более могущественные и

более злобные, чем мы сами? Мы знаем, что мы должны осуществить наше

спасение и что мы будем судимы в соответствии с нашей силой; если тогда

существуют злые духи, которым доставляет удовольствие угнетать человека, то, несомненно, должны быть, как

утверждает Амина, добрые духи, чье удовольствие - служить ему. Будь то,

тогда нам приходится бороться только со своими страстями, или же нам приходится

бороться не только со своими страстями, но и со страшным влиянием невидимых

врагов, мы всегда боремся с теми же перевесами в нашу пользу, поскольку добро

сильнее зла, с которым мы боремся. В любом случае мы находимся на

выгодной позиции, независимо от того, сражаемся ли мы, как в первом случае, за правое дело

в одиночку, или, как во втором, хотя и противостоим, на нашей стороне воинство Небесное

. Таким образом, весы Божественной справедливости равномерно уравновешены,

и человек по-прежнему свободен, поскольку его собственные добродетельные или порочные склонности

всегда должны решать, одержит он победу или проиграет ".

"Совершенно верно", - ответил Кранц, - "а теперь к моей истории:

"Мой отец не родился и изначально не проживал в Гарце

Горы; он был крепостным венгерского дворянина с большими владениями

в Трансильвании; но, хотя он и был крепостным, он ни в коем случае не был бедным или

неграмотным человеком. На самом деле он был богат, а его ум и респектабельность

были таковы, что его господин возвысил его до должности управляющего; но,

кому бы ни случилось родиться крепостным, крепостным он должен оставаться, даже если

он станет богатым человеком: и таково было состояние моего отца. Мой

отец был женат около пяти лет; и от этого брака у него было трое

детей - мой старший брат Цезарь, я (Герман) и сестра по имени

Марчелла. Ты знаешь, Филип, что в этой

стране по-прежнему говорят на латыни; и это объясняет наши громкие имена. Моя мать

была очень красивой женщиной, к сожалению, скорее красивой, чем добродетельной:

хозяин земли видел ее и восхищался ею; моего отца отослали

с какой-то миссией; и во время его отсутствия моя мать, польщенная

вниманием и завоеванная усердием этого дворянина, уступила его

желаниям. Случилось так, что мой отец вернулся очень неожиданно и

обнаружил интригу. Свидетельство стыда моей матери было положительным;

он застал ее врасплох в компании ее соблазнителя! Увлеченный

порывистостью своих чувств, он воспользовался возможностью, чтобы между ними

произошла встреча, и убил как свою жену, так и ее соблазнителя.

Сознавая, что, будучи крепостным, даже провокация, которой он подвергся, не будет принята

в качестве оправдания его поведения, он поспешно собрал

все деньги, какие мог достать, и, поскольку мы были тогда в

разгаре зимы, он запряг своих лошадей в сани и, взяв с собой своих детей

, отправился в путь посреди ночи и был далеко до того, как наступила ночь.

произошло трагическое обстоятельство. Понимая, что его будут преследовать, и

что у него не было никаких шансов спастись, если он останется в какой-либо части своей родной

страны (в которой власти могли бы его задержать), он продолжал свое

бегство без перерыва, пока не погрузился в запутанность и

уединенность гор Гарц. Конечно, все, что я вам сейчас рассказал, я

узнал впоследствии. Мои самые старые воспоминания связаны с грубым, но

удобным коттеджем, в котором я жил со своим отцом, братом и сестрой. Это

было на границе одного из тех обширных лесов, которые покрывают северную

часть Германии; вокруг нее было несколько акров земли, которые в

летние месяцы обрабатывал мой отец и которые, хотя и приносили

сомнительный урожай, были достаточны для нашего содержания. Зимой мы

подолгу оставались дома, потому что, когда мой отец отправлялся на охоту, мы оставались одни, а

волки в то время года постоянно рыскали вокруг. Мой отец

купил коттедж и землю вокруг него у одного из грубых лесников, которые

добывают себе пропитание частично охотой, а частично сжиганием древесного угля, для

цель выплавки руды из соседних шахт; это было удалено

примерно на две мили от любого другого жилья. Сейчас я могу вспомнить весь

пейзаж: высокие сосны, которые возвышались на горе над нами, и

широкое пространство леса внизу, на самых верхних ветвях и макушках

деревьев которого мы смотрели из нашего коттеджа, когда гора под нами

быстро спускалась в далекую долину. Летом перспектива была

прекрасна, но суровой зимой более унылую картину трудно

было себе представить.

"Я сказал, что зимой мой отец занимался охотой;

каждый день он уходил от нас и часто запирал дверь, чтобы мы не могли

выходить из коттеджа. У него не было никого, кто помог бы ему или позаботился о нас -

действительно, нелегко было найти служанку, которая жила бы в таком

одиночестве; но если бы он мог ее найти, мой отец не принял бы

ее, потому что он проникся ужасом к этому полу, поскольку разница в его поведении

по отношению к нам, двум его мальчикам и моей бедной младшей сестре, Марселла, очевидно,

доказала. Вы можете предположить, что о нас печально заботились; на самом деле, мы

много страдали, потому что мой отец, опасаясь, что с нами может случиться что-нибудь плохое, не

давал нам топлива, когда уходил из хижины; и поэтому нам пришлось

забраться под груды медвежьих шкур и там согреваться,

насколько могли, до его возвращения вечером, когда пылающий огонь был нашей

радостью. То, что мой отец выбрал такой беспокойный образ жизни, может показаться странным,

но факт был в том, что он не мог оставаться спокойным; то ли из-за раскаяния

в том, что совершил убийство, то ли из-за страданий, вызванных сменой

ситуации, то ли из-за того и другого вместе взятых, он никогда не был счастлив, если не находился в

состоянии активности. Однако дети, когда их во многом предоставляют самим себе, приобретают

вдумчивость, не свойственную их возрасту. Так было и с нами; и в

короткие холодные зимние дни мы сидели молча, тоскуя по тем счастливым часам,

когда растает снег и распустятся листья, а птицы

начнут свои песни, и когда мы снова будем выпущены на свободу.

"Такова была наша своеобразная и дикая жизнь, пока моему брату Цезарю

не исполнилось девять, мне - семь, а моей сестре - пять лет, когда произошли

обстоятельства, на которых основано необычное повествование, которое

я собираюсь изложить.

"Однажды вечером мой отец вернулся домой несколько позже обычного; он

потерпел неудачу, и, поскольку погода была очень суровой, а на земле лежало много футов

снега, он был не только очень замерз, но и в очень плохом

настроении. Он принес дрова, и мы все трое с радостью помогали

друг другу раздувать угли, чтобы развести огонь, когда он схватил

бедную маленькую Марселлу за руку и отшвырнул ее в сторону; девочка упала, ударилась

ртом и сильно истек кровью. Мой брат подбежал, чтобы поднять ее. Привыкшая к

дурному обращению и боявшаяся моего отца, она не осмелилась заплакать, но подняла глаза в

его лицо было очень жалобным. Мой отец придвинул свой табурет поближе к очагу,

пробормотал что-то на тему оскорблений в адрес женщин и занялся огнем,

который мы с братом бросили, когда с нашей сестрой так жестоко

обошлись. Результатом его усилий вскоре стало веселое пламя; но мы

не столпились вокруг него, как обычно. Марселла, все еще истекая кровью, отошла в угол,

а мы с братом заняли свои места рядом с ней, в то время как мой отец мрачно и одиноко склонился над

камином. Таково было наше положение около получаса

час, когда волчий вой, раздавшийся близко под окном коттеджа, обрушился

на наши уши. Мой отец вскочил и схватил свое ружье: вой

повторился, он проверил заряд, а затем поспешно покинул коттедж,

закрываю за ним дверь. Мы все ждали (с тревогой прислушиваясь), так как

думали, что если ему удастся подстрелить волка, он вернется в

лучшем настроении; и, хотя он был суров со всеми нами, и особенно с

нашей младшей сестрой, все же мы любили нашего отца и любили видеть его веселым и

счастливым, ибо на что еще нам было равняться? И здесь я могу заметить, что,

возможно, никогда не было троих детей, которые любили бы друг друга больше; мы

не дрались и не спорили вместе, как другие дети; и если, случайно,

если между мной и моим старшим братом возникали разногласия, маленькая Марселла

подбегала к нам и, целуя нас обоих, своими мольбами скрепляла мир

между нами. Марселла была милым, дружелюбным ребенком; я даже сейчас могу вспомнить ее прекрасные

черты - увы! бедная маленькая Марселла."

"Значит, она мертва?" - заметил Филип.

"Мертва! да, мертва!- но как она умерла?-Но я не должен предвосхищать,

Филип, позволь мне рассказать свою историю.

"Мы подождали некоторое время, но звук выстрела не дошел до нас,

и тогда мой старший брат сказал: "Наш отец последовал за волком и

не вернется еще некоторое время. Марселла, позволь нам смыть кровь с твоего

рта, а потом мы покинем этот угол, подойдем к огню и погреемся

сами."

"Мы так и сделали и оставались там почти до полуночи, с каждой минутой

удивляясь, как это становилось все позже, почему наш отец не вернулся. Мы понятия не имели,

что ему грозит какая-либо опасность, но подумали, что он, должно быть, преследовал волка

очень долго. "Я выгляну и посмотрю, идет ли отец", - сказал мой

брат Цезарь, направляясь к двери. "Береги себя, - сказала Марселла, - волки

, должно быть, уже где-то рядом, и мы не можем убить их, брат". Мой брат очень осторожно приоткрыл

дверь, всего на несколько дюймов: он выглянул. "Я ничего не вижу

", - сказал он через некоторое время и снова присоединился к нам у огня. "Мы

не ужинали", - сказал я, потому что мой отец обычно готовил мясо, как только

приходил домой; и во время его отсутствия у нас не было ничего, кроме остатков

предыдущего дня.

"И если наш отец вернется домой после охоты, Цезарь, - сказала Марчелла,

- он будет рад поужинать; давай приготовим это для него и для

себя". Цезарь взобрался на табурет и достал немного мяса - сейчас я

забыл, была ли это оленина или медвежатина; но мы отрезали обычное

количество и приступили к разделке, как обычно делали под

надзором нашего отца. Мы все были заняты тем, что раскладывали его по тарелкам перед огнем,

ожидая его прихода, когда услышали звук рога. Мы слушали-

снаружи послышался шум, и минуту спустя вошел мой отец,

ведя за собой молодую женщину и крупного темноволосого мужчину в одежде охотника.

"Возможно, мне лучше сейчас рассказать то, что стало известно мне только много

лет спустя. Когда мой отец вышел из коттеджа, он заметил большого

белого волка примерно в тридцати ярдах от себя; как только животное увидело моего

отца, оно медленно отступило, рыча. Мой отец последовал за ним;

животное не бежало, но всегда держалось на некотором расстоянии; и моему отцу не

нравилось стрелять, пока он не был вполне уверен, что его пуля подействует; таким образом,

они шли еще некоторое время, волк теперь оставил моего отца далеко позади, и

затем останавливаюсь и вызывающе рычу на него, а затем, снова, при его

приближении, удаляюсь на большой скорости.

"Желая подстрелить зверя (ибо белый волк встречается очень редко), мой отец

продолжал преследование в течение нескольких часов, в течение которых он непрерывно

поднимался на гору.

"Ты должен знать, Филип, что в этих

горах есть особые места, которые, как предполагается, и, как докажет мой рассказ, действительно предполагаются,

населены злыми духами: они хорошо известны охотникам,

которые неизменно избегают их. Так вот, на одно из таких мест, открытое пространство в

сосновом лесу над нами, моему отцу указали как на опасное по

этой причине. Но то ли он не верил этим диким историям, то ли в

своем страстном стремлении к охоте он пренебрег ими, я не знаю; несомненно,

однако, что белый волк заманил его на это открытое пространство,

когда животное, казалось, замедлило свою скорость. Мой отец приблизился,

вплотную подошел к ней, поднял ружье к плечу и собирался выстрелить,

когда волк внезапно исчез. Он подумал, что снег на

земле, должно быть, ослепил его зрение, и он опустил ружье, чтобы поискать

зверя - но она исчезла; как она могла убежать через просеку,

не заметив ее, было за пределами его понимания. Огорченный плохим

успехом своей погони, он уже собирался вернуться по своим следам, когда услышал

отдаленный звук клаксона. Изумление от такого звука - в такой час - в

такой глуши заставило его на мгновение забыть о своем разочаровании, и

он остался прикованным к месту. Через минуту в рог протрубили во второй

раз, и на небольшом расстоянии; мой отец остановился и прислушался: протрубили в третий

раз. Я забыл термин, используемый для выражения этого, но это был сигнал,

который, как хорошо знал мой отец, означал, что отряд заблудился в лесу.

Еще через несколько минут мой отец увидел, как мужчина верхом на лошади с женщиной

, сидящей на крупе, выехал на расчищенное пространство и подъехал к нему. Сначала,

мой отец вспомнил странные истории, которые он слышал о

сверхъестественных существах, которые, как говорили, часто посещают эти горы; но

более близкое приближение отрядов убедило его, что они были смертными, как

он сам. Как только они подошли к нему, человек, который вел лошадь

, обратился к нему. "Друг Хантер, ты опоздал, тем лучше для нас; мы

проехали далеко и боимся за свои жизни, за которые охотятся с нетерпением.

Эти горы позволили нам ускользнуть от наших преследователей; но если мы не найдем

кров и подкрепление - это нам мало поможет, поскольку мы должны погибнуть от

голода и ночной непогоды. Моя дочь, которая едет позади меня,

сейчас скорее мертва, чем жива - скажи, ты можешь помочь нам в нашем затруднении?"

"Мой коттедж находится в нескольких милях отсюда, - ответил мой отец, - но я

мало что могу предложить вам, кроме укрытия от непогоды; из того немногого, что у меня есть, вам

рады. Могу я спросить, откуда вы пришли?"

"Да, друг, теперь это уже не секрет: мы сбежали из Трансильвании,

где честь моей дочери и моя жизнь были в равной степени под угрозой!"

"Этой информации было вполне достаточно, чтобы пробудить интерес в

сердце моего отца, он вспомнил свой собственный побег; он вспомнил потерю

чести своей жены и трагедию, которой это закончилось. Он немедленно и

тепло предложил им всю помощь, которую только мог им предоставить.

"В таком случае нельзя терять времени, добрый сэр, - заметил всадник.

- моя дочь продрогла от мороза и не может долго выдержать

суровую погоду".

"Следуй за мной", - ответил мой отец, направляясь к своему дому.

""Меня заманила погоня за большим белым волком", - заметил мой отец;

"он попал в самое окно моей хижины, иначе я не вышел бы на улицу в это

время ночи".

"Существо прошло мимо нас как раз в тот момент, когда мы вышли из леса", - сказал

женский, серебристого оттенка.

"Я почти разрядил в него свое ружье, - заметил охотник, " но

поскольку это сослужило нам такую хорошую службу, я рад, что позволил этому ускользнуть."

"Примерно через полтора часа, в течение которых мой отец шел быстрым

пейс, группа прибыла в коттедж и, как я уже говорил ранее, вошла внутрь.

"По-видимому, мы пришли вовремя", - заметил темный охотник, уловив

запах жареного мяса, когда он подошел к огню и оглядел моих

брата и сестру и меня. " У вас здесь молодые повара, мейнхеер. "Я

рад, что нам не придется ждать", - ответил мой отец. "Проходите, госпожа,

присаживайтесь к огню; вам нужно согреться после холодной езды верхом". "И

где я могу поставить свою лошадь, мейнхеер? " спросил охотник. "Я

позабочусь о нем", - ответил мой отец, выходя из двери коттеджа.

"Женщина, однако, должна быть описана особо. Она была молода,

и, по-видимому, ей было лет двадцать. Она была одета в дорожное платье,

отороченное белым мехом, а на

голове у нее была шапочка из белого горностая. Черты ее лица были очень красивы, по крайней мере, я так думал, и так с тех пор заявил мой

отец. Ее волосы были льняными, блестящими и

сверкающими, как зеркало; а ее рот, хотя и несколько большой, когда он был

открыт, демонстрировал самые блестящие зубы, которые я когда-либо видел. Но там было

что-то было в ее глазах, какими бы яркими они ни были, что заставляло нас, детей,

бояться; они были такими беспокойными, такими скрытными; в то время я не мог сказать почему, но

мне казалось, что в ее взгляде была жестокость; и когда она поманила нас подойти

к ней, мы подошли к ней со страхом и трепетом. И все же она была красива,

очень красива. Она ласково разговаривала со мной и моим братом, гладила нас по головам

и ласкала нас; но Марселла не хотела приближаться к ней; напротив, она

ускользнула, спряталась в постели и не захотела дожидаться ужина,

которого полчаса назад так жаждала.

"Мой отец, загнав лошадь в тесный сарай, вскоре вернулся, и

ужин был накрыт на стол. Когда все закончилось, мой отец попросил,

чтобы молодая леди заняла его кровать, а он остался

у огня и посидел с ее отцом. После некоторых колебаний с ее стороны это

соглашение было принято, и мы с братом забрались в другую кровать

к Марселле, потому что до сих пор всегда спали вместе.

"Но мы не могли уснуть; было что-то настолько необычное не только в

том, что мы видели незнакомых людей, но и в том, что эти люди спали в коттедже, что

мы были сбиты с толку. Что касается бедняжки Марселлы, она была тихой, но я

заметила, что она дрожала всю ночь, и иногда мне

казалось, что она сдерживает рыдания. Мой отец принес немного

спиртного, которым он редко пользовался, и они со странным охотником остались

пить и разговаривать у костра. Наши уши были готовы уловить

малейший шепот - так сильно было возбуждено наше любопытство.

"Вы сказали, что приехали из Трансильвании?" - заметил мой отец.

"Даже так, мейнхеер", - ответил охотник. "Я был крепостным у дворянина

дом из-; мой хозяин настаивал на том, чтобы я отдал мою прекрасную девушку

его желаниям: это закончилось тем, что я отдал ему несколько дюймов моего охотничьего ножа."

"Мы соотечественники и братья по несчастью", - ответил мой отец,

беру охотника за руку и тепло пожимаю ее.

""Всамом деле! Значит, вы из той страны?"

"Да; и я тоже бежал, спасая свою жизнь. Но моя история печальна".

""Ваше имя?" - спросил охотник.

""Кранц".

""Что! Кранц из-? Я слышал ваш рассказ; вам не нужно возобновлять свой

горе, повторяя это сейчас. Добро пожаловать, самый желанный гость, мейнхеер, и, могу

сказать, мой достойный родственник. Я твой троюродный брат, Уилфред из Барнсдорфа, -

воскликнул охотник, вставая и обнимая моего отца.

Они наполнили свои роговые кружки до краев и выпили друг за друга по

немецкому обычаю. Затем разговор продолжался вполголоса; все,

что мы смогли из него извлечь, это то, что наш новый родственник и его дочь

должны были поселиться в нашем коттедже, по крайней мере на данный момент. Примерно

через час они оба откинулись на спинки своих стульев и, казалось, заснули.

"Марселла, дорогая, ты слышала?" - тихо спросил мой брат.

"Да, " шепотом ответила Марселла, " я все слышала. О, брат, я не могу

невыносимо смотреть на эту женщину - мне так страшно."

Мой брат ничего не ответил, и вскоре после этого мы все трое были

крепко спит.

"Когда мы проснулись на следующее утро, то обнаружили, что дочь охотника

встала раньше нас. Я подумал, что она выглядела еще красивее, чем когда-либо. Она

подошла к маленькой Марселле и приласкала ее: девочка разрыдалась и

рыдала так, как будто ее сердце вот-вот разорвется.

"Но, чтобы не задерживать вас слишком долгим рассказом, егерь и его

дочь были размещены в коттедже. Мой отец и он каждый день уходили

на охоту, оставляя Кристину с нами. Она выполняла все домашние

обязанности; была очень добра к нам, детям; и постепенно неприязнь даже к маленькой

Марселле прошла. Но в моем отце произошла большая перемена; он

, казалось, преодолел свое отвращение к полу и был очень внимателен

к Кристине. Часто, после того как мы с ее отцом ложились спать, он садился рядом с

ней, вполголоса беседуя у огня. Я должен был упомянуть, что мой

отец и охотник Уилфред спали в другой части коттеджа, и

что кровать, которую он раньше занимал и которая находилась в той же комнате

, что и наша, была отдана в пользование Кристине. Эти посетители пробыли в коттедже

около трех недель, когда однажды ночью, после того как нас, детей,

отправили спать, была проведена консультация. Мой отец сделал Кристине

предложение руки и сердца и получил как ее собственное согласие, так и согласие Уилфреда; после

таким образом, состоялся разговор, который был, насколько я могу припомнить,

следующим.

"Вы можете взять мою дочь, майнхеер Кранц, и мое благословение на нее,

а затем я покину вас и поищу какое-нибудь другое жилье - не имеет большого значения,

где".

"Почему бы тебе не остаться здесь, Уилфред?"

"Нет, нет, меня зовут в другое место; пусть этого будет достаточно, и не проси больше

вопросы. У тебя мой ребенок."

"Я благодарю вас за нее и буду должным образом ценить ее, но есть одна

трудность."

"Я знаю, что ты бы сказал; здесь, в этой дикой

стране, нет священника - это верно; и нет никакого закона, который связывал бы вас; все же между вами должна пройти какая-то церемония, чтобы удовлетворить отца.

Согласишься ли ты жениться на ней по моему

образцу? если так, я немедленно выйду за тебя замуж."

"Я так и сделаю", - ответил мой отец.

"Тогда возьми ее за руку. А теперь, мейнхеер, поклянись".

"Я клянусь", - повторил мой отец.

"Клянусь всеми духами гор Гарц..."

"Нет, почему, клянусь Небом?" - перебил мой отец.

"Потому что это не в моем вкусе, - возразил Уилфред, - если я предпочитаю эту клятву,

возможно, менее обязывающий, чем другой, но ты, конечно, не станешь мне препятствовать."

"Что ж, пусть будет так; проявите свой юмор. Ты заставишь меня поклясться в этом

во что я не верю?"

"И все же многие поступают так, кто внешне является христианином, - возразил

Уилфред. - Скажи, ты выйдешь замуж, или мне забрать свою дочь с

собой?"

"Продолжайте", - нетерпеливо ответил мой отец.

"Клянусь всеми духами гор Гарц, всей их силой для

хорошо это или во зло, но я беру Кристину в законные жены; что я всегда буду

защищать ее, лелеять и любить; что моя рука никогда не поднимется

на нее, чтобы причинить ей вред."

"Мой отец повторил эти слова вслед за Уилфредом.

"И если я не выполню свою клятву, пусть обрушится вся месть духов

на мне и на моих детях; пусть они погибнут от стервятника, волка

или других лесных зверей; пусть их плоть будет сорвана с их конечностей, а

их кости побелеют в пустыне: во всем этом я клянусь".

Мой отец колебался, повторяя последние слова; маленькая Марселла

не смогла сдержаться, и когда мой отец повторил последнюю фразу, она разразилась

слезами. Это внезапное вмешательство, по-видимому, выбило из колеи всю компанию,

особенно моего отца; он резко разговаривал с девочкой, которая сдерживала

рыдания, пряча лицо под одеялом.

"Таким был второй брак моего отца. На следующее утро, в

охотник Уилфред вскочил на своего коня и ускакал прочь.

"Мой отец снова лег в свою кровать, которая стояла в той же комнате, что и наша; и

все шло почти так же, как до свадьбы, за исключением того, что наша новая

свекровь не проявляла к нам никакой доброты; более того, во время

отсутствия моего отца она часто била нас, особенно маленькую Марселлу, и ее глаза

вспыхивали огнем, когда она нетерпеливо смотрела на белокурого и прелестного ребенка.

"Однажды ночью моя сестра разбудила меня и моего брата.

"В чем дело?" - спросил Цезарь.

"Она вышла", - прошептала Марселла.

""Вышла!"

""Да, вышла за дверь в ночной рубашке, - ответила девочка. - Я

видел, как она встала с кровати, посмотрела на моего отца, чтобы убедиться, что он спит, а затем

вышла за дверь."

"Что могло заставить ее встать с постели и совсем раздеться, чтобы выйти на улицу, в

такую суровую зимнюю погоду, когда на земле лежал глубокий снег, было для нас

непостижимо; мы лежали без сна и примерно через час услышали рычание

волка совсем близко под окном.

"Там есть волк", - сказал Цезарь. "Ее разорвут на куски".

"О нет!" - воскликнула Марселла.

"Через несколько минут после этого появилась наша свекровь; она была в

ее ночная рубашка, как и сказала Марселла. Она опустила щеколду на двери,

чтобы не шуметь, подошла к ведру с водой и вымыла лицо и

руки, а затем скользнула в кровать, где лежал мой отец.

"Мы все трое дрожали - мы сами не знали почему; но мы решили понаблюдать

следующей ночью: мы так и сделали; и не только в следующую ночь, но и во многие

другие, и всегда примерно в один и тот же час, наша свекровь вставала

со своей кровати и выходила из коттеджа; и после ее ухода мы неизменно

слышали рычание волка под нашим окном и всегда видели, как она,

вернувшись, умывалась перед тем, как лечь спать. Мы заметили также, что она

редко садилась за стол, и что когда она это делала, то, казалось, ела с

ей это не нравилось; но когда мясо убирали, чтобы приготовить на ужин, она

часто украдкой отправляла в рот сырой кусочек.

"Мой брат Цезарь был смелым мальчиком; он не любил разговаривать с

моим отцом, пока не узнал больше. Он решил, что последует за ней на улицу

и выяснит, что она сделала. Марселла и я пытались отговорить его

от этого проекта; но он не поддавался контролю; и уже на следующую ночь он

лег в одежде, и как только наша теща покинула

коттедж, он вскочил, взял ружье моего отца и последовал за ней.

"Вы можете себе представить, в каком напряжении мы с Марселлой пребывали

во время его отсутствия. Через несколько минут мы услышали выстрел. Это

не разбудило моего отца, и мы лежали, дрожа от беспокойства. Через минуту

после этого мы увидели, как в коттедж вошла наша свекровь - ее платье было

в крови. Я зажал рот Марселлы рукой, чтобы она не закричала,

хотя сам был в большой тревоге. Наша свекровь подошла к кровати моего

отца, посмотрела, спит ли он, а затем подошла к камину

и раздула тлеющие угли в огонь.

"Кто там?" - спросил мой отец, просыпаясь.

"Лежи спокойно, дорогая, - ответила моя свекровь. - это всего лишь я. У меня

разжег огонь, чтобы согреть немного воды; я не совсем здоров."

"Мой отец повернулся и вскоре уснул; но мы наблюдали за нашей

свекровью. Она сменила белье и бросила одежду, которую носила

, в огонь; и тогда мы заметили, что ее правая нога сильно кровоточит

, как будто от огнестрельного ранения. Она перевязала рану, а затем

оделась сама и оставалась у огня до рассвета.

"Бедная маленькая Марселла, ее сердце учащенно забилось, когда она прижала меня к себе

- как, впрочем, и мое. Где был наш брат Цезарь? Как моя

теща получила ранение, если не из его пистолета? Наконец мой отец поднялся, и

тогда я впервые заговорил, сказав: "Отец, где мой брат Цезарь?"

"Твой брат! - воскликнул он. - Да где же он может быть?"

"Милосердное небо! Я подумал, поскольку прошлой ночью лежал очень беспокойно, " заметил

нашей свекрови: "что я слышала, как кто-то открывал задвижку на двери; и

дорогой мой, муженек, что стало с твоим пистолетом?"

"Мой отец поднял глаза над дымоходом и заметил, что его

ружье пропало. На мгновение он выглядел озадаченным; затем, схватив широкий

топор, он вышел из хижины, не сказав больше ни слова.

"Он недолго отсутствовал у нас; через несколько минут он вернулся,

неся на руках искалеченное тело моего бедного брата; он положил его,

и закрыл свое лицо.

"Моя свекровь встала и посмотрела на тело, в то время как Марселла и

Я бросилась рядом с ним, горько причитая и рыдая.

"Идите снова спать, дети", - резко сказала она. "Муж, - продолжала

она, - твой сын, должно быть, достал ружье, чтобы застрелить волка, и

животное оказалось слишком сильным для него. Бедный мальчик! он дорого заплатил за свою

опрометчивость."

"Мой отец ничего не ответил. Я хотел заговорить - рассказать все, - но Марселла

, которая поняла мое намерение, взяла меня за руку и посмотрела на меня так

умоляюще, что я воздержался.

"Таким образом, мой отец остался в своем заблуждении; но мы с Марселлой, хотя

и не могли этого понять, сознавали, что наша свекровь

каким-то образом связана со смертью моего брата.

"В тот день мой отец вышел и вырыл могилу; и когда он спрятал

тело в земле, он завалил его камнями, чтобы волки не

смогли его выкопать. Потрясение от этой катастрофы было для моего бедного отца очень

сильным; в течение нескольких дней он не выходил на охоту, хотя временами

извергал горькие проклятия и мстил волкам.

"Но в это время траура с его стороны, моя свекровь

ночные скитания продолжались с той же регулярностью, что и раньше.

"Наконец мой отец снял свое ружье, чтобы отправиться в лес на починку, но вскоре он

вернулся и выглядел сильно раздосадованным.

"Поверишь ли ты в это, Кристина, что волки - погибель для

всей расы - действительно ухитрились выкопать тело моего бедного мальчика,

и теперь от него ничего не осталось, кроме костей?"

"В самом деле!" - ответила моя свекровь. Марселла посмотрела на меня, и я увидел

в ее умных глазах читалось все, что она произнесла бы.

"Волк рычит под нашим окном каждую ночь, отец", - сказал я.

"Да, действительно! Почему ты не сказал мне, мальчик? Разбуди меня в следующий раз, когда ты

услышь это."

"Я увидела, как моя свекровь отвернулась; ее глаза вспыхнули огнем, и она

заскрежетала зубами.

"Мой отец снова вышел и прикрыл большей кучей камней

маленькие останки моего бедного брата, которых пощадили волки. Так

был первый акт трагедии.

"Теперь наступила весна; снег исчез, и мы были

разрешено покидать коттедж; но я никогда бы ни на минуту не бросил свою

дорогая младшая сестра, к которой после смерти моего брата я была более горячо

привязана, чем когда-либо; на самом деле, я боялась оставлять ее наедине с моей

свекровью, которая, казалось, получала особое удовольствие от жестокого обращения с ребенком.

Мой отец теперь работал на своей маленькой ферме, и я смог оказать

ему некоторую помощь.

"Марселла обычно сидела с нами, когда мы были на работе, оставляя мою

свекровь одну в коттедже. Я должен заметить, что по мере приближения весны

моя свекровь уменьшала свои ночные прогулки, и что мы никогда

не слышали рычания волка под окном после того, как я рассказал об этом моему

отцу.

"Однажды, когда мы с отцом были в поле, Марселла была с

нами, моя свекровь вышла, сказав, что собирается в лес, чтобы

собрать кое-какие травы, которые хотел мой отец, и что Марселла должна пойти в

коттедж и присмотреть за ужином. Марселла ушла; и моя свекровь вскоре

исчезла в лесу, выбрав направление, совершенно противоположное тому, в котором

стоял коттедж, и оставив моего отца и меня, так сказать, между ней и

Марселлой.

"Примерно через час после этого мы были напуганы криками из коттеджа

- очевидно, криками маленькой Марселлы. "Марселла сожгла себя,

отец", - сказал я, бросая лопату. Мой отец бросил свой, и мы

оба поспешили к коттеджу. Прежде чем мы успели подойти к двери, наружу выскочил

большой белый волк, который убежал с предельной быстротой. У моего отца не было

оружия; он ворвался в коттедж и там увидел, как бедная маленькая Марселла

умирает. Ее тело было ужасно искалечено, и льющаяся из него кровь

образовала большую лужу на полу коттеджа. Первым намерением моего отца

было схватить ружье и броситься в погоню; но это ужасное

зрелище остановило его; он опустился на колени рядом со своим умирающим ребенком и разрыдался. Марселла

могла просто ласково смотреть на нас несколько секунд, а затем ее глаза

закрылись в предсмертном состоянии.

"Мы с отцом все еще склонились над телом моей бедной сестры, когда

вошла моя свекровь. При виде ужасного зрелища она выразила большое

беспокойство, но, казалось, не отшатнулась от вида крови, как это делает большинство

женщин.

"Бедное дитя! " сказала она. " должно быть, это был тот большой белый волк, который

только что прошел мимо меня и так напугал меня. Она совершенно мертва, Кранц."

"Я знаю это, я знаю это!" - закричал мой отец в агонии.

"Я думала, что мой отец никогда не оправится от последствий этой второй

трагедии; он горько оплакивал тело своего милого ребенка и в течение

нескольких дней не хотел предавать его могиле, хотя моя свекровь часто просила

сделать это. Наконец он сдался и вырыл для нее могилу

рядом с могилой моего бедного брата и принял все меры предосторожности, чтобы волки

не растерзали ее останки.

"Теперь я был по-настоящему несчастен, когда лежал один в постели, которую

раньше делил со своими братом и сестрой. Я не могла отделаться от мысли, что

моя свекровь была замешана в их обеих смертях, хотя я не могла

объяснить, каким образом; но я больше не боялась ее; мое маленькое сердечко было

полно ненависти и мести.

"В ночь после похорон моей сестры, когда я лежал без сна, я увидел,

как моя свекровь встает и выходит из коттеджа. Я подождал некоторое время, затем

оделся и выглянул через дверь, которую приоткрыл.

Ярко светила луна, и я мог видеть место, где были похоронены мои брат и сестра

; и каков же был мой ужас, когда я увидел, что моя

свекровь деловито убирает камни с могилы Марселлы!

"Она была в своей белой ночной рубашке, и луна освещала ее в полную силу.

Она копала руками и отбрасывала камни позади себя

со всей свирепостью дикого зверя. Прошло некоторое время, прежде чем я смог собраться с

мыслями и решить, что мне следует делать. Наконец я заметил, что она

подошла к телу и поднесла его к краю могилы. Я больше не мог этого выносить

, я подбежал к отцу и разбудил его.

"Отец, отец!" - закричал я, - "оденься и возьми свое ружье".

"Что?" - закричал мой отец. - "Там волки, не так ли?"

"Он вскочил с кровати, натянул одежду и, охваченный тревогой, не

похоже, он осознает отсутствие своей жены. Как только он был готов, я

открыл дверь; он вышел, и я последовал за ним.

"Представьте себе его ужас, когда (каким бы неподготовленным он ни был к такому зрелищу) он

увидел, приближаясь к могиле, не волка, а свою жену, в

ночной рубашке, на четвереньках, склонившуюся над телом моей сестры,

отрывающую большие куски мяса и пожирающую их со всей

жадностью волка. Она была слишком занята, чтобы заметить наше приближение. Мой отец

выронил пистолет; его волосы встали дыбом, как и мои; он тяжело задышал,

а затем его дыхание на какое-то время остановилось. Я поднял пистолет и вложил его в

его руку. Внезапно он выглядел так , как будто концентрированная ярость вернула ему

удвоенная энергия; он прицелился, выстрелил, и с громким воплем упал

негодяй, которого он взрастил в своей груди.

"Боже небесный!" - воскликнул мой отец, опускаясь на землю в

упал в обморок, как только он разрядил свой пистолет.

"Я оставался некоторое время рядом с ним, прежде чем он пришел в себя. "Где я?"

сказал он. "Что случилось? О!-да, да! Теперь я вспоминаю. Небеса

, прости меня!"

"Он встал, и мы подошли к могиле; каково же было наше

изумление и ужас, когда мы снова обнаружили, что вместо мертвого тела моей

свекрови, как мы ожидали, над останками моей бедной

сестры лежала большая белая волчица.

"Белый волк! - воскликнул мой отец, - белый волк, который заманил

меня в лес - теперь я все это вижу - я имел дело с духами

гор Гарц".

"Некоторое время мой отец пребывал в молчании и глубокой задумчивости.

Затем он осторожно поднял тело моей сестры, положил его обратно в могилу и

накрыл его, как и прежде, ударив по голове мертвого животного

каблуком своего ботинка и бредя как сумасшедший. Он вернулся в

коттедж, закрыл дверь и бросился на кровать; я сделал то же самое, потому что

был в оцепенении от изумления.

"Ранним утром мы оба были разбужены громким стуком в

дверь, и внутрь ворвался охотник Уилфред.

"Моя дочь- мужчина - моя дочь!- где моя дочь? " закричал он

в ярости.

"Полагаю, там, где должен быть негодяй, исчадие ада", - ответил мой отец,

вскакивая и выказывая такую же ярость. "где ей и следует быть - в аду!

Покиньте этот коттедж, или вам может стать хуже."

"Ха-ха! " ответил охотник. " Неужели ты причинишь вред могущественному духу

Горы Гарц. Бедная смертная, которой, должно быть, нужно выйти замуж за оборотня."

""Вон, демон! Я бросаю вызов тебе и твоей силе".

"И все же ты почувствуешь это; помни свою клятву - твою торжественную клятву - никогда

поднять на нее руку, чтобы причинить ей вред."

""Я не заключал договора со злыми духами".

""Ты заключил, и если ты не выполнишь свою клятву, ты должен был встретиться с

месть духов. Твои дети должны были погибнуть от стервятника,

волка...

"Вон, вон, демон!"

"И их кости белеют в пустыне. Ха!-ха!"

"Мой отец, обезумев от ярости, схватил свой топор и занес его над головой Уилфреда

голова для удара.

"Во всем этом я клянусь", - насмешливо продолжал охотник.

"Топор опустился; но он прошел сквозь форму охотника, и

мой отец потерял равновесие и тяжело рухнул на пол.

"Смертный!" - сказал охотник, перешагивая через тело моего отца. "у нас есть

власть только над теми, кто совершил убийство. Вы были виновны

в двойном убийстве: вы должны заплатить наказание, предусмотренное вашим брачным

обетом. Двое твоих детей ушли, третьему еще предстоит последовать - и он последует

за ними, ибо твоя клятва зарегистрирована. Иди - было бы по доброте душевной убить тебя

- твое наказание в том, что ты жив!"

С этими словами дух исчез. Мой отец поднялся с пола,

нежно обнял меня и преклонил колени в молитве.

"На следующее утро он навсегда покинул коттедж. Он взял меня с собой

и направился в Голландию, куда мы благополучно прибыли. У него было с собой немного

денег, но не пробыл он и нескольких дней в Амстердаме, как

заболел мозговой горячкой и умер в бреду безумца. Меня поместили в

сумасшедший дом, а потом отправили в море до мачты. Теперь вы знаете всю

мою историю. Вопрос в том, должен ли я понести наказание за

клятву моего отца? Я сам совершенно убежден, что так или иначе я

это сделаю".

На двадцать второй день в

поле зрения показалась высокая земля к югу от Суматры: поскольку в поле зрения не было никаких судов, они решили продолжать свой курс

через проливы и направиться к Пуло-Пенангу, которого они рассчитывали достичь, поскольку их

судно шло так близко к ветру, через семь или восемь дней. Из-за постоянного

воздействия солнца Филип и Кранц теперь настолько загорели, что с их длинными бородами

и мусульманскими платьями их легко можно было бы выдать за туземцев. Они

провели все дни под палящим солнцем; они ложились

и спали ночью на росе; но их здоровье не пострадало.

Но в течение нескольких дней, с тех пор как он доверил

Филиппу историю своей семьи, Кранц стал молчаливым и меланхоличным: его обычное настроение

испарилось, и Филип часто спрашивал его о причине. Когда они

вошли в пролив, Филип заговорил о том, что им следует делать по прибытии в

Гоа; на что Кранц серьезно ответил: "В течение нескольких дней, Филип, у меня было

предчувствие, что я никогда не увижу этот город".

"У тебя слабое здоровье, Кранц", - ответил Филипп.

"Нет, я в добром здравии, телом и разумом. Я пытался стряхнуть

с себя это предчувствие, но тщетно; есть предупреждающий голос, который постоянно

говорит мне, что я недолго пробуду с тобой. Филип, не окажешь ли ты мне услугу,

заставив меня удовлетвориться одним пунктом? У меня при себе есть золото, которое может

быть вам полезно; окажите мне услугу, взяв его и сохранив самостоятельно ".

"Что за чепуха, Кранц".

"Это не чепуха, Филип. Разве вы не получили своих предупреждений? Почему

разве у меня не должно быть своего? Вы знаете, что в моем сочинении мало страха

и что смерть меня не волнует; но я чувствую предчувствие, о котором говорю,

с каждым часом все сильнее. Это какой-то добрый дух, который предупредил бы меня, чтобы я

готовился к другому миру. Пусть будет так. Я достаточно долго прожил в этом мире

, чтобы покинуть его без сожаления; хотя расставаться с тобой и Аминой, единственными

двумя, которые мне сейчас дороги, больно, я признаю."

"Не может ли это быть следствием перенапряжения и усталости, Кранц? Подумайте,

в каком волнении вы трудились в течение этих последних четырех

месяцев. Разве этого не достаточно, чтобы вызвать соответствующую депрессию? Положись

на это, мой дорогой друг, таков факт".

"Я хотел бы, чтобы это было так; но я чувствую иначе, и есть чувство радости,

связанное с мыслью, что я должен покинуть этот мир, возникающее из другого

предчувствия, которое в равной степени занимает мой разум".

"Я едва ли могу вам сказать, но вы с Аминой связаны с этим. В своих

снах я видел, как вы встретились снова; но мне казалось, что часть

вашего испытания была намеренно скрыта от моего взора темными тучами; и я

спросил: "Могу ли я увидеть, что там скрыто?" - и невидимый

ответил: "Нет! это сделало бы тебя несчастным. Прежде чем произойдут эти испытания,

вас призовут прочь: "и тогда я поблагодарил Небеса и почувствовал

, что смирился".

"Это фантазии больного мозга, Кранц; то, что я

обречен на страдания, может быть правдой; но почему должна страдать Амина или почему

ты, молодой, в полном здравии и энергии, не должен проводить свои дни в покое

и дожить до хорошей старости, нет причин верить. Завтра тебе будет лучше

".

"Может быть, и так, - ответил Кранц, - но все же вы должны уступить моей прихоти и

взять золото. Если я ошибаюсь, и мы действительно прибудем невредимыми, знаешь, Филип, ты

можешь вернуть мне ее, - заметил Кранц со слабой улыбкой, - но ты

забываешь, что у нас почти закончилась вода, и мы должны высматривать ручей на побережье,

чтобы получить свежий запас.

"Я думал об этом, когда ты завел эту нежелательную тему. Нам

лучше поискать воду до наступления темноты, и как только мы

пополним наши фляги, мы снова отправимся в плавание.

В то время, когда происходил этот разговор, они находились на восточной

стороне пролива, примерно в сорока милях к северу. Внутренняя часть

побережья была скалистой и гористой; но она медленно спускалась к низменности, поросшей

чередующимися лесами и джунглями, которые продолжались до самого пляжа: страна

казалась необитаемой. Держась поближе к берегу, они обнаружили,

после двухчасового перехода, свежий ручей, который каскадом срывался с

гор и прокладывал свое извилистое русло через джунгли, пока не излил

свою дань в воды пролива.

Они подплыли вплотную к устью ручья, спустили паруса и

потянули "перокву" против течения, пока не продвинулись достаточно далеко

, чтобы убедиться, что вода довольно пресная. Кувшины вскоре наполнились, и

они снова подумывали о том, чтобы отчалить; когда, соблазненные красотой

места, прохладой пресной воды и утомленные долгим

заточением на борту "пероквы", они предложили искупаться - роскошь, которую

вряд ли оценят те, кто не был в подобной ситуации.

Они сбросили свои мусульманские платья и нырнули в ручей,

где оставались еще некоторое время. Кранц выбрался первым: он

пожаловался на озноб и направился к берегу, где была сложена их

одежда. Филип тоже подошел ближе к пляжу, намереваясь

последовать за ним.

"А теперь, Филип, - сказал Кранц, - для меня это будет хорошая возможность

дать тебе деньги. Я открою свой пояс и вылью его, а ты сможешь положить

его в свой, прежде чем наденешь".

Филип стоял в воде, которая была примерно на уровне его пояса.

"Что ж, Кранц, - сказал он, - я полагаю, если это должно быть так, то должно - Но это

мне кажется, что идея настолько нелепа - однако у тебя будет свой

путь".

Филип прекратил пробежку и сел рядом с Кранцем, который уже был занят в

вытряхивая дублоны из складок своего пояса - наконец он сказал-

"Я полагаю, Филип, теперь они у тебя все есть?-Я чувствую себя удовлетворенным".

"Какая опасность может быть для вас, которой я не в равной степени подвержен, я

не могу себе представить, " ответил Филипп. " Однако...

Едва он произнес эти слова, как раздался оглушительный рев -

промчаться, как могучий ветер по воздуху, - удар, который отбросил его на

назад - громкий крик - и раздор. Филип пришел в себя и

увидел обнаженное тело Кранца, уносимого со скоростью стрелы

огромным тигром через джунгли. Он наблюдал с расширенными

глазными яблоками; через несколько секунд животное и Кранц исчезли!

"Боже Небесный! если бы ты избавил меня от этого, - воскликнул Филипп,

в агонии бросаясь ничком. "О! Кранц, мой друг - мой

брат - слишком уверенным было твое предчувствие. Милосердный Боже! сжалься - но да будет

воля твоя", - и Филипп разразился потоком слез.

Больше часа он неподвижно стоял на месте, беспечный и

безразличный к опасности, которой он был окружен. Наконец, несколько

придя в себя, он встал, оделся, а затем снова сел - его глаза

были прикованы к одежде Кранца и золоту, которое все еще лежало на песке.

"Он дал бы мне это золото. Он предсказал свою гибель. Да! да! это было его

предназначение, и оно исполнилось. Его кости будут белеть в пустыне,

а охотник за духами и его дочь-волчица будут отомщены."

Сгустились вечерние сумерки, и низкое рычание лесных зверей

напомнило Филиппу о его собственной опасности. Он подумал об

Амине; и, поспешно сложив одежду Кранца и дублоны в

сверток, он ступил в перокву, с трудом оттолкнулся от нее и с

тоскливым сердцем, в тишине, поднял парус и продолжил свой путь.

"Да, Амина, - думал Филипп, наблюдая за мерцающими и

переливающимися звездами. - Да, ты права, когда утверждаешь, что судьбы людей

известны заранее и могут быть кем-то прочитаны. Моя судьба такова, увы! что я должен

быть разлучен со всем, что мне дорого на земле, и умереть без друзей и в одиночестве. Тогда

приветствуйте смерть, если это так; приветствуйте - тысяча приветствий!

каким облегчением ты будешь для меня! какая радость обнаружить, что я призван в

место, где усталые пребывают в покое! У меня есть своя задача, которую я должен выполнить. Дай Бог, чтобы это

скоро было достигнуто, и пусть моя жизнь больше не будет омрачена никакими испытаниями,

подобными этому".

Филипп снова заплакал, потому что Кранц был его давним испытанным, ценным

другом, его партнером во всех его опасностях и лишениях, начиная с того периода, когда

они встретились, когда голландский флот пытался обогнуть мыс Горн.

После семи дней мучительного наблюдения и раздумий над горькими мыслями

Филип прибыл в Пуло Пенанг, где нашел судно, готовое отплыть в

город, в который ему было суждено отправиться. Он провел свою "перокву" рядом с ней и

обнаружил, что это был бриг под португальским флагом, однако на борту было всего

два португальца, остальная команда - туземцы. Представляющий

представившись англичанином на португальской службе, потерпевшим

крушение, и предложив заплатить за свой проезд, он был охотно принят, и

через несколько дней судно отплыло.

Их путешествие было благополучным; через шесть недель они бросили якорь на дорогах

Гоа; на следующий день они отправились вверх по реке. Португальский капитан

сообщил Филиппу, где он может получить жилье; и, выдав его за одного

из своей команды, высадка не вызвала никаких затруднений. Расположившись

на своем новом месте жительства, Филипп начал расспрашивать своего хозяина

об Амине, называя ее просто молодой женщиной, которая

прибыла туда на корабле несколько недель назад, но он не смог получить никакой

информации о ней. "Синьор, - сказал хозяин, - завтра грандиозное

аутодафе; мы ничего не можем предпринять, пока это не закончится; после этого я подскажу вам

способ выяснить, чего вы хотите. Тем временем ты можешь прогуляться по

городу; завтра я отведу тебя туда, где ты сможешь увидеть грандиозную

процессию, а затем мы попробуем сделать все, что в наших силах, чтобы помочь тебе в твоих

поисках ".

Филипп вышел, купил костюм, убрал бороду, а затем

прошелся по городу, заглядывая в каждое окно, чтобы посмотреть, сможет ли он

увидеть Амину. На углу одной из улиц ему показалось, что он узнал

отца Матиаса, и он подбежал к нему; но монах натянул на

голову капюшон и, когда к нему обратились по этому имени, ничего не ответил.

"Я был обманут, - подумал Филип, - но я действительно думал, что это он". И

Филип был прав: это был отец Матиас, который таким образом скрылся от

признания Филиппа.

Уставший, наконец, он вернулся в свой отель незадолго до наступления темноты.

Компания там была многочисленной; все, кто находился на расстоянии многих миль, приехали в

Гоа, чтобы стать свидетелями аутодафе, - и все обсуждали

церемонию.

"Я увижу эту грандиозную процессию", - сказал себе Филипп, бросаясь

на свою кровать. "Это на время отвлечет меня от мыслей; и Бог

знает, какими болезненными теперь стали мои мысли. Амина, дорогая Амина,

да хранят тебя ангелы!"

ВОЛЧИЦА, автор Саки

Леонард Билситер был одним из тех людей, которые не смогли найти этот

мир привлекательным или интересным и которые искали компенсацию в

"невидимом мире", созданном их собственным опытом или воображением - или изобретением.

Дети успешно справляются с подобными вещами, но дети довольствуются тем, что

убеждают самих себя, и не опошляют свои убеждения, пытаясь

убедить других людей. Убеждения Леонарда Билситера были предназначены для "немногих", то есть

для всех, кто был готов его выслушать.

Его увлечение невидимым, возможно, и не вывело бы его за рамки

обычных банальностей провидца из гостиной, если бы случайность не

укрепила его в приобретении мистических знаний. В компании с другом,

который интересовался уральским горнодобывающим концерном, он совершил поездку по

Восточной Европе в тот момент, когда великая забастовка железнодорожников в России

превращалась из угрозы в реальность; ее вспышка застала его на обратном

пути, где-то на дальней окраине Перми, и это было во время

двухдневного ожидания на придорожной станции в состоянии приостановки передвижения

что он познакомился с торговцем сбруей и металлическими изделиями, который

с пользой скоротал скуку долгого привала, посвятив своего английского

попутчика в отрывочную систему народных преданий, которые он

перенял у забайкальских торговцев и местных жителей. Леонард вернулся в свой

домашний круг, многословный о своем опыте работы с Russian strike, но

угнетающе сдержанный в отношении некоторых темных тайн, на которые он намекал

под звучным названием "Сибирская магия". Сдержанность прошла через

неделю или две под влиянием полного отсутствия общего любопытства, и

Леонард начал делать более подробные намеки на огромные возможности,

которыми эта новая эзотерическая сила, используя его собственное описание, наделяла

немногих посвященных, знавших, как ею пользоваться. Его тетя Сесилия Хупс, которая

любила сенсации, возможно, гораздо больше, чем правду, дала ему настолько

громкую рекламу, насколько кто-либо мог пожелать, распространив в розницу

отчет о том, как он на ее глазах превратил кабачок в лесного голубя

. Как проявление обладания сверхъестественными

силами, эта история была отвергнута в некоторых кругах уважением, оказанным

миссис Сила воображения обручников.

Какими бы разделенными ни были мнения по вопросу о статусе Леонарда

как чудотворца или шарлатана, он, безусловно, прибыл на

вечеринку Мэри Хэмптон с репутацией выдающегося специалиста в той или иной из этих

профессий, и он не был расположен избегать такой огласки, которая могла бы выпасть на

его доля. Эзотерические силы и необычные способности фигурировали в основном в любом

разговоре, в котором принимали участие он или его тетя, а его собственные действия, прошлые

и потенциальные, были предметом таинственных намеков и темных признаний.

"Я бы хотела, чтобы вы превратили меня в волка, мистер Билсайтер", - сказала его хозяйка в

обед на следующий день после его приезда.

"Моя дорогая Мэри, " сказал полковник Хэмптон, - я никогда не знал, что у тебя есть

жажду в этом направлении".

"Волчица, конечно, - продолжала миссис Хэмптон. - было бы слишком

запутанно менять свой пол, а также вид в одно мгновение

".

"Я не думаю, что следует шутить на эти темы", - сказал Леонард.

"Я не шучу, я совершенно серьезен, уверяю вас. Только не делай этого сегодня;

у нас всего восемь доступных игроков в бридж, и это привело бы к разрыву одного из

наших столов. Завтра нас будет больше. Завтра вечером, после

ужина...

"При нашем нынешнем несовершенном понимании этих скрытых сил, я думаю,

к ним следует подходить со смирением, а не насмешливо", - заметил

Леонард с такой суровостью, что тема была немедленно прекращена.

Кловис Сангрейл сидел необычно тихо во время дискуссии о

возможностях сибирской магии; после обеда он незаметно проследил за лордом Пабхэмом

в сравнительном уединении бильярдной и задал сам себе

назидательный вопрос.

"Есть ли у вас в коллекции диких животных такая вещь, как волчица

животные? Волчица с умеренно добрым нравом?"

Лорд Пабхам задумался. "Вот Лоиуса, - сказал он, - довольно прекрасный

экземпляр лесного волка. Я получил ее два года назад в обмен на несколько

песцов. Большинство моих животных становятся довольно ручными, прежде чем они пробудут

со мной очень долго; думаю, я могу сказать, что у Луизы ангельский характер, как

и положено волкам. Почему ты спрашиваешь?"

"Я хотел спросить, не одолжите ли вы мне ее на завтрашнюю

ночь", - сказал Кловис с небрежной заботой человека, который одалживает ошейник с

запонкой или теннисную ракетку.

"Завтра вечером?"

"Да, волки - ночные животные, так что поздний час ей не повредит".

сказал Кловис с видом человека, который все принял во внимание;

"один из ваших людей мог бы привезти ее из Пабхэм-парка после наступления сумерек, и

с небольшой помощью он мог бы тайком провести ее в оранжерею в

тот самый момент, когда Мэри Хэмптон незаметно выйдет.

Лорд Пабхэм мгновение пристально смотрел на Кловиса с простительным

недоумение; затем его лицо покрылось морщинистой сеткой смеха.

"О, так это твоя игра, не так ли? Вы собираетесь сотворить немного Сибирского Волшебства

за свой собственный счет. И готова ли миссис Хэмптон быть

соучастницей вдохновителя?"

"Мэри обязалась довести меня до конца, если вы гарантируете

Характер Луизы."

"Я отвечу за Луизу", - сказал лорд Пабхэм.

На следующий день вечеринка разрослась до еще больших размеров,

и инстинкт Билситера к саморекламе должным образом усилился под

воздействием возросшей аудитории. В тот вечер за ужином он

пространно рассуждал на тему о невидимых силах и непроверенных способностях, и поток его

впечатляющего красноречия не ослабевал, пока в

гостиной подавали кофе, готовясь ко всеобщему перемещению в комнату для игры в карты.

Его тетя обеспечила уважительное отношение к его высказываниям, но ее

любящая сенсации душа жаждала чего-то более драматичного, чем простая

вокальная демонстрация.

"Неужели ты не сделаешь что-нибудь, чтобы убедить их в своих силах, Леонард?"

взмолилась она. "придай чему-нибудь другую форму. Он может, вы знаете, если

только захочет", - сообщила она компании.

"О, сделайте", - искренне сказала Мэвис Пеллингтон, и ее просьбу повторили

почти все присутствующие. Даже те, кто не был открыт для убеждения,

были совершенно не против, чтобы их развлекла выставка любительского

колдовства.

Леонард чувствовал, что от него ожидают чего-то осязаемого.

"У кого-нибудь из присутствующих, - спросил он, - есть трехпенсовик или немного мелочи

предмет, не представляющий особой ценности-?"

"Вы, конечно же, не собираетесь заставить монеты исчезнуть или что-то в этом роде

примитивный такой? " презрительно переспросил Кловис.

"Я думаю, что с вашей стороны очень нехорошо не выполнить мое предложение превратить

меня в волка", - сказала Мэри Хэмптон, направляясь в

оранжерею, чтобы отдать своим попугаям ара их обычную дань уважения с десертных блюд.

"Я уже предупреждал вас об опасности обращения с этими способностями в

насмешливый дух, " торжественно произнес Леонард.

"Я не верю, что ты сможешь это сделать", - вызывающе засмеялась Мэри из

оранжереи. "Я вызываю тебя сделать это, если ты можешь. Я бросаю вызов тебе, чтобы ты превратил меня в

волка."

Сказав это, она скрылась из виду за зарослями азалий.

"Миссис Хэмптон- " начал Леонард с возросшей торжественностью, но у него получилось

не дальше. Дуновение холодного воздуха, казалось, пронеслось по комнате, и

в то же самое время попугаи ара разразились оглушительными криками.

"Что, черт возьми, случилось с этими проклятыми птицами,

Мэри?" - воскликнул полковник Хэмптон; в тот же момент еще более

пронзительный крик Мэвис Пеллингтон заставил всю компанию повскакивать со

своих мест. В различных позах беспомощного ужаса или инстинктивной защиты они

столкнулись со зловещим серым зверем, который пялился на них из

зарослей папоротника и азалии.

Миссис Хупс первой оправилась от общего хаоса испуга и

недоумение.

"Леонард!" - пронзительно закричала она племяннику. "преврати это обратно в миссис

Немедленно в Хэмптон! Он может налететь на нас в любой момент. Поверни его обратно!"

"Я - я не знаю, как", - запинаясь, пробормотал Леонард, который выглядел еще более напуганным

и напуган больше, чем кто-либо другой.

"Что?! - заорал полковник Хэмптон. - Вы взяли на себя отвратительную

вольность превратить мою жену в волчицу, а теперь вы спокойно стоите здесь и

говорите, что не можете вернуть ее обратно!"

Надо отдать должное Леонарду, спокойствие не было отличительной чертой

особенность его отношения на данный момент.

"Уверяю вас, я не превращал миссис Хэмптон в волчицу; ничего не было

дальше от моих намерений, " запротестовал он.

"Тогда где она, и как это животное попало в

консерватория? " потребовал полковник.

"Конечно, мы должны принять ваше заверение, что вы не превращали миссис

Хэмптон в волчицу, - вежливо сказал Кловис, - но вы согласитесь, что

внешний вид говорит против вас".

"Неужели мы должны выслушивать все эти взаимные обвинения , когда этот зверь стоит там

готов разорвать нас на куски?" - возмущенно завопила Мэвис.

"Лорд Пабхам, вы много знаете о диких зверях -" предположил

Полковник Хэмптон.

"Дикие звери, к которым я привык", - сказал лорд Пабхэм,

"пришли с надлежащими документами от известных дилеров или были

выращен в моем собственном зверинце. Я никогда раньше не сталкивался с

животным, которое беззаботно выходит из куста азалии, оставляя без внимания очаровательную

и популярную хозяйку. Насколько можно судить по внешним

характеристикам, - продолжил он, - она имеет вид хорошо взрослой

самки североамериканского лесного волка, разновидности распространенного вида

собачья волчанка."

"О, не обращайте внимания на его латинское название", - закричала Мэвис, когда зверь сделал

шаг или два дальше в комнату. "Разве вы не можете выманить его едой и

запереть там, где он не сможет причинить никакого вреда?"

"Если это действительно миссис Хэмптон, которая только что очень вкусно поужинала, я

не думаю, что еда ему сильно понравится, " сказал Кловис.

"Леонард, - со слезами на глазах взмолилась миссис Хупс, - даже если это не

твоих рук дело, неужели ты не можешь использовать свои великие силы, чтобы превратить этого ужасного зверя во

что-нибудь безвредное, прежде чем он всех нас покусает - кролика или что-то в этом роде?"

"Я не думаю, что полковнику Хэмптону понравилось бы, если бы его жену превратили

в череду причудливых животных, как будто мы играли с ней в круговую игру

", - вмешался Кловис.

"Я категорически запрещаю это", - прогремел полковник.

"Большинство волков, с которыми я имел дело, были чрезмерно

люблю сахар, - сказал лорд Пабхэм. - Если хотите, я попробую эффект на этом

.

Он взял кусочек сахара с блюдца своей кофейной чашки и бросил его

ожидающей Луизе, которая переломила его в воздухе. Компания вздохнула с облегчением

; волк, который ел сахар, когда его, по крайней мере, можно было

использовать для разрывания попугаев ара на куски, уже избавился от части своих

ужасов. Вздох углубился до вздоха благодарности, когда лорд Пабхам

выманил животное из комнаты, притворно щедро насыпав еще сахара.

Последовала мгновенная спешка в освободившуюся оранжерею. Не было никаких следов

миссис Хэмптон, за исключением тарелки с мясом ара.

"Дверь заперта изнутри!" - воскликнул Кловис, который ловко

повернул ключ, когда он притворялся, что хочет его проверить.

Все повернулись к Билсайтеру.

"Если вы не превратили мою жену в волчицу", - сказал полковник Хэмптон,

"не будете ли вы любезны объяснить, куда она исчезла, поскольку она, очевидно,

не могла пройти через запертую дверь? Я не буду настаивать на

объяснении того, как североамериканский лесной волк внезапно появился в

консерватории, но я думаю, что имею некоторое право поинтересоваться, что стало с

миссис Хэмптон".

Повторное заявление Билситера об отказе от ответственности было встречено общим ропотом

нетерпеливое недоверие.

"Я отказываюсь оставаться еще час под этой крышей", - заявила Мэвис

Пеллингтон.

"Если наша хозяйка действительно потеряла человеческий облик, - сказала миссис

Хупс, - то ни одна из дам на вечеринке вполне может не остаться. Я категорически

отказываюсь быть сопровождаемой волком!"

"Это волчица", - успокаивающе сказал Кловис.

Правильный этикет, который следует соблюдать в необычных обстоятельствах

дальнейших разъяснений не получил. Внезапное появление Мэри Хэмптон

лишило дискуссию ее непосредственного интереса.

"Кто-то загипнотизировал меня", - сердито воскликнула она. "Я обнаружила себя

в кладовой для дичи, из всех мест, где лорд Пабхэм кормил меня сахаром. Я

ненавижу быть загипнотизированной, и доктор запретил мне прикасаться к сахару ".

Ситуация была объяснена ей, насколько это позволяло из всего, что

это можно было бы назвать объяснением.

"Значит, вы действительно превратили меня в волка, мистер Билсайтер?" - воскликнула она

взволнованно.

Но Леонард сжег лодку , на которую он мог бы теперь сесть

на море славы. Он смог только слабо покачать головой.

"Это я позволил себе такую вольность, - сказал Кловис. - Видите ли, так случилось, что я

прожил пару лет на северо-Востоке России, и у меня больше, чем у

туриста, знакомство с волшебным ремеслом этого региона. Не хочется

говорить об этих странных силах, но однажды, когда слышишь, как о них говорят

много бессмыслицы, возникает соблазн показать, чего

может достичь сибирская магия в руках того, кто действительно

ее понимает. Я поддался этому искушению. Можно мне немного бренди?

усилие оставило меня довольно слабым".

Если бы Леонард Билситер мог в тот момент превратить Кловиса в

таракана, а затем наступить на него, он бы с радостью выполнил

обе операции.

МОРРАХА, Джозеф Джейкобс

Морраха встал утром и вымыл руки и лицо, и произнес

свои молитвы, и съел свою пищу; и он попросил Бога сделать этот день для него удачным.

Итак, он спустился к краю моря и увидел карраха, невысокого и

зеленого, приближающегося к нему; и в нем был только один юный чемпион,

и он играл в харли с носа на корму карраха. У него был ворох

золота и шар серебра; и он не остановился, пока каррач не оказался на

берегу; и он вытащил ее на зеленую траву и закрепил на

год и один день, независимо от того, должен ли он быть там все это время или должен быть только на

приземляйтесь в течение часа по часам. И Морраха

учтиво поприветствовал молодого человека; а другой поприветствовал его таким же образом и спросил его,

не сыграет ли он с ним в карты; и Морраха сказал, что у него нет

на это средств; а другой ответил, что у него никогда не бывает без свечи

или ее изготовления; и он сунул руку в карман и вытащил стол

, два стула и [81] колоду карт, и они сели на стулья и

отправились играть в карты. Первую партию Морраха выиграла, и Стройный Красный

Чемпион велел ему заявить свои права; и он попросил, чтобы земля над ним

к утру наполнилась стадом овец. Все было хорошо, и он

не сыграл второй игры, но отправился домой.

На следующий день Морраха отправился на берег моря, и молодой человек

пришел в каррач и спросил его, не хочет ли он сыграть в карты; они сыграли, и

Морраха выиграл. Молодой человек предложил ему заявить о своих правах; и он попросил, чтобы

к утру земля наверху была заполнена скотом. Это было хорошо; и

он больше ни в какую игру не играл, а пошел домой.

На третье утро Морраха подошел к берегу моря и увидел

приближающегося молодого человека. Он вытащил свою лодку на берег и спросил его

, не хочет ли он сыграть в карты. Они сыграли, и Морраха выиграл игру; и

молодой человек попросил его отдать свои права. И он сказал, что у него будет замок

и жена, самая прекрасная в мире; и они были его. Это было

хорошо; и Красный Чемпион ушел.

На четвертый день жена спросила его, как он ее нашел. И он рассказал

ее. "А я ухожу, - сказал он, - сегодня снова поиграть".

"Я запрещаю тебе снова идти к нему. Если вы так много выиграли, вы будете

теряй больше; не имей больше с ним ничего общего".

Но он пошел против ее воли, и он увидел, что приближается каррач; и

Красный Чемпион гонял свои шары из конца в конец каррача; у него были

серебряные шары и куча золотых, и он не остановился, пока не вытащил свою лодку на

[82]берег, и заставил ее поститься в течение года и одного дня. Морраха и он

поприветствовали друг друга; и он спросил Морраху, не сыграет ли он в карты,

и они сыграли, и он выиграл. Морраха сказала ему: "Предъяви свое требование сейчас".

Сказал он: "Ты услышишь это слишком скоро. Я возлагаю на тебя узы искусства

друида, чтобы ты не спал две ночи в одном доме и не съел вторую трапезу за

одним столом, пока ты не принесешь мне меч света и известие о смерти

Аншгайлиахта".

Он пошел домой к своей жене, сел в кресло, застонал и

стул разлетелся на куски.

"Это стон сына короля, которого заколдовали", - сказала его жена. - "и

тебе лучше было бы последовать моему совету, чем навлекать на

себя эти чары".

Он сказал ей, что должен сообщить новости о гибели яхты " Аншгайлиахт " и

меч света Стройному Красному Чемпиону.

"Выйди, - сказала она, - завтра утром, и возьми уздечку в

окне, и потряси ею; и какое бы животное, красивое или уродливое, ни просунуло в нее свою

голову, возьми ее с собой. Не говори ей ни слова, пока она сама не заговорит

с тобой; и возьми с собой три пинтовые бутылки эля и три буханки по шесть пенсов

и делай то, что она тебе скажет; и когда она прибежит на землю моего отца, на

возвышенность над замком, она встряхнется, и зазвонят колокола, и

мой отец скажет: "Коричневое Оллри в этих краях. И если там сын короля или

королевы, принеси его ко мне на своих плечах; но если это сын

бедняка, пусть он дальше не идет".

Он встал утром, и взял уздечку, которая была на окне, и

вышел и потряс ею; и Коричневая Аллри подошла и просунула в нее голову. Он

взял три буханки и[83] три бутылки эля и отправился кататься верхом; и когда

он ехал верхом, она наклонила голову, чтобы обхватить свои ноги

ртом, в надежде, что он заговорит по неведению; но он за все это время не произнес ни слова

, и кобыла наконец заговорила с ним и велела ему спешиться

и отдать ей обед. Он дал ей поджаренную буханку хлеба за шесть пенсов и бутылку

эля для питья.

"Теперь садись верхом и хорошенько следи за собой: впереди три мили

от огня я должен убраться одним прыжком".

Она преодолела три мили огня одним прыжком и спросила,

все еще едет ли он верхом, и он ответил, что да. Затем они поехали дальше, и она велела ему спешиться

и накормить ее; и он так и сделал, и дал ей буханку хлеба за шесть пенсов и

бутылку; она съела их и сказала ему, что перед ними было трое

мили холма, покрытого стальным чертополохом, и что она должна расчистить его. Она

одним прыжком преодолела холм и спросила его, продолжает ли он кататься, и он

ответил, что да. Они пошли дальше, и она отошла недалеко, прежде чем велела ему накормить

ее, и он дал ей хлеб и полную бутылку. Одним прыжком она преодолела три

мили моря и очутилась на земле короля

Франции; она поднялась на высоту над замком, встряхнулась и

заржала, и зазвенели колокола; и король сказал, что это Бурое Оллри было

в той стране.

"Выйди, - сказал он, - и, если это сын короля или королевы, внеси его в

на твоих плечах; если это не так, оставь его там".

Они вышли; и звезды сына царя были у него на груди;

они подняли его высоко на свои плечи и внесли к царю. Они

весело провели ночь,[84] играя и выпивая, забавляясь и

развлекаясь, пока на следующее утро не забрезжил рассвет.

Затем молодой король рассказал о причине своего путешествия и попросил

королеву дать ему совет и пожелать удачи, и она рассказала ему все, что он

должен был сделать.

"Ступай теперь, - сказала она, - и возьми с собой лучшую кобылу в конюшне, и

иди к двери Грубого Найла с Крапчатой Скалы, и постучи, и попроси

его сообщить тебе новости о смерти Аншгайлиахта и мече света:

и пусть лошадь повернется спиной к двери, и пришпоривай, и уходи с

тобой".

Утром он так и сделал, и он взял лучшего коня из конюшни и

поехал к двери Найла, и повернул коня спиной к двери, и

потребовал новостей о смерти Аншгайлиахта и мече света; затем

он пришпорил его и уехал с ним. Найл изо всех сил последовал за ним и, когда

он проезжал ворота, разрубил лошадь надвое. Его жена была там с блюдом

пудингов и мяса, и она бросила это ему в глаза, ослепила его и

сказала: "Дурак! что бы это ни был за человек, который насмехается над тобой, разве это не прекрасное

состояние, в которое ты привел лошадь своего отца?"

Утром следующего дня Морраха встала, и взяла другую лошадь

из конюшни, и снова подошла к двери Найла, и постучала, и

потребовала новостей о смерти Аншгайлиахта и меча света, и

пришпорила коня и уехала с ним. Найл последовал за ним, и когда

Морраха проходила мимо, ворота разрубили лошадь надвое и забрали с собой половину седла

; но его жена встретила его и бросила мясо ему в глаза и ослепила его.

На третий день Морраха снова подошел к двери [85] Найла; и Найл

последовал за ним, и когда он проходил ворота, срезал седло

у него из-под ног и одежду с его спины. Затем его жена сказала Найлу:

"Дурак, который издевается над тобой, находится там, в маленьком карраче, идет

домой; и будь хорошенько внимателен к себе, и не сомкни глаз в течение трех

дней".

В течение трех дней маленький каррач оставался в поле зрения, но потом пришла жена Найла

к нему и сказал:

"Теперь спи столько, сколько захочешь. Он ушел".

Он пошел спать, и его сморил тяжелый сон, и Морраха ушла

вошел и взялся за меч, который лежал на кровати у его изголовья. И

меч думал вырваться из руки Моррахи; но это не удалось. Затем

оно вскрикнуло, и это разбудило Найла, и Найл сказал, что это было грубо

вот так приходить в его дом; и сказал ему Морраха:

"Оставь свои долгие разговоры, или я отрублю тебе голову. Расскажи мне о

известие о гибели яхты "Аншгайлиахт"."

"О, ты можешь взять мою голову".

"Но твоя голова мне не подходит; расскажи мне историю".

"О, - сказала жена Найла, - ты должен узнать историю".

"Хорошо, " сказал Найл, - давай сядем вместе, пока я не расскажу историю. Я думал

никто никогда бы этого не понял, но теперь это услышат все ".

ИСТОРИЯ.

Когда я был маленьким, моя мать научила меня языку птиц; и когда я

женился, я часто слушал их разговор; и я смеялся; и

моя жена спрашивала меня, в чем причина моего смеха, но мне не хотелось

говорить ей, потому что женщины [86] всегда задают вопросы. Мы вышли прогуляться одним прекрасным

утром, и птицы спорили друг с другом. Один из них сказал другому:

"Почему ты должен сравнивать себя со мной, когда нет ни короля, ни

рыцарь, который не приходит посмотреть на мое дерево?"

"Какое преимущество имеет твое дерево перед моим, на котором есть три волшебных стержня

мастерство растет?"

Когда я услышал, как они спорят, и понял, что там были розги, я начал смеяться.

"О, " спросила моя жена, " почему ты все время смеешься? Я верю, что это у меня у тебя

ты шутишь, и я больше не пойду с тобой".

"О, я смеюсь не из-за тебя. Это потому, что я понимаю язык

птицы".

Затем мне пришлось рассказать ей, что птицы говорили друг другу; и она была очень

довольна, и попросила меня идти домой, и она приказала повару приготовить

завтрак к шести часам утра. Я не знал, почему она уходила

рано, и завтрак был готов утром в назначенный ею час. Она попросила меня

прогуляться. Я пошел с ней. Она подошла к дереву и попросила меня срезать для

нее прут.

"О, я не буду его резать. Разве нам не лучше без этого?"

"Я не оставлю это, пока не получу жезл, чтобы посмотреть, есть ли в нем что-нибудь полезное".

Я разрезал жезл и отдал его ей. Она отвернулась от меня и нанесла удар по камню, и

изменила это; и она нанесла мне второй удар, и сделала из меня черного ворона, и

пошла домой, оставив меня после себя. Я думал, она вернется; она не пришла, и

мне пришлось залезть на [87] дерево до утра. Утром, в шесть часов,

вышел посыльный и объявил, что каждый, кто убьет ворону, получит монету в четыре пенса.

В конце концов, вы не смогли бы найти ни мужчину, ни мальчика без ружья, ни, если бы вам пришлось пройти три

мили, неубитого ворона. Мне пришлось свить гнездо на верхушке камина в гостиной,

и прятаться весь день, пока не наступила ночь, и выходить, чтобы немного подкормиться, пока я

не прожил месяц. Вот она сама, чтобы сказать, является ли это ложью, которую я говорю.

"Это не так", - сказала она.

Потом я увидел, как она вышла прогуляться. Я подошел к ней, и я [88] подумал, что она обратит меня

вернулся к своему собственному облику, и она ударила меня прутом и сделала из меня старую белую

лошадь, и она приказала запрячь меня в повозку с мужчиной, чтобы я таскал камни с утра

до ночи. Тогда мне было еще хуже. Она распространила слух, что я внезапно умер в

своей постели, и приготовила гроб, и разбудила, и похоронила меня. Тогда у нее не было никаких проблем. Но

когда я устал, я начал убивать каждого, кто оказывался рядом со мной, и я каждую ночь ходил в

хаггард и уничтожал стога кукурузы; и когда человек подходил ко мне

утром, я преследовал его, пока не переломал ему кости. Все стали бояться меня.

Когда она увидела, что я творю безобразия, она пошла мне навстречу, и я подумал, что она

изменит меня. И она действительно изменила меня, и сделала из меня лису. Когда я увидел, что она причиняет

мне всевозможный вред, я отошел от нее. Я знал, что в

саду есть барсучья нора, и ходил туда до наступления ночи, и устроил большую бойню среди гусей

и уток. Вот она сама, чтобы сказать, говорю ли я неправду.

"О! ты не говоришь ничего, кроме правды, только меньше правды.

Когда ей надоело, что я убиваю птицу, она вышла в сад, потому что она

знал, что я был в барсучьей норе. Она пришла ко мне и сделала меня волком. Мне пришлось уйти

и отправиться на остров, где меня вообще никто не увидел бы, и время от времени я

убивал овец, потому что их было немного, и я боялся, что меня увидят и

на меня будут охотиться; и так прошел год, пока пастух не увидел меня среди овец и за мной не была устроена погоня

. И когда собаки приблизились ко мне, мне некуда было

убежать от них; но я узнал знак [89] короля среди людей, и я

направился к нему, и король закричал, чтобы остановить собак. Я вскочил на

королевское седло спереди, и женщина позади закричала: "Мой король и мой господин, убейте его, или

он убьет вас!"

"О! он не убьет меня. Он знал меня; он должен быть прощен."

Король забрал меня к себе домой и отдал приказ, чтобы обо мне хорошо заботились. Я был

настолько мудрый, что, когда мне давали еду, я не съедал ни кусочка, пока не получал нож и вилку.

Человек рассказал королю, и король пришел посмотреть, правда ли это, и я достал нож и вилку, и

я взял нож в одну лапу, а вилку в другую, и я поклонился королю. Король

приказал принести ему питье, и оно было подано; и король наполнил бокал вином и подал

его мне.

Я взял его в лапу, выпил и поблагодарил короля.

"Клянусь честью, " сказал он, " это какой-то король или другой потерял его, когда он появился на

остров; и я оставлю его у себя, поскольку он обучен; и, возможно, он еще послужит нам."

И вот таким королем он был - королем, у которого не было в живых ни одного ребенка. У него родилось восемь сыновей

и три дочери, и их украли в ту же ночь, когда они

родились. Независимо от того, какая охрана была поставлена над ними, ребенок исчез бы

утром. Теперь у королевы родился двенадцатый ребенок, и король взял меня с собой, чтобы

присмотреть за малышом. Женщины не были удовлетворены мной.

"О, " сказал король, " для чего всеэто твое наблюдение когда-либо было полезным? Тот , кто родился

для меня у меня нет; я оставлю этого на попечение собаки, и он не отпустит его"[90].

Между мной и колыбелью была установлена муфта, и когда все легли спать, я

наблюдал, пока не проснулся человек, который ухаживал за ребенком днем; но я был там всего

две ночи; когда дело близилось к рассвету, я увидел руку, спускающуюся через дымоход,

и рука была такой большой, что она полностью обхватила ребенка и думала забрать его

. Я схватил руку выше запястья, и поскольку я был пристегнут к люльке, я

не отпускал свою хватку, пока не отсек руку от запястья, и не раздался вопль

человека снаружи. Я положила руку с ребенком в колыбель, и так как я устала, то

заснула; а когда я проснулась, у меня не было ни ребенка, ни руки; и я начала выть, и

король услышал меня, и он закричал, что со мной что-то не так, и он послал

слуг посмотреть, что со мной, и когда пришел гонец, он увидел меня,

покрытую кровью, и он не мог видеть ребенка; и он пошел к королю и сказал ему, что

ребенка нельзя забрать. Пришел король и увидел колыбель, окрашенную кровью,

и он закричал: "Куда делся ребенок?" и все сказали, что это собака

съела его.

Король сказал: "Это не так: освободи его, и он сам бросится в погоню".

Когда меня освободили, я почувствовал запах крови, пока не подошел к двери комнаты в

которым был этот ребенок. Я вернулся к королю и схватил его, и снова вернулся

и начал ломиться в дверь. Король последовал за мной и попросил ключ. Слуга

сказал, что это было в комнате незнакомой женщины. Король приказал разыскать

ее, но ее так и не удалось найти. "Я сломаю [91] дверь, - сказал король, - так как я не могу

достать ключ". Король сломал дверь, и я вошел, и подошел к сундуку, и король

попросил ключ, чтобы отпереть его. У него не было ключа, и он сломал замок. Когда он открыл

багажник, ребенок и рука были вытянуты бок о бок, и ребенок спал.

Король взял руку и приказал женщине прийти за ребенком, и он показал руку

всем в доме. Но незнакомая женщина ушла, и она не видела

короля; - и вот она здесь, чтобы сказать, лгу ли я о ней.

"О, это не что иное, как правда, которую ты имеешь!"

Король больше не позволял мне быть связанной. Он сказал, что ничего такого особенного не было

удивляться тому, что я отрезал руку, когда был связан.

Ребенок рос, пока ему не исполнился год. Он начинал ходить, и никто

не заботился о нем больше, чем я. Он рос, пока ему не исполнилось три года, и он убегал

каждую минуту; поэтому король приказал положить серебряную цепь между мной и ребенком, чтобы

он не мог уйти от меня. Я каждый день гуляла с ним в саду, и король

был так же горд, как и весь мир ребенком. Он наблюдал бы за ним, куда бы мы ни пошли,

пока ребенок не стал бы настолько мудрым, что ослабил бы цепь и сошел. Но однажды , когда он

отпустив его, я не смог найти его; и я побежал в дом и обыскал его, но там

его для меня не было. Король закричал, чтобы он вышел и нашел ребенка, который

вырвался от собаки. Они отправились на его поиски, но не смогли его найти. Когда им

совершенно не удалось найти его, у короля больше не осталось благосклонности ко мне,

и все невзлюбили меня, и я ослабел, потому что половину

времени мне не удавалось съесть ни кусочка. Когда наступило лето, я сказал, что попытаюсь вернуться [92] домой, в свою собственную страну. Я

ушел в одно прекрасное утро и пошел купаться, и Бог помогал мне, пока я не вернулся

домой. Я вышел в сад, потому что знал, что в саду есть место, где я мог

спрятаться, опасаясь, что меня увидит моя жена. Утром я увидел, как она вышла на прогулку, и

с ней был ребенок, которого она держала за руку. Я высунулся наружу, чтобы посмотреть на ребенка, и поскольку он оглядывался

по сторонам, он увидел меня и крикнул: "Я вижу своего лохматого папу. О! - сказал он.

" о, любовь моего сердца, мой косматый папа, иди сюда, пока я тебя не увижу!"

Я боялся, что женщина увидит меня, так как она спрашивала ребенка, где он меня видел,

и он сказал, что я был на дереве; и чем больше ребенок звал меня, тем больше я прятался.

[93] Женщина забрала ребенка с собой домой, но я знал, что он встанет рано

утром.

Я подошел к окну гостиной, а внутри был ребенок, и он играл. Когда он

увидел меня, он воскликнул: "О! любовь моего сердца, иди сюда, пока я не увижу тебя, лохматый папа." Я

разбила окно и вошла, и он начал целовать меня. Я увидел прут перед

дымоходом, прыгнул на прут и сбил его с ног. "О! любовь моего сердца, никто

не дал бы мне эту красивую удочку", - сказал он. Я надеялся, что он ударит меня розгой, но он

этого не сделал. Когда я увидел, что времени в обрез, я поднял лапу и почесал его ниже

колена. "О! ты непослушный, грязный, косматый папа, ты причинил мне такую боль, что я

ударю тебя розгой". Он нанес мне легкий удар, и так я снова вернулся к своей собственной форме

. Когда он увидел стоящего перед ним мужчину, он вскрикнул, и я взял его на

руки. Слуги услышали ребенка. Вошла горничная, чтобы посмотреть, что с

ним случилось. Когда она увидела меня, у нее вырвался крик, и она сказала: "О, если мастер

снова не ожил!"

Вошел другой и сказал, что это действительно был он. Когда хозяйка услышала об этом, она пришла

посмотреть собственными глазами, потому что не поверила, что я был там; и когда она увидела меня,

она сказала, что утопится. Но я сказал ей: "Если ты сама сохранишь секрет, ни один

живой человек никогда не узнает от меня эту историю, пока я не потеряю голову". Вот она сама, чтобы

сказать, говорю ли я правду. "О, это не что иное, как правда, которую ты говоришь".

Когда я увидел, что нахожусь в мужском обличье, я сказал, что заберу ребенка обратно к его отцу

и матери, поскольку знал, какое горе они переживали из-за него. Я нанял корабль и взял [94]

ребенка с собой; и, путешествуя, я пристал к острову и не увидел на нем ни одной живой

души, только темный и мрачный замок. Я зашел посмотреть, есть ли там кто-нибудь еще. Там

не было никого, кроме старой карги, высокой и страшной, и она спросила меня: "Что ты за человек

?" Я услышал, как кто-то застонал в другой комнате, и я сказал, что я врач, и спросил

ее, что случилось с человеком, который стонал.

"О, " сказала она, " это мой сын, чья рука была откушена от запястья собакой."

Тогда я поняла, что это он забрал у меня ребенка, и я сказала, что вылечу

его, если бы я получил хорошую награду.

"У меня ничего нет, но есть восемь молодых парней и три молодые женщины, как

красивее, чем кто-либо когда-либо видел, и если ты вылечишь его, я подарю тебе их."

"Сначала скажи мне, в каком месте у него была отрезана рука?"

"О, это было в другой стране, двенадцать лет назад".

"Покажи мне дорогу, чтобы я мог увидеть его".

Она привела меня в комнату, так что я увидел его, и его рука распухла до

плечо. Он спросил меня, вылечу ли я его; и я сказал, что вылечу его, если он даст

мне награду, обещанную его матерью.

"О, я дам это; но вылечи меня".

"Хорошо, приведи их ко мне".

Ведьма вывела их из комнаты. Я сказал, что должен сжечь плоть, которая была на его

рука. Когда я посмотрел на него, он выл от боли. Я сказал, что не оставлю его

надолго страдать. У этого негодяя был только один глаз во лбу. Я взял железный прут и положил его

в огонь, пока он не раскалился докрасна, и я сказал ведьме: "Сначала он будет выть[95], но

скоро уснет, и не буди его, пока он не проспит столько, сколько захочет. Я

закрою дверь, когда буду выходить". Я взял прут с собой, встал над ним и

направил его ему в глаз так далеко, как только мог. Он начал реветь и попытался поймать

меня, но я был уже далеко, закрыв дверь. Ведьма спросила меня: "Почему он

ревет?"

"О, сейчас он успокоится и проспит довольно долго, и я приду снова

чтобы взглянуть на него; но выведите мне молодых мужчин и молодых женщин".

Я взял их с собой и сказал ей: "Скажи мне, где ты их взяла".

"Мой сын принес их с собой, и все они дети одного короля".

Я был вполне удовлетворен, и у меня не было желания медлить, чтобы освободиться от ведьмы, поэтому я

взяла их на борт корабля, а ребенка родила сама. Я думала, что король может оставить

мне ребенка, которого я сама нянчила; но когда я сошла на берег и все эти молодые люди были со

мной, король и королева вышли прогуляться. Король был очень стар, и королева постарела

так же. Когда я пришел поговорить с ними, и двенадцать со мной, король и

королева начали плакать. Я спросил: "Почему ты плачешь?"

"Это из-за хорошей причины, по которой я плачу. Столько детей, сколько этих, у меня должно было быть, и теперь

Я иссохший, седой, в конце своей жизни, и у меня ее вообще нет".

Я рассказала ему обо всем, через что прошла, и отдала ему ребенка в его руки, и "Это

другие твои дети, которых у тебя украли, которых я отдаю тебе в целости и сохранности. Они

бережно воспитаны".

Когда король услышал, кто они такие, он осыпал их [96] поцелуями и утопил

их в слезах, и вытер их прекрасными шелковыми тканями и волосами своей собственной головы, и

то же самое сделала их мать, и велико было его радушие для меня, поскольку именно я нашел их

всех. Король сказал мне: "Я отдам тебе последнего ребенка, так как именно ты заслужил его

лучше всех; но ты должен приходить ко мне ко двору каждый год, и ребенок должен быть с тобой, и я поделюсь

с тобой своим имуществом".

"У меня достаточно своего, и после моей смерти я оставлю это ребенку".

Я потратил некоторое время, пока мой визит не закончился, и я рассказал королю обо всех неприятностях, с которыми я столкнулся.

до конца, только я ничего не сказал о своей жене. И теперь у вас есть история.

И теперь, когда ты вернешься домой, и Стройный Красный Чемпион спросит тебя

о новостях о смерти Аншгайлиахта и о мече света, расскажи ему,

каким образом был убит его брат, и скажи, что меч у тебя; и он

попросит меч у тебя. Скажите ему: "Если я обещал принести это

вам, я не обещал принести это для вас"; а затем подбросьте меч в

воздух, и он вернется ко мне.

Он пошел домой и рассказал историю гибели Аншгайлиахта

Стройному Краснокожему Чемпиону: "А вот, - сказал он, " меч".

Стройный Красный Чемпион попросил меч; но он сказал: "Если я обещал

принести его тебе, я не обещал принести его для тебя"; и он подбросил его в

воздух, и он вернулся к Синему Найлу.

ДРУГАЯ СТОРОНА: БРЕТОНСКАЯ ЛЕГЕНДА, автор

Эрик Стенбок

À la joyouse Messe noire.

Не то чтобы мне это нравится, но после этого чувствуешь себя намного лучше: "О, спасибо

вам, мама Ивонн, да, только еще капельку". Итак, старые карги принялись

пить горячий бренди с водой (хотя, конечно, они принимали его только

в медицинских целях, как средство от ревматизма), все уселись вокруг большого камина

, и мама Пинкель продолжила свой рассказ.

"О, да, потом, когда они добираются до вершины холма, там есть алтарь с

шестью совершенно черными свечами и чем-то средним, чего никто не видит

достаточно отчетливо, и старый черный баран с лицом человека и длинными рогами

начинает читать мессу на какой-то тарабарщине, которую никто не понимает, и две черные

странные штуки, похожие на обезьян, скользят с книгой и графинами - и

там тоже звучит музыка, такая музыка. Есть существа, верхняя половина которых похожа на черных кошек,

а нижняя часть похожа на людей, только все их ноги покрыты почти черным

волосы, и они играют на волынках, и когда они поднимаются на возвышение,

тогда... " Среди старых карг на коврике у камина, перед

огнем, лежал мальчик, чьи большие прекрасные глаза расширились, а конечности дрожали в

самом экстазе ужаса.

"Это все правда, мама Пинкель?" - спросил он.

"О, совершенно верно, и не только это, лучшая часть еще впереди; ибо они

возьми ребенка и-" Тут мать Пинкель показала свои похожие на клыки зубы.

"О! Мать Пинкель, ты тоже ведьма?"

"Замолчи, Габриэль, - сказала мать Ивонна, " как ты можешь так говорить

злой? Да ведь, благослови меня господь, мальчику давным-давно следовало быть в постели.

В этот момент все вздрогнули и осенили себя крестным знамением, кроме матери

Пинкель, ибо они услышали этот ужаснейший из ужасных звуков - вой

волка, который начинается с трех резких лай, а затем переходит в долгий

протяжный вой, в котором смешались жестокость и отчаяние, и, наконец, стихает до

шепчущего рычания, исполненного вечной злобы.

Там был лес, деревня и ручей, деревня находилась по одну сторону

ручья, никто не осмеливался перейти на другую сторону. Там, где

находилась деревня, все было зеленым, радостным, плодородным; на другой стороне

деревья никогда не пускали зеленых листьев, и темная тень нависала над ней даже в

полдень, а по ночам можно было услышать вой волков -

волков-оборотней, людей-волков и людей-волков, и тех очень злых

люди, которые на девять дней в году превращаются в волков; но на

зеленой стороне никогда не видели ни одного волка, и только один маленький ручеек, похожий на

серебряную полоску, протекал между ними.

Была весна, и старые карги сидели уже не у огня, а перед

своими домиками, греясь на солнышке, и все чувствовали себя настолько счастливыми, что

перестали рассказывать истории о "другой стороне". Но Габриэль бродил у ручья

так, как он обычно бродил, влекомый туда каким-то странным влечением, смешанным

с сильным ужасом.

Его школьные товарищи не любили Габриэля; все смеялись и глумились над ним,

потому что он был менее жесток и более мягок по натуре, чем остальные, и даже

как редкая и красивая птица, вырвавшаяся из клетки, была зарублена насмерть

обычными воробьями, так и Габриэль был среди своих товарищей. Все удивлялись,

как мать Ивонна, эта пышнотелая и достойная матрона, могла произвести на свет такого

сына со странными мечтательными глазами, который был, как они говорили, "pas comme

les autres gamins". Его единственными друзьями были аббат Фелисьен, мессу которого он

служил каждое утро, и одна маленькая девочка по имени Кармель, которая любила его, и

никто не мог понять почему.

Солнце уже село, Габриэль все еще бродил у ручья, преисполненный

смутного ужаса и непреодолимого очарования. Солнце село, и взошла луна,

полная луна, очень большая и очень ясная, и лунный свет заливал лес

как с этой, так и с "другой стороны", и как раз на "другой стороне" ручья,

нависнув, Габриэль увидел большой темно-синий цветок, чей странный

опьяняющий аромат достиг его и очаровал даже там, где он стоял.

"Если бы я мог сделать только один шаг через реку, - подумал он, - ничто не могло бы причинить мне вреда

, если бы я только сорвал этот единственный цветок, и никто бы не узнал, что я вообще был на

той стороне", потому что жители деревни смотрели с ненавистью и подозрением на любого,

кто, как говорили, перешел на "другую сторону", поэтому, собравшись с духом,

он легко перепрыгнул на другую сторону ручья. Затем луна, пробившаяся из

облака, засияла с необычной яркостью, и он увидел, что перед ним простираются

длинные гряды тех же самых странных голубых цветов, каждый из которых красивее, чем предыдущий

наконец, пока, не будучи в состоянии решить, какой цветок сорвать или

взять несколько, он шел все дальше и дальше, и луна светила очень

ярко, и странная невидимая птица, чем-то похожая на соловья, но громче

и прекраснее, пела, и сердце его наполнилось тоской по незнакомому ему

цветку, и луна светила, и соловей пел. Но внезапно

черная туча полностью закрыла луну, и все стало черным, кромешная тьма,

и сквозь тьму он услышал волчий вой в лесу.

отвратительный пыл погони, и перед ним прошла ужасная

процессия волков (черных волков с красными огненными глазами), и с ними люди,

у которых были головы волков, и волки, у которых были головы людей, и

над ними летали совы (черные совы с красными огненными глазами), и летучие мыши, и длинные

змеевидные черные существа, и последним из всех сидел на огромном черном баране

с отвратительным человеческим лицом волкодав, на лице которого была вечная

тень; но они продолжали свою ужасную погоню и прошли мимо него, и когда

они прошли луну сияла еще прекраснее, чем когда-либо, и

странный соловей снова запел, и странные ярко-синие цветы были раскинуты

на большие расстояния спереди справа и слева. Но было кое-что,

чего раньше не было, среди темно-синих цветов шла женщина с

длинными блестящими золотыми волосами, и она обернулась, и глаза ее были

того же цвета, что и странные голубые цветы, и она пошла дальше, а Габриэль

не мог не последовать за ней. Но когда облако закрыло луну, он

увидел не красивую женщину, а волчицу, поэтому в крайнем ужасе повернулся и убежал,

сорвав по дороге один из странных синих цветов, я снова перепрыгнул через

ручей и побежал домой.

Вернувшись домой, Габриэль не смог удержаться, чтобы не показать свое сокровище

матери, хотя и знал, что она этого не оценит; но когда она увидела

странный голубой цветок, матушка Ивонна побледнела и сказала: "Почему, дитя мое, где

ты была? конечно, это ведьмин цветок"; и с этими словами она выхватила его

у него из рук и бросила в угол, и сразу же вся его красота и

странный аромат испарились, и он выглядел обугленным, как будто его

сожгли. Итак, Габриэль сел молча и довольно угрюмо, и, не съев

ужина, отправился спать, но он все-таки заснул, но ждал и ждал, пока все

в доме было тихо. Затем он спустился вниз в своей длинной белой

ночной рубашке, ступая босыми ногами по квадратным холодным камням, и поспешно сорвал

обугленный и увядший цветок и положил его на теплую грудь рядом с сердцем,

и тотчас цветок снова расцвел, еще прекраснее, чем когда-либо, и он провалился

в глубокий сон, но сквозь сон ему показалось, что он слышит тихий голос,

поющий под его окном на странном языке (в котором тонкие

звуки сливались друг с другом), но он не мог различить ни слова, кроме

своего собственного имени.

Когда он выходил утром, чтобы отслужить мессу, он все еще держал

цветок при себе, у сердца. Теперь, когда священник начал мессу и сказал

"Intriobo ad altare Dei", затем сказал Гавриил "Qui nequiquam laetificavit

juventutem meam". И аббат Фелисьен обернулся, услышав это

странный ответ, и он увидел, что лицо мальчика смертельно побледнело, глаза остановились, а

конечности одеревенели, и пока священник смотрел на него, Габриэль упал в обмороке на

пол, так что ризничему пришлось отнести его домой и поискать другого послушника для

аббата Фелисьена.

Теперь, когда аббат Фелисьен пришел позаботиться о нем, Габриэль почувствовал

странную неохоту говорить что-либо о голубом цветке, и впервые

он обманул священника.

Днем, когда близился закат, он почувствовал себя лучше, и Кармейл пришла

навестить его и умоляла выйти с ней на свежий воздух. Итак, они

вышли рука об руку, темноволосый мальчик с глазами газели и девочка со светлыми волнистыми

волосами, и что-то, он не знал, что, повело его (наполовину осознанно

и все же не так, потому что он не мог не пойти туда) к ручью, и они сели

вместе на берегу.

Габриэль подумал, что, по крайней мере, он мог бы рассказать свой секрет Кармейлу, поэтому он вынул

цветок из-за пазухи и сказал: "Посмотри сюда, Кармейл, ты

видел когда-нибудь такой прекрасный цветок, как этот?" но Кармейл побледнел и упал в обморок

и сказал: "О, Габриэль, что это за цветок? Я только прикоснулся к нему и почувствовал,

как на меня нашло что-то странное. Нет, нет, мне не нравятся его духи, нет,

в нем есть что-то не совсем правильное, о, дорогой Габриэль, позволь мне выбросить

это", - и прежде чем он успел ответить, она отбросила его от себя, и еще раз

вся его красота и аромат испарились, и он выглядел обугленным, как будто его

сожгли. Но внезапно там, где был брошен цветок на этой стороне

ручья, появился волк, который стоял и смотрел на детей.

Кармейл сказал: "Что нам делать", - и прильнул к Габриэлю, но волк

смотрел на них очень пристально, и Габриэль узнал в глазах

волка странные глубокие, насыщенно-синие глаза женщины-волчицы, которую он видел на

"другой стороне", поэтому он сказал: "Останься здесь, дорогая Кармейл, смотри, она

нежно смотрит на нас и не причинит нам вреда".

"Но это волк", - сказала Кармейл и задрожала всем телом от страха, но

снова Габриэль вяло сказал: "Она не причинит нам вреда". Тогда Кармейл в агонии ужаса схватила

Габриэля за руку и тащила его за собой, пока

они не добрались до деревни, где она подняла тревогу и все парни из

деревни собрались вместе. Они никогда не видели волка по эту сторону

ручья, поэтому очень разволновались и устроили грандиозную охоту на волков

на завтра, но Габриэль молча сидел в стороне и не сказал ни слова.

В ту ночь Габриэль вообще не мог уснуть и не мог заставить себя

помолись за него; но он сидел в своей маленькой комнате у окна в своей рубашке.

раскрытое горло и странный голубой цветок в его сердце, и снова этой

ночью он услышал голос, поющий под его окном на том же мягком, утонченном,

текучем языке, что и раньше.-

Ma zála liral va jé Cwamûlo zhajéla je Cárma urádi el javé Járma,

symai,-carmé-Zhála javály thra je al vú al vlaûle va azré Safralje vairálje

va já? Карма серая, Лажа, лажа Лужа!

И когда он посмотрел, он увидел, как серебристые тени скользят по

мерцающему свету золотистых волос и странным глазам, мерцающим темно-синим

в ночи, и ему показалось, что он не мог не последовать за ними; поэтому он

, как был, полуодетый и босой, с неподвижным взглядом, как во сне,

тихо спустился по лестнице и вышел в ночь.

И снова и снова она оборачивалась, чтобы посмотреть на него своими странными голубыми глазами,

полными нежности, страсти и печали, превосходящих печаль всего

человеческого, - и, как он и предвидел, его шаги привели его к краю ручья.

Затем она, взяв его за руку, фамильярно сказала: "Ты не поможешь мне справиться с

Габриэлем?"

Тогда ему показалось, что он знал ее всю свою жизнь - поэтому он

пошел с ней на "другую сторону", но никого рядом с собой не увидел; и, оглядевшись

еще раз, рядом с ним были два волка. В неистовом ужасе он (которому

никогда раньше не приходило в голову убивать кого-либо живого) схватил лежавшее рядом бревно

и ударил одного из волков по голове.

Тотчас же он снова увидел женщину-волка рядом с собой, с кровью,

текущей у нее со лба, окрашивая ее чудесные золотистые волосы, и

глазами, смотрящими на него с бесконечным упреком, она спросила- "Кто это сделал?"

Затем она прошептала несколько слов другому волку, который перепрыгнул через

ручей и направился к деревне, и, снова повернувшись к нему,

она сказала: "О Габриэль, как ты мог ударить меня, которая любила бы тебя

так долго и так крепко". Затем ему снова показалось, что он знал

ее всю свою жизнь, но он был ошеломлен и ничего не сказал, но она сорвала темно-

зеленый лист странной формы и, приложив его ко лбу, сказала

- "Габриэль, поцелуй это место, и все снова будет хорошо". Поэтому он поцеловал, как она

велела ему, и почувствовал солоноватый привкус крови во рту, а потом уже ничего не знал

.

Снова он увидел хранителя волков со своей ужасной труппой вокруг него, но

на этот раз они не были заняты погоней, а сидели в странном конклаве по кругу

, и черные совы сидели на деревьях, а черные летучие мыши свисали с

ветвей. Габриэль стоял один посередине с сотней злых глаз

сосредоточенный на нем. Казалось, они обсуждали, что с

ним следует сделать, говоря на том же странном языке, который он слышал в песнях

под своим окном. Внезапно он почувствовал, как чья-то рука сжала его руку, и увидел

таинственную женщину-волка рядом с собой. Затем началось то, что казалось своего рода

заклинанием, в котором человеческие или получеловеческие существа, казалось, выли, а

звери говорили человеческой речью, но на неизвестном языке. Затем

хранитель волков, чье лицо всегда было скрыто тенью, произнес несколько слов на

голос, который, казалось, доносился издалека, но все, что он мог различить, было

его собственное имя Габриэль и ее имя Лилит. Затем он почувствовал, как чьи-то руки обхватили его.

Габриэль проснулся - в своей собственной комнате - значит, это все-таки был сон, но

какой ужасный сон. Да, но была ли это его собственная комната? Конечно, над стулом висело

его пальто - да, но - Распятие - где было

Распятие, и подношение, и освященная пальмовая ветвь, и старинное

изображение Богоматери perpetuae salutis с маленькой вечно горящей лампадкой

перед ней, перед которой он каждый день ставил цветы, которые собирал, но

не осмеливался поставить голубой цветок.

Каждое утро он поднимал на нее свои все еще затуманенные сном глаза и произносил "Аве

Мария" и осенял себя крестным знамением, которое приносит покой душе, - но

как ужасно, как сводит с ума, этого там не было, совсем не было. Нет, конечно, он

не мог быть бодрствующим, по крайней мере, не совсем бодрствующим, он сделал бы

благословляющий знак, и он был бы освобожден от этой страшной иллюзии - да, но

знак, он сделал бы знак - о, но что это был за знак? Неужели он

забыл? или его рука была парализована? Нет, он не мог пошевелиться. Значит, он

забыл - и молитву - он должен помнить это. A-vae-nunc-

умерщвление-фруктус. Нет, конечно, все было не так - но что-то похожее наверняка

- да, он проснулся, он мог двигаться в любом случае - он успокоил бы себя

- он встал бы - он увидел бы старую серую церковь с изящными

остроконечными фронтонами, залитую светом зари, и вскоре зазвонил бы низкий торжественный

колокол, и он побежал бы вниз, надел свою красную сутану и

кружевную котту, зажег высокие свечи на алтаре и благоговейно ждал, когда

облачится добрый и милосердный аббат Фелисьен, целуя каждое облачение, когда тот поднимал

это сделано благоговейными руками.

Но, конечно же, это был не рассветный свет; это было похоже на закат! Он вскочил

со своей маленькой белой кровати, и его охватил смутный ужас, он задрожал

, и ему пришлось ухватиться за стул, прежде чем он добрался до окна. Нет,

торжественных шпилей серой церкви не было видно - он находился в глубине

леса; но в той части, которую он никогда раньше не видел - но, несомненно, видел

исследовав каждую часть, это должна быть "другая сторона". На смену ужасу пришли

истома и апатия, не лишенные очарования - пассивность, уступчивость,

снисходительность - он чувствовал, так сказать, сильную ласку другой воли, струящуюся

по нему, как вода, и облачающую его невидимыми руками в неосязаемое

одеяние; поэтому он оделся почти механически и пошел

вниз, по той самой лестнице, как ему казалось, по которой он привык

бегать и подпрыгивать. Широкие квадратные камни казались необычайно красивыми и

переливающийся множеством странных цветов - как это он не замечал

этого раньше, - но он постепенно терял способность удивляться - он

вошел в комнату внизу - на

столе стояли любимый кофе и булочки.

"Почему, Габриэль, как ты сегодня опаздываешь" Голос был очень приятным, но

интонация странной - и там сидела Лилит, таинственная женщина-волк,

ее сверкающие золотые волосы были собраны в свободный узел, а вышивка, на которой она

выводила странные змеевидные узоры, лежала на коленях ее одежды маисового

цвета - и она пристально посмотрела на Габриэля своими

чудесными темно-синими глазами и сказала: "Почему, Габриэль, ты сегодня опоздал", и

Габриэль ответил: "Я вчера устал, дай мне кофе".

Мечта во сне - да, он знал ее всю свою жизнь, и они

жили вместе; разве они не всегда так делали? И она водила его

по лесным полянам и собирала для него цветы, каких он

никогда раньше не видел, и рассказывала ему истории своим странным, низким глубоким голосом, который,

казалось, всегда сопровождался слабой вибрацией струн, пристально глядя при этом на

него своими чудесными голубыми глазами.

Мало-помалу пламя жизненной силы, которое горело в нем, казалось,

становилось все слабее и слабее, и его гибкие стройные конечности становились томными и

роскошными - и все же, был ли он когда-либо наполнен томным удовлетворением, и его

собственная воля не затмевала его постоянно.

Однажды во время своих странствий он увидел странный темно- синий цветок, похожий на

глаза Лилит, и внезапное наполовину воспоминание промелькнуло в его голове.

"Что это за голубой цветок?" он сказал, и Лилит вздрогнула и

ничего не сказала; но когда они прошли немного дальше, там был ручей - ручей, о котором он

подумал, и почувствовал, что с него спали оковы, и он приготовился перепрыгнуть через

ручей; но Лилит схватила его за руку и удержала изо всех

сил, и дрожа всем телом, она сказала: "Пообещай мне, Габриэль, что ты

не перейдешь". Но он сказал: "Скажи мне, что это за голубой цветок, и почему ты

не хочешь мне сказать?" И она сказала: "Посмотри, Габриэль, на ручей". И он

посмотрел и увидел, что, хотя это было точно так же, как ручей разделения, это было

не то же самое, воды не текли.

Когда Гавриил пристально вгляделся в тихие воды, ему показалось,

что он видит голоса - какое-то подобие вечерни по усопшим. "Hei

mihi quia incolatus sum", и снова "De profundis clamavi ad te" - о, эта

вуаль, эта осеняющая вуаль! Почему он не мог нормально слышать и видеть, и

почему он помнил только то, что смотрел сквозь тройную

полупрозрачную завесу. Да, они молились за него - но кто они были? Он

снова услышал голос Лилит, прошептавший с болью: "Уходи!"

Затем он сказал, на этот раз монотонно: "Что это за голубой цветок, и что

есть ли от этого польза?"

И низкий волнующий голос ответил: "Это называется "люли ужури", два

капли падают на лицо спящего, и он засыпает".

Он был как ребенок у нее на руках и позволил увести себя

оттуда, тем не менее он вяло сорвал один из голубых цветков, держа его

опущенным в руке. Что она имела в виду? Проснется ли спящий?

Оставит ли синий цветок какое-нибудь пятно? Можно ли стереть это пятно?

Но когда он засыпал на раннем рассвете, он услышал голоса издалека, молящиеся

за него - аббат Фелисьен, Кармель, его мать тоже, затем до его слуха донеслись знакомые

слова: "Libera mea porta inferi". Месса служилась за

упокой его души, он знал это. Нет, он не мог остаться, он перепрыгнул бы через

ручей, он знал дорогу - он забыл, что ручей не течет.

Ах, но Лилит знала бы - что ему делать? Голубой цветок - вот он

лежал рядом с его кроватью - теперь он понял; поэтому он очень тихо подкрался к

где спала Лилит, ее длинные волосы отливали золотом, сияя вокруг нее, как слава

. Он капнул две капли ей на лоб, она вздохнула один раз,

и тень сверхъестественной муки пробежала по ее прекрасному лицу. Он бежал

- ужас, раскаяние и надежда разрывали его душу и заставляли быстро подниматься на ноги. Он

подошел к ручью - он не видел, что вода не течет - конечно, это

был ручей для разделения; одним прыжком он должен был снова стать человеком

. Он перепрыгнул через и-

С ним произошла перемена - что это было? Он не мог сказать -

ходил ли он на четвереньках? Да, конечно. Он заглянул в ручей, чьи тихие воды

были неподвижны, как зеркало, и там, к ужасу, он увидел себя; или это был

он сам? Его голова и лицо, да; но его тело превратилось в волчье.

Как раз в тот момент, когда он посмотрел, он услышал звук отвратительного издевательского смеха позади

него. Он обернулся - там, в отблеске красного зловещего света, он увидел одного

чье тело было человеческим, но голова была волчьей, с глазами, полными

бесконечной злобы; и, в то время как это отвратительное существо смеялось громким человеческим

смехом, он, пытаясь заговорить, мог издавать только протяжный волчий вой.

Но мы перенесем наши мысли с инопланетных вещей на "другой

стороне" в простую человеческую деревню, где раньше жил Гавриил. Мать

Ивонна не очень удивилась, когда Габриэль не появился к завтраку

- он часто не появлялся, настолько рассеянным он был; на этот раз она сказала: "Я полагаю,

он отправился с остальными на охоту на волков". Не то чтобы Габриэль увлекался

охотой, но, как она мудро заметила, "никто не знал, что он может сделать

дальше". Мальчики сказали: "Конечно, этот болван Габриэль прячется

сам он боится участвовать в охоте на волков; да ведь он не убил бы даже кошку ",

потому что их единственным представлением о совершенстве было убийство - так что чем крупнее дичь

, тем больше славы. Сейчас они в основном ограничивались кошками и воробьями,

но все они надеялись со временем стать генералами армий.

И все же этих детей всю свою жизнь учили ласковым

словам Христа - но, увы, почти все семена падают на обочину, где они

не могут принести цветка или плода; как мало они знают о страдании и горькой

тоске или осознают полное значение слов для тех, о ком

написано "Некоторые упали среди терний".

Охота на волка была настолько успешной, что они действительно видели волка, но

безуспешной, поскольку они не убили его до того, как он перепрыгнул через ручей на

"другую сторону", где, конечно, они побоялись преследовать его. Ни одна эмоция не

так глубоко укоренилась в умах обычных людей, как ненависть и

страх перед чем-либо "странным".

Проходили дни, но Габриэля нигде не было видно - и матушка Ивонн

наконец начала ясно понимать, как глубоко она любила своего единственного сына, который был настолько

непохож на нее, что она считала себя предметом жалости других матерей -

гуся и лебединое яйцо. Люди искали и делали вид, что ищут,

они даже дошли до того, что перетаскивали пруды, что показалось мальчикам

очень забавным, поскольку это позволило им убить большое количество водяных крыс, а

Кармейл сидела в углу и плакала весь день напролет. Мама Пинкель тоже села в

угол, усмехнулась и сказала, что она всегда говорила, что Габриэль ни к чему хорошему не приведет

. Аббат Фелисьен выглядел бледным и встревоженным, но говорил очень мало,

обращаясь только к Богу и тем, кто пребывал с Богом.

Наконец, поскольку Габриэля там не было, они предположили, что его нигде не должно быть -

то есть он мертв. (Их знания о других местностях были настолько ограничены, что им

даже не пришло в голову предположить, что он мог бы жить где-то еще, кроме как в

деревня.) Итак, было решено, что в

церкви должен быть установлен пустой катафалк с высокими свечами вокруг него, и матушка Ивонна прочитала все молитвы, которые

были в ее молитвеннике, начиная с начала и заканчивая концом,

независимо от их уместности - даже не пропуская указаний

рубрик. А Кармейл сидел в углу маленькой боковой часовни и

плакал, и плакал. И аббат Фелисьен заставил мальчиков отслужить вечерню

по усопшим (это их не так забавляло, как перетаскивание пруда), и

на следующее утро, в тишине раннего рассвета, были отслужены Панихида и

Реквием - и это услышал Габриэль.

Затем аббат Фелисьен получил послание принести Святой Виатикум

одному больному. Итак, они отправились в торжественной процессии с большими факелами, и

их путь лежал вдоль ручья разделения.

Попытавшись заговорить, он смог издать только протяжный волчий вой -

самый страшный из всех звериных звуков. Он выл и выл снова -

возможно, Лилит услышит его! Может быть, она могла бы спасти его? Тогда он

вспомнил о голубом цветке - начале и конце всех его горестей. Его

крики разбудили всех обитателей леса - волков, людей-волков и

людей-волков. Он бежал перед ними в агонии ужаса - позади него,

восседая на черном баране с человеческим лицом, был волкодав, чье лицо

было скрыто вечной тенью. Только один раз он обернулся, чтобы посмотреть назад - потому что

среди воплей и воя звериной погони он услышал один волнующий голос,

стонущий от боли. И там, среди них, он увидел Лилит, ее тело тоже было

телом волчицы, почти скрытое в массе ее сверкающих золотых волос, на

ее лбу было голубое пятно, похожее по цвету на ее таинственные глаза, сейчас

затуманенные слезами, которые она не могла пролить.

Путь Пресвятого Виатикума лежал вдоль ручья разлуки.

Они услышали издалека страшные завывания, факелоносцы побледнели и

задрожали, но аббат Фелисьен, высоко подняв Колокольню, сказал: "Они

не смогут причинить нам вреда".

Внезапно в поле зрения появилась вся эта ужасная погоня. Габриэль перепрыгнул через

ручей, аббат Фелисьен поднес к нему пресвятое Причастие, и

к нему вернулась его форма, и он пал ниц в восхищении. Но

аббат Фелисьен все еще высоко держал Священный собор, и люди падали

на колени в агонии страха, но лицо священника, казалось, сияло

божественным сиянием. Затем хранитель волков поднял в своих руках форму

чего-то ужасного и непостижимого - чудовища, Причастного

Аду, и трижды поднял его, в насмешку над благословенным обрядом

Благословение. И в третий раз потоки огня вырвались из его

пальцев, и вся "другая сторона" леса загорелась, и великая тьма

была над всем.

Все, кто был там, видел и слышал это, сохранили отпечаток этого

на всю оставшуюся жизнь - и до самого их смертного часа воспоминание

об этом не покидало их разумов. Вопли, невообразимо ужасные,

раздавались до наступления ночи, а затем начался дождь.

"Другая сторона" теперь безвредна - только обугленный пепел; но никто не осмеливается

перейти, кроме Габриэля в одиночку - раз в год на девять дней им овладевает странное безумие

.

БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА, автор: сэр

Гилберт Кэмпбелл

Широкое песчаное пространство страны, плоское и неинтересное на вид,

с большим выбеленным домом, стоящим посреди широких полей

возделанной земли; в то время как вдали были низкие песчаные холмы и сосновые леса, которые

можно встретить в районе Литвы, в Русской Польше. Недалеко от

большого белого дома находилась деревня, в которой жили крепостные, с

большой пекарней и общественной баней, которые неизменно можно найти во всех

русских деревнях, какими бы скромными они ни были. Поля были небрежно обработаны,

живые изгороди сломаны, а заборы в плохом состоянии, сельскохозяйственные

орудия труда были небрежно разбросаны по отдаленным углам, и

во всем поместье ощущался недостаток надзирающего ока энергичного

хозяина. За большим белым домом ухаживали не лучше, сад представлял собой

полную дикость, со стен отвалились огромные куски штукатурки, а

многие венецианские ставни были почти сорваны с петель. Над всем нависало

темное, нависающее небо русской осени, и не было видно никаких признаков жизни,

если не считать нескольких крестьян, лениво бредущих к бару с водкой, и изможденной,

изголодавшейся кошки, крадущейся украдкой за границу в поисках еды.

Поместье, известное под названием Костопчин, было

собственностью Павла Сергевича, состоятельного джентльмена и самого

недовольного человека в русской Польше. Подобно большинству богатых москвичей, он много

путешествовал и тратил золото, нажитое крепостным

трудом, как воду, во всех беспутных кутежах европейских столиц.

Фигура Поля была так же хорошо известна в будуарах деми мондейн, как

его лицо было знакомо за публичными игорными столами. Казалось, он не

думал о будущем, а только о том, чтобы жить в азарте безумной карьеры

о расточительстве, которого он добивался. Его средства, какими бы огромными они ни были,

были исчерпаны, и он постоянно посылал своему интенданту за

новыми запасами денег. Его состояние не продержалось бы долго против

постоянных посягательств, которые совершались на него, когда произошло неожиданное

обстоятельство, которое остановило его карьеру подобно вспышке молнии.

Это была смертельная дуэль, в которой многообещающий молодой человек, сын

премьер-министра страны, в которой он тогда проживал, пал от его руки.

Были представлены царю представители, и Павел Сергеевич был отозван

и, получив строгий выговор, получил приказ вернуться в свои поместья

в Литве. Ужасно недовольный, но не осмеливающийся ослушаться императорского

получив мандат, Павел похоронил себя в Костопчине, месте, которое он не посещал с

своего детства. Сначала он пытался интересоваться делами

обширного поместья, но сельское хозяйство его не прельщало, и единственным результатом

стало то, что он поссорился со своим немецким интендантом и уволил его, заменив

его старым крепостным Михалом Васильичем, который был камердинером его отца. Затем

он начал бродить по стране с пистолетом в руке, а по возвращении

домой сидел, угрюмо попивая бренди и выкуривая бесчисленное количество

сигарет, проклиная своего господина и повелителя, императора, за то, что тот отправил его в отставку

к такому течению вялости и скуки. Пару лет он вел такую

бесцельную жизнь и наконец, сам не зная зачем, женился

на дочери соседнего землевладельца. Брак был самым

несчастливым; девушка на самом деле никогда не любила Пола, но вышла за него замуж

, повинуясь указаниям своего отца, а мужчина, чей характер был

всегда грубым и вспыльчивым, после краткого периода презрительного

безразличия, обошелся с ней с дикой жестокостью. Через три года несчастная женщина

скончалась, оставив после себя двоих детей - мальчика Алексиса и девочку Катрину.

Пол отнесся к смерти своей жены с полнейшим безразличием, но он

никого не поставил на ее место. Он очень любил маленькую Катрину, но

не обращал особого внимания на мальчика и возобновил свои одинокие скитания по

стране с собакой и ружьем. Со смерти его

жены прошло пять лет. Алексис был прекрасным, здоровым мальчиком семи лет, в то время как Катрина была примерно

на восемнадцать месяцев младше. Пол прикуривал одну из своих вечных сигарет у

двери своего дома, когда к нему подбежала маленькая девочка.

"Ты плохой, порочный папа", - сказала она. "Как так получилось, что ты никогда

не приносил мне хорошеньких серых белочек, которых обещал подарить мне в

следующий раз, когда пойдешь в лес?"

"Потому что я еще никогда не мог найти ни одного, мое сокровище", - ответил

ее отец, подхватывая свое дитя на руки и почти осыпая

поцелуями. "Потому что я еще не нашел их, моя золотая королева; но я

обязан найти Ивановича, браконьера, курящего в лесу, и если он

не может показать мне, где они, никто не сможет".

"Ах, маленький папочка", - вмешался старый Михал, используя обращение, с

которым русский скромного положения обычно обращается к своему начальнику. "Ах, маленький

папочка, береги себя; ты будешь ходить в эти леса слишком часто".

"Ты думаешь, я боюсь Иваныча?" - возразил его хозяин с

грубым смехом. "Ну, мы с ним лучшие друзья; во всяком случае, если он и грабит

меня, то делает это открыто и держит других браконьеров подальше от моих лесов".

"Я думаю не об Ивановиче", - ответил старик. "Но

о! Господин, не ходи в эти темные уединения; о них

рассказывают ужасные истории, о ведьмах, которые танцуют в лунном свете, о странных,

призрачных формах, которые видны среди стволов высоких сосен, и о

шепчущих голосах, которые соблазняют слушателей на вечную погибель".

Снова раздался грубый смех хозяина поместья, когда Пол

заметил: "Если ты и дальше будешь забивать себе голову, старина, этими почти

полузабытыми легендами, мне придется поискать нового интенданта".

"Но я думал не только об этих страшных существах", - возразил

Михал, набожно перекрестившись. "Я хотел

предостеречь тебя именно от волков".

"О, папа, дорогой, мне теперь страшно", - захныкала маленькая Катрина,

пряча голову на плече отца. "Волки - такие жестокие, порочные

твари".

"Смотри-ка, седобородый маразматик, - яростно воскликнул Поль, - ты

напугал этого милого ангела своей изощренной ложью; кроме того, кто когда-либо слышал о

волках так рано, как сейчас?" Вы спите, Михал Васильич, или выпили

слишком крепкую утреннюю порцию водки.

"Поскольку я надеюсь на будущее счастье, - торжественно ответил старик, - когда я

прошлой ночью шел через болото от хижины пастуха Космы -

вы знаете, милорд, что его укусила гадюка, и он серьезно болен, -

когда я шел через болото, повторяю, я увидел что-то похожее на огненные искры в

зарослях ольхи с правой стороны. Мне не терпелось узнать, какими они

могли быть, и я осторожно придвинулся немного ближе, вверяя свою душу

защите святого Владамира. Не успел я пройти и пары шагов, как

раздался дикий вой, от которого у меня пробрал мороз до мозга костей, и стая

примерно десять или дюжина волков, изможденных и голодных, какими вы их видите, милорд,

зимой, выбежали наружу. Во главе их стояла белая волчица, такая же большая, как любой

из самцов, со сверкающими клыками и парой желтых глаз, которые пылали

зловещим огнем. У меня на шее висело распятие, которое дал мне

стрелецкий священник, и дикие звери знали это и бросились врассыпную

через болото, поднимая в воздух дождем грязь и воду; но

белая волчица, маленький отец, трижды обошла меня кругом, как будто

пытаясь найти какое-нибудь место, откуда можно напасть на меня. Три раза она

проделала это, а затем, щелкнув зубами и взвыв от бессильной злобы,

отскочила галопом ярдов на пятьдесят и села, следя за каждым моим

движением своими горящими глазами. Я не стал больше медлить в столь опасном

споткнулся, как вы легко можете себе представить, господин, но поспешил домой,

крестясь на каждом шагу; но, поскольку я живой человек, этот белый дьявол

следовал за мной все расстояние, держась в пятидесяти шагах позади и

время от времени облизывая губы со звуком, от которого у меня мурашки бежали по коже. Когда

я добрался до последнего забора перед тем, как вы подойдете к дому, я повысил голос

и крикнул собакам, и вскоре я услышал глубокий залив Троски и

Бранске, когда они прыгали ко мне. Белый дьявол тоже это услышал,

и, высоко подпрыгнув в воздух, она издала громкий вой

разочарования и неторопливо потрусила обратно к болоту."

"Но почему вы не спустили на нее собак?" - спросил Пол,

против своей воли заинтересованный рассказом старика. "На открытом месте Троска и

Бранске загнали бы любого волка, который когда-либо ступал на землю

Литвы".

"Я пытался это сделать, папочка, - торжественно ответил старик. - Но

как только они подошли к тому месту, где зверь совершил свою последнюю

дьявольскую выходку, они поджали хвосты и побежали обратно в

дом так быстро, как только могли нести их ноги".

"Странно, " задумчиво пробормотал Пол, " то есть, если это правда, а не

говорящая водка".

"Милорд, - укоризненно возразил старик, - мужчина и мальчик, я

служил вам и милорду, вашему отцу, пятьдесят лет, и никто не может сказать, что

они когда-либо видели Михала Васильича хуже от выпивки".

"Никто не сомневается, что ты хитрый старый вор, Михал", - ответил его хозяин

со своим грубым, отрывистым смехом. "Но, несмотря на все это, твои длинные истории о том, что за тобой

следили белые волки, не помешают мне сегодня пойти в лес

. Пара хороших патронов с картечью разрушат любое заклинание, хотя я

не думаю, что волчица, если она существовала где-либо, кроме вашего собственного

воображения, имеет какое-либо отношение к магии. Не бойся, Катрина,

моя любимая; у тебя будет прекрасная белая волчья шкура, на которую ты сможешь поставить свои лапы, если то, что

говорит этот старый дурак, правда.

"Михал не дурак, " надулась девочка, " и это очень нехорошо с твоей стороны

называйте его так. Мне не нужны никакие мерзкие волчьи шкуры, я хочу серых белок."

И ты получишь их, моя драгоценная, " ответил ее отец, усаживая ее

опустился на землю. "Будь хорошей девочкой, и я не буду долго отсутствовать".

"Отец, " внезапно сказал маленький Алексис, " позволь мне пойти с тобой. Я бы

хотел посмотреть, как ты убьешь волка, и тогда я знал бы, как это сделать, когда

стану старше и выше.

"Тьфу ты, " раздраженно отозвался его отец. "Мальчики всегда мешают.

Забери мальчика, Михал; разве ты не видишь, что он беспокоит свою милую маленькую

сестренку?"

"Нет, нет, он меня нисколько не беспокоит", - ответила порывистая маленькая

леди, подлетая к своему брату и покрывая его поцелуями. "Михал, ты

не заберешь его, ты слышишь?"

"Ну, ну, оставь детей вместе", - ответил Пол,

закидывая ружье на плечо и, поцеловав Катрине кончики пальцев,

быстро зашагал прочь в направлении темного соснового леса. Пол пошел дальше,

напевая фрагмент песни, которую он слышал в совсем другом месте

много лет назад. Странное чувство приподнятости охватило его, очень отличающееся

от ложного возбуждения, которое обычно

вызывали его одинокие попойки. Казалось, перемена произошла во всей его жизни, в небесах

выглядело ярче, спикулы сосен приобрели более яркую зелень, и

пейзаж, казалось, утратил то унылое облако депрессии, которое, казалось, висело над ним в течение

лет. И под всей этой экзальтацией разума,

под всем этим неожиданным обещанием более счастливого будущего скрывалось

тяжелое, необъяснимое чувство грядущей силы, чего-то бесформенного

и все же более ужасного, потому что оно было окутано той плотной

завесой, которая скрывает от глаз души странные фантастические замыслы

обитателей за пределами линии земных влияний.

Не было никаких признаков браконьера, и, устав от его поисков,

Пол сделал так, чтобы леса вновь обрели его имя. Огромная собака Троска, которая

следовала за своим хозяином, тоскливо посмотрела ему в лицо и при втором

повторении имени "Иванович" издала протяжный жалобный вой, а затем,

оглянувшись на Пола, как бы умоляя его следовать за ней, медленно двинулась

вперед, к более густой части леса. Немного озадаченный необычным поведением

собаки, Пол последовал за ней, держа ружье наготове, чтобы выстрелить

при малейшем признаке опасности. Он думал, что хорошо знает лес, но

пес повел нас в часть, которую, как он помнил, никогда раньше не посещал

. Теперь он отошел от сосен и вошел в густую

чащу, образованную низкорослыми дубами и остролистом. Огромный пес держался всего в ярде

или около того впереди; его губы были оттянуты назад, обнажая крепкие белые клыки,

шерсть на шее и спине встала дыбом, а хвост был крепко прижат

между задними ногами. Очевидно, животное находилось в состоянии самого

крайнего ужаса, и все же оно храбро шло вперед. Продираясь сквозь

густые заросли, Пол внезапно оказался на открытом пространстве примерно в десять или

двадцать ярдов в диаметре. На одном конце его был покрытый слизью бассейн, в воды

которого скользнули несколько странно выглядящих рептилий, когда появились человек и собака

. Почти в центре отверстия находился разрушенный каменный

крест, а у его основания лежала темная груда, рядом с которой Троска остановился и,

снова подняв голову, издал долгий тоскливый вой. Мгновение или

два Пол нерешительно смотрел на бесформенную кучу, лежавшую под крестом,

а затем, собрав все свое мужество, шагнул вперед и с

тревогой склонился над ней. Одного взгляда было достаточно, ибо он узнал тело

Браконьер Иванович, ужасно искалеченный. С криком удивления он

перевернул тело и содрогнулся, увидев ужасные раны,

которые были нанесены. Несчастный, очевидно, подвергся нападению

какого-то дикого зверя, потому что на горле были следы зубов, а

яремная вена была почти вырвана. Грудь трупа была

разорвана, очевидно, длинными острыми когтями, и на левом боку зияло отверстие

, вокруг которого кровь образовала толстое свернувшееся

пятно. Единственные животные, обитающие в лесах России, способные

наносить такие раны, - это медведь или волк, и вопрос о

классе нападавшего был легко решен при взгляде на сырую землю,

на которой были видны отпечатки волка, столь сильно отличающиеся от растительных

следов медведя.

" Дикие скоты, " пробормотал Пол. "Так что, в конце концов, в рассказе Михала, возможно, была

доля правды, и старый идиот, возможно, хоть раз в жизни

сказал правду. Что ж, это не моя забота, и если парень предпочитает

бродить ночью по лесу, чтобы убить мою дичь, вместо того чтобы оставаться в

своей собственной лачуге, он должен воспользоваться своим шансом. Самое странное, что эти звери

не съели его, хотя они так ужасно его растерзали".

С этими словами он отвернулся, намереваясь вернуться домой и послать

кого-нибудь из слуг принести тело несчастного, когда его взгляд

привлек маленький белый предмет, свисавший с куста ежевики возле

пруда. Он направился к тому месту и, взяв предмет, с

любопытством осмотрел его. Это был пучок жестких белых волос, очевидно, принадлежащий какому-то

животному."

"Волчья шерсть, или я сильно ошибаюсь", - пробормотал Пол, зажимая

волосы между пальцами, а затем прикладывая их к носу. "И, судя по его

цвету, я бы подумал, что он принадлежал белой даме, которая так ужасно

встревожила старого Михала по случаю его ночной прогулки по болоту".

Паулю было нелегко возвращаться по своим следам в те части

леса, с которыми он был знаком, а Троска, казалось, не мог оказать

ему ни малейшей помощи, но угрюмо следовал за ним. Много раз Пол

обнаруживал, что его путь преграждают непроходимые заросли или опасная трясина, и

во время его многочисленных скитаний у него было постоянное ощущение, что рядом с ним

находится что-то невидимое, бесшумное

что-то, но, несмотря на все это, некое присутствие, которое перемещалось по мере его продвижения и

останавливалось, когда он тщетно останавливался, чтобы прислушаться. Уверенность в том, что неосязаемая вещь

ощущение того, что та или иная фигура была совсем близко, стало настолько сильным, что, когда короткий

осенний день начал клониться к концу и между стволами

высоких деревьев стали ложиться более темные тени, это заставило его спешить со всей возможной скоростью. Наконец, когда

он почти обезумел от ужаса, он внезапно набрел на тропинку, которую

знал, и с чувством огромного облегчения быстро зашагал вперед в

направлении Костопчина. Когда он покинул лес и вышел на открытую

местность, в темноте, казалось, раздался слабый вой; но нервы Пола

был так сильно потрясен, что не знал, было ли это действительным

фактом или только плодом его собственной возбужденной фантазии. Когда он пересекал

запущенную лужайку, раскинувшуюся перед домом, старый Михал выбежал

из дома, и ужас исказил все его черты.

"О, мой господин, мой господин!" - задыхался он. "Разве это не слишком ужасно?"

"С моей Катриной ничего не случилось?" - воскликнул отец, внезапно почувствовав слабость.

чувство ужаса пронзило его сердце.

- Нет, нет, маленькая леди в полной безопасности, благодаря Пресвятой Деве и

святому Александру Невскому, - возразил Михал. - Но, о мой господин, бедная

Марта, дочь пастуха...

"Ну, а что насчет потаскухи?" - потребовал ответа Пол, ибо теперь, когда его мимолетный

страх за безопасность дочери прошел, у него было мало

сочувствия к такому ничтожному созданию, как крепостная девушка.

"Я говорил тебе, что Косма умирает", - ответил Михал. "Ну, Марта

сегодня днем пошла через болото за священником, но увы! она так и не

вернулась."

"Тогда что же ее задержало?" - спросил его хозяин.

"Один из соседей, зашедший посмотреть, как дела у Космы,

нашли бедного старика мертвым; его лицо было ужасно искажено, и он был

наполовину в постели, наполовину вне ее, как будто пытался добраться до двери.

Мужчина побежал в деревню, чтобы поднять тревогу, и когда мужчины вернулись в

в хижине пастуха они нашли тело Марты в зарослях

ольхи на болоте."

"Ее тело ... Значит, она была мертва?" - спросил Пол.

"Мертва, милорд; убита волками", - ответил старик. "И, о, мой

господи, это слишком ужасно, ее грудь была ужасно разорвана, а ее сердце

было вынуто и съедено, потому что его нигде не было найдено".

Пол вздрогнул, ибо ужасное увечье тела Ивановича было

браконьер пришел к своему воспоминанию.

"И, милорд, - продолжал старик, - это еще не все; на кусте неподалеку

был этот клок волос", - и, говоря это, он оторвал его от листа бумаги,

в который он был завернут, и протянул своему хозяину.

Пол взял его и узнал похожий пучок волос на тот, что был у него

виден на кусте ежевики рядом с разбитым крестом.

"Конечно, мой господин, - продолжал Михал, не обращая внимания на

удивленный взгляд своего господина, - у вас будут люди и собаки, чтобы выследить это ужасное

существо, или, что еще лучше, пошлите за священником и святой водой, поскольку у меня есть

сомнения, принадлежит ли это существо этой земле".

Пол содрогнулся и, после короткой паузы, рассказал Михалу об ужасном

конец браконьера Ивановича.

Старик слушал с величайшим волнением,

неоднократно крестясь и ежеминутно бормоча воззвания к Пресвятой Деве и святым

; но его хозяин больше не слушал его и, приказав

подать на стол бренди, сидел, угрюмо попивая, до рассвета.

На следующий день жителей Костопчина ждал новый ужас.

Старик, убежденный пьяница, вышел, пошатываясь, из магазина водки с

намерением вернуться домой; три часа спустя его нашли на повороте

дороги, ужасно исцарапанного и изуродованного, с таким же зияющим отверстием в

левой стороне груди, из которого было насильно вырвано сердце

.Трижды в течение недели случалась одна и та же ужасная трагедия

- маленький ребенок, трудоспособный рабочий и пожилая женщина были убиты

найдены с одинаковыми ужасными следами увечий на них, и в каждом

случае один и тот же пучок белых волос был найден в непосредственной близости от

тел. Последовала ужасная паника, и возбужденная толпа крепостных окружила

дом в Костопчине, взывая к своему хозяину, Павлу Сергеевичу, спасти

их от дьявола, который был на них напущен, и выкрикивая

различные средства, которые, по их настоянию, были приведены в действие немедленно.

Пол чувствовал странное нежелание принимать какие-либо активные меры. Определенное

чувство, причины которого он не мог объяснить, побуждало его сохранять спокойствие; но

русский крепостной, страдающий от приступа суеверного ужаса, -

опасный человек, с которым приходится иметь дело, и Павел

Сергеевич с крайней неохотой отдал распоряжения о тщательном обыске поместья и

всеобщей битве в сосновом лесу.

Армия загонщиков, созванная Михалом, была готова с первыми лучами

восхода солнца и представляла собой странное и почти гротескно выглядящее сборище,

вооруженное старыми ржавыми ружьями, тяжелыми дубинками и косами, прикрепленными к

концам длинных шестов. Пауль, с двуствольным ружьем, перекинутым через

плечо, и острым охотничьим ножом, заткнутым за пояс, маршировал во главе

крепостных, сопровождаемый двумя большими гончими, Троской и Бранске.

Был обследован каждый уголок живой изгороди, и маленькие

отдаленные заросли были тщательно обысканы, но безуспешно; и наконец

вокруг большей части леса образовался круг, и с громкими

криками, трубой в рога и звоном медной кухонной утвари толпа

нетерпеливых крепостных прокладывала себе путь через заросли. Испуганные птицы

взлетели, жужжа в сосновых ветвях; зайцы и кролики выскочили из

своих укрытий за пучками и кочками травы и бросились врассыпную

в крайнем ужасе. Время от времени сквозь чащу пробегала косуля или

дикий кабан прорывался сквозь тонкие ряды загонщиков, но никаких признаков волков

видно не было. Круг становился все уже и еще более узким, когда все на

один раз дикий вопль и сбивчивый гул голосов эхом разнеслись по

соснам. Все бросились на место, и был обнаружен молодой парень, барахтающийся

в собственной крови и ужасно изуродованный, хотя жизнь все еще теплилась в искалеченном

теле. В горло ему влили несколько капель водки, и он сумел

выдохнуть, что белый волк внезапно набросился на него и,

повалив на землю, начал разрывать плоть над его

сердцем. Он неизбежно был бы убит, если бы животное не бросило его,

встревоженное приближением других загонщиков.

"Зверь убежал в ту чащу", - ахнул мальчик, а затем еще раз

впал в состояние полной бесчувственности.

Но слова раненого мальчика охотно передавались по кругу, и

были сделаны сотни различных предложений.

"Подожги заросли", - воскликнул один.

"Дайте по нему залп", - предложил другой.

"Смелый рывок вперед и лишить зверя жизни", - крикнул третий.

Первое предложение было принято, и сотня нетерпеливых рук собрала

сухие палочки и листья, а затем зажегся свет. Как раз в тот момент, когда огонь

собирались разжечь, из центра зарослей донесся мягкий, приятный голос.

"Не поджигайте лес, мои дорогие друзья; дайте мне время выйти.

Разве мне недостаточно того, что я был до смерти напуган этим ужасным

существом?"

Все отшатнулись в изумлении, и Пол почувствовал странный, внезапный трепет

пронзите его сердце, когда эти мягкие музыкальные акценты коснулись его слуха.

Послышался легкий шелест в зарослях, а затем внезапно

появилось видение, которое наполнило души зрителей удивлением. Когда

кусты раздвинулись, перед ними предстала светловолосая женщина, закутанная в мантию из мягкого белого меха, с

дорожной шапочкой из зеленого бархата фантастической формы на голове.

Она была изысканно белокурой, и ее длинные тицианово-рыжие волосы

растрепанными массами ниспадали на плечи.

" Мой дорогой, " начала она с некоторым оттенком аристократического высокомерия

в ее голосе: "твой хозяин здесь?"

Словно движимый пружиной, Пол шагнул вперед и машинально поднял

его кепка.

"Я Павел Сергеевич, - сказал он, - и эти леса находятся в моем имении

Костопчин. Страшный волк нанес моему народу ряд ужасных

опустошений, и мы пытались выследить его

. Мальчик, которого он только что ранил, говорит, что он побежал в чащу,

из которой вы только что вышли, к удивлению всех нас".

"Я знаю", - ответила леди, пристально вглядываясь своими ясными, стально-голубыми глазами

в лицо Пола. "Ужасный зверь промчался мимо меня и нырнул в большую

впадину в земле в самом центре зарослей. Это был огромный белый

волк, и я очень боялся, что он меня сожрет".

"Эй, мои люди, - крикнул Пол, - возьмите лопату и мотыгу и выкопайте

чудовище, потому что оно наконец подошло к концу своей привязи. Мадам, я не

знаю, какая случайность привела вас в это дикое уединение, но

гостеприимство Костопчина в вашем распоряжении, и я, с вашего

разрешения, отведу вас туда, как только с этим бедствием сельской местности будет

покончено".

Он протянул руку с некоторыми остатками своей прежней вежливости, но

отшатнулся с выражением ужаса на лице.

" Кровь! - воскликнул он. " Сударыня, ваша рука и пальцы запачканы

кровь."

Слабый румянец выступил на щеках леди, но он исчез в одно мгновение, когда

она ответила со слабой улыбкой:-

"Ужасное существо было все покрыто кровью, и я полагаю, что, должно быть,

запачкал руки о кусты, через которые оно прошло,

когда я раздвинул их, чтобы спастись от огненной смерти, которой вы

угрожали мне".

В ее голосе прозвучала нотка сдерживаемой иронии, и Пол почувствовал, как его глаза

опускаются под взглядом этих холодных стально-голубых глаз. Тем временем, побуждаемые к

предельному напряжению своими страхами, крепостные работали лопатами и мотыгами с

предельной энергией. Полость быстро расширили, но, когда была достигнута глубина в

восемь футов, оказалось, что она заканчивается маленькой норкой, недостаточно

большой, чтобы вместить кролика, не говоря уже о существе такого размера, как белый волк.

Не было ни одного из пучков седых волос, которые до сих пор всегда были

найденный рядом с телами жертв, и тот специфический зловонный запах

, который всегда указывает на присутствие диких животных, не витал в этом месте.

Суеверные москвичи перекрестились и с гротескной готовностью выбрались из

ямы. Таинственное исчезновение

чудовища, совершившего такие ужасные опустошения, вселило холод в

сердца невежественных крестьян, и, не обращая внимания на крики своего

хозяина, они покинули лес, который, казалось, был окутан мраком

какого-то надвигающегося бедствия.

- Простите невежество этих грубиянов, мадам, - сказал Поль,

оставшись наедине с незнакомой дамой, - и позвольте мне проводить вас в

мой бедный дом, поскольку вы, должно быть, нуждаетесь в отдыхе и ...

Тут Пол резко оборвал себя, и темный румянец смущения

прошла по его лицу.

"И", - сказала леди с той же слабой улыбкой, - "и вы умираете от

любопытства узнать, как я внезапно появилась из чащи в

вашем лесу. Вы говорите, что вы лорд Костопчин; тогда вы Павел

Сергеевич и, несомненно, должны знать, как правитель Святой Руси берет

на себя смелость вмешиваться в дела своих детей?"

"Значит, вы знаете меня?" - воскликнул Пол с некоторым удивлением.

"Да, я жил в чужих краях, как и вы, и слышал ваши

часто называйте по имени. Разве вы не сорвали банк в Бланкбурге? Разве вы не увели

танцовщицу Изолу Менути у множества соперниц; и, в качестве последнего примера

, насколько мне известно, должен ли я напомнить вам одно утро, в

песчаный берег, двое мужчин смотрят друг на друга с пистолетами в руках, один молодой,

светловолосый, с мальчишеской внешностью, ему едва исполнилось двадцать два года, другой...

"Тише!" - хрипло воскликнул Поль. "Вы, очевидно, знаете меня, но кто в

имя этого дьявола - это ты?"

"Просто женщина, которая когда-то вращалась в обществе и читала газеты, и

который теперь преследуемый беглец."

" Беглец! " горячо возразил Поль. " кто смеет преследовать тебя?

Дама придвинулась к нему немного ближе, а затем прошептала ему на ухо: -

"Полиция!"

" Полиция! " повторил Пол, отступая на шаг или два. "Полиция!"

"Да, Павел Сергеевич, полиция, " ответила дама, " это тело в

при упоминании о котором, как говорят, сам император трепещет, сидя в своих

позолоченных покоях в Зимнем дворце. Да, я имел неосторожность

слишком свободно высказывать свое мнение, и - ну, вы знаете, чего должны бояться женщины,

которые попадают в руки полиции на Святой Руси. Чтобы избежать такой

позорной деградации, я сбежал в сопровождении верной прислуги. Я бежал в

надежде добраться до границы, но в нескольких верстах отсюда подъехал отряд конной

полиции. Мой бедный старый слуга имел неосторожность оказать сопротивление и был

застрелен. Наполовину обезумев от ужаса, я убежал в лес и бродил там

, пока не услышал шум, который производили ваши крепостные, разгуливая по лесу. Я

подумал, что это полиция, которая организовала мои поиски, и прокрался

в чащу с целью укрытия. Остальное вы знаете. А

теперь, Павел Сергеевич, скажите мне, осмелитесь ли вы дать приют объявленному в розыск

беглецу вроде меня.

"Мадам," ответил Поль, вглядываясь в четкие черты лица перед ним,

сияющие от оживления рассказа, "Костопчин всегда открыт

несчастью - и красоте", - добавил он с поклоном.

"Ах!" воскликнула дама со смехом, в котором было что-то

зловещее. "Я думаю, что несчастье долго стучалось бы в вашу дверь,

если бы оно не сопровождалось красотой. Тем не менее, я благодарю вас и приму

ваше гостеприимство; но если на вас обрушится беда, помните, что меня не следует

винить".

"В Костопчине вы будете в достаточной безопасности", - ответил Пол. "Полиция

не станет ломать голову из-за меня; они знают, что с тех пор, как император вынудил

меня вести это отвратительное существование, политика не имеет для меня никакого очарования, и что

бутылка бренди - единственное очарование в моей жизни".

"Боже мой, - ответила дама, с беспокойством глядя на него, - вы что, отъявленный

пьяница? Ну, так как я наполовину умираю от холода, предположим, вы отвезете

меня к Костопчину; вы окажете мне услугу и тем скорее вернетесь

к своему любимому бренди.

Говоря это, она положила руку на плечо Пола, и он машинально

повел ее к большому уединенному белому дому. Немногочисленные слуги не выказали

удивления при появлении госпожи, поскольку несколько крепостных на

обратном пути в деревню распространили слух о внезапном появлении

таинственного незнакомца; кроме того, они не привыкли подвергать сомнению

действия своего несколько своевольного хозяина.

Алексис и Катрина легли спать, а Пол и его гость сели за

блюдо, приготовленное на скорую руку.

"Я не большой любительница поесть", - заметила леди, поигрывая тарелкой,

стоявшей перед ней; и Пол с удивлением заметил, что едва ли хоть кусочек слетел с ее

губ, хотя она не раз наполняла и опустошала бокал

шампанского, которое было открыто в честь ее приезда.

"Похоже на то", - заметил он. "И я не удивляюсь, потому что еда в этом

темная дыра - это не то, к чему привыкли ни ты, ни я.

"О, это работает достаточно хорошо", - небрежно ответила леди. "А теперь, если

у вас в заведении есть такая штука, как женщина, вы можете позволить ей

показать мне мою комнату, потому что я почти мертв от недостатка сна".

Пол позвонил в ручной колокольчик, стоявший на столике рядом с ним, и

незнакомка поднялась со своего места и, коротко пожелав "Спокойной ночи", направилась

к двери, когда на пороге внезапно появился старик Михал

. Пожилой интендант отшатнулся, как будто пытаясь избежать

сильного удара, и его пальцы сразу же потянулись к распятию, которое он носил

на шее и на защиту которого он полагался, чтобы оградить себя

от сил тьмы.

"Пресвятая Дева!" - воскликнул он. "Святой Радислас, защити меня, где

видел ли я ее раньше?"

Дама не обратила внимания на явный ужас старика, но скончалась

вниз по гулкому коридору.

Старик теперь робко приблизился к своему хозяину, который, проглотив

рюмку бренди, придвинул свой стул к печке и угрюмо

смотрел на ее полированную поверхность.

"Мой господин, " сказал Михал, осмеливаясь коснуться плеча своего господина, " это

это та леди, которую ты нашел в лесу?"

"Да", - ответил Пол, и на его лице появилась улыбка. "она очень

красивая, не правда ли?"

"Прекрасна!" - повторил Михал, перекрестившись. "Может быть, у нее и есть красота,

но это красота демона. Где я видел ее раньше? - где я видел

эти блестящие зубы и эти холодные глаза? Она ни на кого здесь не похожа, а я

никогда в жизни не был в десяти верстах от Костопчина. Я совершенно

сбит с толку. Ах, я понял, умирающий пастух - сохрани метку! Господин,

будь осторожен. Я говорю вам, что странная леди - это образ белого волка".

"Ты, старый дурак, - свирепо ответил его хозяин, - еще раз услышу, как ты

повторяешь подобную чушь, и я прикажу содрать с тебя кожу заживо. Леди

высокородна и из хорошей семьи; остерегайтесь, как бы вы ее не оскорбили. Нет, я даю тебе

дополнительные указания: проследи, чтобы во время ее пребывания здесь к ней относились с

предельным уважением. И сообщите об этом всем слугам. Учти, больше никаких

историй о видении, которое вызвал твой помутившийся мозг о волках на

болоте, и, прежде всего, не позволяй мне слышать, что ты пугал маленькую

Катрину своим бессмысленным лепетом."

Старик смиренно поклонился и, после короткой паузы, заметил:

"Парень, который был ранен сегодня на охоте, мертв, милорд".

"О, он мертв, бедняга!" - ответил Пол, для которого смерть

крепостной парень не был вопросом чрезмерной важности. "Но послушай сюда,

Михал, помни, что если будут наведены какие-либо справки об этой даме, то никто

ничего о ней не знает; что, по сути, ее вообще никто не видел".

"Вашей светлости будут повиноваться", - ответил старик; и затем,

видя, что его хозяин снова впал в свою прежнюю мрачную задумчивость, он вышел

из комнаты, крестясь на каждом шагу.

До поздней ночи Пол не спал, размышляя о событиях прошедшего дня.

Он сказал Михал, что его гостья из знатной семьи, но на самом деле он

знал о ней не больше того, что она снизошла до того, чтобы рассказать ему."

"Да ведь я даже не знаю ее имени, - пробормотал он, - и все же, так или

иначе, мне кажется, что передо мной открывается новая сторона моей жизни.

Однако я сделал один шаг вперед, доставив ее сюда, и если она

заговорит об отъезде, что ж, все, что мне нужно сделать, это пригрозить ей

полицией ".

По своему обычаю он курил сигарету за сигаретой и наливал

в обильные бокалы бренди. Слуга-слуга затопил печь

из маленькой каморки, выходившей в коридор, и через некоторое время Пол

тяжело задремал в своем кресле. Он был возбужден легким прикосновением к

плечо, и, вздрогнув, увидел лесного незнакомца, стоящего рядом с ним

.

"Это действительно любезно с вашей стороны", - сказала она со своей обычной насмешливой улыбкой.

"Ты почувствовал, что я должен быть здесь чужим, и встал пораньше, чтобы присмотреть за

лошадьми, или это действительно могут быть те окурки, та пустая бутылка из-под

бренди? Павел Сергеевич, вы вообще не ложились спать."

Поль пробормотал в ответ несколько невнятных слов, а затем,

яростно позвонив в колокольчик,

приказал слуге убрать обломки вчерашней оргии

и накрыть на стол к завтраку; затем, поспешно извинившись, он вышел из комнаты,

чтобы привести себя в порядок, и примерно через полчаса вернулся со своим, значительно улучшенным после омовения и смены одежды,, видом.

"Осмелюсь сказать, - заметила леди, когда они уселись за утреннюю

трапезу, к которой она отнеслась с тем же безразличием, что и к

ужину предыдущего вечера, - что вы хотели бы знать мое имя и

кто я такая. Что ж, я не возражаю назвать вам свое имя. Это Равина, но что касается

моей семьи и того, кто я такой, возможно, для вас будет лучше оставаться в

неведении. Вопрос политики, мой дорогой Павел Сергеевич, простой вопрос

политики, понимаете. Я предоставляю вам судить по моим манерам и внешнему виду,

достаточно ли я воспитан, чтобы быть приглашенным за почетный ваш

стол ...

"Нет никого более достойного", - вмешался Пол, чей затуманенный разум быстро

поддавался очарованию своего гостя. "и, конечно, это вопрос, по

которому я могу считаться компетентным судьей".

"Я не знаю об этом, - ответила Равина, - потому что, судя по всему,

компания, которую ты обычно составлял, была не самого отборного характера."

"Нет, но выслушай меня", - начал Пол, схватив ее руку и пытаясь

поднести ее к своим губам. Но когда он сделал это, неприятный холодок пробежал по его телу, потому что

эти тонкие пальцы были ледяными.

"Не говори глупостей", - сказала Равина, отдергивая руку, после того, как

позволила ей на мгновение задержаться в объятиях Пола. "Разве ты не слышишь, как кто-то

приближается?"

Пока она говорила, в коридоре послышался топот крошечных ножек,

затем дверь резко распахнулась, и с пронзительным криком восторга

в комнату ворвалась Катрина, за которой более медленно последовал ее брат Алексис.

"И это ваши дети?" - спросила Равина, когда Пол взял на руки маленькую

девочку и нежно посадил ее к себе на колени, в то время как мальчик стоял в нескольких шагах

от двери, удивленно глядя на незнакомую женщину, ибо

чье появление он был совершенно не в состоянии объяснить. "Поди сюда, мой маленький

человечек, - продолжала она. - я полагаю, ты наследник Костопчина, хотя ты

и не очень похож на своего отца".

"Я думаю, он похож на свою мать", - небрежно ответил Поль. "И как

была ли там моя дорогая Катрина?" добавил он, обращаясь к своей дочери.

"Все хорошо, дорогой папа, - ответила девочка, " но где же прекрасный белый

волчья шкура, которую ты обещал мне?"

"Твой отец не нашел ее", - ответила Равина с легким смешком. "Тот

белого волка оказалось не так легко поймать, как он воображал."

Алексис придвинулся на несколько шагов ближе к даме и слушал с

серьезное внимание к каждому произнесенному ею слову.

"Значит, белых волков так трудно убить?" - спросил он.

"Похоже, что так, мой маленький человечек, " ответила леди, " поскольку твой отец и все

крепостные Костопчина не смогли этого сделать".

"У меня есть пистолет, этот старый добрый Михал научил меня стрелять, и я

конечно, я мог бы убить ее, если бы когда-нибудь увидел, " смело заметил Алексис.

"Вот храбрый мальчик", - ответила Равина со своим пронзительным смехом.

- "А теперь, не хочешь ли ты подойти и сесть ко мне на колени, потому что я очень люблю маленького

мальчика?"

"Нет, ты мне не нравишься", - ответила Алексис после минутного раздумья,

"ибо Михал говорит -"

"Иди в свою комнату, ты, наглый юный сопляк", - ворвался отец

громовым голосом. "Ты проводишь так много времени с Михалом и

крепостными, что усвоил все их хамские привычки".

Две крошечные слезинки скатились по щекам мальчика, когда, повинуясь приказу своего

отца, он развернулся и вышел из комнаты, в то время как Равина бросила на него

странный неприязненный взгляд вслед. Однако, как только дверь закрылась,

светловолосая женщина обратилась к Катрине:

"Что ж, возможно, ты не будешь так недобр ко мне, как твой брат", - сказал

она. "Иди ко мне", - и с этими словами она протянула ко мне руки.

Маленькая девочка без колебаний подошла к ней и начала разглаживать

шелковистые локоны, которые были свернуты и обвиты вокруг головы Равины.

"Хорошенькая, хорошенькая", - бормотала она, "прекрасная леди".

"Вы видите, Павел Сергеевич, что ваша маленькая дочь привязалась ко мне в

однажды, " заметила Равина.

"Она похожа на своего отца, который всегда отличался хорошим вкусом".

ответил Поль с поклоном: "но будьте осторожны, мадам, иначе маленькая кошечка

сними свое ожерелье."

Ребенку действительно удалось расстегнуть сверкающее украшение,

и теперь осматривал его с большим ликованием.

"Это любопытное украшение", - сказал Пол, подходя к ребенку и

забираю обруч у нее из рук.

Это было действительно украшение причудливой формы, состоящее из

нескольких, по-видимому, изогнутых кусочков остроконечного рога, оправленных в

золото и опирающихся на змею из того же драгоценного металла.

"Да ведь это когти", - продолжил он, присмотревшись к ним повнимательнее

осторожно.

"Да, волчьи когти", - ответила Равина, забирая у

ребенка ожерелье и снова надевая его ей на шею. "Это семейная реликвия, которую я

всегда носил".

Сначала Катрина, казалось, была готова расплакаться из-за того, что у нее забрали ее новую игрушку

, но ласками и нежностями Равине вскоре удалось убаюкать ее

и снова привести в хорошее расположение духа.

"Вы, безусловно, понравились моей дочери самым чудесным образом",

заметил Пол с довольной улыбкой. "Вы полностью завладели

ее сердцем".

"Пока нет, что бы я ни сделала позже", - ответила женщина со своей

странной холодной улыбкой, крепче прижимая к себе ребенка и бросая

взгляд на Пола, который заставил его задрожать от чувства, которого он никогда

раньше не испытывал. Вскоре, однако, девочка устала от своей новой

знакомой и, соскользнув с ее колен, выползла из комнаты в

поисках своего брата Алексиса.

Пол и Равина несколько мгновений хранили молчание, а затем женщина

нарушил тишину.

"Все, что мне теперь остается, Павел Сергеевич, это злоупотребить вашим

гостеприимством и попросить вас одолжить мне какую-нибудь маскировку и помочь добраться

до ближайшего почтового городка, который, я думаю, находится в Витроски".

"И почему ты вообще хочешь оставить это?" - спросил Пол, и на его щеках выступил густой

румянец. "Вы в полной безопасности в моем доме, и если вы

попытаетесь продолжить свое путешествие, есть все шансы, что вас

узнают и схватят".

"Почему я хочу покинуть этот дом?" - ответила Равина, поднимаясь на

ноги и бросая удивленный взгляд на своего допрашивающего. "Можете ли вы задать мне

такой вопрос? Как это возможно для меня оставаться здесь?"

"Для вас совершенно невозможно уехать; в этом я совершенно уверен",

упрямо ответил мужчина. "Все, что я знаю, это то, что если вы покинете Костопчин,

вы неизбежно попадете в руки полиции".

"И Павел Сергеевич скажет им, где они могут меня найти?"

- спросила Равина с ироничной ноткой в голосе.

"Я никогда этого не говорила", - возразил Пол.

"Возможно, и нет", - быстро ответила женщина, - "но я не медлю с

чтение мыслей; иногда их прочесть проще, чем слова. Вы

говорите себе: "В конце концов, Костопчин - всего лишь скучная дыра; случай

бросил в мои руки женщину, красота которой мне нравится; у нее совершенно

нет друзей, и она боится преследования полиции; почему бы мне не подчинить

ее своей воле?" Это то, о чем вы думали - не так ли, Павел

Сергеевич?"

"Я никогда не думал, что это ..." - заикаясь, пробормотал мужчина.

"Нет, ты никогда не думал, что я могу читать тебя так ясно", - продолжал тот

женщина, безжалостно: "но это правда, что я сказала вам, и скорее, чем

оставаться обитательницей вашего дома, я бы покинула его, даже если бы вся полиция

России была готова арестовать меня на самом пороге".

"Останься, Равина", - воскликнул Пол, когда женщина сделала шаг к

двери. "Я не говорю, правильно или неправильно ты читаешь мои мысли,

но прежде чем ты уйдешь, послушай меня. Я не говорю с вами в обычном тоне

умоляющего влюбленного - вы, кто знает мое прошлое, посмеялись бы надо мной, если бы я

сделал это; но я говорю вам прямо, что с первого момента, когда я увидел

вас, в моем сердце поднялось странное новое чувство, не то холодное, которое

общество называет любовью, но обжигающий, неудержимый поток, который стекает вниз, как

расплавленная лава из кратера вулкана. Останься, Равина, останься, я умоляю тебя, потому что

если ты уйдешь отсюда, ты заберешь мое сердце с собой".

"Возможно, вы говорите правдивее, чем думаете", - ответила белокурая

женщина, повернувшись, она подошла вплотную к Полу и, положив обе

руки ему на плечи, бросила на него взгляд, полный зловещего огня. "Тем не менее,

вы всего лишь назвали мне эгоистичную причину моего пребывания, всего лишь ваше собственное

самоудовлетворение. Дай мне что-нибудь, что в большей степени затрагивает меня самого ".

Прикосновение Равины вызвало дрожь во всем теле Пола, которая заставила

вибрировать каждый нерв и сухожилие. Как бы смело он ни смотрел в эти

стально-голубые глаза, он не мог выдержать их пристальности.

"Будь моей женой, Равина", - запинаясь, произнес он. "Будь моей женой. Здесь вы в достаточной безопасности

от любого преследования, и если это вас не устраивает, я могу легко обратить свое

состояние на крупную сумму денег, и мы сможем улететь в другие страны, где вам

нечего будет бояться российской полиции".

"И Павел Сергеевич действительно намерен предложить руку женщине,

имени которой он даже не знает и о чувствах которой к нему

совершенно не осведомлен?" - спросила женщина со своим обычным издевательским смехом.

"Какое мне дело до имени или рождения, - горячо возразил он, - у меня достаточно

для обоих, а что касается любви, то моя страсть скоро зажжет несколько искр в

твоей груди, какой бы холодной и замерзшей она сейчас ни была".

"Дай мне немного подумать", - сказала Равина; и, бросившись в

кресло, она закрыла лицо руками и, казалось, погрузилась в глубокое

раздумье, в то время как Пол нетерпеливо расхаживал взад и вперед по комнате, как

заключенный, ожидающий приговора, который вернет его к жизни или обрекает на

позорную смерть.

Наконец Равина убрала руки от лица и заговорила.

"Послушай", - сказала она. "Я серьезно обдумал ваше предложение, и

на определенных условиях я соглашусь стать твоей женой.

"Они предоставляются заранее", - нетерпеливо вмешался Пол.

"Не заключай сделок с завязанными глазами, " ответила она, " но слушай. В настоящее время

на данный момент у меня нет к тебе склонности, но, с другой стороны, я не чувствую

отвращения к тебе. Я останусь здесь на месяц, и в течение этого времени я

буду оставаться в апартаментах, которые вы приготовите для меня.

Каждый вечер я буду навещать вас здесь, и от того, насколько вы будете

сговорчивы, будет зависеть мое окончательное решение".

"А если предположить, что это решение будет неблагоприятным?" - спросил Пол.

"Тогда, " ответила Равина со звонким смехом, " я сделаю, как ты говоришь,

оставь это и забери свое сердце со мной".

"Это тяжелые условия", - заметил Пол. "Почему бы не сократить время

об испытательном сроке?"

"Мои условия неизменны", - ответила Равина, слегка припечатав

нога. "Ты согласен с ними или нет?"

"У меня нет выбора, " угрюмо ответил он, " но помните, что я

видеть тебя каждый вечер."

"На два часа, - сказала женщина, - так что вы должны постараться за это время вести себя

как можно более любезно; а теперь, если вы отдадите распоряжения

относительно моих комнат, я устроюсь в них с как можно меньшим опозданием, насколько это

возможно".

Пол повиновался ей, и через пару часов три красивые комнаты

были готовы для их прекрасной обитательницы в дальней части огромного беспорядочного

дома.

ПРОБУЖДЕНИЕ ВОЛКА

Дни тянулись медленно и томительно, но Равина не выказывала никаких признаков

смягчения. Каждый вечер, согласно ее договору, она проводила два часа

с Полом и вела себя максимально любезно, выслушивая его надуманные

комплименты и заверения в любви и нежности либо с холодной

улыбкой, либо с одним из своих издевательских смешков. Она отказалась позволить Полу навещать

ее в ее собственных апартаментах, и единственным посторонним, кого она туда впустила, кроме

слуг, была маленькая Катрина, которой эта прекрасная

женщина почему-то понравилась. Алексис, напротив, избегал ее, насколько это было возможно,

и эта пара почти никогда не встречалась. Пол, чтобы скоротать время, бродил по

ферме и деревне, жители которых оправились от

паники, поскольку белая волчица, казалось, полностью прекратила свои

убийственные нападения на запоздалых крестьян. Вечерние тени сомкнулись

, когда однажды Пол возвращался со своего обычного обхода, радуясь

мысли о том, что приближается час визита Равины, когда он

вздрогнул от нежного прикосновения к плечу и, обернувшись, увидел старика

Михала, стоявшего прямо за ним. Лицо интенданта было совершенно

мертвенно-бледным, в глазах горел блеск ужаса, а пальцы

продолжали конвульсивно сжиматься и разжиматься.

"Милорд, " воскликнул он прерывающимся голосом. " О, милорд, послушайте

я, потому что у меня есть ужасные новости, которые я должен сообщить тебе ".

"В чем дело?" - спросил Пол, впечатленный больше, чем мог бы

любил признаваться в очевидном ужасе старика.

"Волк, белый волк! Я видел это снова, " прошептал Михал.

"Ты спишь", - сердито возразил его хозяин. "У вас есть

существо в мозгу, и приняли за

него белого теленка или одну из собак".

"Я не ошибаюсь", - твердо ответил старик. "И, о, мой господь,

не входи в дом, потому что она там".

"Она... кто... что вы имеете в виду?" - воскликнул Пол.

"Белый волк, мой господин. Я видел, как она вошла. Вы знаете, что

апартаменты странной леди находятся на первом этаже в западной части дома. Я увидел, как

чудовище галопом пересекло лужайку и, как будто оно прекрасно знало дорогу,

направилось к центральному окну приемной; оно поддалось прикосновению

передней лапы, и зверь выпрыгнул наружу. О, милорд, не входите; я говорю

вам, что это никогда не повредит незнакомой женщине. Ах, позвольте мне-"

Но Пол сбросил удерживающую руку с такой силой, что старик

пошатнулся и упал, а затем, схватив топор, бросился в дом, призывая

слуг следовать за ним в комнаты незнакомой леди. Он подергал

ручку, но дверь была надежно заперта, и тогда, во всем неистовстве

ужаса, он обрушил на панели тяжелые удары своего топора. В течение нескольких секунд

не было слышно ни звука, кроме звона металла и дрожания панелей, но

затем послышался четкий голос Равины, спрашивающей о причине этого

возмутительного нарушения.

"Волк, белый волк", - закричали полдюжины голосов.

"Отойди, и я открою дверь", - ответила белокурая женщина. "Ты

должно быть, сумасшедший, потому что здесь нет никакого волка."

Дверь распахнулась, и толпа шумно ворвалась внутрь; были обысканы каждый уголок

, но никаких признаков незваного гостя обнаружить не удалось,

и, бросив множество пристыженных взглядов, Пол и его слуги уже собирались

вернуться, когда голос Равины остановил их шаги."

"Павел Сергеевич, " холодно сказала она, " объясните значение этой дерзости

вторжение в мою личную жизнь."

Она выглядела очень красивой, когда стояла перед ними; ее правая рука

была вытянута, а грудь яростно вздымалась, но это, несомненно, было вызвано

ее гневом из-за неожиданного вторжения.

Пол вкратце повторил то, что он слышал от старого крепостного, и слова Равины

презрение было сильным.

"Итак, - яростно воскликнула она, - именно причудам этого старого маразматика

я обязана за это. Пол, если ты когда-нибудь надеешься завоевать меня,

запрети этому мужчине когда-либо снова входить в дом."

Павел пожертвовал бы всеми своими крепостными ради прихоти надменной

красавицы, а Михал был лишен должности интенданта и сослан в

хижину в деревне с приказом никогда больше не показываться вблизи

дома. Разлука с детьми почти разбила сердце старика,

но он не осмелился на возражения и безропотно подчинился приказу, который

оттолкнул его от всего, что он любил и лелеял.

Тем временем начали распространяться любопытные слухи о странных

поступках дамы, занимавшей апартаменты, которые

ранее принадлежали жене владельца Костопчина. Слуги

заявили, что подаваемая наверх еда, хотя и была изрублена на куски, никогда не была

попробована, но сырого мяса в кладовой часто не хватало. Из комнат часто доносились странные

звуки, когда охваченные паникой слуги

спешили мимо коридора, в который выходили двери, и обитателей

дома часто беспокоил вой волков, следы

из которых были отчетливо видны на следующее утро и, что довольно любопытно,

неизменно в садах, выходящих на западную сторону дома, в котором жила леди

. Маленький Алексис, который не находил поощрения сидеть со своим отцом,

естественно, часто бывал среди крепостных и слышал, как этот предмет

обсуждался со многими преувеличениями. Странные старые сказки из фольклора часто

рассказывались, когда слуги обсуждали свой ужин, и волосы мальчика

вставали дыбом, когда он слушал дикие и причудливые рассказы о волках,

ведьмах и белых дамах, которыми суеверные слуги наполняли его уши.

Одной из его самых ценных вещей был старый кавалерийский

пистолет с латунной оправой, подарок Михала; он научился заряжать его и, держась за громоздкое оружие обеими

руками, умел из него стрелять, что могли подтвердить многие

невооруженные глазом воробьи. Поскольку его мысли постоянно зацикливались на

ужасных историях, которые он с такой жадностью слушал, этот пистолет стал его ежедневным

спутником, бродил ли он по длинным гулким коридорам

дома или по запущенным кустарникам сада.

В течение двух недель все шло таким образом, Пол становился все более и

еще больше очарованный чарами своей странной гостьи, и она время от времени

роняла случайные крохи надежды, которые уводили несчастного человека

все дальше и дальше по опасному пути, которым он шел. Безумная,

поглощающая душу страсть к прекрасной женщине и большие глотки бренди,

которыми он утешал себя в часы ее отсутствия, сказывались

на мозгах хозяина Костопчина, и за исключением краткого

периода визита Равины, он снова впадал в состояние молчаливой угрюмости

из-за чего он время от времени разражался яростными вспышками страсти

без видимой причины. Казалось, тень сомкнулась над домом

Костопчина; он стал обителью мрачных перешептываний и неразвитых страхов;

мужчины и служанки занимались своей работой, нервно оглядываясь через

плечи, как будто опасались, что за ними по пятам следует какое-то отвратительное существо

.

После трех дней изгнания бедный старый Михал больше не мог выносить состояния

неизвестности относительно безопасности Алексиса и Катрины; и, отбросив

свои суеверные страхи, он стал бродить по ночам по

фасаду большого белого дома и с любопытством заглядывать в те окна,

которые остались незакрытыми. Сначала он постоянно боялся встречи с

ужасным белым волком; но его любовь к детям и уверенность в

распятии, которое он носил, взяли верх, и он продолжил свои ночные скитания

по Костопчину и его окрестностям. Он держался вблизи западного фронта

хаус, побуждаемый к этому каким-то смутным чувством, которое он никоим

образом не мог объяснить. Однажды вечером, когда он совершал свой обычный обход

с инспекцией, до его слуха донесся детский плач. Он наклонил голову

и жадно прислушался, снова он услышал те же слабые звуки, и в них ему

показалось, что он узнал акцент своей дорогой маленькой Катрины. Поспешив к

одному из окон первого этажа, из которого струился тусклый свет, он

прижался лицом к стеклу и пристально заглянул внутрь. Ужасное зрелище

предстало его взору. При слабом свете лампы с абажуром он увидел

Катрину, распростертую на земле; но ее стенания теперь прекратились, потому что ее маленький ротик был прикрыт

шалью. Над ней склонилась отвратительная

фигура, которая, казалось, была облачена в какое-то белое и мохнатое покрывало.

Катрина лежала совершенно неподвижно, а руки фигуры были заняты

тем, что поспешно снимали одежду с груди ребенка. Задача была вскоре

выполнена; затем ярко блеснула сталь, и голова существа

наклонилась вплотную к груди ребенка.

С испуганным криком старик бросился к оконной раме

и, сорвав с груди крест, смело ворвался в комнату.

Существо вскочило на ноги, и белый меховой плащ, спадающий с его головы и

плеч, обнажил бледные черты Равины, короткий широкий нож в ее

руке и губы, обесцвеченные кровью.

"Мерзкая колдунья!" - закричал Михал, бросаясь вперед и поднимая Катрину в

его руки. "Какой адской работой ты занимаешься?"

Глаза Равины яростно сверкнули на старика, который встал

между ней и ее добычей. Она подняла свой кинжал и собиралась броситься

на него, когда заметила крест в его протянутой руке. С

тихим криком она выронила нож и, отступив на несколько шагов, завопила

: "Я ничего не могла с собой поделать; мне и так нравился ребенок, но я была так голодна".

Михал почти не обратил внимания на ее слова, так как был занят

рассматривая падающего в обморок ребенка, чья головка беспомощно покоилась на его

плечо. Над левой грудью была рана, из которой

текла кровь; но рана казалась легкой и вряд ли могла оказаться смертельной. Как

только он удовлетворился этим пунктом, он повернулся к женщине, которая

съежилась перед крестом, как дикий зверь съеживается перед кнутом

укротителя.

"Я собираюсь забрать ребенка", - медленно произнес он. "Посмей ты заикнуться

хоть словом о том, что я сделал или куда она ушла, и я всполошу

деревню. Вы знаете, что произойдет тогда? Да ведь каждый крестьянин в этом

месте поспешит сюда с зажженным клеймом в руке, чтобы уничтожить этот

проклятый дом и его неестественных обитателей. Храните молчание, и я оставляю

вас с вашей неосвященной работой. Я больше не буду пытаться сохранить Павла

Сергевича, который отдал себя силам тьмы, приняв

демона в свое лоно".

Равина слушала его так, словно едва понимала его; но, когда

старик отступил к окну со своей беспомощной ношей, она последовала за ним

шаг за шагом; и когда он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на разбитое

окно, он увидел бледное лицо женщины и окровавленные губы, приклеенные к

целому стеклу, с диким выражением ненасытного аппетита в ее глазах.

На следующее утро дом Костопчиных наполнился ужасом и

удивлением, потому что Катрина, кумир сердца ее отца, исчезла, и никаких

следов ее присутствия обнаружить не удалось. Были приложены все усилия, леса и

поля по соседству были тщательно обысканы; но в конце концов был

сделан вывод, что грабители похитили ребенка ради выкупа,

который они могли бы получить от отца. Это казалось тем более

вероятным, что на одном из окон в комнате прекрасной незнакомки были следы

насилие, и она заявила, что, будучи встревожена звуком разбивающегося

стекла, она встала и столкнулась лицом к лицу с мужчиной, который пытался войти в ее

квартиру, но который, заметив ее, повернулся и убежал с

предельной поспешностью.

Павел Сергеевич не выказывал столько беспокойства, сколько можно было

ожидать от него, учитывая преданность, которую он когда-либо проявлял к

погибшей Катрине, ибо вся его душа была охвачена одной безумной, всепоглощающей

страстью к прекрасной женщине, которая так странно вошла в его жизнь. Он

, конечно, руководил поисками и отдал все необходимые распоряжения; но сделал

это вяло и нерешительно и поспешил обратно в Костопчин так

быстро, как только мог, как будто боялся надолго отлучиться

от ларца, в котором хранилось его новое сокровище. Не такой Алексис; он

был почти обезумевшим от потери своей сестры и

ежедневно сопровождал поисковиков, пока его маленькие ножки не устали, и его пришлось нести на

плечах крепкого мужика. Его драгоценный пистолет в латунной оправе был теперь

более чем когда-либо его постоянным спутником; и когда он встречал прекрасную женщину,

которая околдовала его отца, его лицо краснело, и он

скрежетал зубами в бессильной ярости.

В тот день, когда все поиски прекратились, Равина проскользнула в комнату

, где, как она знала, она найдет Пола, ожидающего ее. Она явилась на целый

час раньше своего обычного времени, и лорд Костопчин в

удивлении вскочил на ноги.

"Вы удивлены, увидев меня, - сказала она, - но я пришла только для того, чтобы нанести

вам визит на несколько минут. Я убежден, что ты любишь меня, и если бы я

мог устранить некоторые возражения, которые продолжает вызывать мое сердце, я мог бы

быть твоим ".

- Скажите мне, что это за угрызения совести, - воскликнул Поль, бросаясь к ней

и хватая ее руки в свои, - и будьте уверены, что я найду способ

преодолеть их.

Даже посреди всего этого сияния и пыла ожидаемого триумфа он

не мог не заметить, какими ледяными были пальцы, покоившиеся в его

ладони, и каким совершенно бесстрастным было давление, с которым она слегка

ответила на его восхищенное пожатие.

"Послушайте, - сказала она, убирая руку. - мне потребуется еще два

часа на размышление. К тому времени весь дом Костопчиных

погрузится в сон; тогда встретимся у старых солнечных часов возле тисового

дерева в глубине сада, и я дам тебе свой ответ. Нет, ни

слова, - добавила она, когда он, казалось, собирался возразить, - потому что я говорю вам, что

думаю, что это будет благоприятно.

"Но почему бы вам не вернуться сюда?" - настаивал он. "Сегодня ночью сильный мороз,

и-"

- Неужели ты такой холодный любовник, - вмешалась Равина со своим обычным смехом,

" что боишься перемен погоды? Но больше ни слова; я

сказал".

Она выскользнула из комнаты, но издала тихий крик ярости. У нее почти

упал на Алексис в коридоре.

"Почему это отродье не в своей постели?" - сердито воскликнула она. "он дал мне совершенно

поворот."

"Иди в свою комнату, мальчик", - резко крикнул его отец и с

злобно взглянув на своего врага, ребенок ускользнул.

Павел Сергеевич ходил взад и вперед по комнате в течение двух часов, которые ему

предстояло скоротать до часа встречи. На сердце у него было очень тяжело, и

его начало охватывать смутное чувство беспокойства. Двадцать раз он

решал не приходить на назначенную встречу, и так же часто очарование

прекрасной женщины заставляло его отменять свое решение. Он вспомнил,

что ему с детства не нравилось это место у тисового дерева, и

всегда смотрел на него как на мрачное, сверхъестественное место; и ему даже сейчас не нравилась

мысль оказаться здесь после наступления темноты, даже при таком ярком

дружеское общение, как ему и было обещано. Считая минуты, он ходил

взад и вперед, как будто его приводил в движение какой-то скрытый механизм.

Время от времени он поглядывал на часы, и наконец их глубокий металлический звук,

когда они пробили четверть, предупредил его, что ему нельзя терять времени, если он

намерен явиться на назначенную встречу. Накинув пальто с толстым мехом и

натянув дорожную шапку на уши, он открыл боковую дверь и сделал вылазку

на территорию. Была полная луна и холодно освещала

голые деревья, которые в ее лучах казались белыми и призрачными. Дорожки

и неухоженные газоны теперь были покрыты инеем, и время от времени

проносился пронизывающий ветер, от которого, несмотря на плащи, у Пола стыла кровь в

жилах. Темные очертания тисового дерева вскоре выросли перед ним, и

еще через мгновение он стоял рядом с его темными ветвями. Старые серые солнечные часы

стояли всего в нескольких шагах, а рядом с ними стояла стройная фигура,

закутанная в белый, ворсистый на вид плащ. Оно было совершенно неподвижно, и

снова ужас неопределенного ужаса пробежал по каждому нерву и мускулу

тела Павла Сергевича.

"Равина!" - сказал он с запинающимся акцентом. "Равина!"

"Ты приняла меня за привидение?" - ответила белокурая женщина своим пронзительным

смейтесь: "нет, нет, я еще не дошел до этого. Итак, Павел Сергеевич, я

пришел дать вам свой ответ; вас это беспокоит?"

"Как ты можешь задавать мне такой вопрос?" ответил он: "разве ты не знаешь,

что вся моя душа пылала от предвкушения того, каким может быть твой ответ

? Не держи меня больше в напряжении. Это "да" или "нет"?"

"Павел Сергеевич", - ответила молодая женщина, подходя к нему и

кладя руки ему на плечи и устремляя на него взгляд с тем

странным, загадочным выражением, перед которым он всегда трепетал. "Вы действительно

любите меня, Павел Сергеевич?" спросила она.

"Люблю тебя!" - повторил лорд Костопчин. "Разве я не говорил тебе

тысячу раз, насколько вся моя душа устремлена к тебе, что я

живу и дышу только в твоем присутствии и что смерть у твоих ног была бы

более желанной, чем жизнь без тебя?"

"Люди часто говорят о смерти, и все же мало кто знает, насколько она близка к ним",

ответила прекрасная леди, и мрачная улыбка появилась на ее лице. "Но скажи,

ты отдаешь мне все свое сердце?"

"Все, что у меня есть, принадлежит тебе, Равина, " ответил Пол, " имя, богатство и

преданная любовь всей жизни".

"Но твое сердце, " настаивала она. " мне нужно именно твое сердце; скажи мне,

Пол, что это мое и только мое".

"Да, мое сердце принадлежит тебе, дражайшая Равина", - ответил Пол, пытаясь

заключить прекрасную фигуру в свои страстные объятия; но она выскользнула от него,

а затем быстрым прыжком прыгнула на него и уставилась ему в лицо

взглядом, который был абсолютно ужасающим. Ее глаза горели зловещим огнем,

губы были оттянуты назад, обнажая острые белые зубы, в то время как дыхание

вырывалось резкими, быстрыми вздохами.

" Я голодна, " пробормотала она, " о, так голодна; но теперь, Пол

Сергевич, твое сердце принадлежит мне."

Ее движение было таким внезапным, что он споткнулся и

тяжело упал на землю, а белокурая женщина прижалась к нему и припала к его

груди. Именно тогда весь ужас его положения снизошел на Павла

Сергевича, и он ясно увидел перед собой свою судьбу; но ужасное оцепенение

помешало ему воспользоваться руками, чтобы высвободиться из отвратительных

объятий, парализовавших все его мускулы. Лицо, которое пристально смотрело

на него, казалось, претерпевало какие-то пугающие изменения, и черты

теряли свое подобие человечности. Внезапным, быстрым движением она

разорвала на нем одежду, и в следующее мгновение она проделала ужасную рану в его левой

груди и, погрузившись в нее своими нежными руками, вырвала

его сердце и жадно вгрызлась в него. Поглощенная своим отвратительным пиршеством, она

не обращала внимания на конвульсивную борьбу, которая сотрясала умирающее тело

лорда Костопчина. Она была слишком занята, чтобы заметить миниатюрную фигурку,

приближающуюся, прячущуюся за каждым деревом и кустом, пока не оказалась

в десяти шагах от места ужасной трагедии. Затем лунные лучи

поблескивал на длинном блестящем стволе пистолета, который мальчик направлял

обеими руками на убийцу. Затем быстро и резко раздался выстрел,

и с диким воплем, в котором было что-то звериное, Равина

спрыгнул с тела мертвеца и, пошатываясь, направился к густым зарослям

кустарника шагах в десяти от него. Мальчик Алексис услышал о

назначенной встрече и последовал по стопам своего отца к

месту свидания. После рокового выстрела мужество покинуло его, и он

побежал задом к дому, издавая громкие крики о помощи. Испуганные

слуги вскоре оказались в присутствии своего убитого хозяина, но помощь была

бесполезна, потому что господин Костопчина скончался. Со страхом и

дрожа, суеверные крестьяне обыскали заросли кустарника и

в ужасе отскочили назад, увидев огромного белого волка, лежащего неподвижно

мертвым, с наполовину съеденным человеческим сердцем, зажатым между его передними лапами.

Никаких признаков прекрасной леди, которая занимала апартаменты в

западной части дома, больше никто не видел. Она ушла из

Костопчина, как страшный сон, и деревенские мужики, сидя по ночам вокруг

своих печей, шепотом рассказывали странные истории о прекрасной

лесной женщине и белом волке из Костопчина. По приказу царя

во главе поместья Костопчин был поставлен сержант, а Алексея

приказали отправить в военное училище, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы вступить

в армию. Встреча мальчика и его сестры, которую верный

Михал, когда все опасности миновали, вытащил из своего укрытия,

была самой трогательной; но только после того, как Катрина некоторое время

жила в доме дальнего родственника в Витепаке, она перестала просыпаться

по ночам и кричать от ужаса, когда ей снова снилось, что она находится в

лапах белого волка.

"ВОЛЧИЙ ВОЖАК" Александра Дюма

Перевод Альфреда Аллинсона

Введение

Хотя вступительные главы были подписаны только 31 мая

1856 года, вожак-волк по замыслу должен быть связан с группой

романов, которые Дюма написал в Брюсселе в период с 1852 по

1854 годы, то есть после его финансового краха и последующего бегства

его коллеги Маке, и до его возвращения в Париж, чтобы основать свой

журнал "Мушкетер". Как Совесть V. Иннокентий и Катрин Блюм,

которые относятся к тому периоду изгнания, настоящая история была вдохновлена

воспоминаниями о родном местечке нашего автора Виллер-Котре, в

департаменте Эна.

В "Вожаке-волке" Дюма, однако, дает волю своему воображению и фантазии

на полную катушку. Используя легенду, рассказанную ему почти полвека назад, вызывая

в воображении сцены своего детства и используя свой замечательный дар

импровизации, он самым удачным образом умудряется сплести роман, в

котором сочетаются странная история о диаблери и постоянные восхитительные

проблески лесной жизни. Ужас, умение обращаться с деревом и юмор не могли быть более

удачно переплетены. Читатель, находясь под чарами главного

тема рассказа, испытывающий все очарование жизни на свежем воздухе в большом

лесу Виллер-Котре, лесу, в котором маленький городок, казалось,

занимал небольшую поляну, и в который мальчик Александр иногда

убегал на несколько дней от надоедливой рутины школы или из

рук родственников, которые хотели сделать из него священника.

Таким образом, Дюма, самый впечатлительный из людей, всю свою жизнь оставался

благодарен лесу за поэтические фантазии, порожденные его красотой и

тайнами его укромных уголков, а также за укрытия, которые он ему предоставлял,

а также за дичь и птиц, которых он вскоре научился там подстреливать и ставить силки.

Послушайте его возмущение по поводу уничтожения деревьев в соседнем

парке. Мы цитируем из его мемуаров: "Этот парк, посаженный Франсуа I., был

разбит Луи Филиппом. Прекрасные деревья, под сенью которых когда-то

возлежали Франсуа I и мадам д'Этарпес, Генрих II. и Диана из Пуатье,

Генрих IV. и, Габриэль, у тебя было право полагать, что Бурбон поможет

уважали бы вас за то, что вы прожили бы свою долгую жизнь жизнью

буков и дубов; что птицы щебетали бы на ваших ветвях,

когда они были зелеными и покрытыми листвой. Но помимо вашей неоценимой ценности поэзии

и воспоминаний, у вас, к несчастью, была и материальная ценность. Вы прекрасные буки

с вашими полированными серебристыми корпусами! вы прекрасные дубы с вашей мрачной

морщинистой корой! ты стоил сто тысяч крон. Король

Франции, который со своими шестью миллионами личного дохода был слишком беден, чтобы содержать

вас, король Франции, продал вас. Что касается меня, если бы ты был моим единственным

богатством, я бы сохранил тебя; ибо, как я ни поэтичен, есть одна вещь,

которую я поставил бы выше всего золота земли, и это - шепот

ветра в твоих листьях; тень, которую ты заставил мерцать под моими

ногами; сладостные видения, очаровательные фантомы, которые в вечернее время,

между днем и ночью, в неуверенный час сумерек, скользили бы между

твоими вековыми стволами, как скользят тени древних Абенсеррагов среди

деревьев. тысяча колонн королевской мечети Кордовы".

"Волчий вожак" был опубликован в 1857 году в трех томах (Париж:

Кадо). Дюма перепечатал это в своем журнале Le Monte-Crisio в 1860 году.

- Р. С. Г.

Введение

КЕМ БЫЛ МОКЭ И КАК ЭТА ИСТОРИЯ СТАЛА ИЗВЕСТНА

РАССКАЗЧИК

Почему, спрашиваю я себя, в течение тех первых двадцати лет моей литературной жизни,

с 1827 по 1847 год, я так редко обращал свои взоры и мысли к

маленькому городку, где я родился, к лесам, среди которых он раскинулся,

окруженный деревьями, и деревням, которые теснятся вокруг него? Как получилось, что в течение

всего этого времени мир моей юности казался мне исчезнувшим, как будто

скрытым за облаком, в то время как будущее, которое лежало передо мной, сияло ясно

и блистательно, подобно тем волшебным островам, которые Колумб и его

спутники приняли за корзины с цветами, плывущие по морю?

Увы! просто потому, что в течение первых двадцати лет нашей жизни у нас есть

Надеемся на нашего проводника, а в течение последних двадцати - на Реальность.

С того часа, когда, утомленные нашим путешествием, мы распоясались и

отбросив посох путешественника, садимся на обочине дороги, мы начинаем смотреть

возвращаемся по дороге, которую мы прошли; ибо это путь впереди, который сейчас

темен и туманен, и поэтому мы поворачиваемся и вглядываемся в глубины прошлого.

Затем, когда впереди нас ожидает широкая пустыня, мы,

глядя вдоль тропинки, которую оставили позади, с удивлением замечаем сначала один,

а затем и другой из тех восхитительных оазисов зелени и тени, рядом с

которыми нам и в голову не приходило задерживаться ни на мгновение и мимо которых мы

прошли почти незамеченными.

Но, с другой стороны, как быстро несли нас ноги в те дни! мы

так спешили достичь этой цели счастья, к которой ни одна дорога никогда

еще никого из нас не приводила.

Именно в этот момент мы начинаем видеть, насколько мы были слепы и неблагодарны

; именно сейчас мы говорим себе: "если бы мы могли еще раз пройти

через такое зеленое и лесистое место отдыха, мы бы остались там на

остаток наших жизней, разбили бы там свою палатку и там закончили бы наши дни".

Но тело не может вернуться назад и возобновить свое существование, и поэтому памяти

приходится совершать свое благочестивое паломничество в одиночку; она возвращается к ранним дням и свежим

началам жизни, подобно тем легким суденышкам, которые поднимаются

под своими белыми парусами против течения реки. Затем тело снова

продолжает свое путешествие; но тело без памяти подобно ночи без

звезд, как лампа без своего пламени... Итак, тело и память идут своими

несколькими путями.

Тело, руководствуясь шансом, движется навстречу неизвестному.

Память, этот яркий блуждающий огонек, парит над ориентирами, которые

остались позади; и память, мы можем быть уверены, не собьется со своего пути. Она посещает каждый

оазис, вспоминает каждую ассоциацию, а затем быстрым полетом она

возвращается в тело, которое становится все более и более усталым, и, подобно

жужжанию пчелы, подобно пению птицы, подобно журчанию ручья, рассказывает

историю обо всем, что она видела.

И когда усталый путник слушает, его глаза снова становятся яркими, его рот

улыбается, и свет пробегает по его лицу. Ибо Провидение в доброте, видя

, что он не может вернуться к молодости, позволяет молодости вернуться к нему. И с тех пор

он любит повторять вслух то, что подсказывает ему память, ее мягким, низким голосом.

И ограничена ли тогда наша жизнь кругом, подобным земному?

Бессознательно ли мы продолжаем идти к тому месту, с которого начали?

И по мере того, как мы приближаемся все ближе и ближе к могиле, не приближаемся ли мы снова,

все ближе, к колыбели?

II

Я не могу сказать. Но что случилось со мной, это, во всяком случае, я

знаю. Во время моей первой остановки на жизненном пути, моего первого взгляда назад, я

начал с рассказа истории Бернара и его дяди Бертелина, затем истории

Анжа Питу, его прекрасной невесты, и тети Анжелики; после этого я рассказал о

Совести и Мариетте; и, наконец, о Катрин Блюм и отце Ватрене.

Теперь я собираюсь рассказать вам историю Тибо и его волков, а также

Повелителя Веза. И как, спросите вы, я познакомился с

событиями, о которых я сейчас собираюсь рассказать вам? Я расскажу тебе.

Читали ли вы мои мемуары и помните ли вы одного из них по имени

Мокэ, кто был другом моего отца?

Если вы читали их, у вас останется какое-то смутное воспоминание об этом

возрасте человека. Если вы их не читали, вы вообще ничего

о нем не вспомните.

Таким образом, в любом случае, это имеет первостепенное значение, что я должен привести

Моке отчетливо предстает перед вашим мысленным взором.

Насколько я помню, то есть когда мне было около трех лет

, мы жили, мои отец, мать и я, в маленьком замке под названием Ле

Фосс, расположенном на границе департаментов Эна

и Уаза, между Харамоном и Лонгпре. Маленький дом, о котором шла речь,

несомненно, был назван Les Fosses из-за глубокого и широкого рва,

наполненного водой, которым он был окружен.

Я не упоминаю свою сестру, потому что она училась в школе в Париже, и мы только

видел ее раз в год, когда она приезжала домой на месячный отпуск.

Домашнее хозяйство, кроме моего отца, матери и меня, состояло,

во-первых: из большого черного пса по кличке Трюфф, который был привилегированным животным и

был желанным гостем, где бы он ни появлялся, особенно потому, что я регулярно разъезжал

у него на спине; во-вторых: из садовника по имени Пьер, который

в изобилии снабжал меня лягушками и змеями, двумя видами живых существ,

которыми я особенно интересовался; в-третьих: из негра, камердинера моего

отца, по имени Ипполит, разновидности черного мерри-Эндрю, которого мой отец, я

поверьте, сохранил только для того, чтобы он мог быть хорошо подготовлен анекдотами, с помощью которых

можно было бы получить преимущество в его столкновениях с Брунеем и превзойти его замечательные

истории; в-четвертых: о стороже по имени Мокэ, которым я испытывал большое

восхищение, видя, что у него были великолепные истории о призраках и

оборотнях-волках, которые я слушал каждый вечер, и которые резко

обрывались, как только Генерал, как обычно называли моего отца, появлялся

на сцене; в-пятых: о кухарке, которая отзывалась на имя Мари, но на самом деле была

эту фигуру я больше не могу вспомнить, она потеряна для меня в туманных сумерках жизни;

Я помню только имя, данное кому-то, от кого в моей памяти остались лишь смутные

очертания, и в ком, насколько я помню,

не было ничего особо поэтического.

Мокет, однако, единственный человек, который должен занять наше внимание на

данный момент. Позвольте мне попытаться познакомить вас с ним, как с точки зрения его

внешности, так и с его характером.

Больной

Мокэ был мужчиной лет сорока, невысоким, коренастым, с широкими

плечами и крепкими ногами. Его кожа была коричневой от загара,

глаза были маленькими и пронзительными, в волосах пробивалась седина, а черные бакенбарды сходились полукругом

под подбородком.

Когда я оглядываюсь назад, передо мной встает его фигура в треуголке

, зеленом жилете с серебряными пуговицами, вельветовых бриджах

и высоких кожаных гетрах, с охотничьей сумкой через плечо, ружьем в

руке и курительной трубкой во рту.

Давайте остановимся на мгновение, чтобы рассмотреть эту трубку, поскольку она стала

не просто аксессуаром, а неотъемлемой частью Mocquet. Никто не мог

припомнить, чтобы когда-либо видел Mocquet без него. Если по какой-то случайности Мокэ

не держал его во рту, то держал в руке.

Поскольку эта трубка должна была сопровождать Моке в сердце самых густых

зарослей, было необходимо, чтобы она была такого вида, чтобы предоставить любому другому солидному телу наименьшую

возможную возможность вызвать ее

разрушение; ибо уничтожение его старой, хорошо окрашенной "катти"

было бы для Моке потерей, которую могли бы возместить только годы. Следовательно,

мундштук трубки Мокэ был длиной не более полудюйма; более того, вы

всегда могли бы поспорить, что по крайней мере половина этого полудюйма была покрыта острием

пера.

Эта привычка никогда не расставаться с трубкой, которая, вызвав почти

полное исчезновение обоих клыков, выдолбила для

себя нечто вроде тисков на левой стороне рта, между четвертым резцом и первым

коренным зубом, породила еще одну привычку Мокэ; она заключалась в том, чтобы говорить,

стиснув зубы, благодаря чему все, что он говорил, создавало определенное впечатление упрямства.

Это становилось еще более заметным, если Мокэ случайно в какой-нибудь

момент вынимал трубку изо рта, ибо тогда ничто не

могло помешать челюстям сомкнуться и зубы сошлись таким образом, что

они вообще не пропускали слов, кроме как в виде свиста,

который был едва ли разборчив.

Таков был Мокэ по отношению к внешнему виду. На следующих

страницах я попытаюсь дать некоторое представление о его интеллектуальных способностях и

моральных качествах.

IV

Рано однажды утром, еще до того, как мой отец встал, Мокэ вошел в его

комнату и встал в ногах кровати, жесткий и прямой, как

указательный столб.

"Ну, Мокэ, " сказал мой отец, " в чем теперь дело? что дает

мне доставляет удовольствие видеть вас здесь в такой ранний час?"

"Дело в том, генерал, " ответил Мокэ с предельной серьезностью, " что

дело в том, что мне снятся кошмары".

Мокэ, совершенно неожиданно для самого себя, обогатил язык

двойной глагол, как активный, так и пассивный.

"Тебе снятся кошмары?" - ответил мой отец, приподнимаясь на своих

локоть. "Дорогой, дорогой, это серьезное дело, мой бедный Мокэ".

"Тут вы правы, генерал".

И Мокэ вынул трубку изо рта, что он делал редко, и

только в самых важных случаях.

"И как долго тебе снились кошмары?" - продолжал мой отец

с состраданием.

"На целую неделю, генерал".

"А кем, Мокэ?"

"А! Я очень хорошо знаю, кто это, - ответил Мокэ сквозь зубы,

которые были тем более плотно закрыты, что его трубка была у него в руке,

а рука за спиной.

"И могу я также узнать, кем?"

"Матерью Дюран из Харамона, которая, как вы, вероятно, слышали, является

старая ведьма."

"Нет, в самом деле, уверяю вас, я понятия не имел ни о чем подобном".

"Ах! но я знаю это достаточно хорошо; я видел, как она проезжала мимо на своем

метлу на ее Ведьмин шабаш."

"Вы видели, как она пролетела мимо на своей метле?"

"Так же ясно, как я вижу вас, генерал; и более того, у нее старая

черный козел Билли дома, которого она боготворит".

"И почему она должна приходить и видеть тебя в кошмарах?"

"Чтобы отомстить мне за то, что однажды я наткнулся на нее в полночь

на Гондревильской пустоши, когда она танцевала круг за кругом в своем

дьявольском кругу".

"Это самое серьезное обвинение, которое вы выдвигаете против нее, мой

друг; и прежде чем повторять кому-либо то, что вы говорили мне на

частной встрече, я думаю, было бы неплохо, если бы вы попытались собрать еще какие-нибудь доказательства".

"Доказательства! Каких еще доказательств я хочу! Разве не каждая душа в деревне

знаешь, что в юности она была любовницей Тибо, вожака волков?

"В самом деле! Я должен тщательно разобраться в этом деле, Мокэ".

"Я сам очень тщательно разбираюсь в этом, и она заплатит за это, тот

старый крот!"

Старый крот - выражение, которое Мокэ позаимствовал у своего друга

Пьера, садовника, который, поскольку у него не было худших врагов, чем

кроты, с которыми ему приходилось иметь дело, называл кротом все и вся, что он

особенно ненавидел.

"Я должен тщательно разобраться в этом деле" эти слова были сказаны моим

отцом не из-за какой-либо веры, которую он имел в правдивости рассказа Мокэ о его

кошмаре; и даже тот факт, что он признался в кошмаре, он

не верил в идею, что именно матушке Дюран

приснился хранитель. Далеко не так; но мой отец был осведомлен о

суевериях народа и знал, что вера в заклинания все еще

широко распространена среди крестьян в сельских районах. Он слышал об ужасных

акты мести, совершенные жертвами по отношению к какому-то мужчине или женщине, которые, по их

мнению, околдовали их, в надежде, что таким образом очарование будет

разрушено; и Мокэ, когда он стоял и обличал матушку Дюран перед моим

отцом, в его голосе звучала такая угроза, и он так

сжимал свой пистолет, что мой отец счел разумным сделать вид, что соглашается со

всем, что он говорил, чтобы завоевать его доверие и таким образом помешать ему сделать

что-либо, не посоветовавшись с ним.

Итак, думая, что он уже приобрел влияние на Моке, мой

отец осмелился сказать:

"Но прежде чем ты заставишь ее заплатить за это, мой добрый Мокэ, ты должен быть

совершенно уверен, что никто не сможет вылечить тебя от твоего кошмара."

"Никто не может вылечить меня, генерал", - ответил Мокэ тоном

убежденность.

"Как! Никто не в состоянии тебя вылечить?

"Никто; Я пытался сделать невозможное".

"И как ты пытался?"

"Прежде всего, я выпил большую чашу горячего вина перед тем, как лечь спать".

"И кто рекомендовал это средство? это был месье Лекосс?"

Месье Лекосс был известным врачом в Виллер-Котре.

"Месье Лекосс?" - воскликнул Мокэ. "Нет, в самом деле! Что он должен

знай о заклинаниях! Клянусь моей верой, нет! это был не месье Лекосс."

"Тогда кто же это был?"

"Это был пастух из Лонгпре".

"Но чашу вина, болван ты этакий! Да ведь ты, должно быть, был мертв

пьян".

"Пастух выпил половину этого".

"Понятно; теперь я понимаю, почему он это прописал. И сделал чашу с вином

возымели какой-нибудь эффект?"

"Не любой, генерал; она наступила мне на грудь той ночью, точно так же, как

если бы я ничего не брал."

"И что ты сделал дальше? Я полагаю, вы не были обязаны ограничивать

твои усилия к твоей чаше горячего вина?"

"Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать коварного зверя".

Мокэ использовал фразеологию, которая была полностью его собственной; никто не делал

когда-либо удавалось заставить его произнести "дикий зверь"; каждый раз, когда мой отец

произносил "дикий зверь", Мокэ отвечал: "Да, генерал, я знаю, коварный

зверь".

"Значит, ты все еще придерживаешься своего коварного зверя?" - сказал ему мой отец на одном из

повод.

"Да, генерал, но не из упрямства".

"И почему тогда, могу я спросить?"

"Потому что, генерал, при всем моем уважении к вам, вы ошибаетесь насчет

это".

"Ошибаешься? Я? Как?"

"Потому что тебе следовало бы говорить не "дикий зверь", а "коварный зверь".

"А что такое "коварный зверь", Мокэ?"

"Это животное, которое разгуливает только по ночам; то есть животное, которое

забирается в голубятни и убивает голубей, как полярный кот, или в

курятники, чтобы убивать цыплят, как лиса; или в загоны, чтобы убивать

овец, как волк; это означает животное хитрое и лживое,

короче говоря, коварный зверь ".

Было невозможно найти, что сказать после такого логичного определения

, как это. Поэтому мой отец хранил молчание, а Мокэ, чувствуя, что он

одержал победу, продолжал называть диких зверей коварными зверями, совершенно

неспособный понять упрямство моего отца, продолжающего называть коварных зверей

дикими зверями.

Итак, теперь вы понимаете, почему, когда мой отец спросил его, что еще он

сделал, Мокэ ответил: "Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать коварного

зверя".

Мы прервали разговор, чтобы дать это объяснение; но поскольку

между моим отцом и Моке не было необходимости в объяснениях, они

продолжали говорить, вы должны понимать, без какого-либо перерыва.

V

"И что ты делаешь, Мокэ, когда хочешь поймать это животное из

твой? " спросил мой отец.

"Я устроил ловушку, генерал". Мокэ всегда называл ловушку ловушкой.

"Вы хотите сказать мне, что расставили ловушку, чтобы поймать матушку Дюран?"

Мой отец, конечно, сказал "ловушка"; но Мокэ не любил, когда кто-то

произносил слова не так, как он сам, поэтому он продолжал:

"Именно так, генерал; я приготовил блюдо для матушки Дюран".

"А куда вы положили свое блюдо? За твоей дверью?"

Мой отец, видишь ли, был готов пойти на уступки.

"За моей дверью! Много хорошего это было бы! Я только знаю, что она попадает в

моя комната, но я даже не могу догадаться, в какую сторону она идет."

"Может быть, через дымоход?"

"Здесь нет дымохода, и, кроме того, я никогда не вижу ее, пока не почувствую".

"Значит, вы ее видите?"

"Так же ясно, как я вижу вас, генерал".

"И что она делает?"

"Ничего приятного, можете быть уверены; она топчет всю мою грудь:

тук, тук! тук, тук!"

"Хорошо, тогда где же ты поставил свою ловушку?"

"Шприц, ну, я положил его себе на живот".

"И какой шприц ты использовала?"

"О! первоклассный трарп!"

"Что это было?"

"Та, которую я сделал, чтобы поймать серого волка, которая раньше убивала М.

Дестурнельские овцы."

"Значит, не такой уж и первоклассный, потому что серый волк проглотил твою наживку, и

а потом сбежал."

"Вы знаете, почему его не поймали, генерал".

"Нет, я не знаю".

"Потому что это был черный волк, который принадлежал старому Тибо, сабо-

создатель".

"Это не мог быть черный волк Тибо, потому что вы сами только

в этот момент сказали, что волк, который приходил и убивал овец месье Дестурнеля, был серым

".

"Сейчас он седой, генерал; но тридцать лет назад, когда был жив Тибо

диверсант, он был черным; и, чтобы заверить вас в правдивости этого, посмотрите

на мои волосы, которые тридцать лет назад были черными как вороново крыло, а теперь такие же седые,

как у Доктора".

Доктор был котом, довольно известным животным, которое, как вы найдете,

упоминается в моих мемуарах и известно как Доктор из-за

великолепного меха, которым природа наградила его для шубы.

"Да, - ответил мой отец, - я знаю твою историю о Тибо,

диверсанте; но, если черный волк - дьявол, Мокэ, как ты говоришь, он такой, он

не стал бы менять цвет".

"Вовсе нет, генерал; просто ему требуется сто лет, чтобы стать совершенно

белым, а в последнюю полночь каждых ста лет он снова становится черным как уголь

".

"Тогда я отказываюсь от этого дела, Мокэ: все, о чем я прошу, это чтобы ты не рассказывал моей

сыну эта твоя прекрасная сказка, по крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится пятнадцать."

"И почему, генерал?"

"Потому что бесполезно забивать ему голову ерундой такого рода, пока

он достаточно взрослый, чтобы смеяться над волками, будь они белые, серые или черные.

"Все будет так, как вы говорите, генерал; он ничего не должен слышать об этом деле".

"Тогда продолжайте".

"До чего мы дошли, генерал?"

"Мы добрались до вашей тряпки, которую вы положили на живот, и вы

мы говорили, что это был первоклассный трарп".

"Клянусь моей верой, генерал, это был первоклассный трюк!" Он весил добрых десять

фунтов стерлингов. Что я говорю! пятнадцать фунтов, по меньшей мере, вместе с цепью!

Я надеваю цепочку на запястье.

"И что произошло той ночью?"

"В ту ночь? да ведь это было хуже, чем когда-либо! Обычно она приходила в своих

кожаных галошах и массировала мне грудь, но в ту ночь она пришла

в своих деревянных сабо ".

"И она приходит вот так...?"

"Каждую благословенную Божью ночь, и от этого я совсем худею; ты

можете сами убедиться, генерал, я становлюсь тонким, как доска. Однако сегодня

утром я принял решение".

"И что же ты решил, Мокэ?"

"Ну, тогда я решил, что выстрелю в нее из своего пистолета".

"Это было мудрое решение. И когда вы думаете о

осуществляешь это?"

"Сегодня вечером или, самое позднее, завтра, генерал".

"Черт возьми! И как раз в тот момент, когда я хотел отправить тебя в Виллерс-

Привет."

"Это не будет иметь значения, генерал. Было ли это чем-то, что вы хотели сделать в

один раз?"

"Да, немедленно".

"Очень хорошо, тогда я могу пойти к Виллерсу-Привет, это не выше нескольких

миль, если я пройду через лес и вернусь сюда сегодня вечером; путешествие

в обе стороны составляет всего двадцать четыре мили, и мы преодолели несколько больше

этого до сих пор на охоте, генерал."

"Тогда договорились; я напишу для вас письмо, которое вы передадите месье Колларду,

и тогда ты сможешь начать".

"Я приступаю, генерал, без промедления".

Мой отец встал и написал месье Коллару; письмо было следующего содержания:

"Мой дорогой Коллар,

"Я посылаю вам этого идиота - моего сторожа, которого вы знаете; он

вбил себе в голову, что старуха снится ему каждую ночь в кошмарах, и,

чтобы избавиться от этого вампира, он намерен ни больше ни меньше, как убить

ее.

"Джастис, однако, может не одобрительно отнестись к этому его методу

излечения от несварения желудка, и поэтому я собираюсь направить его к вам под тем или иным

предлогом. Не могли бы вы также под тем или иным предлогом отправить

его, как только он доберется до вас, в Данре, в Вути, который отправит его

в Дюлаулуа, который, с предлогом или без, может затем, насколько мне будет угодно, послать

его к дьяволу?

"Короче говоря, ему нужно продержаться по крайней мере две недели. К тому времени мы

уедем отсюда и будем в Антилли, и поскольку его

больше не будет в округе Харамон, и поскольку кошмарный сон, вероятно,

покинет его по дороге, матушка Дюран сможет спать спокойно,

чего я бы, конечно, не советовал ей делать, если бы Мокэ оставался

где-нибудь поблизости.

"Он приносит вам шесть пар бекасов и зайца, которых мы подстрелили, пока

вышел вчера на болота Валлу.

"Тысяча и одно из моих самых нежных воспоминаний о ярмарке

Эрминия, и столько же поцелуев дорогой маленькой Кэролайн.

"Твой друг,

"АЛЕКС. Дюма.

Час спустя Мокэ был в пути, и по прошествии трех недель,

он присоединился к нам в Антилли.

"Ну, " спросил мой отец, увидев, что он снова появился в добром здравии, " ну,

а как насчет матушки Дюран?"

"Ну, генерал, " весело ответил Мокэ, " я избавился от старого

крот; похоже, у нее нет никакой власти, кроме как в ее собственном округе."

VI

Со времени кошмара Мокэ прошло двенадцать лет, и теперь мне было

больше пятнадцати. Это было зимой шестьдесят шестого; за десять лет до этой

даты у меня было, увы! потерял своего отца.

У нас больше не было Пьера в качестве садовника, Ипполита в качестве камердинера или

Мокэ в качестве сторожа; мы больше не жили в замке Ле-Фосс или на

вилле в Антилли, а на рыночной площади Виллер-Котре, в маленьком

домике напротив фонтана, где моя мать держала табачное бюро,

продавая порох и дробь через тот же прилавок.

Как вы уже читали в моих мемуарах " хотя я был еще молод, я был

увлеченным спортсменом. Однако, что касается спорта, то есть согласно

обычному пониманию этого слова, у меня его не было, за исключением случаев, когда мой двоюродный брат

М. Девиолейн, смотритель леса в Виллер-Котре, был достаточно любезен

, чтобы попросить разрешения у моей матери взять меня с собой. Остаток

своего времени я посвятил браконьерству.

Для выполнения этой двойной функции спортсмена и браконьера меня хорошо снабдили

восхитительным одноствольным ружьем, на котором была выгравирована

монограмма принцессы Боргезе, которой оно первоначально принадлежало.

Мой отец подарил его мне, когда я был ребенком, и когда после его смерти,

все пришлось продать, я так настойчиво умолял разрешить мне оставить мой

пистолет, что его не продали вместе с другим оружием, лошадьми и

экипажами.

Самым приятным временем для меня была зима; тогда на

земле лежал снег, и птицы в поисках пищи были готовы прилететь

туда, где для них было посыпано зерно. У некоторых старых друзей моего отца были

прекрасные сады, и я был волен ходить туда и стрелять птиц, когда мне заблагорассудится.

Поэтому я обычно сметал снег, разбрасывал немного зерна и, спрятавшись

на расстоянии ружейного выстрела, стрелял по птицам, иногда убивая шесть, восемь или даже

десять за раз.

Затем, если снегопад продержится, было еще кое-что, чего стоило ожидать с нетерпением, -

шанс выследить волка до его логова, а выслеженный таким образом волк был всеобщим

достоянием. Волк, будучи врагом общества, убийцей вне

закона, может быть застрелен всеми или кем угодно, и поэтому, несмотря на крики моей матери,

которая боялась двойной опасности для меня, вам не нужно спрашивать, схватил ли я свое ружье

и был ли я первым на месте, готовый к спорту.

Зима с 1817 по 1818 год была долгой и суровой; снег

лежал на земле глубиной в фут и так сильно замерз, что держался уже

две недели, а по-прежнему ни о чем не было вестей.

Однажды около четырех часов пополудни Мокэ зашел к нам; он

пришел пополнить свой запас пороха. Делая это, он посмотрел на меня и

подмигнул одним глазом. Когда он вышел, я последовал за ним.

"В чем дело, Мокэ?" - спросил я. Я спросил: "Скажите мне".

"Разве вы не можете догадаться, месье Александр?"

"Нет, Мокэ".

"Значит, ты не догадываешься, что если я приду и куплю здесь пудру у

Мадам, ваша мать, короче говоря, вместо того, чтобы ехать за этим в Харамон, если я

пройду пешком три мили вместо четверти этого расстояния, то,

может быть, у меня будет возможность предложить вам небольшую охоту?"

"О, ты хороший Мокет! и что и где?"

"Там волк, месье Александр".

"Не совсем?"

"Прошлой ночью он утащил одну из овец месье Дестурнеля, я проследил

его в леса Тиллет."

"И что тогда?"

"Что ж, тогда я уверен, что увижу его снова сегодня вечером и узнаю

где находится его логово, и завтра утром мы закончим за него его дело."

"О, это удача!"

"Только сначала мы должны попросить разрешения..."

"У кого, Мокэ?"

"Оставьте мадам".

"Хорошо, тогда входите, мы сразу же спросим ее".

Моя мать наблюдала за нами через окно; она подозревала

что между нами вынашивался какой-то заговор.

"У меня нет терпения с тобой, Мокэ", - сказала она, когда мы вошли, "ты

у тебя нет ни здравого смысла, ни благоразумия."

"Каким образом, мадам?" - спросил Мокэ.

"Возбуждать его так, как это делаешь ты; он слишком много думает о спорте, поскольку это

есть".

"Нет, мадам, это с ним, как с породистыми собаками; его отец был

спортсменом, он спортсмен, и его сын будет спортсменом после него;

вы должны принять это решение".

"А если предположить, что ему причинят какой-нибудь вред?"

"Ему причинят вред вместе со мной? С Мокетом? Нет, в самом деле! Я отвечу

отдам за это свою собственную жизнь, чтобы он был в безопасности. С ним случилось что-нибудь плохое, с ним,

сыном генерала? Никогда, никогда, никогда!"

Но моя бедная мать покачала головой; я подошел к ней и всплеснул руками

вокруг ее шеи.

"Мама, дорогая", - закричала я, - "пожалуйста, отпусти меня".

"Значит, ты зарядишь для него ружье, Мокэ?"

"Не бойся, шестьдесят крупинок пороха, ни крупинкой больше или меньше, и

двадцать к фунтовой пуле."

"И ты не бросишь его?"

"Я останусь рядом с ним, как его тень".

"Ты будешь держать его рядом с собой?"

"Между моих ног".

"Я отдаю его на твое попечение, Мокэ."

"И он будет возвращен тебе в целости и сохранности. Итак, месье

Александр, собери свои пожитки и позволь нам уйти; твоя мать дала

свое разрешение.

"Вы не заберете его сегодня вечером, Мокэ".

"Я должен, мадам, завтра утром будет слишком поздно, чтобы забрать его; мы

надо поохотиться на волка на рассвете."

"Волк! вы просите его пойти с вами на охоту на волков

ты?"

"Ты боишься, что волк съест его?"

"Мокэ! Мокет!"

"Но когда я скажу тебе это, я буду отвечать за все!"

"А где будет спать бедное дитя?"

"С отцом Мокэ, конечно, ему постелят хороший матрас

пол и простыни, белые, как те, что Бог расстелил на полях,

и два хороших теплых покрывала; я обещаю вам, что он не простудится ".

"Со мной все будет в порядке, мама, можешь быть уверена! Итак, Мокэ, я

готов".

"А ты даже не поцеловал меня, бедный мальчик, ты!"

"Действительно, да, дорогая мама, и гораздо больше, чем одна!"

И я бросился матери на шею, душа ее своими ласками

когда я сжимал ее в своих объятиях."

"И когда я увижу тебя снова?"

"О, не беспокойся, если он не вернется до завтрашнего вечера".

"Как, завтра вечером! и ты говорил о том, чтобы отправиться в путь на рассвете!"

"На рассвете для волка; но если мы его упустим, парень должен выстрелить или

двое в "диких утках" на болотах Валлу."

"Я вижу! ты собираешься утопить его ради меня!"

"Во имя всего хорошего, мадам, если бы я не обращался к

Вдова генерала, я бы сказал"

"Какой Мокет? Что бы ты сказал?

"Что ты не сделаешь из своего мальчика ничего, кроме жалкого молокососа... Если

мать генерала всегда была у него за спиной, дергая его за фалды сюртука,

как вы стоите за этим ребенком, у него никогда бы даже не хватило смелости

пересечь море и добраться до Франции".

"Ты прав, Мокэ! уведите его! Я бедная дурочка".

И моя мать отвернулась, чтобы смахнуть слезу.

Материнская слеза, бриллиант этого сердца, более драгоценный, чем все жемчужины.

из Офира! Я видел, как она стекала по ее щеке. Я подбежал к бедной женщине и

прошептал ей: "Мама, если хочешь, я останусь дома".

"Нет, нет, иди, дитя мое, - сказала она, " Мокэ прав; ты должна, рано или

позже научись быть мужчиной".

Я поцеловал ее еще раз, напоследок; затем я побежал за Мокэ, который уже

началось.

Пройдя несколько шагов, я оглянулся: моя мать выбежала на

середину дороги, чтобы как можно дольше не выпускать меня из виду;

теперь была моя очередь вытирать слезу.

"Как теперь?" - спросил Мокэ. " Вы тоже плачете, месье Александр?"

"Чепуха, Мокэ! это только от холода у меня слезятся глаза".

Но Ты, о Боже, который дал мне эту слезу, Ты знаешь, что это было

не из-за холода я плакала.

VII

Было совсем темно, когда мы добрались до дома Моке. На ужин у нас был вкусный

омлет и тушеный кролик, а потом Мокет

приготовил мне постель. Он сдержал свое слово, данное моей матери, потому что у меня был хороший матрас, две

белые простыни и два хороших теплых покрывала.

"А теперь, " сказал Мокэ, " укройся там и ложись спать; мы можем

вероятно, завтра в четыре часа утра мне придется освободиться.

"В любое удобное для тебя время, Мокэ".

"Да, я знаю, ты отлично встаешь ночью и завтра утром

Мне придется вылить на тебя кувшин холодной воды, чтобы заставить тебя встать.

"Ты всегда можешь это сделать, Мокэ, если тебе придется звонить мне дважды".

"Ну, это мы еще посмотрим".

"Ты торопишься лечь спать, Мокэ?"

"Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал в такой поздний час?"

"Я подумал, может быть, Мокэ, ты расскажешь мне одну из этих историй

это меня так забавляло, когда я был ребенком.

"А кто встанет за меня завтра в два часа, если я буду сидеть

рассказывать тебе сказки до полуночи? Может быть, наш добрый священник?"

"Вы правы, Мокэ".

"Это счастье, что вы так думаете!"

Итак, я разделся и лег в постель. Пять минут спустя Мокет был

храпит, как виола-бас-гитарист.

Я ворочался и вертелся добрых два часа, прежде чем смог заснуть.

Сколько бессонных ночей я только не провел накануне первых съемок

сезона! Наконец, ближе к полуночи усталость взяла надо мной верх.

Внезапное ощущение холода разбудило меня в четыре часа

утра; я открыл глаза. Мокэ сбросил мое постельное белье через

изножье кровати и стоял рядом со мной, опершись обеими руками на

ружье, его лицо сияло, глядя на меня, так как при каждой новой затяжке его короткой трубки

огонек от нее освещал его черты.

"Ну, как у тебя дела, Мокэ?"

"Его выследили до самого логова".

"Волк? и кто его выследил?

"Этот глупый старый Мокэ".

"Браво!"

"Но угадайте, где он решил скрыться, этот самый

гостеприимство добрых волков!"

"Где это было тогда, Мокэ?"

"Если бы я дал тебе сотню шансов, ты бы не догадался! в Трех Дубах

Тайно."

"Значит, мы его поймали?"

"Скорее всего, да".

Укрытие в Трех дубах - это участок деревьев и подлеска, примерно в двух

акров площадью, расположенный посреди равнины Ларгни, примерно в пяти

сотнях шагов от леса.

"А хранители?" Я пошел дальше.

"Всем им были разосланы уведомления, " ответил Мокэ. " Мойна, Милде, Ватрен,

Лафейль, короче говоря, все лучшие кадры ждут наготове сразу за

лесом. Вы и я, с месье Шарпантье из Валлу, месье

Хочедезом из Ларньи, месье Дестурнелем из Ле-Фосс, должны

окружить Укрытие; собаки будут спущены, полевой сторож пойдет с

ними, и мы его поймаем, это точно.

"Ты пристроишь меня в хорошее место, Мокэ?"

"Разве я не говорил, что ты будешь рядом со мной; но сначала ты должен встать".

"Это правда, брат!"

"И я собираюсь сжалиться над твоей молодостью и подложить вязанку дров

в каминном зале.";

"Я не осмеливался просить об этом, но, честное слово, это будет своего рода

ты, если захочешь."

Мокэ вышел, принес с

дровяного склада охапку дров и подбросил их в очаг, потыкав в него ногой; затем он

бросил зажженную спичку между сучьями, и в следующее мгновение чистое

яркое пламя заплясало и затрещало в дымоходе. Я подошел, сел на

табурет у камина и там оделся; вы можете быть уверены, что я

недолго провозился со своим туалетом; даже Мокэ был поражен моей быстротой.

"А теперь, " сказал он, " капельку этого, а потом прочь!" И сказав это, он

наполнил два маленьких бокала ликером желтоватого цвета, который не

требуйте, чтобы я распознал любую дегустацию с моей стороны.

" Ты же знаешь, Мокэ, я никогда не пью бренди.

"Ах, ты сын своего отца во всем! Тогда что ты будешь есть?

"Ничего, Мокэ, ничего".

"Ты знаешь пословицу: "Оставь дом пустым, дьявол будет

вот так." Поверь мне, тебе лучше положить что-нибудь себе в желудок, пока я

заряжаю твой пистолет, потому что я должен сдержать свое обещание твоей бедной матери.

"Ну, тогда у меня будет кусок хлеба и стакан pignolet."

Pignolet светлое вино, изготовленное в винодельческих районах, как правило, говорят,

требуется три человека, чтобы его пить, чтобы пить, и два, чтобы удержать его; я был,

однако, довольно хорошо прижились в pigrolet, и мог пить его без

помощи. Итак, я проглотил свой бокал вина, пока Мокет заряжал мой пистолет.

"Что ты делаешь, Мокэ?" - спросил я. - Спросил я его.

"Ставлю крест на твоей пуле", - ответил он. "Когда ты будешь рядом со мной,

вероятно, мы отправимся в полет вместе, и, хотя я знаю, что ты отдал бы мне

свою долю, все же, ради всего святого, было бы неплохо узнать, кто из нас

убил его, если волк падет. Так что, имей в виду, целься прямо."

"Я сделаю все, что в моих силах, Мокэ".

"Тогда вот твое ружье, заряженное для стрельбы по птицам; а теперь, прицеливайся

твое плечо, и мы трогаемся в путь."

VIII

Место встречи находилось на дороге, ведущей в Шавиньи. Здесь мы нашли

хранителей и нескольких охотников, и еще через десять минут к нам присоединились те

, кто пропал без вести. Прежде чем пробило пять часов, наш

номер был завершен, и затем мы провели военный совет, чтобы решить наши

дальнейшие действия. В конце концов было решено, что сначала мы должны занять нашу

позицию вокруг Трех Дубов, укрывшись на некотором значительном расстоянии от

него, а затем постепенно продвигаться вперед, чтобы образовать вокруг него кордон. Все

это должно было быть сделано в полной тишине, поскольку хорошо известно, что волки

убегают, заслышав малейший шум. Каждому из нас было приказано

внимательно смотреть вдоль тропы, по которой он шел, чтобы полностью убедиться, что волк

не покинул укрытие. Тем временем полевой вратарь держал на поводке

собак Мокета.

Один за другим мы заняли позицию лицом к тайне, на том месте, к которому

привел нас наш особый путь. Так случилось, что Мокет и я оказались

на северной стороне уоррена, который был параллелен

лесу.

Мокэ справедливо сказал, что мы должны быть в лучшем месте, потому что

волк, по всей вероятности, попытается пробраться в лес и таким образом

прорвется скрытно с нашей стороны.

Мы заняли позицию, каждый перед дубом, на расстоянии пятидесяти шагов друг от

друга, а затем стали ждать, не двигаясь и едва осмеливаясь

дышать. Собаки на дальней стороне муравейника теперь были расцеплены;

они дважды коротко гавкнули, а затем замолчали. Сторож последовал за ними

в укрытие, крича "аллу" и колотя по деревьям своей палкой. Но

собаки, чьи глаза вылезли из орбит, губы оттянулись назад, а

шерсть встала дыбом, оставались словно пригвожденными к земле. Ничто не заставило бы

их продвинуться еще на шаг.

"Эй, Мокет!" - воскликнул сторож. "Этот твой волк, должно быть,

самый отважный, Рокадор и Томбелл отказываются бороться с ним."

Но Мокэ был слишком умен, чтобы что-либо ответить, ибо звук его

голос предупредил бы волка, что в том направлении есть враги.

Сторож пошел вперед, все еще огибая деревья, две собаки следовали за ним,

осторожно продвигаясь шаг за шагом, без лая, лишь время от времени издавая

низкое рычание.

Внезапно раздался громкий возглас вратаря, который

крикнул: "Я чуть не наступил ему на хвост! волк! волк! Берегись, Мокэ,

берегись!"

И в этот момент что-то устремилось к нам, и животное

выскочило из укрытия, пронесшись между нами подобно вспышке молнии. Это был

огромный волк, почти белый от возраста. Мокэ повернулся и послал две

пули ему вслед; я видел, как они отскочили по снегу.

"Стреляй, стреляй!" - крикнул он мне.

Только тогда я поднес ружье к плечу, прицелился и выстрелил;

волк сделал движение, как будто хотел укусить его за плечо.

"Он у нас в руках! мы поймали его! " закричал Мокэ. " парень попал в цель!

Успеха невинным!"

Но волк побежал дальше, направляясь прямо к Мойнату и Милдету, двум

лучшие снимки в загородном раунде.

Оба их первых выстрела были произведены в него на открытом месте; второй, после того как он

вошел в лес.

Было видно, как две первые пули пересекли одна другую и пробежали по

земле, поднимая фонтанчики снега; волк избежал их обеих, но он

, без сомнения, был сражен другими; что два сторожа, которые

только что выпущенные должны были промахнуться мимо цели, о чем никто не слышал. Я видел, как

Мойнат убил семнадцать бекасов одного за другим; я видел, как Милдет разрубил надвое

белку, когда та прыгала с дерева на дерево.

Хранители отправились в лес за волком; мы с тревогой смотрели

туда, где они исчезли. Мы видели, как они снова появились,

удрученные и качающие головами.

" Ну? " вопросительно воскликнул Мокэ.

"Ба!" - ответил Милдет, нетерпеливо взмахнув рукой. "Он

к этому времени уже в Тайль-Фонтен."

"В Тайль-Фонтен!" - воскликнул Мокэ, совершенно ошеломленный.

"Что! значит, эти дураки ушли и упустили его!"

"Ну и что из этого? ты сам скучал по нему, не так ли?

Мокэ покачал головой.

"Ну-ну, в этом есть какая-то чертовщина", - сказал он. "Что я должен

промахнуться по нему было удивительно, но, возможно, это было возможно; но то, что Мойнат

выстрелил дважды и промахнулся, невозможно, нет, я говорю, нет ".

"Тем не менее, это так, мой добрый Мокэ".

"Кроме того, ты, ты ударил его", - сказал он мне.

"Я... Ты уверен?"

"Нам, другим, вполне может быть стыдно говорить это. Но так же уверен, как и в том, что мое имя

Мокет, ты ударил волка."

"Ну, это легко выяснить, если бы я действительно ударил его, на

снегу была бы кровь. Давай, Мокэ, сбегаем и посмотрим. И, сообразуя действие со

словом, я пустился бежать.

"Стойте, стойте, не убегайте, что бы вы ни делали", - кричал Мокэ, стиснув

зубы и топая. "Мы должны действовать тихо, пока не узнаем лучше, с чем нам

придется иметь дело".

"Что ж, тогда мы пойдем тихо; но, во всяком случае, пойдем!"

Затем Мокэ начал шаг за шагом следовать по следу волка.

"Нет особого страха потерять это", - сказал я.

"Это достаточно ясно".

"Да, но это не то, что я ищу".

"Тогда что ты ищешь?"

"Ты узнаешь через минуту или две".

К нам присоединились другие охотники, и когда они последовали за нами,

хранитель рассказал им о том, что произошло. Тем временем Мокет и я

продолжал идти по следам волчьих лап, которые были глубоко врезаны в

снег. Наконец мы добрались до того места, где он получил мой огонь.

"Ну вот, Мокэ, " сказал я ему, - ты видишь, что я все-таки скучал по нему!"

"Откуда ты знаешь, что промахнулся в него?"

"Потому что нет следов крови".

"Тогда поищи след от своей пули на снегу".

Я посмотрел, в какую сторону улетела бы моя пуля, если бы не попала

волк, а затем пошел в том направлении; но я шел по следу более

четверти мили без всякой цели, так что я подумал, что с таким же успехом могу вернуться в

Мокет. Он поманил хранителей подойти, а затем, повернувшись ко мне,

сказал:

"Ну, а пуля?" - спросил я.

"Я не могу найти это".

"Значит, мне повезло больше, чем тебе, потому что я нашел это".

"Что, ты нашел это?"

"Прямо сейчас и заходи за мной".

Я сделал, как мне было сказано, и когда охотники подошли, Мокэ указал

обозначил для них черту, за которую они не должны были переходить. Хранители Милдет

и Мойнат теперь присоединились к нам. "Ну?" - обратился Мокэ к ним в свою очередь.

"Промахнулся", - ответили они оба одновременно.

"Я видел, что вы упустили его на открытом месте, но когда он достиг

тайный...?"

"Там его тоже не было".

"Ты уверен?"

"Обе пули были найдены, каждая из них в стволе дерева".

"В это почти невозможно поверить", - сказал Ватрен.

"Да, " ответил Мокэ, - "в это почти невозможно поверить, но у меня есть кое-что

чтобы показать вам, во что еще труднее поверить".

"Тогда покажи это нам".

"Посмотри туда, что ты видишь на снегу?"

"След волка; что из этого?"

"И рядом со следом правой ноги, что ты видишь?"

"Маленькую ямку".

"Ну, ты понимаешь?"

Хранители удивленно посмотрели друг на друга.

" Теперь вы понимаете? " повторил Мокэ.

"Это невозможно!" - воскликнули хранители.

Тем не менее это так, и я докажу вам это.

И с этими словами Мокэ погрузил руку в снег, нащупал около

мгновение или два, а затем с торжествующим криком вытащил сплющенную

пулю.

"Да ведь это моя пуля", - сказал я.

"Значит, вы узнаете это?"

"Конечно, узнаю, вы отметили это для меня".

"И какой знак я поставил на нем?"

"Крест".

"Видите, господа", - сказал Мокэ.

"Да, но объясните, как это произошло".

"Вот оно. он мог отклонять обычные пули, но у него не было силы

у юноши, который был отмечен крестом; пуля попала ему в

плечо, я видел, как он сделал движение, как будто пытался укусить себя ".

"Но", - вмешался я, пораженный тишиной и изумлением, которые

обрушились на хранителей, - "если моя пуля попала ему в плечо, почему она не

убила его?"

"Потому что он не был сделан ни из золота, ни из серебра, мой дорогой мальчик; и

потому что никакие пули, кроме тех, что сделаны из золота или серебра, не могут пробить

кожу дьявола или убить тех, кто заключил с ним договор".

"Но, Мокэ, - сказали хранители, содрогаясь, - ты действительно думаешь...?"

"Думаешь? Да, я знаю! Я мог бы поклясться, что нам пришлось сделать этим утром

с Тибо, волком сапожника."

Охотник и сторожа переглянулись; двое или трое из них

осенили себя крестным знамением; и все они, казалось, разделяли

мнение Мокэ и прекрасно понимали, что он имел в виду, говоря о волке Тибо. Я, один,

ничего об этом не знал и поэтому нетерпеливо спросил: "Что это за волк

и кто такой этот Тибо, мастер сабо?"

Мокэ поколебался, прежде чем ответить, затем: "А! чтобы быть уверенным!" он

воскликнул: "Генерал сказал мне, что я могу сообщить тебе об этом, когда

тебе будет пятнадцать. Ты сейчас в таком возрасте, не так ли?"

"Мне шестнадцать", - ответила я с некоторой гордостью.

"Ну, тогда, мой дорогой месье Александр, Тибо, сапожник

волк - это дьявол. Прошлой ночью ты просил меня рассказать сказку, не так ли?"

"Да".

"Тогда пойдем со мной домой сегодня утром, и я расскажу тебе сказку,

и к тому же прекрасный."

Хранители и охотники молча пожали друг другу руки и

разошлись, каждый пошел своей дорогой; я вернулся с Мокэ, который затем

рассказал мне историю, которую вы сейчас услышите.

Возможно, вы спросите меня, почему, услышав это так давно, я не

рассказал об этом раньше. Я могу только ответить вам, сказав, что это осталось спрятанным

в ящике моей памяти, который с тех пор оставался закрытым и

который я снова открыл только три дня назад. Я бы рассказал вам, что побудило

меня сделать это, но, боюсь, вы можете счесть рассказ несколько утомительным, и

поскольку это заняло бы время, я предпочитаю сразу приступить к своему рассказу.

Я рассказываю свою историю; возможно, мне следовало бы назвать ее историей Мокэ, но, клянусь

честью! когда вы тридцать восемь лет сидите на яйце, вас, возможно,

простят за то, что вы наконец поверили, что сами его снесли!

ГЛАВА I

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР ВОЛКОДАВОВ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА

Сеньор Жан, барон Везский, был выносливым и неутомимым

спортсмен.

Если вы последуете по красивой долине, которая протекает между Бервалем и

Лонгпре, вы увидите по левую руку от себя старую башню, которая из-за

своего изолированного положения покажется вам вдвойне высокой и грозной.

В настоящее время он принадлежит старому другу автора этого

рассказа, и все уже настолько привыкли к его привлекательному виду, что

крестьянин, проходящий той дорогой летом, не больше боится искать убежища

от жары под его стенами, чем мартышки с их длинными черными крыльями

и пронзительными криками или ласточки с их мягким щебетанием

строят свои гнезда под его карнизом.

Но в то время, о котором мы сейчас говорим, где-то около 1780 года, на это

величественное жилище Веза смотрели другими глазами, и, надо

признаться, тогда оно не представляло собой столь безопасного места для уединения. Это было здание

двенадцатого или тринадцатого века, грубое и мрачное, его устрашающий внешний вид

с годами не стал добрее. Верно, страж

с его размеренной поступью и сверкающим стальным шлемом больше не расхаживал по крепостным валам,

лучник со своим пронзительно звучащим рогом больше не нес вахту

зубчатые стены; правда, задний вход больше не охранялся настоящими людьми с

оружием, готовыми при малейшем сигнале об опасности опустить опускную решетку и поднять

мост; но одного уединения, окружавшего этого мрачного

гранитного гиганта, было достаточно, чтобы вызвать чувство внушающего благоговейный трепет величия,

пробуждаемого всеми немыми и неподвижными вещами.

Хозяина этой старой крепости, однако, ни в коем случае нельзя было так

бояться; те, кто был знаком с ним ближе, чем

крестьяне, и мог отдать ему больше справедливости, утверждали, что его лай был

хуже, чем укус, и что он вызывал больше страха, чем вреда, то есть среди

своих собратьев-христиан. С лесными животными все было по-другому, потому что он

был заведомо их смертельным и непримиримым врагом.

Он был главным охотником на волков при его королевском высочестве Луи Филиппе

Орлеанском, четвертом носителе этого имени, и эта должность позволяла ему удовлетворять

необузданную страсть, которую он питал к охоте. Хотя это было нелегко, это было все же

можно заставить барона прислушаться к голосу разума в других вопросах; но что

касается погони, то, если однажды у него в голове возникла твердая идея, ничто не

удовлетворит его, пока он не осуществит ее и не достигнет своей цели.

Согласно сообщениям, его жена была внебрачной дочерью принца,

что в сочетании с его титулом главного охотника на волков давало ему почти

абсолютную власть во всех владениях его знаменитого тестя,

власть, которую никто не осмеливался оспаривать у него, особенно после

повторного брака его Королевского высочества с мадам де Монтессон. Это

произошло в 1773 году, и с тех пор он почти переехал из своего замка в

Виллер-Котре в свою восхитительную резиденцию в Баньоле, где он

развлекал всех остроумцев того времени и разыгрывал спектакли.

И вот, светило ли солнце, чтобы порадовать землю, или дождь

омрачал ее, были ли зимние поля скрыты под снежным покровом,

или весна расстелила свой свежий зеленый ковер на лугах,

редко в какой день года можно было не увидеть, как большие ворота замка

широко распахиваются между восемью и девятью часами утра, и первым выходит

барон, а сразу за ним его главный колючка, Маркотт,

а за ним и другие колючки. Затем появились собаки, спаренные и удерживаемые в

поводок от смотрителей собак под руководством

Engoulevent, который стремился стать придурком. Подобно тому, как немецкий

палач ходит один, позади знати и впереди горожан, чтобы

показать, что он наименьший из первых и первый из последних, так и он

шел сразу после колючек и впереди смотрителей

гончих, как главный из кнутовищ- среди колючек и наименьший из них.

Вся процессия вышла из замкового двора в полном охотничьем снаряжении,

с английскими лошадьми и французскими гончими; двенадцать лошадей и сорок

собак.

Прежде чем мы пойдем дальше, позвольте мне сказать, что с этими двенадцатью лошадьми и

сорока собаками барон охотился на любую добычу, но особенно на

волка, чтобы, без сомнения, сделать честь своему титулу.

Настоящему охотнику не потребуется никаких дополнительных доказательств того, какую

веру он питал в общее качество своих гончих и в их чуткость

нюха, кроме того факта, что после волка он отдавал предпочтение кабану, затем

благородному оленю, затем лани и, наконец, косуле; наконец, если

вожакам стаи не удавалось разглядеть выслеживаемое ими животное, он

отцеплялся наугад и гнался за первым зайцем, который попадался ему на пути. Ибо,

как мы уже говорили, достойный барон каждый день отправлялся на охоту,

и он скорее предпочел бы провести двадцать четыре часа без еды или

питья, хотя его часто мучила жажда, чем провести это время, не

видя, как бегают его собаки.

Но, как всем известно, какими бы быстрыми ни были лошади и каким бы острым

собаки, у охоты бывают как плохие времена, так и хорошие.

Однажды Маркотт подошел к тому месту, где его ожидал барон, с

удрученное выражение лица.

"Как теперь, Маркотт, " нахмурившись, спросил барон, " в чем дело

на этот раз? Я вижу по вашему лицу, что сегодня нас ожидают неприятности.

Маркотт покачал головой.

"Говори громче, человек, " продолжал барон с нетерпеливым жестом.

"Дело в том, милорд, что черный волк вот-вот появится".

"Ах! ах! " воскликнул барон, и глаза его сверкнули. - вы должны знать

что это был пятый или шестой раз, когда достойный барон заводил

животное, о котором шла речь, но ни разу ему не удалось подойти к нему на расстояние ружейного выстрела

или загнать его.

"Да, - продолжал Маркотт, - но проклятое животное

так хорошо использовало себя всю ночь, пересекая свой след и двоясь, что, проследив

за ним половину леса, я оказался на том месте, с которого начал".

"Значит, ты думаешь, Маркотт, что у нас нет ни малейшего шанса подобраться к нему".

"Боюсь, что нет".

"Клянусь всеми дьяволами в аду! - воскликнул Владыка Веза, у которого не было

равный ему в брани со времен могучего Нимрода: "Однако сегодня я чувствую себя не

хорошо, и мне нужен какой-нибудь прилив сил, чтобы избавиться от этого дурного

настроения. Как ты думаешь, Маркотт, на кого мы можем поохотиться вместо этого проклятого

черного волка?"

"Ну, будучи так увлечен волком, - ответил Маркотт, - я

не выследил ни одного другого животного. Не отцепится ли мой господин наугад и

поохотится на первое попавшееся животное?"

Барон уже собирался выразить свою готовность согласиться на это предложение,

когда заметил маленького Энгулевента, идущего к ним со шляпой в

руке.

"Подождите минутку, " сказал он, " вот идет Engoulevent, который, как мне кажется, имеет

хотел бы дать нам несколько советов".

"У меня нет советов, которые я мог бы дать такому благородному лорду, как вы", - ответил

Поглощающий событие, принимающий выражение смирения на своем хитром и лукавом лице;

"однако мой долг сообщить вам, что по

соседству водится великолепный самец".

"Дай нам посмотреть на твоего оленя, Поглощенный событиями", - ответил главный охотник на волков, - "и

если ты не ошибаешься на этот счет, для тебя будет новая корона".

"Где этот твой олень?" - спросил Маркотт. "Но посмотри на свою кожу,

если ты заставишь нас расцепиться без всякой цели."

"Дайте мне Матадора и Юпитера, а потом посмотрим". Матадор и

Юпитер были лучшими среди гончих, принадлежавших Лорду Веза. И

действительно, Энгулевент не прошел с ними и ста шагов через

чащу, как по хлещущему их хвосту и повторяющемуся тявканью он

понял, что они напали на верный след. Еще через минуту или две в поле зрения появился

великолепный десятихвостый олень. Маркотт крикнул "Привет!",

протрубил в свой рог, и охота началась, к великому удовлетворению Господа

о Везе, который, хотя и сожалел о черном волке, был готов сделать

все возможное вместо него. Охота длилась два часа, а

добыча все еще держалась. Сначала он провел своих преследователей от маленького леса

Харамон до Шмен-дю-Пенду, а оттуда прямо на задворки

Ойньи, и до сих пор не выказывал никаких признаков усталости, потому что это было не одно из тех

бедных животных равнинной местности, которых каждый несчастный

терьер дергает за хвост.

Однако, приблизившись к низменностям Бург-Фонтена, он, очевидно,

решил, что им управляют довольно жестко, поскольку отказался от более смелых мер,

которые до сих пор позволяли ему держаться впереди, и начал удваивать скорость.

Его первый маневр состоял в том, чтобы спуститься к ручью, соединяющему пруды

Безмон и Бур, затем пройти против течения, когда вода доходила ему до

бедер, почти полмили; затем он перепрыгнул на правый берег,

снова вернулся в русло ручья, сделал еще один прыжок влево и

последовательностью прыжков, настолько энергичных, насколько позволяли его слабеющие силы, продолжал

отрываться от преследователей. Но собаки милорда барона не были

животными, которых можно вывести из себя из-за таких пустяков, как эти. Быть одновременно проницательным и

хорошо воспитанные, они по собственному желанию разделили задачу между собой,

наполовину поднявшись вверх по течению, наполовину спустившись вниз, причем эти охотились справа, те -

слева, и так успешно, что вскоре перестали обращать животное в бегство, так как

они вскоре учуяли запах, сплотившись при первом крике, изданном одним из

стаи, и снова пустились в погоню с такой готовностью и рвением, как если бы олень

был всего в двадцати шагах перед ними.

И вот, пустив лошадей галопом, с лаем гончих и ревом рога,

барон и его охотники достигли прудов Сент-Антуан, примерно в сотне

шагов от границ Ойньи. Между ними и ивовыми зарослями

стояла хижина Тибо, сапожника.

Мы должны сделать паузу, чтобы дать некоторое описание этого Тибо, сапожника,

настоящий герой сказки.

Вы спросите, почему я, который вызывал королей на

сцену, который заставлял принцев, герцогов и баронов играть второстепенные роли

в своих романах, должен считать героем этой повести простого сапожника.

Во-первых, я отвечу, сказав, что на моей дорогой родине, в

Виллерскоттере, больше саботажников, чем баронов, герцогов и принцев, и

что, как только я решил сделать лес местом событий, которые я

собираюсь описать, я был вынужден выбрать героем одного из реальных обитателей этого

леса, если только я не хотел изобразить таких фантастических личностей, как

инки Мармонтеля или Абенсеражи месье де Флориана.

Более того, не автор выбирает тему, а

тема завладевает автором, и, хорошо это или плохо, эта

конкретная тема завладела мной. Поэтому я постараюсь

нарисовать для вас портрет Тибо, каким бы простым сапожником он ни был, в точности, как

художник рисует портрет, который принц желает послать своей возлюбленной.

Тибо был мужчиной в возрасте от двадцати пяти до двадцати семи лет,

высоким, хорошо сложенным, физически крепким, но по натуре меланхоличным и печальным

сердцем. Это подавленное настроение возникло из-за маленького зернышка зависти, которое он

вопреки себе, возможно, бессознательно для самого себя, питал ко всем

таким своим соседям, к которым фортуна была более благосклонна, чем к нему самому.

Его отец совершил ошибку, серьезную во все времена, но

особенно в те времена абсолютизма, когда человек не был способен подняться

выше своего положения, как сейчас, когда при достаточных способностях он может

достичь любого ранга. Тибо получил образование выше своего положения; он

учился в школе у аббата Фортье в Виллер-Котре и научился

читать, писать и считать; более того, он немного знал латынь, что заставляло его

чрезмерно гордиться собой. Тибо провел большую часть своего времени в

читал, и его книги были в основном теми, которые были в моде в

конце предыдущего столетия. Но он не был достаточно умным

аналитиком, чтобы знать, как отделить хорошее от плохого, или, скорее, он

отделил то, что было плохим, и проглотил это большими дозами, оставив хорошее

оседать на дне стакана.

В двадцать лет Тибо, безусловно, мечтал стать

кем-то иным, кроме изготовителя сабо. Он, например, на очень короткое

время обратил свой взор в сторону армии. Но его товарищи, носившие

двойную ливрею короля и страны, покинули службу так же, как и поступили на нее,

простые рядовые солдаты, не сумевшие за пять или шесть лет рабства

добиться повышения, даже до не очень высокого ранга капрала.

Тибо тоже подумывал о том, чтобы стать моряком. Но карьера на флоте

была плебею так же запрещена, как и в армии. Возможно, после

пятнадцати-двадцати лет, проведенных в опасностях, штормах и сражениях, его

могли бы сделать помощником боцмана, вот и все, и тогда! кроме того, Тибо ни в коем

случае не стремился носить короткий жилет и брюки из парусины, а

носил синюю форму короля с красным жилетом и золотыми эполетами.

Более того, он не знал ни единого случая, чтобы сын простого сапожника

стал капитаном фрегата или даже лейтенантом. Поэтому он был вынужден

отказаться от всякой идеи вступить в Королевский флот.

Тибо был бы не прочь стать нотариусом и одно время

подумывал о том, чтобы поступить учеником к королевскому писцу мэтру Нике в качестве

ступеньки и продвигаться вверх, опираясь на силу собственных ног

и с помощью своего пера. Но предположим, что он дослужился бы до должности

старшего клерка с жалованьем в сто крон, где бы он нашел

тридцать тысяч франков, которые потребовались бы для покупки

самой маленькой деревенской практики.

Следовательно, у него не было лучшего шанса стать писцом, чем

стать офицером на море или суше. Тем временем отец Тибо умер,

оставив очень мало наличных денег. Их было примерно достаточно, чтобы похоронить его, так что он

был похоронен, и, сделав это, у Тибо осталось еще около тридцати или сорока франков

.

Тибо хорошо знал свое дело; действительно, он был первоклассным мастером, но

у него не было склонности обращаться ни со шнеком, ни с парером. Поэтому дело кончилось тем, что

он оставил все инструменты своего отца на попечение друга, сохранив в нем остатки

благоразумия, и продал все остатки мебели;

заработав таким образом сумму в пятьсот сорок ливров, он решил

совершить то, что тогда называлось турне по Франции.

Тибо провел три года в путешествиях; за это время он не сколотил своего состояния

, но в ходе своего

путешествия он узнал очень много вещей, о которых ранее не знал, и приобрел определенные

достижения, которых раньше у него не было.

Среди прочего он узнал, что, хотя в деловых отношениях с мужчиной хорошо держать

свое слово, совершенно бесполезно

соблюдать любовные клятвы, данные женщине.

Вот и все о его характере и привычках мышления. Что касается его внешних

достижений, он прекрасно танцевал джигу, мог постоять за себя на

четвертьфинале против четырех человек и мог обращаться с кабаньим копьем так же ловко,

как лучший охотник. Все это немало

повысило естественную самооценку Тибо, и, видя себя красивее,

сильнее и умнее многих дворян, он часто возмущался

Провидением, восклицая: "Почему я не был благородно рожден? почему вон тот благородный

человек не родился крестьянином?"

Но поскольку Провидение позаботилось о том, чтобы не дать никакого ответа на эти

обращения, и поскольку Тибо обнаружил, что танцы, игра на четвертьфинале

и метание кабаньего копья только утомляют тело, не принося ему

никакой материальной выгоды, он начал обращать свои мысли к своему древнему

ремеслу, каким бы скромным оно ни было, говоря себе: "если это позволяет отцу

жить, это также позволит сыну". Итак, Тибо пошел и забрал свои

инструменты; а затем, с инструментами в руках, он пошел спросить разрешения у Управляющего

его королевское высочество Луи Филипп Орлеанский, чтобы построить в лесу хижину, в

которой заниматься своим ремеслом. Ему не составило труда раздобыть это, так как

управляющий знал по опыту, что его хозяин был очень добросердечным человеком,

тратящим до двухсот сорока тысяч франков в год на

бедных; поэтому он был уверен, что тот, кто жертвует такую сумму,

был бы готов предоставить честному рабочему, желающему заниматься своим ремеслом, тридцать

или сорок футов земли.

Поскольку у Тибо было разрешение обосноваться в любой части леса, которая ему

нравилась больше всего, он выбрал место возле зарослей ивняка, где

пересекались дороги, - один из самых красивых участков леса, менее чем в миле от

Ойньи и примерно в три раза дальше от Виллер-Котре.

Сапожник устроил свою мастерскую, построенную частично из старых досок, подаренных ему г-ном

Паниси, который устраивал распродажу по соседству, и частично из

веток, которые управляющий разрешил ему срубить в лесу.

Когда строительство хижины, которая состояла из уютно закрытой

спальни, где он мог работать зимой, и пристройки, открытой для воздуха,

где он мог работать летом, было завершено, Тибо начал

подумывать о том, чтобы соорудить себе постель. Сначала для этой

цели должен был служить слой папоротника; но после того, как он сделал сто пар деревянных башмаков и

продав их Бедо, который держал универсальный магазин в Виллер-Котре, он

смог внести достаточный залог, чтобы приобрести матрас, который должен был быть полностью оплачен к

концу трех месяцев. Сделать каркас кровати было несложно;

Тибо не был сапожником, он был им, не будучи при этом немного плотником

в придачу, и когда это было закончено, он сплел ивовые прутья, чтобы заменить

мешковину, постелил на них матрас и обнаружил, что у него наконец есть кровать, на которой можно лечь

.

Мало-помалу появились простыни, а затем, в свою очередь, и покрывала;

следующей покупкой была жаровня, глиняные горшки для приготовления пищи и,

наконец, несколько тарелок. К концу года Тибо также

дополнил свою мебель прекрасным дубовым сундуком и прекрасным

шкафом из орехового дерева, которые, как и кровать, были его собственной работой. Все это время он

вел оживленную торговлю, потому что никто не мог превзойти Тибо в превращении брусочка

бука в пару ботинок, а разрозненных чипсов - в ложки,

солонки и изящные мисочки.

К тому времени он проработал в своей мастерской уже три года, то есть с

момента своего возвращения после завершения турне по Франции, и не было

ничего, за что кто-либо мог бы упрекнуть его в течение этого промежутка времени,

за исключением того недостатка, о котором мы уже упоминали, что он скорее

завидовал удаче своего соседа, чем это в целом способствовало

благополучию его души. Но это чувство было еще настолько безобидным, что его

исповеднику ничего не нужно было делать, кроме как пробудить в нем чувство стыда за

вынашивание мыслей, которые до сих пор не привели к какому-либо активному преступлению.

ГЛАВА II

СЕНЬОР ЖАН И МАСТЕР ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ САБО

Как уже говорилось, добравшись до Ойньи, олень начал петлять,

огибая хижину Тибо, и, поскольку погода была хорошая,

хотя осень была в самом разгаре, сапожник сидел за

работой в своем открытом шалаше. Подняв глаза, он внезапно увидел дрожащее

животное, трепещущее каждой конечностью, стоящее в нескольких шагах перед ним и

смотрящее на него умными и испуганными глазами.

Тибо уже давно знал, что охота кружит

вокруг Ойньи, в какой-то момент приближаясь к деревне, а затем отступая,

только для того, чтобы снова приблизиться.

Поэтому для него не было ничего удивительного в виде

самца, и все же он убрал руку, хотя был занят работой, и

созерцал животное.

"Святой Сабо!" - воскликнул он. Я должен объяснить, что праздник Святого

Сабо - это праздник деревянных башмаков "Святой Сабо! но это лакомый кусочек, и

я ручаюсь, что на вкус он будет таким же изысканным, как замша, приготовленная однажды во Вьенне на

грандиозном банкете Веселых сапожников из Дофина. Счастливчики, которые могут

есть подобное каждый день. Я пробовал такое однажды, это было почти четыре года

назад, и сейчас у меня текут слюнки, когда я думаю об этом. О, эти лорды! эти

лорды! со свежим мясом и выдержанными винами во время каждого приема пищи, в то время как у меня есть

довольствоваться картошкой в пищу и водой в питье от конца недели

до конца другой; и есть шанс, что даже в воскресенье я смогу подкрепиться

куском ржавого бекона и старой капустой и стаканом пиньоле, от которого

моя старая коза встанет на дыбы.

Едва ли нужно говорить, что, как только Тибо начал этот монолог,

олень повернулся и исчез. Тибо закончил округлять свои

периоды и только что произнес свою речь, как услышал, что к нему

грубо обращаются в нецензурных выражениях:

"Эй, вот ты где, негодяй! отвечайте мне".

Это был барон, который, видя, что его собаки колеблются, стремился заставить

уверен, что они не напали на ложный след.

"Эй, ты, негодяй!" - повторил охотник на волков. "Ты видел

зверь?"

Очевидно, в манере

допроса барона было что-то такое, что не понравилось нашему философствующему сапожнику, поскольку, хотя

он прекрасно понимал, в чем дело, он ответил: "Какое животное?"

"Будь ты проклят! да ведь это олень, на которого мы охотимся! Должно быть, он проходил здесь совсем рядом

и, стоя с разинутым ртом, как вы, вы, должно быть, видели его. Это был

прекрасный мальчишник из десяти человек, не так ли? В какую сторону он пошел? Говори громче,

негодяй, или ты отведаешь моей кожи для стремян!"

"Черная чума забери его, волчонок!" - пробормотал сапожник в

самого себя.

Затем, вслух, с прекрасным видом притворной простоты: "Ах, да!" - сказал он,

"Я действительно видел его".

"Доллар, не так ли? десятник, да? С огромными рогами."

"Ах, да, конечно, это был самец с большими рогами или большими мозолями, не так ли? ДА,

Я видел его так же ясно, как вижу вас, милорд. Но там я не могу сказать, были ли у него какие-нибудь

мозоли, потому что я все равно не смотрел на его ноги, - добавил он с видом

совершенного простака, " если у него и были мозоли, они не мешали ему бегать".

В любое другое время барон посмеялся бы над тем, что он, возможно,

принял бы за подлинную глупость; но удвоение животного начинало

вызывать у него настоящую охотничью лихорадку.

"А теперь, негодяй, прекратим эти шутки! Если вы находитесь в

юмор для шуток - это больше, чем я есть!"

"Я буду в таком настроении, в каком вашей светлости будет угодно, чтобы я был".

"Хорошо, тогда ответьте мне".

"Ваша светлость пока ни о чем меня не спрашивали".

"Олень казался усталым?"

"Не очень".

"В какую сторону он пришел?"

"Он не приходил, он стоял неподвижно".

"Ну, но он, должно быть, пришел с той или другой стороны".

"Ах, очень вероятно, но я не видел, как он приходил".

"В какую сторону он пошел?"

"Я бы сказал тебе прямо, только я не видел, как он уходил".

Лорд Вез бросил сердитый взгляд на Тибо.

"Это какое-то время назад олень прошел этим путем, мастер Простак?"

"Не так уж и давно, милорд".

"Примерно как давно это было?

Тибо сделал вид, будто пытается вспомнить; наконец он ответил:

"По-моему, это было позавчера", - но, говоря это,

сапожник, к сожалению, не смог подавить усмешку. Эта усмешка не

ускользнула от барона, который, пришпорив своего коня, поскакал на Тибо с

поднятым кнутом.

Тибо был проворен и одним прыжком достиг укрытия в своем

шалаше, куда охотник на волков не мог последовать, пока он оставался

верхом; таким образом, Тибо на мгновение оказался в безопасности.

"Вы просто подшучиваете и лжете!" - закричал охотник. "Потому что

Маркассино, моя лучшая гончая, лает не далее чем в двадцати ярдах от нас, и если олень

проходил мимо того места, где находится Маркассино, он, должно быть, перелез через изгородь, и поэтому

невозможно, чтобы вы его не видели".

"Простите, милорд, но, по словам нашего доброго священника, никто, кроме папы римского

является непогрешимым, и месье Маркассино может ошибаться."

"Маркассино никогда не ошибается, слышишь, негодяй! и в доказательство

отсюда я могу видеть следы, оставленные животным на земле".

"Тем не менее, милорд, я уверяю вас, я клянусь..." - сказал Тибо, который

увидел, как брови барона сдвинулись так, что ему стало не по себе.

"Замолчи и иди сюда, негодяй!" - крикнул милорд.

Тибо на мгновение заколебался, но мрачное выражение лица спортсмена

становился все более и более угрожающим, и, опасаясь усилить свое раздражение

неподчинением его приказу, он подумал, что ему лучше идти вперед, надеясь,

что барон просто хотел попросить его об услуге.

Но это был неудачный ход с его стороны, ибо едва он вышел

из-под защиты сарая, как лошадь лорда Веза, подгоняемая

удилами и шпорами, сделала прыжок, в результате которого его всадник налетел на

Тибо, и в тот же момент яростный удар рукоятью

баронского кнута обрушился ему на голову.

Сапожник, оглушенный ударом, на мгновение пошатнулся, потерял

равновесие и собирался упасть лицом вниз, когда барон, вытащив

ногу из стремени, сильным пинком в грудь не только снова выпрямил

его, но и отправил беднягу в полет в противоположном направлении, где

он упал, прислонившись спиной к двери своей хижины.

"Возьми это", - сказал барон, когда он впервые ударил Тибо своим кнутом, и

затем пнул его: "прими это за свою ложь, а это за свое подшучивание!"

И затем, не беспокоясь больше о человеке, которого

он остался лежать на спине, Повелитель Веза, видя, что гончие сплотились

услышав крик Маркассино, он издал им радостный звук в свой рожок и

ускакал легким галопом.

Тибо приподнялся, чувствуя, что весь в синяках, и начал ощупывать

себя с головы до ног, чтобы убедиться, что ни одна кость не была сломана.

Осторожно проведя рукой по каждой конечности подряд, "все

в порядке, - сказал он, - я рад

обнаружить, что ни вверху, ни внизу ничего не сломано. Итак, милорд барон, вот как вы обращаетесь с людьми, потому что вам

посчастливилось жениться на внебрачной дочери принца! Но позвольте мне сказать вам, мой

славный друг, не вы будете есть оленя, на которого вы сегодня охотитесь;

это будет этот мерзавец, этот негодяй, этот простак Тибо, который

его съест. Да, клянусь, это съем я! - воскликнул Тибо,

все больше и больше утверждаясь в своем смелом решении, и нет смысла

быть мужчиной, если, однажды дав обет, человек не может его сдержать.

Поэтому Тибо без дальнейших промедлений засунул свой крючок для клюва за пояс,

схватил копье для охоты на кабана и, прислушавшись на мгновение к лаю

гончих, чтобы выяснить, в каком направлении ушла охота, он побежал со всей

скоростью, на которую способны человеческие ноги, чтобы заставить их тронуться с места,

угадав по изгибу, по которому следовали олень и его преследователи, какую

прямую линию следует выбрать, чтобы перехватить их.

У Тибо было два способа совершить свой поступок: либо спрятаться

рядом с тропинкой, по которой должен был пройти самец, и убить его своим

кабаньим копьем, либо застать животное врасплох как раз в тот момент, когда за ним охотились

собаки, и тут же ошейник на нем.

И пока Тибо бежал, желание отомстить барону за

жестокость последнего занимало не столько его, сколько мысли о том, как

роскошно он будет питаться в течение следующего месяца

плечами, спиной и ляжками оленя, либо посоленного до готовности,

запеченного на вертеле, либо нарезанного ломтиками и запеченного на сковороде. И эти две идеи,

более того, о мести и обжорстве, были настолько перемешаны в его мозгу, что

все еще бегая на предельной скорости, он посмеивался в рукав, когда он

представил удрученный вид барона и его людей, возвращающихся в замок

после их безрезультатной дневной охоты, и в то же время увидел себя сидящим за

столом, дверь которого надежно заперта, а рядом с ним пинту вина, тет-а-тет

с окороком оленя, густая и вкусная подливка стекает, когда нож

возвращается для третьего или четвертого надреза.

Олень, насколько мог рассчитать Тибо, направлялся к мосту

который пересекает Урк, между Нороем и Троесне. Во время которого

сейчас мы говорим, что через реку был перекинут мост, состоящий из двух

балок и нескольких досок. Поскольку река была очень высокой и очень быстрой, Тибо

решил, что олень не попытается перейти ее вброд; поэтому он спрятался за

скалой, в пределах досягаемости моста, и стал ждать.

Прошло совсем немного времени, прежде чем он увидел, как грациозная голова оленя появилась над

скалой на расстоянии примерно десяти шагов; животное навострило уши навстречу

ветру, пытаясь уловить звук приближения врага, который

несло ветром. Тибо, взволнованный этим внезапным появлением, поднялся

из-за скалы, занес свое кабанье копье и метнул его в

животное.

Самец одним прыжком достиг середины моста,

второй перенес его на противоположный берег, а третий унес его из

поля зрения.

Кабаньее копье прошло в футе от животного и вонзилось

в траву в пятнадцати шагах от того места, где стоял Тибо. Никогда

прежде не было известно, чтобы он делал такой неумелый бросок; он, Тибо, из

всей труппы, совершившей турне по Франции, единственный, кто, как известно, был самым верным в своей цели

! Поэтому, разозлившись на самого себя, он подобрал свое оружие и

перескочил через мост с проворством, равным проворству оленя.

Тибо знал местность так же хорошо, как и животное, которое он преследовал,

и поэтому обогнал оленя и снова спрятался, на этот раз

за буковым деревом, на полпути к вершине и не слишком далеко от маленькой тропинки.

Олень теперь прошел так близко от него, что Тибо заколебался,

не лучше ли было бы сбить животное с ног своим

кабаньим копьем, чем метнуть в него оружие; но его колебание длилось не дольше,

чем вспышка молнии, потому что никакая молния не могла быть быстрее, чем само животное

, которое было уже в двадцати шагах, когда Тибо метнул свое

кабаньеее копье, но без большей удачи, чем в предыдущий раз.

И теперь лай гончих раздавался все ближе и ближе;

еще несколько минут, и он чувствовал, что ему будет невозможно осуществить

свой замысел. Но в честь его упорства следует сказать, что

чем больше возрастала трудность, тем сильнее становилось желание Тибо

завладеть оленем.

"Я должен получить это, будь что будет, - закричал он, - я должен! и если есть Бог,

который заботится о бедных, я получу удовлетворение от этого проклятого барона,

который избил меня, как собаку, но, несмотря на это, я мужчина и

вполне готов доказать ему то же самое ". И Тибо поднял своего кабана-

копье и еще раз пустился бежать. Но, по-видимому, добрый Бог,

к которому он только что взывал, либо не услышал его, либо пожелал довести

его до крайности, поскольку его третья попытка имела не больший успех, чем предыдущие

.

"Клянусь Небом! - воскликнул Тибо. - Всемогущий Бог, несомненно, глух,

значит, пусть дьявол тогда откроет свои уши и услышит меня! Во имя Бога

или дьявола, я хочу тебя, и я получу тебя, проклятое животное!"

Едва Тибо закончил это двойное богохульство, как самец,

развернувшись, прошел рядом с ним в четвертый раз и исчез

в кустах, но так быстро и неожиданно, что Тибо

даже не успел поднять свое кабанье копье.

В этот момент он услышал лай собак так близко от себя, что счел

неосмотрительным продолжать преследование. Он огляделся, увидел

дуб с густой листвой, бросил свое охотничье копье в кустарник, вскарабкался по стволу и

спрятался среди листвы. Он предположил, и не без оснований, что,

поскольку олень снова ушел вперед, охота пройдет, только следуя

по его следу. Собаки не потеряли след, несмотря на то, что добыча

удвоилась, и вряд ли они потеряют его сейчас. Тибо не был

просидел среди ветвей больше пяти минут, когда в поле зрения появились первые собаки

, а затем барон, который, несмотря на свои пятьдесят пять лет, возглавлял

погоню так, словно ему было двадцать. Следует добавить, что Владыка

Везии был в состоянии ярости, которую мы даже не будем пытаться описать.

Потерять четыре часа из-за жалкого оленя и все еще бежать за ним!

Такого с ним никогда раньше не случалось.

Он набросился на своих людей, он хлестал своих собак и так вспорол шпорами бока своей

лошади, что толстый слой грязи, покрывавший его

гетры, покраснел от крови.

Однако, достигнув моста через Урк, барон испытал

некоторое облегчение, так как собаки так единодушно

взяли след, что плаща, который охотник на волков нес за собой,

хватило бы, чтобы прикрыть всю стаю, когда они переходили мост.

Действительно, барон был так доволен, что не удовлетворился

напеванием тирра-ла, но, сняв с пояса охотничий рог, затрубил в него во всю

силу своих легких, что он делал только в особо торжественных случаях.

Но, к сожалению, радости милорда Веза было суждено быть недолгой

жил.

Внезапно, как раз в тот момент, когда гончие, которые лаяли согласованно,

что все больше и больше радовало слух барона, проходили под

деревом, на котором сидел Тибо, вся свора остановилась, и

все языки замолчали, как по волшебству. Маркотт, по

команде своего хозяина, спешился, чтобы посмотреть, не сможет ли он найти какие-нибудь следы оленя, подбежали

випперы, и они с Маркоттом осмотрелись, но ничего не смогли

найти.

Затем Энгулевент, который всей душой мечтал о том, чтобы в честь выслеженного им животного прозвучал приветственный

возглас, присоединился к остальным и тоже

начал поиски. Все искали, звали и пытались разбудить

собак, когда над всеми остальными голосами послышался, подобно раскату

бури, голос барона.

"Десять тысяч дьяволов!" он прогремел.

" Собаки упали в яму, Маркотт? - спросил я.

"Нет, милорд, они здесь, но они пришли для проверки".

"Как! остановитесь! " воскликнул барон.

"Что же делать, мой господин? Я не могу понять, что произошло,

но таков факт".

"Остановитесь!" снова воскликнул барон. "Остановитесь

здесь, посреди леса, здесь, где нет ручья, где

животное могло бы согнуться пополам, или скалы, по которой оно могло бы взобраться. Ты, должно быть, не в своем

уме, Маркотт!"

"Я, не в своем уме, милорд?"

"Да, вы, вы дурак, так же верно, как и то, что все ваши собаки - никчемный мусор!"

Как правило, Маркотт сносил с завидным терпением оскорбления, которые наносил

У Барона была привычка щедро одаривать всех вокруг в критические

моменты охоты, но это слово "мусор", примененное к его собакам, было больше,

чем могло вынести его обычное долготерпение, и, выпрямившись во

полный рост, он яростно ответил: "Мусор, милорд? мои собаки никчемный

мусор! собаки, которые загнали старого волка после такой бешеной скачки, что

лучшая лошадь в вашей конюшне пала! мои собаки мусорят!"

"Да, мусор, никчемный мусор, я говорю это снова, Маркотт. Только мусор

остановился бы на такой проверке, после стольких часов охоты на одного жалкого оленя

подряд."

"Милорд, - ответил Маркотт тоном, в котором смешались достоинство и

печаль, - милорд, скажите, что это моя вина, назовите меня дураком, болваном,

негодяем, мерзавцем, идиотом; оскорбляйте меня в моем собственном лице или в лице

моя жена, мои дети, и для меня это ничто; но ради всех моих

прошлых заслуг перед вами, не нападайте на меня в моем кабинете главного приставалы, не

оскорбляйте своих собак ".

"Тогда как вы объясняете их молчание? скажи мне это! Как вы

это объясняете? Я вполне готов выслушать то, что вы хотите сказать, и я

слушаю".

"Я не могу объяснить это так же, как и вы, милорд; проклятое

животное, должно быть, улетело в облака или исчезло в недрах

земли".

"Что за чушь вы несете!" - воскликнул барон. "Вы хотите

сделать вид, что олень зарылся в землю, как кролик, или поднялся с земли,

как тетерев?"

"Милорд, я имел в виду это только как манеру речи. Что является правдой, что

является фактом, так это то, что за всем этим стоит какое-то колдовство. Так же верно, как то, что

сейчас рассвело, что мои собаки, все до единой, легли в один и тот же момент,

внезапно, без малейшего колебания. Спросите любого, кто был рядом с ними в

то время. И теперь они даже не пытаются восстановить запах, но там

они лежат плашмя на земле, как множество оленей в своем логове. Я спрашиваю вас,

естественно ли это?"

"Поколоти их, парень! тогда бейте их, " крикнул барон, " сдирайте кожу

прочь от их спин; нет ничего лучше этого для изгнания злого духа".

И барон вышел вперед, чтобы несколькими ударами

своего собственного кнута подчеркнуть изгнание бесов, которые Маркотт, согласно его приказу,

раздавал бедным животным, когда Энгуль вышел со шляпой в руке, подошел

поближе к барону и робко положил руку на уздечку лошади.

"Милорд, - сказал смотритель питомника, - мне кажется, я только что обнаружил

кукушку на этом дереве, которая, возможно, сможет дать нам какое-то объяснение

случившемуся".

"О чем, черт возьми, ты говоришь со своей кукушкой, ты, обезьяна?" сказал

барон.

"Если ты подождешь минутку, негодяй, я научу тебя, как кончить

вот так издеваешься над своим хозяином!"

И барон поднял свой кнут. Но со всем героизмом спартанца,

Поглощающий поднял руку над головой , как щит , и продолжил:

"Бейте, если хотите, милорд, но после этого посмотрите на это дерево, и

когда ваша светлость увидит птицу, которая сидит на ветвях, я

думаю, вы будете более готовы дать мне корону, чем удар".

И добрый человек указал на дуб, под которым

укрылся Тибо, услышав приближение охотников. Он карабкался с ветки

на ветку и, наконец, забрался на самую верхнюю.

Барон заслонил глаза рукой и, подняв глаза, увидел

о Тибо.

"Ну, вот что-то очень странное!" - воскликнул он. "Кажется, в

лесу Виллер-Котре олени прячутся, как лисы, а люди сидят на

деревьях, как вороны. Однако, - продолжал достойный барон, - посмотрим, с

каким существом нам придется иметь дело. И, приложив руку ко рту,

он прокричал:

"Хо, вот так, мой друг! было бы вам особенно неприятно, если бы

уделите мне десять минут на разговор?"

Но Тибо хранил самое глубокое молчание.

"Милорд", - сказал Ангулевент, - "если вы хотите ...", и он сделал знак

покажите, что он был готов залезть на дерево.

"Нет, нет", - сказал барон, в то же время протягивая руку, чтобы удержать

он вернулся.

" Эй, вот он, мой друг! - повторил барон, все еще не узнавая

Тибо: "Не соблаговолите ли вы ответить мне, да или нет".

Он помолчал секунду.

"Я вижу, это, очевидно, нет; ты притворяешься глухим, мой друг; подожди немного.

мгновение, и я достану свою говорящую трубу", - и он протянул руку

Маркотту, который, угадав его намерение, вручил ему свой пистолет.

Тибо, желавший навести охотников на ложный след, был

тем временем притворялся, что срезает засохшие ветки, а сам положил столько

вложил столько энергии в это притворное занятие, что не заметил движения

со стороны барона, а если и увидел, то только воспринял его как угрозу, не

придав ему того значения, которого оно заслуживало.

Охотник на волков подождал немного, чтобы посмотреть,

придет ли ответ, но так как ответа не последовало, он нажал на спусковой крючок; ружье выстрелило, и было слышно, как хрустнула ветка

!

Треснувшая ветка была той, на которой балансировал Тибо;

Барон был прекрасным стрелком и сломал ее как раз между стволом и ногой

сапожника.

Лишенный поддержки, Тибо упал, перекатываясь с ветки на перекладину.

К счастью, дерево было толстым, а ветви крепкими, так что его падение было

прерывистым и менее быстрым, чем могло бы быть, и он, наконец, достиг

земли, после многих отскоков, без дальнейших неприятных последствий, кроме

чувства сильного страха и нескольких легких ушибов на той части его тела, которая

впервые соприкоснулась с землей.

"Клянусь рогами Вельзевула! - воскликнул барон, восхищенный собственным

мастерством, " если это не мой утренний шутник! Ах, значит, ты негодяй!

беседа, которую вы вели с моим хлыстом, не показалась вам слишком короткой, что вы так

стремитесь продолжить ее с того места, на котором мы остановились?"

"О, что касается этого, уверяю вас, это не так, милорд", - ответил Тибо на

тон самой совершенной искренности.

"Тем лучше для твоей кожи, мой добрый друг. Ну, а теперь расскажи

меня, что ты там делал, взгромоздившись на вершину того дуба?"

"Мой господин может видеть себя", - ответил Тибо, указывая на несколько сухих

веток, валяющихся тут и там на земле. "Я рубил немного сухих дров

на топливо".

"Ах! Я понимаю. А теперь, мой добрый друг, пожалуйста, расскажите нам, без

любое хождение вокруг да около, что стало с нашим оленем".

"Клянусь дьяволом, он должен знать, видя, что его взгромоздили

там, чтобы не потерять ни одного из его движений", - вставил Маркотт.

"Но я клянусь, милорд, " сказал Тибо, - что я не знаю, что это вы

имею в виду этого несчастного самца."

"Ах, я так и думал", - воскликнул Маркотт, довольный тем, что отвел от себя

дурное настроение своего хозяина. "Он не видел этого, он вообще не видел животное,

он не знает, что мы подразумеваем под этим несчастным оленем! Но взгляните сюда, мой

Господин, посмотрите, отметины на этих листьях, где животное укусило; именно

здесь собаки полностью остановились, и теперь, хотя почва хорошая

чтобы показать каждую отметину, мы не можем найти никаких следов животного даже на десять, двадцать или

сто шагов?"

"Ты слышишь?" сказал барон, присоединив свои слова к словам колючки,

"ты был там, наверху, а олень здесь, у твоих ног. Он не прошел мимо, как

мышь, не издав ни звука, и вы его не увидели и не услышали. Вы, должно

быть, видели или слышали это!"

"Он убил оленя, - сказал Маркотт, " и спрятал его в кустах,

это ясно как божий день."

"О, милорд, - воскликнул Тибо, который лучше, чем кто-либо другой, знал, как

ошибался придурок, выдвигая это обвинение, - Милорд, всеми

святыми в раю я клянусь вам, что я не убивал вашего оленя; я клянусь в этом

вам спасением моей души, и пусть я погибну на месте, если я

нанес ему хотя бы малейшую царапину. И кроме того, я не смог бы убить

его, не ранив, а если бы я ранил его,

потекла бы кровь; посмотрите, прошу вас, сэр, - продолжал Тибо, поворачиваясь к колючке, - и

благодарение Богу, вы не найдете никаких следов крови. Я, убиваю бедное животное! и,

Боже мой, с чем? Где мое оружие? Видит Бог, у меня нет другого

оружия, кроме этого крюка для клюва. Взгляните сами, милорд."

Но, к несчастью для Тибо, едва он произнес эти слова,

как мэтр Энгулеван, который уже несколько минут бродил вокруг

, появился снова, неся кабанье копье, которое Тибо забросил в

один из кустов, прежде чем взобраться на дерево.

Он передал оружие барону.

В этом не было никаких сомнений, Engoulevent был злым гением Тибо.

ГЛАВА III

АНЕЛЕТТ

Барон взял оружие, которое протянул ему Энгулевент, и

неторопливо осмотрел кабанье копье от острия до рукояти, не сказав ни

слова. На рукояти был вырезан маленький деревянный башмачок, который

служил Тибо прибором во время турне по Франции, поскольку таким образом он

мог узнать свое собственное оружие. Теперь барон указал на это,

сказав Тибо при этом:

"Ах, ах, мастер-Простак! есть кое-что, что ужасно свидетельствует

против вас! Должен признаться, что это кабанье копье необычайно пахнет

олениной, черт возьми, так и есть! Однако все, что я сейчас могу вам сказать, это следующее:

вы занимались браконьерством, что является серьезным преступлением; вы лжесвидетельствовали

сами, что является большим грехом; я собираюсь добиться от вас искупления за

то и другое, чтобы помочь спасению той души, которой

вы поклялись ".

После чего, повернувшись к колючке, он продолжил: "Маркотт, сними с этого

негодяя жилет и рубашку и привяжи его к дереву парой собачьих

поводков, а затем нанеси ему тридцать шесть ударов по спине своим

плечевым ремнем, дюжину за лжесвидетельство и две дюжины за браконьерство; нет, я

ошибаюсь, дюжину за браконьерство и две дюжины за лжесвидетельство самому себе,

Божья доля должна быть самой большой".

Этот приказ вызвал большую радость среди прислуги, которая считала

удачей иметь виновника, которому они могли бы отомстить за

неудачи того дня.

Несмотря на протесты Тибо, который клялся всеми святыми в

календаре, что он не убивал ни самца, ни лань, ни козленка,

с него сняли одежду и крепко привязали к стволу дерева;

затем началась казнь.

Удары колючки были такими сильными, что Тибо, который поклялся не

произносить ни звука и кусал губы, чтобы сохранить решимость, был

вынужден при третьем ударе открыть рот и закричать.

Барон, как мы уже видели, был, пожалуй, самым грубым человеком своего

класса на добрых тридцать миль в округе, но он не был жестокосердным, и ему было

неприятно слушать крики преступника, когда они становились все громче и

однако, поскольку браконьеры в поместье Его высочества в

последнее время становились все более дерзкими и доставляли все больше хлопот, он решил, что лучше пусть

приговор будет приведен в исполнение в полной мере, но он повернул свою лошадь с

намерением уехать, решив больше не оставаться зрителем.

Когда он собирался это сделать, из подлеска внезапно появилась молодая девушка,

бросилась на колени рядом с лошадью и,

подняв на барона свои большие, красивые глаза, все мокрые от слез, воскликнула:

"Во имя Бога милосердия, мой господин, сжальтесь над этим человеком!"

Повелитель Веза посмотрел сверху вниз на молодую девушку. Она действительно была прелестной

ребенок; едва ли шестнадцати лет от роду, со стройной и изящной фигурой, с

розово-белым цветом лица, большими голубыми глазами, мягким и нежным выражением

и копной светлых волос, которые ниспадали пышными волнами на шею и

плечи, выбиваясь из-под потертой маленькой серой льняной шапочки, которая

тщетно пыталась их скрыть.

Все это барон оценил с первого взгляда, несмотря на скромную одежду

прекрасной просительницы, и, поскольку у него не было неприязни к хорошенькому личику, он

улыбнулся очаровательной молодой крестьянке в ответ на

мольбу ее красноречивых глаз.

Но, поскольку он смотрел, не говоря ни слова, и все то время, пока удары

все еще сыпались, она снова заплакала, с еще более искренней

мольбой в голосе и жестах.

"Сжальтесь, во имя Небес, мой господин! Скажи своим слугам, чтобы они позволили

бедняга уходит, его крики пронзают мое сердце".

"Десять тысяч извергов!" - воскликнул великий магистр. "вы принимаете большое

интерес вон к тому негодяю, мое прелестное дитя. Он твой брат?"

"Нет, милорд".

"Ваш кузен?"

"Нет, милорд".

"Ваш любовник?"

"Мой возлюбленный! Мой Господин смеется надо мной".

"Почему бы и нет? Если бы это было так, моя милая девочка, я должен признаться, что позавидовал бы

ему - его удел."

Девушка опустила глаза.

"Я не знаю его, милорд, и никогда не видела его раньше сегодня".

"Не считая того, что раньше она видела его только с другой стороны".

Engoulevent рискнул вмешаться, решив, что это подходящий момент для

небольшой шутки.

"Молчать, сэр!" - строго сказал барон. Затем, еще раз обратившись к

девушка с улыбкой.

"В самом деле!" - сказал он. "Что ж, если он не является ни родственником, ни любовником, я бы

хотел посмотреть, как далеко позволит вам зайти ваша любовь к ближнему. Давай,

заключим сделку, красотка!"

"Как, милорд?"

"Помилуй этого негодяя в обмен на поцелуй".

"О! от всего сердца! " воскликнула молодая девушка. "Спасти жизнь человеку

с поцелуем! Я уверен, что сам наш добрый Кюре сказал бы, что в этом не было

греха".

И, не дожидаясь, пока барон нагнется и возьмет себе то, что он

просил, она сбросила свой деревянный башмак, поставила свою изящную ножку

на носок сапога охотника на волков и, ухватившись за гриву лошади,

одним прыжком поднялась на уровень лица отважного охотника,

и там по собственной воле подставила ему свою круглую щеку, свежую и бархатистую,

как пушинка августовского персика.

Повелитель Веза выторговал один поцелуй, но он получил два; тогда, верно

следуя своему клятвенному слову, он сделал знак Маркотту приостановить казнь.

Маркотт скрупулезно считал свои удары; двенадцатый уже собирался

опуститься, когда он получил приказ остановиться, и он не счел

целесообразным останавливать его падение. Возможно, он также подумал, что

было бы также неплохо нанести ему два обычных удара, чтобы компенсировать

хороший удар и нанести тринадцатый; как бы то ни было, несомненно,

что это нанесло плечам Тибо более жестокий удар, чем те, которые были нанесены

раньше. Однако следует добавить, что сразу после этого он был освобожден.

Тем временем барон беседовал с молодой девушкой.

"Как тебя зовут, моя прелесть?"

"Джорджина Анелетт, милорд, так звали мою мать! но страна

люди довольствуются тем, что называют меня просто Аньелетт ".

"Ах, это несчастливое имя, дитя мое", - сказал барон.

"Каким образом, мой господин?" - спросила девушка.

"Потому что это делает тебя добычей волка, моя красавица. И от чего

из какой части страны ты приехала, Анелетт?"

"Из Пресиамона, милорд".

"И ты вот так одна приходишь в лес, дитя мое? это храбро для

баранья шкурка."

"Я обязан сделать это, милорд, потому что у нас с матерью есть три козы, чтобы

кормить".

"Так вы приходите сюда за травой для них?"

"Да, милорд".

"И вы не боитесь, такой молодой и красивый?"

"Иногда, милорд, я не могу сдержать дрожь".

"А почему вы дрожите?"

"Ну, милорд, зимними вечерами я слышу так много историй о

оборотни, что когда я оказываюсь совсем один среди деревьев и не могу

слышать никаких звуков, кроме западного ветра и скрипа ветвей, когда он дует

сквозь них, я чувствую, как по мне пробегает дрожь, и мои волосы, кажется,

встают дыбом; но когда я слышу твой охотничий рожок и лай собак, тогда я

сразу чувствую себя в полной безопасности ".

Барон был безмерно доволен этим ответом девушки, и

покладисто поглаживая бороду, он сказал:

"Что ж, мы доставляем мастеру Волку немало хлопот; но есть способ,

моя прелесть, с помощью которого ты можешь избавить себя от всех этих страхов и

дрожи".

"И как, мой лорд?"

"Приходите в будущем в замок Вез; никакого оборотня или любого другого вида

волк, когда-либо пересекавший там ров, за исключением случаев, когда его привязывали на веревке к

столбу из орешника".

Анелетт покачала головой.

"Ты не хотел бы прийти? а почему бы и нет?"

"Потому что я должен найти там кое-что похуже волка".

Услышав это, барон разразился сердечным приступом смеха, и,

увидев, что их Хозяин смеется, все охотники последовали его примеру и присоединились к

припеву. Факт заключался в том, что вид Аньелетты полностью восстановил

хорошее настроение лорда Веза, и он, без сомнения, продолжал бы

еще некоторое время смеяться и болтать с Аньелеттой, если бы Маркотт, который

отзывал собак и спаривал их, почтительно не напомнил

милорду, что им предстоит пройти некоторое расстояние на обратном пути в Замок.

Барон сделал девушке игривый угрожающий жест пальцем и

уехал в сопровождении своей свиты.

Анелетта осталась наедине с Тибо. Мы рассказали, что такое Агнелетта

сделал это ради Тибо, а также сказал, что она хорошенькая.

Тем не менее, несмотря на все это, первые мысли Тибо, оказавшись

наедине с девушкой, были не о том, кто спас ему жизнь, а о том,

что он предался ненависти и размышлениям о мести.

Тибо, как вы видите, с самого утра делал быстрые шаги

по пути зла.

"Ах! если дьявол только услышит мою молитву на этот раз, - воскликнул он,

потрясая кулаком и проклиная при этом удаляющихся охотников, которые как раз

скрылись из виду, - если дьявол только услышит меня, вам отплатят ростовщичеством

за все, что вы заставили меня выстрадать сегодня, клянусь.

"О, как нехорошо с твоей стороны так себя вести!" - сказала Анелетта, уходя

до него.

"Барон - добрый господин, очень добр к бедным и всегда мягко

вел себя с женщинами".

"Совершенно верно, и вы увидите, с какой благодарностью я отплачу ему за

удары, которые он мне нанес".

"Ну же, откровенно, друг, признайся, что ты заслужил эти удары".

- сказала девушка, смеясь.

"Так, так!" - ответил Тибо. "Поцелуй барона вскружил тебе голову,

правда, моя прелестная Аньелетт?"

"Я думала, вы были бы последним человеком, который

упрекнул бы меня в том поцелуе, месье Тибо. Но то, что я уже сказал, я повторяю

еще раз: милорд барон был в пределах своих прав.

"Что, избивая меня ударами?"

"Ну и зачем ты ходишь охотиться в поместья этих знатных господ?"

"Разве дичь не принадлежит всем, крестьянину в такой же степени, как

к великим лордам?"

- Нет, конечно, нет; дичь водится в их лесах, ее кормят на их траве,

и вы не имеете права метать свое копье в самца, который принадлежит

милорду герцогу Орлеанскому.

"А кто тебе сказал, что я метнул копье в его оленя?" ответил

Тибо, надвигающийся на Анелетт почти угрожающим тоном.

"Кто мне сказал? да ведь это мои собственные глаза, которые, позвольте мне сказать вам, не лгут.

Да, я видел, как ты метнул свое копье, когда прятался там, за

буком."

Гнев Тибо сразу утих перед прямолинейным отношением

девушка, чья правдивость так контрастировала с его лживостью.

"Ну, в конце концов, - сказал он, - предположим, что бедняга хоть раз в некотором роде

угощается хорошим обедом из сверхизбыточности какого-нибудь великого лорда!

Согласны ли вы, мадемуазель Анелетт, с судьями, которые говорят,

что человека следует повесить только за жалкого кролика? Ну же,

ты думаешь, что Бог создал этого оленя больше для барона, чем для меня?"

"Бог, месье Тибо, сказал нам не желать чужого добра;

повинуйтесь закону Божьему, и вам от

этого ничуть не станет хуже!"

"Ах, я вижу, моя прелестная Аньелетт, значит, ты меня знаешь, раз позвонила мне

так бойко называешь мое имя?"

"Конечно, знаю; я помню, как видел тебя в Бурсоне в день

праздника; они назвали тебя прекрасной танцовщицей и встали в круг, чтобы

понаблюдать за тобой".

Тибо, довольный этим комплиментом, был теперь совершенно обезоружен.

"Да, да, конечно", - ответил он, - "Теперь я вспоминаю, что видел вас;

и я думаю, что мы танцевали вместе, не так ли? но тогда ты был не таким высоким,

как сейчас, вот почему я сначала не узнал тебя, но теперь я

отчетливо тебя помню. И я также помню, что на тебе было розовое платье с

прелестным маленьким белым лифом, и что мы танцевали в молочной. Я хотел поцеловать

тебя, но ты не позволил мне, потому что сказал, что целовать

следует только своего визави, а не партнера."

"У вас хорошая память, месье Тибо!"

"А знаешь ли ты, Аньелетта, что в течение этих последних двенадцати месяцев для

прошел год с того танца, ты не только стала выше, но и

похорошела; я вижу, ты один из тех людей, которые понимают, как делать

две вещи одновременно ".

Девушка покраснела и опустила глаза, и румянец, и застенчивость

смущение только делало ее еще более очаровательной.

Глаза Тибо теперь были обращены к ней с более заметным

вниманием, чем раньше, и голосом, не совсем свободным от легкого

волнения, он спросил:

"У тебя есть любовник, Анелетт?"

"Нет, месье Тибо, " ответила она, " у меня никогда его не было, и я

не желаю иметь такового."

"И почему это так? Неужели Купидон такой плохой парень, что ты его боишься?"

"Нет, не это, но любовник - это совсем не то, чего я хочу".

"А чего хочешь ты?"

"Муж".

Тибо сделал движение, которого Анелетта либо не делала, либо

притворился, что не видит.

" Да, " повторила она, " муж. Бабушка стара и немощна, и

любовник слишком отвлек бы мое внимание от заботы, которую я сейчас оказываю

ей; в то время как муж, если бы я нашла хорошего парня, который хотел бы жениться

на мне, помог бы мне ухаживать за ней в старости и

разделил бы со мной задачу, которую Бог возложил на меня, - сделать ее счастливой

и чувствовать себя комфортно в ее последние годы ".

"Но неужели вы думаете, что ваш муж, - сказал Тибо, - хотел бы, чтобы

вы любили свою бабушку больше, чем любили его?" и тебе

не кажется, что он может ревновать, видя, как ты расточаешь на

нее столько нежности?

"О, - ответила Аньелетта с очаровательной улыбкой, - этого можно не опасаться,

потому что я сумею обеспечить ему такую большую долю моей любви

и внимания, что у него не будет причин жаловаться; чем добрее и

терпеливее он будет по отношению к милой старой вещице, тем больше я буду посвящать себя

ему, тем усерднее я буду работать, чтобы ни в чем не было недостатка в нашем маленьком

хозяйстве. Вы видите, что я выгляжу маленькой и хрупкой, и сомневаетесь, что у меня

должны быть силы для этого; но у меня достаточно духа и энергии для

работайте, и тогда, когда сердце даст согласие, человек сможет работать день и ночь

без усталости. О! как я должна была бы любить человека, который любил мою

бабушку! Я обещаю вам, что она, и мой муж, и я, мы должны быть

тремя счастливыми людьми вместе ".

"Ты имеешь в виду , что вы были бы тремя очень бедными людьми вместе,

Анелетт!"

"И ты думаешь, что любовь и дружба богатых стоят на

фартинг больше, чем у бедных? Временами, когда я любила

и ласкала свою бабушку, месье Тибо, и она сажала меня к себе на

колени и обнимала своими бедными, слабыми, дрожащими руками, и прижимала свое дорогое старое

морщинистое лицо к моему, и я чувствовала, что моя щека мокрая от слез любви, которые

она проливает, я сама начинала плакать, и, говорю вам, месье Тибо, так мягки

и сладки мои слезы, что ни одна женщина или девушка, будь то королева или

принцесса, которая когда-либо, я уверен, даже в свои самые счастливые дни, познала такую

настоящую радость, как моя. И все же во всей стране нет никого, кто был бы так

обездолен, как мы двое".

Тибо слушал, что говорила Аньелетта, не отвечая; его

ум был занят множеством мыслей, таких мыслей, которым предаются

честолюбцы; но его честолюбивые мечты временами прерывались

мимолетным ощущением подавленности и разочарования.

Он, человек, который часами наблюдал за красивыми и

аристократичными дамами, принадлежащими ко двору герцога Орлеанского, когда они

сновали вверх и вниз по широкой входной лестнице; который часто проводил целые

ночи, глядя на арочные окна замка Вез, когда все

место было освещено в честь какого-нибудь праздника, он, тот же самый человек, теперь спросил себя, стоит ли, в конце концов, обладать

тем, чего он так страстно желал, - знатной дамой и богатым

жилищем

. эту милую и нежную девушку звали Аньелетт. И было ясно, что если

эта милая и очаровательная маленькая женщина станет его женой, ему будут

завидовать, в свою очередь, все графы и бароны в округе.

"Ну, Анелетта, - сказал Тибо, - а предположим, что такой человек, как я, был

ты бы приняла его предложение стать твоим мужем?"

Уже говорилось, что Тибо был красивым молодым человеком,

с прекрасными глазами и черными волосами, и что его путешествия дали ему нечто

лучшее, чем простой рабочий. И далее следует иметь в виду, что мы

с готовностью привязываемся к тем, кому оказали услугу, а

Анелетт, по всей вероятности, спасла Тибо жизнь; ибо при таких

ударах, как у Маркотта, жертва, несомненно, была бы мертва до того, как был нанесен

тридцать шестой.

"Да, " сказала она, " если это пойдет на пользу моей бабушке?"

Тибо взял ее за руку.

"Ну что ж, Анелетта, - сказал он, " мы еще поговорим об этом, дорогая

дитя, и это как можно скорее."

"Когда захотите, месье Тибо".

"И вы пообещаете верно любить меня, если я женюсь на вас, Аньелетта?"

"Как ты думаешь, я должна любить кого-нибудь, кроме своего мужа?"

"Неважно, я хочу, чтобы ты просто дал небольшую клятву, что-нибудь вроде этого

добрый, например; месье Тибо, я клянусь, что никогда никого не полюблю

, кроме вас."

"Какая необходимость ругаться? обещание честной девушки должно быть

достаточно для честного человека."

"А когда у нас будет свадьба, Аньелетта?" и говоря это,

Тибо попытался обнять ее за талию.

Но Анелетта мягко отстранилась.

"Приходи и навести мою бабушку, " сказала она, " это ей решать насчет

это; ты должен довольствоваться этим вечером тем, что помогаешь мне подниматься с моим грузом

вереска, потому что становится поздно, а отсюда до

Пресиамона почти три мили.

Поэтому Тибо помог ей по желанию, а затем сопровождал ее по пути

домой до Лесной ограды Биллемона, то есть до тех пор, пока они не увидели

деревенскую колокольню. Перед расставанием он так умолял хорошенькую Аньелетту

поцеловать его один раз в залог его будущего счастья, что в конце концов она

согласилась, и тогда, гораздо более взволнованная этим поцелуем, чем

двойным объятием барона, Аньелетта поспешила своей дорогой, несмотря на

ношу, которую она несла на голове и которая казалась слишком тяжелой

для такого стройного и нежного создания.

Тибо постоял некоторое время, глядя ей вслед, когда она уходила

через пустошь. Вся гибкость и грация ее юной фигуры были

подчеркнуты, когда девушка подняла свои красивые округлые руки, чтобы поддержать

ношу на голове, и, таким образом, силуэт на фоне темно-синего неба

создавал восхитительную картину. Наконец, добравшись до окраины

деревни, земля в этом месте шла под уклон, она внезапно исчезла, пропав

из поля зрения восхищенных глаз Тибо. Он вздохнул и замер,

погрузившись в раздумья; но это не было удовлетворением от мысли, что эта сладкая

и доброе юное создание, которое однажды могло стать причиной его вздоха, могло принадлежать ему.

Совсем наоборот; он желал Анелетт, потому что Анелетт была

молода и хороша собой, и потому что это было частью его несчастной склонности

тосковать по всему, что принадлежало или могло принадлежать другому. Его желание

обладать Аньелетт усилилось от невинной откровенности, с

которой она говорила с ним; но это было скорее плодом воображения, чем

какого-либо более глубокого чувства, ума, а не сердца. Ибо Тибо был

неспособный любить так, как должен любить мужчина, который, будучи сам беден, любит

бедную девушку; в таком случае с его

стороны не должно быть никаких мыслей, никаких амбиций, кроме желания, чтобы его любовь была ответной. Но с

Тибо было не так; напротив, я повторяю, чем дальше он уходил от

Аньелетты, с

каждым шагом оставляя, казалось бы, своего доброго гения все дальше позади, тем настойчивее, как обычно, начинали

терзать его душу завистливые стремления. Было темно, когда он добрался до дома.

ГЛАВА IV

ЧЕРНЫЙ ВОЛК

Первой мыслью Тибо было раздобыть себе что-нибудь на ужин, потому что он

ужасно устал. Прошедший день был для него насыщен событиями, и некоторые

вещи, которые с ним произошли, очевидно, были рассчитаны на то, чтобы вызвать

тягу к еде. Ужин, надо сказать, оказался не таким уж вкусным

, как он обещал себе, приступая к забою оленя; но

животное, как мы знаем, было убито не Тибо, и свирепый

голод, который теперь его снедал, сделал его черный хлеб почти таким же

вкусным, как оленина.

Однако едва он приступил к своей скромной трапезе, как

осознал, что его коза, о которой, я думаю, мы уже говорили,

издает самое жалобное блеяние. Думая, что она тоже хочет

поужинать, он пошел в пристройку за свежей травой, которую затем

отнес ей, но когда он открыл маленькую дверь сарая, она выскочила

оттуда с такой стремительностью, что чуть не сбила Тибо с ног, и, не

останавливаясь, чтобы взять продукты, которые он ей принес, побежала к дому.

Тибо бросил пучок травы и пошел за ней с

намерением водрузить ее на прежнее место; но он обнаружил, что это было

больше, чем он был в состоянии сделать. Ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы тащить ее за собой, потому что

коза, со всей силой, на которую способно животное ее вида,

сопротивлялась всем его попыткам оттащить ее назад за рога, выгибая спину и

упрямо отказываясь двигаться. В конце концов, однако, будучи побежденной в

борьбе, все закончилось тем, что козу снова заперли в ее сарае, но,

несмотря на обильный ужин, который оставил ей Тибо, она продолжала

издавайте самые жалобные крики. Озадаченный и сердитый одновременно,

сапожник снова встал после ужина и пошел в сарай, на этот раз

открыв дверь так осторожно, чтобы коза не смогла убежать. Оказавшись внутри,

он начал ощупывать руками все укромные уголки, пытаясь

обнаружить причину ее тревоги. Внезапно его пальцы соприкоснулись с

теплой, густой шерстью какого-то другого животного. Тибо не был трусом, отнюдь

от этого, тем не менее, он поспешно отступил. Он вернулся в дом и

достал зажигалку, но она чуть не выпала у него из рук, когда, вернувшись в сарай,

он узнал в животном, которое так напугало козу, самца

Повелитель Веза; тот самый олень, которого он преследовал, но не смог убить, о котором он

молился во имя дьявола, если не мог получить его от Бога;

тот самый, который выгнал собак; короче говоря, тот самый, который стоил

ему таких сильных ударов. Тибо, убедившись, что дверь

заперта, осторожно подошел к животному; бедняжка то ли так устала, то ли

была такой ручной, что не сделала ни малейшей попытки пошевелиться, а просто

смотрела на Тибо своими большими темными бархатистыми глазами, ставшими более

привлекательными, чем когда-либо, из-за охватившего ее страха.

"Должно быть, я оставил дверь открытой, - пробормотал сапожник себе под нос,

- и это существо, не зная, где спрятаться, должно быть, нашло убежище

здесь". Но, поразмыслив еще немного над этим вопросом, ему пришло в голову, что

когда всего десять минут назад он пошел открывать дверь в первый

раз, он обнаружил, что деревянный засов так прочно вошел в скобу, что ему

пришлось взять камень, чтобы забить его обратно; и потом, кроме того, коза, которой,

как мы видели, совсем не нравилось общество вновь прибывшего,

несомненно, выбежала бы из сарая раньше, если бы дверь была открыта. Что

было, однако, еще более удивительным, так это то, что Тибо, присмотревшись повнимательнее

к оленю, увидел, что он был прикреплен к стойке шнуром.

Тибо, как мы уже говорили, не был трусом, но теперь холодный пот начал

крупными каплями выступать у него на лбу, странного рода дрожь пробежала

по его телу, а зубы яростно застучали. Он вышел из сарая,

закрыв за собой дверь, и начал искать свою козу, которая

воспользовалась моментом, когда сапожник пошел за светом, и

снова вбежала в дом, где теперь лежала у очага,

очевидно, твердо решив на этот раз не покидать место отдыха,

которое, по крайней мере на эту ночь, она сочла предпочтительнее своего обычного жилища.

Тибо прекрасно помнил о нечестивом призыве, с которым он

обратился к сатане, и хотя его молитва была чудесным образом

услышана, он все еще не мог заставить себя поверить, что в это дело имело место какое-либо

дьявольское вмешательство.

Однако, поскольку мысль о том, что он находится под защитой духа

тьмы, наполнила его инстинктивным страхом, он попытался молиться; но когда он

захотел поднять руку, чтобы осенить себя крестным знамением, его

рука отказалась сгибаться, и хотя до этого времени он ни разу не пропустил ни одного дня,

произнося свое "Аве Мария", он не мог вспомнить ни единого слова из этого.

Эти бесплодные усилия сопровождались ужасной суматохой в бедных

Мозг Тибо; злые мысли нахлынули на него, и он, казалось,

слышать, как они шепчутся вокруг него, как человек слышит ропот поднимающегося

прилива или смех зимнего ветра в голых ветвях

деревьев.

"В конце концов, - пробормотал он себе под нос, сидя бледный и уставившись перед

собой, - доллар - прекрасная неожиданная удача, идет ли она от Бога или дьявола,

и я был бы дураком, если бы не воспользовался ею. Если я боюсь, что это еда,

присланная из преисподней, меня ни в коем случае не заставляют ее есть, и что

более того, я не смогла бы съесть это одна, и если бы я попросила кого-нибудь разделить это со мной,

меня бы предали; лучшее, что я могу сделать, это отнести живое животное в

монастырь Сен-Реми, где оно послужит домашним животным для монахинь и

где настоятельница даст мне за него кругленькую сумму. Атмосфера

этого святого места изгонит из него зло, и я не стану рисковать своей душой,

взяв горсть освященных кусочков короны.

Сколько дней я потел над своей работой и вращал шнек,

потребовалось бы, чтобы заработать хотя бы четверть того, что я получу, просто отведя животное в

его новое стадо! Дьявол, который помогает человеку, безусловно, более ценен, чем

ангел, который его покидает. Если мой господин сатана захочет зайти со мной слишком далеко,

тогда у меня будет достаточно времени, чтобы освободиться из его когтей: благослови меня! Я не

ребенок и не юный ягненок, как Джорджина, и я могу идти прямо

перед собой и идти туда, куда мне нравится. Он забыл, несчастный человек, как он

хвастался тем, что может ходить, куда и как ему нравится, что всего пять минут

назад он тщетно пытался поднять руку к голове.

У Тибо были наготове такие убедительные и превосходные доводы, что

он твердо решил оставить себе доллар, откуда бы он ни взялся, и

даже зашел так далеко, что решил, что полученные за него деньги должны быть

направлены на покупку свадебного платья для его нареченной. Ибо, как ни странно, по

какому-то капризу памяти его мысли постоянно возвращались к подопечной

Аньелетте; и ему казалось, что он видит ее одетой в длинное белое платье с короной

из белых лилий на голове и длинной вуалью. Если бы, сказал он себе, он мог

имея в своем доме такого очаровательного ангела-хранителя, ни один дьявол, каким бы сильным

и хитрым он ни был, никогда не осмелился бы переступить порог. "Итак, -

продолжал он, - это средство всегда под рукой, и если милорд Сатана начнет

доставлять слишком много хлопот, я отправлюсь к бабушке просить

Аньелетту; я женюсь на ней, и если я не смогу вспомнить свои молитвы или

не смогу перекреститься, найдется милая хорошенькая маленькая

женщина, которая не имела дел с сатаной, которая сделает все это

для меня".

Более или менее успокоив себя мыслью об этом компромиссе,

Тибо, чтобы стоимость самца не упала и он мог быть

как можно более прекрасным животным для предложения святым девам, которым он

рассчитывал его продать, пошел и наполнил стойло кормом и убедился,

что подстилка была достаточно мягкой и густой, чтобы самка могла спокойно отдыхать.

Остаток ночи прошел без дальнейших происшествий и

даже без дурного сна.

На следующее утро милорд барон снова отправился на охоту, но на этот раз гончих возглавлял

не робкий олень, а волк, которого Маркотт

выследил накануне и снова этим утром выследил до его логова.

И этот волк был настоящим волком, и ошибки быть не могло; он, должно быть, повидал

много-много лет, хотя те, кто в то утро увидел

его, когда шел по Его следу, с удивлением заметили, что он весь

черный. Черный или серый, однако, это был смелый и предприимчивый зверь, и

барону и его охотникам предстояла нелегкая работа. Впервые начавшись

близ Вертефейля, в Даржантском укрытии, она пересекла равнину

Меутар, оставив Флери и Дампле слева, пересекла дорогу на

Ферте-Милу и, наконец, начала хитроумно обходить иворские перелески. Затем,

вместо того, чтобы продолжать движение в том же направлении, она удвоилась, возвращаясь по

тому же следу, по которому пришла, и так точно повторяя свои собственные шаги, что

барон, когда он скакал галопом, действительно мог различить отпечатки, оставленные копытами его

лошади в то же утро.

Вернувшись снова в округ Бург-Фонтен, он объехал местность,

ведя охоту прямо к тому самому месту, где начались злоключения

предыдущего дня, поблизости от хижины сапожника.

Тибо, как мы знаем, принял решение, что делать в отношении

определенных вопросов, и поскольку он намеревался повидаться с Анелетт

вечером, он рано приступил к работе.

Вы, естественно, спросите, почему, вместо того, чтобы сесть за работу, которая

принесла так мало, как он сам признается, Тибо начал не на

один раз, чтобы принять его выслуживались перед дамы из Сен-Реми. Тибо очень хорошо

позаботился о том, чтобы ничего подобного не делать; день был неподходящий для того, чтобы вести самца

через лес Виллер-Котре; первый встречный сторож

остановил бы его, и какое объяснение он мог бы дать? Нет, Тибо

договорился в своем собственном уме однажды вечером выйти из дома в сумерках, пойти

по дороге направо, затем спуститься по песочнице, которая вела в

Чемен дю Пенду, и тогда он окажется на пустоши Сен-Реми,

всего в сотне шагов или около того от Монастыря.

Едва Тибо услышал первый звук рожка и лай собак, как

он немедленно собрал огромную вязанку сухого вереска, которую

поспешно сложил перед сараем, где содержался его пленник, чтобы

прикрыть дверь на случай, если охотники и их хозяин остановятся перед

его хижиной, как они это сделали накануне. Затем он снова сел за свою работу,

прилагая к ней энергию, неизвестную даже ему самому раньше, склонившись над

туфлей, которую он делал, с сосредоточенностью, которая мешала ему даже

поднять глаза. Внезапно ему показалось, что он уловил звук, похожий на то, что кто-то

царапается в дверь; он как раз выходил из своей пристройки, чтобы открыть ее,

когда дверь распахнулась, и, к великому изумлению Тибо, огромный

черный волк вошел в комнату, передвигаясь на задних лапах. Дойдя до

середины пола, оно уселось по-волчьи и пристально

уставилось на сапожника.

Тибо схватил топорик, оказавшийся в пределах досягаемости, и, чтобы оказать

подобающий прием своему странному посетителю и напугать его, взмахнул

оружием над головой.

Странное насмешливое выражение промелькнуло на морде волка, и

затем оно начало смеяться.

Это был первый раз, когда Тибо услышал волчий смех. Он

часто слышал рассказы о том, что волки лают, как собаки, но никогда о том, что они смеются

, как люди. И какой это был смех! Если бы человек рассмеялся таким

смехом, Тибо действительно был бы напуган до полусмерти.

Он снова опустил поднятую руку.

"Клянусь моим повелителем раздвоенной ноги", - сказал волк полным и звучным

голос: "ты отличный парень! По твоей просьбе я посылаю тебе самого лучшего оленя

из лесов Его Королевского высочества, а взамен ты хочешь раскроить мне голову

своим топором; человеческая благодарность достойна того, чтобы сравняться с благодарностью

волков." Услышав голос, точь-в-точь похожий на его собственный, исходящий из пасти

зверя, колени Тибо задрожали под ним, и топор

выпал у него из руки.

"А теперь, - продолжал волк, - давайте будем благоразумны и поговорим

как два хороших друга. Вчера вы хотели заполучить оленя барона, и я

сам привел его в ваш сарай и, опасаясь, что он убежит, сам привязал его к

дыбе. И за все это ты отдашь свой топор мне!"

"Откуда мне знать, кто вы такой?" - спросил Тибо.

"Я вижу, вы меня не узнали! Хороший повод для оправдания".

"Ну, я спрашиваю тебя, было ли вероятно, что я должен был считать тебя другом под этим

уродливое пальто?"

"Действительно, уродливая шерсть!" - сказал волк, облизывая свой мех длинным языком,

красным, как кровь. "Черт бы тебя побрал! Тебе трудно угодить. Однако это не

вопрос моего пальто; что я хочу знать, так это то, готовы ли вы

как-то отблагодарить меня за услугу, которую я вам оказал?"

"Конечно", - сказал сапожник, чувствуя себя довольно неловко! "но я

должен знать, каковы ваши требования. Что это такое? Чего ты хочешь?

Говори!"

"Прежде всего, и превыше всего, я хотел бы стакан воды, для

эти проклятые собаки гоняли меня до тех пор, пока я не запыхался".

"Вы получите это через минуту, милорд волк".

И Тибо побежал и принес чашу свежей, чистой воды из ручья

которая проходила примерно в десяти шагах от хижины. Нетерпеливая готовность, с которой он

выполнил просьбу волка, выдавала его чувство облегчения от того, что он так дешево отделался

от сделки.

Поставив чашу перед волком, он отвесил животному низкий

поклон. Волк с явным удовольствием вылакал содержимое, а затем

растянулся на полу, вытянув лапы прямо перед собой,

став похожим на сфинкса.

"А теперь, - сказал он, - послушай меня".

"Ты хочешь, чтобы я сделал что-то еще", - мысленно спросил Тибо

дрожащий,

"Да, что-то очень срочное", - ответил волк. "Ты слышишь, как

лай собак?"

"Действительно, они приближаются все ближе и через пять минут

они будут здесь".

"И что я хочу, чтобы ты сделал, так это убрал меня с их пути".

"Убери тебя с их пути! и как?" - воскликнул Тибо, который, но слишком хорошо

вспомнил, чего ему стоило вмешаться в охоту барона

днем ранее.

"Оглянись вокруг, подумай, придумай какой-нибудь способ избавить меня!"

"Собаки барона - грубые клиенты, с которыми трудно иметь дело, а вы спрашиваете

ни больше ни меньше, как то, что я должен спасти твою жизнь; ибо я предупреждаю тебя, если

они однажды доберутся до тебя, а они, вероятно, тебя вычислят, они

без труда разорвут тебя на куски. А теперь предположим , что я пощажу тебя

это неприятное дело, - продолжал Тибо, который вообразил, что

теперь он одержал верх, " что вы сделаете для меня взамен?"

"Сделать для тебя взамен?" сказал волк: "а как насчет оленя?"

"А как насчет чаши с водой?" - спросил Тибо.

"На этом мы квиты, мой добрый сэр. Давайте начнем совершенно новый бизнес;

если вы согласны на это, я вполне согласен."

"Тогда пусть будет так; скажите мне быстро, чего вы от меня хотите".

"Есть люди, " продолжал Тибо, " которые могли бы воспользоваться

в том положении, в котором вы сейчас находитесь, и просите всевозможных экстравагантных вещей,

богатства, власти, титулов и тому подобного, но я не собираюсь делать ничего подобного

; вчера я хотел доллар, и вы дали его мне, это правда; завтра

я захочу чего-нибудь другого. В течение некоторого времени я был одержим

своего рода манией, и я ничего не делаю, кроме как желаю сначала одного, а затем

другого, и вы не всегда сможете уделить время, чтобы выслушать мои

требования. Итак, о чем я прошу, так это о том, что, поскольку вы дьявол собственной персоной или

если кому-то это очень понравится, ты даруешь мне исполнение любого желания, которое у меня может

возникнуть с этого дня и впредь ".

Волк изобразил на морде насмешливое выражение. "И это все?" - спросил он

сказал: "Ваше выступление не очень хорошо согласуется с вашим высказыванием".

"О!" - продолжал Тибо, - "мои желания честны и умеренны

и такие, чтобы стать бедным крестьянином, как я. Мне нужен всего лишь небольшой уголок

земли и несколько досок ; это все, что может

пожелать человек моего сорта".

"Я получил бы величайшее удовольствие, выполнив то, о чем вы просите", - сказал

волк: "Но это просто невозможно, ты же знаешь".

"Тогда, боюсь, вам придется принять решение мириться с тем, что

собаки могут с тобой что-то сделать".

"Ты так думаешь, и ты предполагаешь, что я нуждаюсь в твоей помощи, и поэтому ты

можете спрашивать, о чем вам заблагорассудится?"

"Я не предполагаю этого, я уверен в этом".

"В самом деле! что ж, тогда смотри.

"Посмотри куда", - спросил Тибо.

"Посмотри на то место, где я был", - сказал волк. Тибо отступил в

Ужасы. Место, где лежал волк, было пусто; волк

исчез, где и как, сказать было невозможно. Комната была цела,

в крыше не было ни отверстия, достаточно большого, чтобы просунуть иглу, ни

трещины в полу, через которую могла бы просочиться капля воды.

"Ну, ты все еще думаешь, что мне нужна твоя помощь, чтобы выбраться из

неприятности, " сказал волк.

"Где, черт возьми, ты?"

"Если ты задашь мне вопрос от моего настоящего имени", - сказал волк с

насмешка в его голосе: "Я буду обязан ответить вам. Я все еще нахожусь в том же

месте".

"Но я больше не могу тебя видеть!"

"Просто потому, что я невидим".

"Но собаки, охотники, барон придут сюда за тобой?"

"Без сомнения, придут, но они не найдут меня".

"Но если они не найдут тебя, они нападут на меня".

"Как они сделали вчера; только вчера тебя приговорили к тридцати шести

удары ремня за то, что утащил оленя; сегодня ты будешь

приговорен к семидесяти двум годам за то, что спрятал волка, и Аньелетты

не будет на месте, чтобы откупиться от тебя поцелуем.

"Фух! что мне прикажете делать?"

"Отпустите оленя на волю; собаки перепутают запах, и они поймают

удары вместо тебя".

"Но вероятно ли, что такие обученные гончие пойдут по следу оленя в

ошибочно приняв за волка?"

"Вы можете предоставить это мне, - ответил голос, - только не теряйте

времени, иначе собаки будут здесь прежде, чем вы доберетесь до сарая, и это

осложнит ситуацию не для меня, которого они не найдут, а

для вас, которого они найдут".

Тибо не стал дожидаться, пока его предупредят во второй раз, а пулей вылетел

в сарай. Он отстегнул оленя, который, словно движимый какой-то скрытой

силой, выскочил из дома, обежал его, пересекая волчий след, и

нырнул в рощицу Бейсмонт. Собаки были в сотне шагов

от хижины; Тибо с трепетом прислушивался к ним; вся свора со всей

силой ломилась в дверь, одна гончая за другой.

Затем, все сразу, двое или трое вскрикнули и побежали в направлении

Бейсмонт, остальные гончие за ними.

Собаки шли по ложному следу; они шли по следу оленя,

и отказался от того, что было у волка.

Тибо глубоко вздохнул с облегчением; он наблюдал, как охота постепенно

исчезает вдали, и вернулся в свою комнату под полные

радости звуки рожка барона.

Он нашел волка, спокойно лежащего на том же месте, что и раньше, но

как он снова проник внутрь, было так же невозможно выяснить, как

и то, как он нашел выход.

ГЛАВА V

ДОГОВОР С САТАНОЙ

Тибо резко остановился на пороге, пораженный

этим повторным появлением. "Я говорил", - начал волк, как будто ничего

не случилось, чтобы прервать разговор, " что не в моей власти предоставить

тебе исполнение всех желаний, которые у тебя могут возникнуть в будущем для твоего

собственного комфорта и продвижения."

"Значит, я ничего не должен ожидать от тебя?"

"Это не так, ибо зло, которого ты желаешь своему соседу, может быть причинено моим

помоги".

"И, скажите на милость, какую пользу это принесло бы мне лично?"

"Ты дурак! Разве ни один моралист не сказал: "Всегда есть что-то приятное в

мы виноваты в несчастье наших друзей, даже самых дорогих".

"Это был волк, сказавший это? Я и не знал , что волки могут похвастаться такими моралистами

среди их числа."

"Нет, это был не волк, это был человек".

"И этот человек был повешен?"

"Напротив, он был назначен губернатором части Пуату; есть, чтобы

будьте уверены, в этой провинции очень много волков. Что ж, тогда, если в несчастье нашего лучшего друга есть

что-то приятное, разве ты не можешь

понять, каким предметом для радости должно быть несчастье нашего злейшего врага

!"

"В этом, безусловно, есть доля правды", - сказал Тибо.

"Не принимая во внимание, что всегда существует возможность

извлекать выгоду из бедствия нашего соседа, будь то друг или враг."

Тибо помолчал минуту или две, чтобы подумать, прежде чем ответить:

"Клянусь моей верой, ты прав, друг Вольф, и предположим, тогда ты

я оказываю вам эту услугу, чего вы ожидаете взамен? Я полагаю, это должен

быть случай уступок и взяток, а?"

"Конечно. Каждый раз, когда ты выражаешь желание, которое не служит твоей

сиюминутной выгоде, тебе придется отплатить мне небольшой частичкой

твоей личности ".

Тибо отпрянул с возгласом страха.

"О! не пугайтесь! Я не потребую ни фунта мяса, как

один мой знакомый еврей сделал это со своего должника."

"Тогда о чем же ты просишь меня?"

"За исполнение твоего первого желания - один из твоих волосков; два волоска за

второе желание, четыре для третьего и так далее, удваивая число каждый

раз."

Тибо разразился смехом: "Если это все, что вы требуете, мастер Волк, я

соглашаюсь на месте; и я постараюсь начать с такого всеобъемлющего пожелания,

чтобы мне никогда не пришлось носить парик. Так пусть это будет согласовано между нами!" - и

Тибо протянул руку. Черный волк поднял лапу, но так и оставил ее

поднятой.

"Ну?" - спросил Тибо.

"Я просто подумал, " ответил волк, " что у меня довольно острые когти,

и, сам того не желая, я мог бы причинить вам сильную боль; но я вижу способ

заключить сделку без какого-либо ущерба для вас. У тебя есть

серебряное кольцо, у меня золотое; давай обменяемся; как видишь, обмен будет в твою

пользу". И волк протянул лапу, Тибо увидел кольцо

из чистейшего золота, сияющее под шерстью того, что соответствовало безымянному

пальцу, и без колебаний принял сделку; затем соответствующие кольца

сменили владельца.

"Хорошо!" - сказал волк. "Теперь мы двое женаты".

"Вы имеете в виду обручены, мастер Волк", - вставил Тибо. "Чума на вас!

ты идешь слишком быстро."

"Мы посмотрим на этот счет, мастер Тибо. А теперь ты возвращаешься к своему

работай, а я вернусь к своим."

"До свидания, милорд Волк".

"До новой встречи, мастер Тибо".

Едва волк произнес эти последние слова, на которые он возложил

безошибочный акцент, прежде чем он исчез, как щепотка зажженного

пороха, и, подобно пороху, оставил после себя сильный запах серы.

Тибо снова на мгновение остолбенел. Он еще не

привык к такой манере удаляться, выражаясь театрально

; он огляделся по сторонам, но волка там не было.

Сначала он подумал, что все это, должно быть, сон, но,

посмотрев вниз, он увидел кольцо дьявола на безымянном пальце своей правой руки;

он снял его и осмотрел. Он увидел монограмму , выгравированную на внутренней стороне

сторону и, присмотревшись повнимательнее, увидел, что оно образовано из двух букв,

T. и S.

"Ах!" - воскликнул он, покрывшись холодным потом. "Тибо и Сатана, семейные

имена двух договаривающихся сторон. Тем хуже для меня! но когда

кто-то отдает себя дьяволу, он должен делать это без остатка".

И Тибо начал напевать песню, пытаясь заглушить свои мысли, но

его голос наполнил его страхом, потому что в нем было что-то новое и любопытное,

даже для его собственных ушей. Поэтому он замолчал и вернулся к своей работе, чтобы

отвлечься.

Однако он только начал придавать форму своему деревянному башмаку, когда

на некотором расстоянии, со стороны Беземонта, он снова услышал

лай гончих и звуки рожка барона. Тибо перестал

работать, чтобы прислушаться к этим различным звукам.

"Ах, мой прекрасный лорд, вы можете гоняться за своим волком сколько угодно, но я

могу сказать вам, что вы не получите эту лапу, чтобы прибить ее к двери вашего

замка, какой я счастливый нищий! вот я, почти такой же хороший, как волшебник,

и пока ты едешь дальше, ничего не подозревая, мой храбрый разносчик ударов, мне

стоит только сказать слово, и на тебя будет наложено заклятие, посредством которого я

буду сполна отомщен. Размышляя таким образом, Тибо внезапно остановился.

"И, в конце концов, - продолжал он, - почему бы мне не отомстить этому

проклятому барону и мастеру Маркотту? Тьфу ты! поскольку на карту поставлен всего лишь волосок, я

вполне могу быть доволен собой на этот счет ". С этими словами Тибо провел рукой

по густым шелковистым волосам, которые покрывали его голову, как львиная грива.

"У меня останется много волос, которые можно будет потерять", - продолжил он. "Зачем беспокоиться

об одном! И, кроме того, это будет возможность увидеть, обманывал ли меня мой

друг дьявол или нет. Очень хорошо, тогда я

желаю, чтобы с бароном произошел серьезный несчастный случай, а что касается этого ни на что не годного

Маркотта, который вчера так грубо обошелся со мной, то будет только справедливо, если

с ним снова случится что-нибудь столь же плохое.

Высказывая это двойное пожелание, Тибо чувствовал тревогу и возбуждение до

последней степени; ибо, несмотря на то, что он уже видел силу волка,

он все еще опасался, что Дьявол, возможно, просто играл на его доверчивости.

Высказав свое желание, он тщетно пытался вернуться к своей работе, он взялся

за свой нож изнаночной стороной вверх и содрал кожу с пальцев, и, продолжая

чистить, испортил пару башмаков стоимостью в добрых двенадцать су. Когда он

сокрушался об этом несчастье и вытирал кровь со своей руки, он

услышал сильный шум в направлении долины; он побежал в

Кретьеннель-роуд и увидел несколько мужчин, медленно идущих по двое

в его направлении. Эти люди были колючками и псаренниками Лорда

Веза. Дорога, по которой они ехали, была длиной около двух миль, так что прошло

некоторое время, прежде чем Тибо смог различить, что делают мужчины, которые

шли так медленно и торжественно, словно были частью похоронной

процессии. Когда, однако, они приблизились к нему на расстояние пятисот шагов,

он увидел, что они несли два грубых носилки, на которых были распростерты

два безжизненных тела, барона и Маркотта. Холодный пот

выступил на лбу Тибо. "Ах!" - воскликнул он. "Что я здесь вижу?"

Произошло вот что: уловка Тибо, направленная на то, чтобы пустить собак

по ложному следу, увенчалась успехом, и все шло хорошо, пока

самец оставался в укрытии; но она удвоилась, когда он приблизился к Маролю и,

пересекая вересковую пустошь, прошел в десяти шагах от барона. Последний сначала

подумал, что животное испугалось, услышав лай собак, и

пыталось спрятаться. Но в этот момент, не более чем в ста шагах

позади него, появилась целая свора гончих, сорок собак, бегущих,

визжащие, вопящие, плачущие, некоторые глубоким басом, как большие соборные колокола,

другие с полным звуком гонга, и снова третьи фальцетом, как

расстроенные кларнетты, все кричат во весь голос, так нетерпеливо

и весело, как будто они никогда не шли по следу какого-либо другого зверя.

Затем барон поддался одному из своих диких припадков ярости, припадков, достойных только Поличинелло, разрывающего страсть в клочья в кукольном спектакле.

Он не

кричал, он вопил; он не ругался, он проклинал. Не удовлетворившись поркой своих

собак, он сбил их с ног, растоптав копытами своего коня,

вертясь в седле, как дьявол в бочке с горячей водой".

Все его проклятия были обращены к его главному члену, которого он держал

ответственный за ту глупую ошибку, которая произошла.

На этот раз Маркотту нечего было сказать ни в объяснение, ни в

оправдание, и бедняге было ужасно стыдно за ошибку, которую

допустили его гончие, и очень неловко из-за того, в какую ярость это

повергло милорда. Поэтому он решил сделать все, что в

силах человеческих, если возможно больше, чтобы исправить одно и успокоить другое, и поэтому

пустился во весь опор, мчась среди деревьев и по зарослям,

крича во весь голос, в то время как он рубил направо и налево с такой

энергией, что каждый взмах его кнута врезался в плоть бедных животных.

"Назад, собаки! назад!" Но напрасно он скакал верхом, хлестал кнутом и громко звал,

собаки, казалось, только еще больше разгорелись желанием последовать за новым

нашли запах, как будто узнали вчерашнего оленя и

были полны решимости отомстить за свое уязвленное самолюбие. Затем

Маркотт впал в отчаяние и выбрал единственный путь, который, казалось,

оставался. Река Урк была совсем рядом, собаки уже собирались

переправиться через реку, и единственным шансом разогнать стаю было самому

переправиться через нее и отхлестать собак, когда они начнут взбираться на противоположный

берег. Он пришпорил свою лошадь в направлении реки и прыгнул вместе с ней

на самую середину потока, и лошадь, и всадник благополучно добрались до

вода; но, к сожалению, как мы уже упоминали, река как раз в

это время сильно разлилась от дождей, лошадь не смогла устоять

против ярости течения и, пройдя два или три

круга, наконец исчезла. Видя, что бесполезно пытаться спасти свою лошадь,

Маркотт попытался высвободиться, но его ноги были так прочно

закреплены в стременах, что он не мог их вытащить, и через три секунды после того, как

его лошадь исчезла, самого Маркотта больше не было видно.

Тем временем барон с остальными охотниками подъехал

к кромке воды, и его гнев в одно мгновение превратился в печаль

и тревогу, как только он осознал, в каком опасном положении находится его

член; ибо Повелитель Веза испытывал искреннюю любовь к тем, кто

служил его удовольствию, будь то человек или зверь. Громким голосом он крикнул

своим последователям: "Клянусь всеми силами ада! Оставь Маркотту двадцать пять

луидоров, пятьдесят луидоров, сто луидоров тому, кто его спасет!" И люди

и лошади, как множество испуганных лягушек, попрыгали в воду, наперебой пытаясь

друг с другом, кто должен быть первым. Барон был за то, чтобы самому

броситься в реку, но его приспешники удержали его, и они так стремились

помешать достойному барону осуществить его героическое намерение, что их

привязанность к своему хозяину оказалась роковой для бедняги прикера. На одно мгновение он

был готов, но это последнее мгновение означало его смерть. Он еще раз

показался над поверхностью, как раз там, где река делает изгиб; было видно, как он

сражается с водой, и его лицо на мгновение появилось в поле зрения, когда с

последним криком он позвал своих собак: "Назад! собаки, назад! Но вода

снова сомкнулась над ним, заглушив последний слог последнего слова, и

только четверть часа спустя его тело было найдено лежащим на маленьком

песчаном пляже, к которому его прибило течением. Маркотт был мертв;

в этом не было никаких сомнений! Этот несчастный случай имел катастрофические последствия для

Лорда Веза. Будучи благородным лордом, каким он был, он питал некоторую симпатию к

хорошему вину; и это так мало предрасполагало его к апоплексическому удару, и теперь, когда

он столкнулся лицом к лицу с трупом своего доброго слуги, волнение было

настолько велико, что кровь бросилась ему в голову и вызвала припадок.

Тибо почувствовал ужас, осознав, с какой скрупулезной точностью

черный волк выполнил свою часть контракта, и не без содрогания

подумал о праве мастера Изенгрина требовать такой же

пунктуальности оплаты взамен. Он начал с беспокойством задаваться вопросом, был ли

волк, в конце концов, тем существом, которое продолжало бы довольствоваться

несколькими волосками, и это тем более, что как в момент его желания, так и

в последующие минуты, в течение которых оно исполнялось, он

не испытывал ни малейшего ощущения где-либо в отношении корней

о его волосах, даже о малейшей щекотке... На него далеко не

приятно подействовал вид трупа бедняги Маркотта; он не любил

его, это правда, и чувствовал, что у него были веские причины не делать этого;

но его неприязнь к покойному никогда не заходила так далеко, чтобы заставить его желать

его смерти, а волк, безусловно, вышел далеко за рамки его желаний. В

то же время Тибо никогда точно не говорил, чего он хочет, и оставлял

волку широкие возможности для проявления своей злобы; очевидно, он бы

должен быть более осторожен в будущем, точно заявляя, чего он хотел, и

прежде всего, более осмотрителен в отношении любого желания, которое он мог бы сформулировать.

Что же касается барона, то, хотя он все еще был жив, он был почти все равно что мертв.

С того момента, когда в результате желания Тибо он был поражен

, так сказать, молнией, он оставался без сознания. Его люди

положили его на кучу вереска, которую сапожник навалил, чтобы скрыть

дверь сарая, и, встревоженные и напуганные, обшаривали помещение,

пытаясь найти какое-нибудь восстанавливающее средство, которое могло бы вернуть их хозяина к жизни.

Один попросил уксус, чтобы намазать виски, другой - ключ, чтобы положить на место

его спину, эту - за кусок доски, чтобы похлопать по рукам, ту - за немного

серы, чтобы гореть у него под носом. Посреди всей этой неразберихи был

услышан голос маленького Ангулевента, кричавшего: "Во имя всего

хорошего, нам не нужен весь этот грузовик, нам нужна коза. Ах, если бы только у нас была

коза!"

"Козел?" - воскликнул Тибо, который был бы рад видеть, что барон

пришел в себя, потому что это сняло бы хотя бы часть бремени, лежащего сейчас на его

совести, а также избавило бы его жилище от этих мародеров. "Козел? У меня

есть коза!"

"В самом деле! у вас есть коза? " воскликнул Энгулевент. " о! друзья мои! сейчас

наш дорогой учитель спасен!"

И он был так переполнен радостью, что обнял

Тибо за шею со словами: "Выводи свою козу, мой друг! выводи своего

козла!"

Тибо пошел к сараю и вывел оттуда козу, которая побежала за ним

блеющий.

"Крепко держи его за рога, - сказал охотник, - и подними одну из его

передних ног". И как только он отдал приказ, второй охотник вытащил из

ножен маленький нож, который носил на поясе, и начал тщательно

точить его о точильный камень, который Тибо использовал в качестве своих инструментов. "Что

ты собираешься делать?" - спросил сапожник, чувствуя себя несколько неловко из-за

этих приготовлений."

"Что! разве вы не знаете, - сказал Энгулеван, - что в козьем сердце есть маленькая косточка

в форме креста, которая, если ее растолочь в порошок, является

отличным средством от апоплексии?

"Вы собираетесь убить моего козла?" - воскликнул Тибо, в то же время

отпуская козлиные рога и опуская ногу. "Но я не позволю, чтобы

его убивали".

"Тьфу, тьфу!" - сказал Ангулеван. "Это совсем не подобающая речь,

месье Тибо. "Неужели вы ценили бы жизнь нашего доброго хозяина не

дороже, чем жизнь вашего несчастного козла? Мне действительно стыдно за тебя".

"Тебе легко говорить. Этот козел - это все, на что я могу положиться, единственный

вещь, которой я обладаю. Она дает мне молоко, и я люблю ее".

"Ах! Месье Тибо, вы не можете думать о том, что говорите,

это счастье, что барон вас не слышит, потому что у него было бы

разбито сердце, узнай он, что его драгоценная жизнь была продана таким

скупым способом".

"И кроме того, - сказал один из придурков с презрительным смехом, - если мастер

Тибо оценивает своего козла по цене, которую, по его мнению, может заплатить только мой господин,

ничто не мешает ему прийти в замок Вез, чтобы потребовать эту

плату. Счет может быть оплачен за счет того, что осталось как причитающееся ему

вчера ".

Тибо знал, что ему не одолеть этих людей, если он

снова не призовет дьявола к себе на помощь; но он только что получил такой урок от

сатаны, что не боялся, что он подвергнет себя, по крайней мере

во второй раз за тот же день, подобным добрым услугам. Его единственным желанием на

данный момент было не желать никому из присутствующих никакого зла.

Один человек мертв, другой почти мертв, так что Тибо счел этот урок достаточным.

Следовательно, он старался не смотреть на угрожающие и насмешливые

лица вокруг себя, опасаясь выйти из-под контроля.

Пока он стоял к ней спиной, бедной козе перерезали горло, и только ее жалобный крик

сообщил ему об этом; и не успела она быть убитой, как ее сердце,

которое едва перестало биться, было вскрыто в поисках маленькой косточки,

о которой говорил Энгулевент. Это найдено, оно было измельчено в порошок,

смешанный с уксусом, разбавленным тринадцатью каплями желчи из

содержащего ее мочевого пузыря, все это размешали в стакане с крестом из четок,

а затем осторожно влили в угрозу барона, после того как его зубы были

раздвинуты лезвием кинжала.

Действие напитка было мгновенным и поистине чудесным. Властелин

Веза чихнул, сел и сказал голосом, разборчивым, хотя все еще немного

хрипловатым: "Дай мне что-нибудь выпить".

Энгулеван протянул ему немного воды в деревянной чашке для питья,

семейной собственности, которой Тибо очень гордился. Но не

успел барон прикоснуться к нему губами и осознать, что это за мерзкая, отвратительная

жидкость, которую ему имели наглость предложить, как барон с

восклицанием отвращения яростно швырнул сосуд и его содержимое о

стену, и чашка упала, разбившись на тысячу осколков. Затем громким

и звучным голосом, который не оставлял сомнений в его полном выздоровлении, он позвал

: "Принесите мне немного вина." Один из негодяев вскочил в седло и на полной

скорости поскакал к замку Ойни и там попросил местного лорда

дать ему фляжку-другую добротного старого бургундского; через десять минут он

вернулся. Две бутылки были откупорены, и, поскольку под рукой не было бокалов,

барон по очереди поднес их ко рту, осушив каждый одним глотком.

Затем он повернулся лицом к стене и, бормоча

"Мейкон, 1743" погрузился в глубокий сон.

ГЛАВА VI

РАСТРЕПАННЫЕ ВОЛОСЫ

Охотники, успокоившись относительно здоровья своего хозяина, теперь

отправились на поиски собак, которых оставили вести охоту в одиночку.

Их нашли спящими, земля вокруг них была залита кровью.

Было очевидно, что они загнали самца и съели его; если и оставались какие-либо сомнения по

этому поводу, то они рассеялись при виде рогов и

части челюстной кости - единственных частей животного, которые они не смогли

раздробить и которые, следовательно, не исчезли. Короче говоря, они были

единственными, у кого была причина быть довольными дневной работой. Охотники,

заперев собак в сарае Тибо, видя, что их хозяин

все еще спит, начали подумывать о том, чтобы раздобыть что-нибудь на ужин. Они прибрали к

рукам все, что смогли найти в буфете бедняги, и

зажарили козленка, вежливо пригласив Тибо разделить трапезу,

в стоимость которой он внес немалый вклад. Он отказался, сославшись

в качестве благовидного предлога на сильное волнение, в котором он все еще находился из-за

смерти Маркотта и несчастного случая с бароном.

Он собрал осколки своей любимой чашки для питья и, видя

, что бесполезно думать о том, что когда-нибудь сможет собрать ее снова, он

начал перебирать в уме, что для него было бы возможно сделать, чтобы

освободиться от жалкого существования, которое события последних

двух дней сделали еще более невыносимым, чем когда-либо. Первый образ, который

возник перед ним, был образ Аньелетты. Подобно прекрасным ангелам, которые проходят

перед глазами детей в их снах, он увидел ее фигуру, одетую во все

белое, с большими белыми крыльями, парящую по голубому небу. Она казалась счастливой

и поманила его следовать за собой, сказав при этом: "Те, кто пойдет со мной

, будут очень счастливы". Но единственным ответом, которым Тибо удостоил это

очаровательное видение, было движение головы и плеч, которое,

истолкованное, означало: "Да, да, Аньелетта, я вижу тебя и узнаю тебя;

вчера было бы совсем неплохо последовать за тобой; но сегодня я,

как король, вершитель жизни и смерти, и я не тот человек, который пойдет на

глупые уступки любви, зародившейся всего день назад и которая едва

научилась, заикаясь, произносить свои первые слова. Жениться на тебе, мое бедное дитя, отнюдь не

уменьшив горечь наших жизней, означало бы только удвоить или утроить

бремя, под которым мы оба лежим. Нет, Аньелетта, нет! Из вас

получилась бы очаровательная любовница; но, будучи женой, она должна быть в состоянии приносить

деньги на содержание домашнего хозяйства, равные по силе, которую я

должен внести."

Его совесть ясно говорила ему, что он помолвлен с

Аньелеттой, но он успокоил ее, заверив, что если он разорвет

помолвку, это будет для блага этого нежного создания.

"Я честный человек, - пробормотал он себе под нос, - и мой долг

пожертвовать своим личным удовольствием ради благополучия дорогого ребенка. И более

того, она достаточно молода, хороша собой и порядочна, чтобы найти лучшую судьбу,

чем та, которая ожидала бы ее в качестве жены простого сапожника. И концом

всех этих прекрасных размышлений было то, что Тибо почувствовал себя обязанным позволить

своим вчерашним глупым обещаниям растаять в воздухе и забыть

о помолвке, единственными свидетелями которой были трепещущие листья

берез и розовый цвет вереска. Следует добавить, что

было еще одно мысленное видение, не совсем безответственное к решению,

к которому пришел Тибо, видение некой молодой вдовы, владелицы

мельницы в Кройоле, женщины между двадцатью шестью и двадцатью восемью годами,

свежей и пухленькой, с прекрасными, вращающимися глазами, не лишенными озорства. Более того,

считалось, что она самая богатая партия во всей округе, потому что

ее мельница никогда не простаивала, и поэтому, по всем причинам, как можно ясно видеть, это было

то, что нужно Тибо.

Раньше Тибо никогда бы не пришло в голову стремиться к кому-либо,

находящемуся в положении богатой и красивой мадам Поле, поскольку таково было

имя владелицы мельницы; и это объясняет, почему ее имя

упоминается здесь впервые. И, по правде говоря, это был первый раз, когда она

стала предметом серьезного рассмотрения нашего героя. Он

удивлялся себе, что не подумал о ней раньше, но потом, как он

сказал себе, он часто думал о ней, но без надежды, в то время как

теперь, видя, что он был под защитой волка и что он

был наделен сверхъестественной силой, которую у него уже был

случай применить, ему казалось легким делом избавиться от всех своих

соперников и достичь своей цели. Правда, нашлись злые языки, которые говорили о

владелецы мельницы, а что-то плохо нрав и жестокое сердце;

но сапожник пришел к выводу, что, с дьяволом в рукаве,

он не утруждает о любой злой дух, ни маленькой

secondclass демон, который может найти уголок в Вдова полет утилизации. И вот,

к тому времени, как рассвело, он решил отправиться в Кройоль, поскольку все эти

видения, конечно же, посетили его ночью.

Повелитель Веза проснулся с первым пением птиц; он полностью

оправился от вчерашнего недомогания и разбудил своих

последователей громкими взмахами своего кнута. Отправив тело Маркотта

в Везу, он решил, что не вернется домой, не убив

чего-нибудь, но что он будет охотиться на кабана, как будто ничего необычного

не произошло накануне. Наконец, около шести часов

утра, все они ушли, причем барон заверил Тибо, что он наиболее

благодарный ему за гостеприимство, которое он сам, его люди и собаки

встретили под его бедной крышей, он поклялся, что в благодарность за это он был вполне

готов забыть все обиды, которые имел на

сапожника.

Легко догадаться, что Тибо не испытывал особого сожаления по поводу

ухода лорда, собак и охотников. Когда все это наконец исчезло,

он постоял несколько мгновений, созерцая свой разграбленный дом, свой пустой

шкаф, свою сломанную мебель, свой пустой сарай, землю, усеянную

фрагментами его вещей. Но, как он сказал себе, все это было

обычным делом, случавшимся всякий раз, когда один из великих лордов проходил через

место, и будущее, каким оно ему представлялось, было слишком блестящим, чтобы

позволить ему долго зацикливаться на этом зрелище. Он облачился в свой воскресный наряд,

принарядившись как мог, съел последний кусок хлеба с последним

кусочком, оставшимся от козлятины, сходил к источнику, выпил большой стакан воды

и отправился в Кройоль. Тибо был полон решимости попытать счастья

с мадам Поле до конца дня, и поэтому отправился в путь около

девяти часов утра.

Кратчайший путь к Кройолю пролегал в обход тыла Ойньи и

Писселе. Теперь Тибо знал каждый вход и выход из леса

Виллерскоттеретса так же хорошо, как любой портной знает карманы, которые он сшил; почему,

поэтому, он выбрал дорогу Кретьеннель, учитывая, что это удлинило его

путешествие на добрых полторы мили? Читатель, это было потому, что этот переулок

... привел бы его поближе к тому месту, где он впервые увидел Аньелетту, ибо,

хотя практические соображения вели его в направлении

мельницы Кройоль, сердце влекло его к Пресиамону. И там,

по воле судьбы, сразу после перехода дороги, ведущей в Ла

Фертемилу, он наткнулся на Анелетту, косившую траву на обочине для своих коз.

Он мог бы легко пройти мимо нее незамеченным, потому что ее спина была

повернулся к нему; но злой дух побудил его, и он подошел прямо

к ней. Она наклонилась, чтобы подстричь траву серпом, но, услышав, что

кто-то приближается, подняла голову и покраснела, узнав,

что это Тибо. Вместе с румянцем на ее лице появилась счастливая улыбка, которая

показывала, что румянец появился не из-за какого-либо чувства враждебности к

нему.

"Ах! вот ты где, " сказала она. "Ты мне много снился прошлой ночью, и

я тоже молился за тебя многими молитвами". И пока она говорила, видение

Аньелетты, летящей по небу в платье и с крыльями Ангела, и

ее рук, сложенных в мольбе, такой, какой он видел ее прошлой ночью,

вернулось к нему.

"А что заставляло тебя мечтать обо мне и молиться за меня, мое прелестное дитя?"

спросил Тибо с таким же беззаботным видом, как у молодого лорда при дворе.

Анелетта посмотрела на него своими большими небесно-голубыми глазами.

"Я мечтала о тебе, Тибо, потому что я люблю тебя", - сказала она, - "и я

молилась за тебя, потому что я видела несчастный случай, который произошел с бароном и

его охотниками, и все неприятности, которым ты подвергся в результате... Ах!

если бы я мог повиноваться велению своего сердца, я бы сразу побежал к вам

, чтобы оказать вам помощь".

Жаль, что вы не пришли; вы бы нашли веселую компанию, я

могу тебе сказать?"

"О! не для этого я хотел бы быть с вами, а для того, чтобы быть

полезным вам при приеме барона и его свиты. О, какое у вас красивое кольцо

, месье Тибо, где вы его взяли?"

И девушка указала на кольцо , которое было подарено Тибо

волк. Тибо почувствовал, как у него кровь застыла в жилах. "Это кольцо?" - сказал он.

"Да, это кольцо", - и видя, что Тибо, похоже, не желает

ей отвечать, Анелетта отвернула голову в сторону и вздохнула. "Подарок от какой-нибудь прекрасной

леди, я полагаю", - сказала она низким голосом.

"Тут ты ошибаешься, Аньелетта, - ответил Тибо со всей

уверенностью законченного лжеца. - это наше обручальное кольцо, то самое, которое я

купил, чтобы надеть тебе на палец в день нашей свадьбы".

"Почему бы вам не сказать мне правду, месье Тибо?" - сказала Анелетта, дрожа

ее голова печально опустилась.

"Я говорю правду, Аньелетта".

"Нет", - и она покачала головой еще печальнее, чем раньше.

"И что заставляет тебя думать, что я говорю неправду".

"Потому что кольцо достаточно большое, чтобы уместиться на двух моих пальцах". И

Палец Тибо, несомненно, сделал бы два Аньелетта.

"Если он слишком велик, Анелетта, - сказал он, - мы можем сделать его меньше".

"До свидания, месье Тибо".

"Что? Прощай?"

"Да".

"Ты собираешься покинуть меня".

"Да, я ухожу".

"И почему, Аньелетта".

"Потому что я не люблю лжецов".

Тибо попытался придумать какую-нибудь клятву, которую он мог бы дать, чтобы успокоить

Анелетт, но напрасно.

- Послушай, - сказала Анелетта со слезами на глазах, потому что ей не без

больших усилий удалось сохранить самообладание, когда она отворачивалась, - если это кольцо действительно

предназначено мне...

"Анелетта, я клянусь тебе, что это так".

"Хорошо, тогда отдай это мне на хранение до дня нашей свадьбы, и в этот день я

верну его тебе, чтобы ты мог получить его благословение".

"Я отдам его тебе от всего сердца, - ответил Тибо, - но я хочу увидеть

его на твоей хорошенькой ручке. Вы были правы, сказав, что оно слишком велико для

вас, и я сегодня еду в Виллер-Котре, мы снимем мерку

с вашего пальца, и я попрошу месье Дюге, тамошнего золотых дел мастера, переделать

его для нас.

Улыбка вернулась на лицо Анжелет, и ее слезы

сразу высохли. Она протянула свою маленькую ручку; Тибо взял ее в свои ладони, перевернул

и посмотрел на нее, сначала на тыльную сторону, потом на ладонь, и, наклонившись,

поцеловал.

"О!" - воскликнула Анжелет" "Вам не следовало целовать мне руку, месье Тибо,

это недостаточно красиво".

"Тогда дай мне что-нибудь еще для поцелуя". И Анелетта подняла свое лицо

чтобы он мог поцеловать ее в лоб.

"А теперь, - сказала она радостно и с детским рвением, " дай мне посмотреть

кольцо."

Тибо снял кольцо и, смеясь, попытался надеть его на

большой палец Аньелетты; но, к его великому удивлению, он не смог надеть его на сустав.

"Ну-ну, - воскликнул он, " кто бы мог такое подумать?"

Анелетт начала смеяться. "Это забавно, не правда ли!" - сказала она.

Затем Тибо попытался провести им по указательному пальцу, но с тем же

результатом, что и когда он надевал его на большой палец. Затем он попробовал средний палец, но

кольцо, казалось, становилось все меньше и меньше, словно боясь запятнать эту девственную

руку; затем третий палец, тот самый, на котором он носил его сам, но надеть его было

так же невозможно. И пока он предпринимал эти тщетные попытки надеть

кольцо, Тибо почувствовал, что рука Аньелетты дрожит все сильнее и сильнее

в его руке, в то время как с его собственного лба капал пот, как будто он был

занятый самой тяжелой работой; в

основе этого было что-то дьявольское, как он прекрасно знал. Наконец он добрался до мизинца и

попытался надеть на него кольцо. Этот мизинец, такой маленький и

прозрачный, что кольцо должно было висеть на нем так же свободно, как браслет

на одном из пальцев Тибо, этот мизинец, несмотря на все усилия Аньелетты,

отказался проходить сквозь кольцо. "Ах! Боже мой, месье Тибо! - воскликнул

ребенок. - что это значит?"

"Кольцо дьявола, вернись к дьяволу!" - закричал Тибо, швыряя кольцо

о камень в надежде, что оно разобьется. Ударившись о камень, он

испустил пламя; затем отскочил и, отскочив, приладился к

пальцу Тибо. Анелетт, которая видела эту странную эволюцию кольца,

посмотрела на Тибо в ужасном изумлении. "Ну", - сказал он, пытаясь набраться храбрости

, - "в чем дело?"

Анелетта не ответила, но по мере того, как она продолжала смотреть на Тибо, ее

взгляд становился все более диким и испуганным. Тибо не мог сообразить, на что

она смотрит, но медленно подняв руку и указав пальцем

на голову Тибо, она сказала. "О! Месье Тибо, месье Тибо,

что у вас там?"

"Где?" - спросил Тибо.

"Вот! вот! " воскликнула Анелетта, становясь все бледнее и бледнее.

"Хорошо, но где?" - воскликнул сапожник, топнув ногой. "Расскажи

мне то, что ты видишь".

Но вместо ответа Аньелетта закрыла лицо руками и

издав крик ужаса, повернулась и побежала изо всех сил.

Тибо, ошеломленный случившимся, даже не попытался последовать за

ней; он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться или заговорить, словно

пораженный громом.

Что такого увидела Аньелетта, что так встревожило ее? На что это она

указала своим пальцем? Заклеймил ли Бог его, как Он заклеймил первого

убийцу? А почему бы и нет? Разве он, подобно Каину, не убил человека? и в последнем

проповедь, которую он слышал в Ойньи, разве проповедник не сказал, что все люди -

братья? Тибо охватили дурные предчувствия: что же так напугало

Аньелетту? Это он должен выяснить без промедления. Сначала он думал, что

поедет в город Бург-Фонтен и посмотрит на себя в зеркало.

Но тогда, предположим, роковая метка была на нем, и другие, кроме

Анелетты, должны были увидеть ее! Нет, он должен придумать какой-нибудь другой способ выяснить

это. Он мог, конечно, надвинуть шляпу на лоб и побежать обратно в Ойни,

где у него был осколок зеркала, в котором он мог видеть себя; но Ойни

был далеко. Затем он вспомнил, что всего в нескольких шагах от того места, где

он стоял, был ручей, прозрачный, как хрусталь, который питал пруд

близ Безмона и пруд в Бурге; он сможет увидеть себя в нем

так же ясно, как в самом прекрасном зеркале из Сен-Гобена. Поэтому Тибо подошел к

берегу ручья и, опустившись на колени, осмотрел себя. Он увидел те же

глаза, тот же нос и тот же рот, и даже ни малейшей

отметины на лбу у него вырвался вздох облегчения. Но все же, должно было

что-то быть. Анелетта, конечно, не испугалась так, как она, потому что

ничто Тибо наклонился ближе к кристально чистой воде; и теперь он увидел, что там

было что-то яркое, что сияло среди темных кудрей на его голове и падало

на лоб. Он наклонился еще ближе, это были рыжие волосы. Рыжие волосы, но

самого необычного рыжего цвета, не песочного или морковного; ни светлого оттенка, ни

темного; но рыжего цвета крови с яркостью самого яркого

пламени. Не останавливаясь, чтобы поразмыслить, как там могли вырасти волосы такого феноменального

цвета, он начал пытаться их вырвать. Он

нарисовал уорду завиток, где блестели ужасные рыжие волосы, чтобы он мог

подвесил над водой, а затем, осторожно взяв его между большим

и указательным пальцами, сильно потянул, но волосы отказывались отделяться. Думая

, что он недостаточно овладел им, он попробовал другой способ, намотав

волосы на палец и снова энергично дернув их, волосы врезались в

пальцы, но оставались такими же прочно укоренившимися, как всегда. Затем Тибо повернул его вокруг

двух пальцев и потянул снова; волосы немного приподнялись на его голове, но

что касается движения, Тибо с таким же успехом мог попытаться сдвинуть дуб, который перекинул

свои тенистые ветви через ручей. Тибо начал подумывать, что ему

было бы лучше продолжить свою прогулку в Кройоль; в конце концов, как он отметил про себя

, сомнительный цвет одного-единственного волоска вряд ли расстроил бы его

планы женитьбы. Тем не менее, эти несчастные волосы причиняли ему много

беспокойства; он не мог выбросить их из головы, они, казалось, танцевали перед его

глазами, ослепляя его, как языки бегущего огня, пока, наконец, из всех

набравшись терпения, он топнул ногой, воскликнув: "Клянусь всеми дьяволами в аду! Я пока что

недалеко от дома и как-нибудь справлюсь с этими проклятыми волосами

". После чего он побежал обратно к своей хижине, зашел и

нашел свой осколок зеркала, снова взялся за волосы, схватил плотницкое

долото, расположил его так, чтобы срезать волосы как можно ближе к голове, и,

удерживая волосы и инструмент в таком положении, наклонился над своей скамейкой и вонзил

долото со всей возможной силой. Инструмент глубоко врезался в

древесину скамейки, но волосы остались нетронутыми. Он снова попробовал тот же план

, только на этот раз вооружился молотком, которым размахивал над

головой и обрушивал удвоенные удары на рукоятку долота

, но он был так же далек, как и всегда, от достижения своей цели.

Однако он заметил, что на остром краю стамески была небольшая выемка, всего

шириной с волос. Тибо вздохнул; теперь он понял, что этот волос, цена, которую

он заплатил в обмен на свое желание, принадлежал черному волку, и он отказался

от всех дальнейших попыток избавиться от него.

ГЛАВА VII

МАЛЬЧИК НА МЕЛЬНИЦЕ

Обнаружив невозможность ни отрезать, ни вырвать проклятые волосы,

единственное, что оставалось Тибо, - это спрятать их как можно лучше,

накинув на них другие волосы; он надеялся, что не у всех будут такие

глаза, как у Аньелетт.

Как мы уже говорили, у Тибо была прекрасная копна черных волос, и,

разделив их пробором сбоку и придав определенный изгиб передней пряди, он

надеялся, что один волос останется незамеченным.

Он с завистью вспомнил молодых лордов, которых видел при дворе

мадам де Ментенон, потому что, несмотря на напудренные парики, цвет

их волос, каким бы он ни был, не имел значения. Он, к сожалению,

не мог использовать пудру, чтобы скрыть свой, поскольку это было запрещено

роскошными законами того периода.

Однако, успешно сумев ловким поворотом расчески

художественно спрятать свой единственный рыжий волос под остальными, Тибо решил

снова начать свой заранее спланированный визит к честной владелице мельницы. На этот раз он был

осторожен, вместо того чтобы свернуть влево, свернул вправо,

опасаясь встретить Анелетту, если пойдет тем же путем, что и в то

утро.

Выйдя, таким образом, на дорогу, ведущую в Ла-Ферте-Милу, он затем

пошел по тропинке, которая ведет прямо к Писселе через поля. Прибыв в

Писселе, он продолжил путь по долине в направлении Кройоля, но

не проехал по этой нижней дороге и нескольких минут, когда,

идя прямо перед собой, увидел двух ослов, которых вел высокий юноша,

в котором он узнал своего двоюродного брата по имени Ландри. Кузен Ландри был

старшим мальчиком на мельнице, на службе у владельца, которым Тибо был по его

способ нанести визит, и поскольку последний был лишь косвенно знаком с

вдовой Полет, он рассчитывал, что Ландри представит его. Поэтому встретить своего кузена таким образом было счастливой

случайностью, и Тибо поспешил

догнать его.

Услышав за спиной шаги, эхом повторяющие его собственные, Ландри обернулся и

узнал Тибо. Тибо всегда считал Ландри приятным и

жизнерадостным собеседником и поэтому был очень удивлен, увидев его

выглядящий печальным и обеспокоенным. Ландри подождал, пока Тибо подойдет к нему,

позволив своим ослам идти дальше в одиночку. Тибо заговорил первым:

"Почему, кузен Ландри, " спросил он, " что все это значит? Вот

я выхожу на улицу и бросаю свою работу, чтобы подойти и пожать руку

другу и родственнику, которых я не видел более шести недель, а вы

приветствуете меня с таким выражением лица!"

"Ах, мой дорогой Тибо, " ответил Ландри, " чего бы ты хотел от меня! Я

могу приветствовать вас с мрачным выражением лица, но, хотите верьте мне, хотите нет, я

искренне рад вас видеть ".

"Может быть, это и так, как ты говоришь, но ты таковым не кажешься".

"Что ты имеешь в виду?"

"Ты говоришь мне, что рада видеть меня таким тоном, который подходит для того, чтобы

на "блю-девилз". Что ж, мой дорогой Ландри, обычно ты такой же яркий и

оживленный, как стук твоей мельницы, и поешь песни под аккомпанемент ему,

а сегодня ты такой же меланхоличный, как кресты на кладбище. Как сейчас

тогда! мельница остановилась из-за нехватки воды?"

"О! только не это! недостатка в воде нет; напротив, ее больше

, чем обычно, и шлюз постоянно находится в рабочем состоянии. Но, видите ли, вместо

зерна на мельнице мое сердце, и мельница работает так хорошо и так

непрерывно, и мое сердце так размолото между камнями, что от него

ничего не осталось, кроме небольшого количества порошка ".

"В самом деле! Неужели ты так несчастен тогда, на мельнице?"

"Ах! хотел бы я, чтобы меня затащили под колесо в первый же день, когда я

засунь в него мою ногу!"

"Но что это такое? ты пугаешь меня, Ландри! ... расскажи мне обо всех своих проблемах,

мой дорогой мальчик."

Лэндри глубоко вздохнул.

"Мы двоюродные братья, " продолжал Тибо, - и если я слишком беден, чтобы дать тебе

несколько крон, чтобы помочь вам выпутаться из любых денежных затруднений, в которые вы попали, что ж, я могу, по

крайней мере, дать вам несколько добрых советов, если это дело сердца, которое

причиняет вам горе ".

"Спасибо тебе, Тибо, но ни деньги, ни советы не могут мне помочь.

хорошо."

"Ну, во всяком случае, скажи мне, в чем дело; об этом легче говорить

это".

"Нет, нет; это было бы бесполезно; я ничего не скажу".

Тибо начал смеяться.

"Ты смеешься?" сказал Ландри, одновременно сердитый и удивленный: "моя беда

заставляет тебя смеяться?"

"Я смеюсь не над твоей бедой, Ландри, а над твоей мыслью, что ты

можешь скрыть от меня ее причину, когда так же легко, как и все остальное, догадаться,

в чем она заключается".

"Тогда угадай".

"Ну, ты влюблен; нет ничего труднее, чем догадаться, я могу

поклянись."

"Я, влюбленный!" - воскликнул Ландри. "Да кто же говорил вам такую ложь, как

это?"

"Это не ложь, это правда."

Ландри снова глубоко вздохнул, даже более отягощенный отчаянием, чем его

бывший один.

"Ну да!" - сказал он. "Это так, я влюблен!"

"Ах! вот именно! наконец-то вы высказались!" - сказал Тибо, не

без некоторого учащения пульса, поскольку он предвидел соперника в своем

кузене: "а в кого ты влюблен?"

"С кем?"

"Да, я спрашиваю вас, с кем?"

"Что касается этого, кузен Тибо, вам придется вырвать сердце из моего

грудь, прежде чем я тебе скажу."

"Ты мне уже говорил".

"Что? Я сказал вам, кто это? - воскликнул Ландри, уставившись на Тибо

с изумленными глазами.

"Конечно, так и есть".

"Конечно, ты не можешь иметь это в виду!"

"Разве ты не говорил, что для тебя было бы лучше быть

затянутый под мельничное колесо в первый же день, когда вы поступили на службу к

мадам Поле, чем быть принятым ею в качестве главной руки? Ты

несчастлив на мельнице, и ты влюблен; следовательно, ты влюблен в

хозяйку мельницы, и именно эта любовь является причиной твоего несчастья".

"Ах, Тибо, прошу тебя, тише! что, если бы она нас подслушала!"

"Как это возможно, что она может нас слышать; где ты ее себе представляешь

быть, если только она не способна сделать себя видимой или превратиться в

бабочку или цветок?"

"Не бери в голову, Тибо, ты молчи".

"Значит, у вашей хозяйки мельницы жестокосердие, не так ли? и не жалеет

твоего отчаяния, бедняга?" таков был ответ Тибо; но его слова,

хотя и казались выражающими глубокое сочувствие, имели в себе оттенок

удовлетворения и веселья.

"Жестокосердный! Я действительно так думаю!" - сказал Ландри. "

Вначале я был достаточно глуп, чтобы воображать, что она не отвергла мою любовь...

Весь день я пожирал ее глазами, и время от времени она тоже

останавливала свой взгляд на мне и, посмотрев на меня некоторое время, улыбалась...

Увы! мой дорогой Тибо, каким счастьем были для

меня эти взгляды и улыбки!... Ах! почему я не удовлетворился ими?"

"Что ж, вот оно что", - философски заметил Тибо. "Мужчина так ненасытен".

"Увы! да; я забыл, что имею дело с кем-то выше меня по положению,

и я заговорил. Тогда мадам Поле пришла в страшную ярость; назвала меня

наглой попрошайкой и пригрозила выставить меня за дверь на следующей же неделе."

"Фух!" - сказал Тибо. "И как давно это было?"

"Почти три недели".

"И следующая неделя еще впереди?" Сапожник , когда он ставил

вопрос начал ощущать возрождение беспокойства, которое было

на мгновение рассеяно, потому что он понимал женщин лучше, чем его кузен

Ландри. После минутного молчания он продолжил: "Ну, что ж, в конце концов, ты не так

несчастна, как я думал".

"Не так несчастна, как ты думала, я?"

"Нет".

"Ах! если бы вы только знали, какую жизнь я веду! ни единого взгляда или улыбки! Когда

она встречает меня, она отворачивается, когда я заговариваю с ней о делах, касающихся

мельницы, она слушает с таким презрительным видом, что вместо того, чтобы говорить об отрубях,

пшенице и ржи, ячмене и овсе, первом и втором урожаях, я начинаю

плакать, и тогда она говорит мне: "Береги себя!" таким угрожающим тоном, что я убегаю

прочь и прячусь за болтерами.

"Хорошо, но почему ты обращаешься к этой своей любовнице?

В округе полно девушек, которые были бы рады заполучить

тебя в качестве своего ухажера.

"Потому что я люблю ее вопреки себе, я ничего не могу с этим поделать, вот и все!"

"Свяжись с кем-нибудь другим, я бы больше не думал о ней".

"Я не смог бы этого сделать".

"Во всяком случае, ты мог бы попытаться. Просто возможно, что если бы она увидела тебя

перенося свою привязанность на другого, хозяйка Мельницы могла бы вырасти

ревнует, и может тогда побежать за тобой, как ты сейчас бегаешь за ней.

Женщины - такие любопытные создания?"

"О, если бы я был уверен в этом, я бы сразу начал пробовать ... Хотя

А теперь..." И Лэндри покачал головой.

"Ну, а как насчет ... сейчас?"

"Хотя сейчас, после всего, что произошло, это было бы бесполезно".

"Что произошло потом?" - спросил Тибо, которому не терпелось узнать

выясните все подробности.

"О! что касается этого, то ничего, " ответил Ландри, " и я даже не осмеливаюсь говорить

об этом".

"Почему?"

"Потому что, как у нас говорят, "Лучше оставить спящих собак в покое".

Тибо продолжал бы убеждать Ландри рассказать ему, что

проблема была в том, на что он ссылался, но сейчас они были рядом с Мельницей, и их

объяснение должно было остаться незаконченным, даже если бы однажды началось.

Более того, Тибо думал, что он уже знал достаточно; Ландри был

влюблен в прекрасную владелицу Мельницы, но прекрасная владелица Мельницы не

была влюблена в Ландри. И, по правде говоря, он не боялся никакой опасности со стороны такого соперника, как

этот. С определенной гордостью и самодовольством он сравнивал

робкую, мальчишескую внешность своего двоюродного брата, всего лишь восемнадцатилетнего юноши, со своими собственными пятью

футами шестью и хорошо сложенной фигурой, и его невольно привели к мысли, что,

какой бы безвкусной женщиной ни была мадам Поле, неудача Ландри

была веским основанием полагать, что его собственный успех обеспечен. Мельница

в Кройоле очаровательно расположена на дне прохладной зеленой долины;

ручей, протекающий по ней, образует небольшой пруд, затененный ивами поллард

и стройными тополями; а между этими карликовыми и гигантскими деревьями стоят

великолепные ольхи и огромные ореховые деревья с их душистой листвой.

После вращения колеса мельницы пенящаяся вода немного стекает

речушка, которая никогда не прекращает свой радостный гимн, перепрыгивая через

гальку своего русла, украшенная цветами, которые кокетливо наклоняются, чтобы посмотреть на

себя на ее прозрачных отмелях с жидкими бриллиантами, разбросанными

ее крошечными водопадами.

Сама мельница настолько скрыта в зарослях кустарника, за

платанами и плакучими ивами, что, пока не окажешься на небольшом расстоянии от

нее, не увидишь ничего, кроме трубы, из которой дым поднимается на

фоне деревьев подобно колонне из голубоватого алебастра. Хотя

Тибо было знакомо это место, его вид наполнил его, как и сейчас

смотрел на это с чувством восторга, которого он до сих пор не

испытывал; но ведь он никогда раньше не смотрел на это в тех условиях,

в которых он сейчас оказался, ибо он уже осознавал то чувство

личного удовлетворения, которое испытывает владелец при посещении поместья,

которое было приобретено для него по доверенности. Войдя во двор фермы,

где сцена была более оживленной, он пришел в еще больший экстаз

наслаждения.

Голуби с синими и пурпурногорлыми крыльями ворковали на крышах,

утки крякали и совершали различные эволюции в ручье,

куры кудахтали на навозной куче, а индюшки, взнузданные и

важно вышагивающие, ухаживали за индюшками, в то время как коричневые и белые коровы

медленно возвращались с полей, их вымя было полно молока. Здесь, с одной стороны,

разгружали телегу, там, когда их распрягали, две

великолепные лошади заржали и вытянули шеи, теперь освобожденные от

ошейник, к их яслям; мальчик нес мешок в амбар,

а девочка несла другой мешок, наполненный корками и водой для мусора

, огромной свинье, которая грелась на солнце в ожидании, когда ее превратят

в солонину, сосиски и кровяную колбасу; все животные ковчега были

там, от ревущего осла до кукарекающего петуха, смешивая свои

нестройные голоса в этом сельском концерте, в то время как мельница с ее регулярным

щелканьем, казалось, отбивала такт.

Тибо был совершенно ослеплен; он увидел себя владельцем всего, на что теперь

смотрел, и потер руки с таким явным удовольствием,

что Ландри, если бы он не был так поглощен своим собственным беспокойством, которое становилось

все больше по мере приближения к дому, несомненно, заметил бы

это, казалось бы, беспричинное чувство радости со стороны своего кузена. Когда они

вошли во двор фермы, вдова, которая была в столовой,

заметила их присутствие и, казалось, очень хотела узнать, кто был этот

незнакомец, вернувшийся с ее старшим мальчиком. Тибо, держась непринужденно

и уверенно, поднялся в жилой дом, назвал свое

имя и объяснил ей, что, имея большое желание увидеть своего кузена

Ландри, он решил зайти и представиться ей.

Хозяйка Мельницы была чрезвычайно любезна и пригласила вновь

пришедшего провести день на Мельнице, сопроводив свое приглашение

улыбкой, которую Тибо воспринял как самое благоприятное предзнаменование.

Тибо не пришел без подарка. Он отцепился

некоторые дрозды, которых он нашел пойманными в силки, расставленные рябиной-

ягоды, когда он шел через лес; и вдова сразу же отправила их

на сбор, сказав при этом, что надеется, что Тибо останется, чтобы съесть

свою долю. Но он не мог не заметить, что все время, пока она

говорила с ним, она продолжала смотреть через его плечо на что-то, что

, казалось, привлекло ее внимание, и, быстро обернувшись, он увидел, что

озабоченность честного владельца Фабрики, очевидно, была вызвана

наблюдением за Ландри, который разгружал свои ослы. Осознавая , что

Тибо заметил, как блуждают ее взгляды и внимание, мадам

Поле покраснела, как вишня, но, сразу же придя в себя, сказала

своей новой знакомой;

"Месье Тибо, с вашей стороны было бы любезно, если бы вы, выглядящий таким крепким,

пошли и помогли своему кузену; вы же видите, что эта работа слишком тяжела для него

одного", - с этими словами она вернулась в дом.

- Ну, дьявол! - пробормотал Тибо, глядя сначала вслед мадам

Поле, а затем на Ландри. - Неужели этому парню все-таки повезло больше, чем он

подозревает сам, и должен ли я быть вынужден призвать черного волка к себе

на помощь, чтобы избавиться от него?

Однако он пошел, как его попросил владелец мельницы, и оказал

необходимую помощь. Чувствуя себя совершенно уверенным, что хорошенькая вдова смотрит на

него через ту или иную щель в занавеске, он напряг всю свою силу

и в полной мере продемонстрировал свою атлетическую грацию при выполнении

задачи, в которой он участвовал. Разгрузка закончилась, все собрались в

столовой, где горничная накрывала на стол. Как только

подали ужин, мадам Поле заняла свое место во главе стола,

а Тибо справа от нее. К последнему она была сама внимание и вежливость,

настолько, что Тибо, который был временно удручен, снова воспрянул

духом, преисполнившись надежды. Чтобы сделать честь подарку Тибо,

она собственноручно посыпала птиц ягодами можжевельника и приготовила их таким образом, что

более изысканного и аппетитного блюда просто невозможно было придумать. Однако,

смеясь над выходками Тибо, она время от времени

снова бросала украдкой взгляды на Ландри, который, как она видела, не притронулся к тому, что она сама положила

на тарелку бедного мальчика, а также к тому, что крупные слезы катились по его

щекам и падали в нетронутый можжевеловый соус. Эта немая печаль

тронула ее сердце; выражение почти нежности появилось на ее лице, когда она

сделала ему знак головой, который, казалось, говорил, настолько выразительным было

это: "Ешь, Ландри, умоляю тебя". В этой маленькой пантомиме был целый мир любовных обещаний

. Ландри понял этот жест, потому что он почти

подавился, пытаясь проглотить птицу одним глотком, так ему хотелось.

повиноваться приказам своей прекрасной хозяйки.

Ничто из всего этого не ускользнуло от внимания Тибо.

Он поклялся себе, используя клятву, которую слышал из уст

Сеньор Жан, и который теперь, когда он был другом дьявола, он

воображал, что может использовать, как любой другой вельможа: "Возможно ли, -

подумал он, - что она действительно влюблена в этого скользкого юношу? Что ж, если так, то это

мало что говорит о ее вкусе, и более того, это совсем не соответствует моим

планам. Нет, нет, моя прекрасная госпожа, что тебе нужно, так это мужчина, который

будет знать, как хорошо присматривать за делами на фабрике, и этим человеком буду

я, иначе черный волк окажется не в той шкатулке.

Заметив минуту спустя, что мадам Поле, наконец, вернулась к

более ранней стадии искоса бросаемых взглядов и улыбок, которые описал ему Ландри

, он продолжил: "Я вижу, что мне придется прибегнуть к более решительным мерам, потому что терять

ее я не стану; во всей округе нет другой пары, которая

подошла бы мне так же хорошо. Но тогда, что мне делать с кузеном Ландри? его

любовь, это правда, нарушает мои планы; но я действительно не могу из-за такой мелочи

отправить его к несчастному Маркотту в мир иной. Но какой

я дурак, что забиваю себе голову поиском способа помочь самому себе! Это дело

волков, не мое?" Затем тихим голосом: "Черный волк, - сказал он,

- устрой все таким образом, чтобы с моим кузеном Ландри не случилось никакого несчастного случая или вреда

, и я мог бы избавиться от него". Молитва была

едва произнесена, когда он заметил небольшую группу из четырех или пяти человек

в военной форме, спускавшихся со склона холма и направлявшихся к

мельнице. Ландри тоже увидел их, потому что он издал громкий крик, встал, словно собираясь убежать

прочь, а затем откинулся на спинку стула, как будто всякая способность двигаться

покинула его.

ГЛАВА VIII

ЖЕЛАНИЯ ТИБО

Вдова, заметив, какое впечатление произвел на Ландри вид солдат,

приближающихся к мельнице, испугалась почти так же,

как и сам юноша.

"Ах, Боже милостивый! - воскликнула она. " что случилось, мой бедный Ландри?"

"Скажите, в чем дело?" - в свою очередь спросил Тибо.

"Увы! " ответил Ландри. " В прошлый четверг, в минуту отчаяния, встретившись

сержант-вербовщик в гостинице "Дофин", которого я завербовал,"

"В минуту отчаяния!" - воскликнула хозяйка мельницы. "И почему

вы были в отчаянии?"

"Я был в отчаянии, " сказал Ландри с огромным усилием, " я был в отчаянии

потому что я люблю тебя".

"И это потому, что ты любил меня, несчастный мальчик! которого ты завербовал?"

"Разве ты не говорил, что прогонишь меня с мельницы?"

"И разве я вам отказала?" - спросила мадам Поле с

выражение, которое невозможно было неправильно истолковать.

"Ах! Боже! тогда ты бы на самом деле не отослал меня прочь?" - спросил

Лэндри.

"Бедный мальчик!" - сказала хозяйка мельницы с улыбкой и жалостливым

движением плеч, которое в любое другое время заставило бы

Ландри чуть не умереть от радости, но сейчас это только удвоило его горе.

"Возможно, даже сейчас у меня было бы время спрятаться", - сказал он.

"Прячься!" - сказал Тибо. - "Это бесполезно, я могу тебе сказать".

"А почему бы и нет?" - спросила мадам Поле. - "Я все равно попытаюсь. Приди,

дорогой Ландри".

И она увела молодого человека прочь, со всеми признаками самой любящей

сочувствие.

Тибо проследил за ними взглядом: "Для тебя это плохо кончается,

Тибо, друг мой, - сказал он. - К счастью, пусть она прячет его так ловко, как

может, у них хороший нюх, и они его обнаружат".

Говоря это, Тибо не сознавал, что он высказывает

новое желание.

Вдова, очевидно, спрятала Ландри не очень далеко, потому что она

вернулась через несколько секунд отсутствия; вероятно, тайник был

тем безопаснее, что находился поблизости. Она едва успела перевести дух, когда

сержант-вербовщик и его спутники появились в дверях. Двое остались

снаружи, без сомнения, чтобы поймать Ландри, если он попытается сбежать,

сержант и другой солдат вошли с уверенностью людей, которые

осознают, что действуют по приказу. Сержант окинул комнату испытующим

взглядом, вернул правую ногу в третью позицию

и поднес руку к козырьку своей фуражки. Хозяйка Мельницы не

стала ждать, пока Сержант обратится к ней, а с одной из своих самых обворожительных

улыбок спросила его, не желает ли он чего-нибудь освежающего, - предложение, от которого, как известно, не отказывается ни один

сержант-вербовщик. Затем, решив, что настал благоприятный

момент задать этот вопрос, она спросила их, пока они пили

вино, что привело их на Кройольскую мельницу. Сержант ответил, что

он пришел в поисках парня с Мельницы, который, выпив

с ним за здоровье его Величества и подписав его помолвку, больше не

появился. Парень, о котором шла речь, на допросе относительно его имени и

места жительства заявил, что он некто Ландри, проживающий у мадам Поле,

вдовы, владелицы мельницы в Кройоле. На основании этого заявления

он теперь пришел к мадам Поле, вдове с Кройольской мельницы, чтобы вернуть деньги

неплательщику.

Вдова, совершенно убежденная, что лгать ради благого

дела дозволено, заверила сержанта, что она ничего не знает о Ландри и что никто

с таким именем никогда не был на Фабрике.

Сержант в ответ сказал, что у мадам самые прекрасные глаза и самый

очаровательный рот в мире, но это не причина, по которой он должен

безоговорочно верить взглядам одной или словам другой. Поэтому он был

обязан, продолжил он, "попросить прекрасную вдову разрешить ему

обыскать Мельницу".

Начался обыск, примерно через пять минут сержант вернулся

в комнату и попросил у мадам Полет ключ от ее комнаты. Вдова

казалась очень удивленной и шокированной такой просьбой, но

сержант был так настойчив и решителен, что в конце концов она была вынуждена отдать

ключ. Прошла минута или две, и сержант вошел снова,

таща Ландри за собой за воротник пальто. Когда вдова увидела

, как они оба вошли, она смертельно побледнела. Что касается Тибо, то его сердце билось так

сильно, что он думал, оно разорвется, потому что без черных волков

без посторонней помощи он был уверен, что сержант никогда бы не пошел искать

Лэндри там, где он его нашел.

"Ах! ах! мой добрый друг! - воскликнул Сержант насмешливым голосом. - значит,

мы предпочитаем службу красоте службе королю? Это легко

понять; но когда кому-то посчастливилось родиться во

владениях его Величества и выпить за его здоровье, нужно оказать ему некоторую

услугу, когда придет его очередь. Так что ты должен пойти с нами, мой прекрасный

друг, и после нескольких лет в королевской форме ты сможешь вернуться и

служить под своим старым флагом. Так что, а теперь марш!"

"Но, " воскликнула вдова, " Ландри еще нет двадцати, а у вас нет

право взять его младше двадцати."

"Она права, - добавил Ландри, - мне еще нет двадцати".

"А когда тебе будет двадцать?"

"Не раньше завтрашнего дня".

"Хорошо, - сказал сержант, - сегодня ночью мы уложим тебя на подстилку из соломы".,

как мушмула, и к завтрашнему дню, на рассвете, когда мы тебя разбудим, ты

созреешь".

Ландри заплакал. Вдова молилась, умоляла, умоляла, позволила солдатам

целовать себя, терпеливо сносила грубые насмешки, вызванные

ее горем, и, наконец, предложила сто крон, чтобы откупиться от него. Но все было

безрезультатно. Запястья Ландри были связаны, а затем один из солдат

взялся за конец веревки, и группа тронулась в путь, но не раньше, чем парень с

мельницы нашел время заверить свою дорогую госпожу, что, далеко или близко, он

всегда будет любить ее и что, если он умрет, ее имя будет последним на

его устах. Прекрасная вдова, со своей стороны, совершенно забыла о

мнении мира перед лицом этой великой катастрофы, и прежде чем его увели, она

прижала Ландри к своему сердцу в нежных объятиях.

Когда маленькая компания скрылась за ивами и она потеряла

их из виду, горе вдовы стало таким невыносимым, что она

потеряла сознание, и ее пришлось отнести и уложить на кровать. Тибо

расточал ей самое преданное внимание. Он был несколько застигнут

врасплох сильным чувством привязанности, которое вдова проявила к его

кузену; однако, поскольку это только заставило его еще больше поаплодировать самому себе за то, что он

пресек зло в корне, он все еще лелеял самые радужные надежды.

Придя в себя, вдова первым делом произнесла имя

Ландри, на что Тибо ответил лицемерным жестом

сочувствия. Тогда хозяйка мельницы начала рыдать. "Бедный мальчик!" - воскликнула она

плакала, в то время как горячие слезы текли по ее щекам: "что будет с

ним, таким слабым и нежным, как он есть? Простой вес его ружья и

рюкзака убьет его!"

Затем, повернувшись к своей гостье, она продолжила:

"Ах! Месье Тибо, это ужасная проблема для меня, для вас нет

вы поняли, что я люблю его? Он был мягким, он был добрым, у него не было

недостатков; он не был ни игроком, ни пьяницей; он никогда бы не воспротивился

моим желаниям, никогда бы не стал тиранить свою жену, и это

показалось бы мне очень милым после двух жестоких лет, которые я прожила с покойным

М. Полет. Ах, месье Тибо, месье Тибо! Это действительно печальное горе

для бедной несчастной женщины - видеть, как все ее надежды на будущее

счастье и покой столь внезапно рушатся!"

Тибо подумал, что это был бы подходящий момент заявить о себе;

всякий раз, когда он видел плачущую женщину, он сразу же думал, что это наиболее

ошибочно, что она плачет только потому, что хочет, чтобы ее утешили. Однако он

решил, что не сможет достичь своей цели без

определенной околичности.

"В самом деле, - ответил он, - я вполне понимаю вашу печаль, более того

, я разделяю ее с вами, ибо вы не можете сомневаться в привязанности, которую я испытываю к своему

кузену. Но мы должны смириться, и, не желая отрицать

хороших качеств Ландри, я все же попросил бы вас, мадам, найти кого

-нибудь другого, равного ему.

"Равного ему!" - воскликнула вдова. "Такого человека нет. Где

мне найти такого милого и добропорядочного юношу? Мне было приятно смотреть на

его гладкое молодое лицо, и при всем при этом он был таким собранным, таким устойчивым

в своих привычках! он работал день и ночь, и все же я мог одним взглядом

заставить его отпрянуть и спрятаться. Нет, нет, месье Тибо, говорю вам

откровенно, воспоминание о нем лишит меня желания когда-либо взглянуть на

другого мужчину, и я знаю, что должна смириться с тем, что останусь вдовой

до конца своей жизни.

"Фу!" - сказал Тибо. "Но Ландри был очень молод!"

"В этом нет никакого недостатка", - ответила вдова.

"Но кто знает, всегда ли он сохранял бы свои хорошие качества.

Примите мой совет, мадам, не горюйте больше, но, как я уже сказал, ищите

кого-нибудь, кто заставит вас забыть его. Что вам действительно нужно, так это не такое

детское личико, как у этого, а взрослый мужчина, обладающий всеми качествами, которыми вы

восхищаетесь в Ландри и о которых сожалеете, но в то же время достаточно зрелый, чтобы

не дай шансу обнаружить в один прекрасный день, что все твои иллюзии

рассеялись и что ты остался лицом к лицу с распутником и хулиганом ".

Хозяйка Мельницы покачала головой, но Тибо продолжал:

"Короче говоря, что вам нужно, так это мужчина, который, заслужив ваше уважение, будет,

в то же время сделайте так, чтобы Мельница работала с прибылью. Вам стоит только сказать

слово, и вам не пришлось бы долго ждать, прежде чем вы оказались бы хорошо

обеспечены, моя прекрасная мадам, намного лучше, чем были только что.

"И где же мне найти этого чудо-мужчину?" - спросила вдова,

поднимаясь на ноги и вызывающе глядя на сапожника, словно бросая

вызов. Последний, неправильно истолковав тон, которым были

сказаны эти последние слова, счел это прекрасным поводом обнародовать свои собственные предложения

и, соответственно, поспешил воспользоваться этим.

"Что ж, признаюсь, - ответил он, - когда я сказал, что такой красивой

вдове, как вы, не придется далеко ходить, прежде чем найти мужчину, который

был бы для нее именно таким мужем, я думал о себе, потому что я должен

считать себя счастливым и должен гордиться тем, что называю себя вашим

мужем. Ах! Уверяю вас, - продолжал он, в то время как хозяйка Фабрики стояла,

глядя на него со все возрастающим неудовольствием в глазах, - уверяю вас,

что со мной у вас не было бы повода опасаться какого-либо противодействия вашему

пожелания: Я совершенный агнец на пути кротости, и у меня должен быть только

один закон и одно желание, моим законом было бы повиноваться вам, моим желанием угодить

вам! а что касается вашего состояния, у меня есть средства увеличить его, о которых я

сообщу вам позже on...it

Но конец фразы Тибо остался невысказанным.

"Что!" - воскликнула вдова, чья ярость была еще больше из-за того, что ее

держал в узде до тех пор, пока: "Что! ты, которого я считал своим другом, ты смеешь

говорить о том, чтобы заменить его в моем сердце! ты пытаешься отговорить меня от того, чтобы я хранил

верность твоему кузену. Убирайся отсюда, ты, никчемный негодяй! вон

из этого места, я говорю! или я не отвечаю за последствия; у меня есть хорошее

намерение заставить четверых моих людей схватить тебя за шиворот и бросить под

Мельничное Колесо.

Тибо не терпелось что-нибудь ответить, но, хотя в обычных случаях он

был готов к ответу, в данный момент он не мог

придумать ни единого слова, чтобы оправдаться. Правда, мадам Поле

не дала ему времени на раздумья, но, схватив красивый новый кувшин, который стоял

рядом с ней, она запустила им в голову Тибо. К счастью для него, Тибо уклонился

влево и избежал попадания снаряда, который пролетел мимо него, разбившись на куски

прислонившись к каминной полке. Затем хозяйка дома схватила табурет

и нацелила его на него с такой же силой; на этот раз Тибо уклонился

вправо, и табурет врезался в окно, разбив два или три стекла

. На звук падающего стекла сбежались все юноши и служанки

Фабрики. Они обнаружили, что их хозяйка изо всех

сил швыряет в голову Тибо бутылки,

кувшины для воды, солонки, тарелки, короче говоря, все, что попадалось под руку. К счастью для него вдовы Полет было слишком много

разгневанная тем, что может говорить; если бы она была в состоянии сделать это, она

крикнула бы: "Убейте его! Задуши его! Убейте негодяя! негодяй!

злодей!"

Увидев, что на помощь вдове прибыло подкрепление, Тибо

попытался сбежать через дверь, которую вербовщики

оставили открытой

, но как раз в тот момент, когда он выбегал, хорошая свинья, которую мы видели во время

сиесты на солнце, будучи разбуженной от своего первого сна всей этой суматохой,

и думая, что за ней гонятся люди с фермы, бросилась к своему ячменю и при этом, как и раньше, бросилась прямо к ногам Тибо. Последний потерял равновесие

и покатился добрых десять шагов по грязи и слякоти.

"Дьявол тебя побери, скотина!" - закричал сапожник, ушибленный падением, но

еще больше разозлился, увидев, что его новая одежда заляпана грязью. Едва это желание

слетело с его губ, как свинью внезапно охватил приступ

бешенства, и она начала метаться по двору фермы, как обезумевшее животное, ломая,

круша и переворачивая все, что попадалось на ее пути.

Работники фермы, которые прибежали к своей хозяйке, услышав ее крики, подумали, что причиной их было

поведение свиньи, и бросились в погоню за животным.

Но он ускользал от всех их попыток завладеть им, сбивая с ног мальчиков и

девочек, как сбил с ног Тибо, пока, наконец, не добрался до того места, где

мельница была отделена от шлюза деревянной перегородкой, она проломилась сквозь

последнюю так легко, как будто была сделана из бумаги, бросилась под мельничное

колесо ... и исчезла, как будто ее засосало водоворотом. К хозяйке

мельницы к этому времени вернулся дар речи. "Схватите Тибо!" -

закричала она, потому что слышала проклятие Тибо и была поражена и

ужаснута тем, как мгновенно оно сработало. "Схватите

его! сбей его с ног! он волшебник, колдун! оборотень!", обращаясь к

Тибо произнес это последнее слово, один из самых ужасных эпитетов, которые можно

присвоить человеку в наших лесных краях. Тибо, который едва понимал, где он

находится, видя мгновенное оцепенение, охватившее жителей фермы

, когда они услышали последнее ругательство своей хозяйки, воспользовался

представилась возможность проскочить мимо них, и пока один пошел за вилами, а

другой за лопатой, он проскочил через ворота фермерского двора и побежал

вверх по почти отвесному склону холма на полной скорости, с легкостью, которая только

подтвердила подозрения мадам Поле, поскольку холм всегда

считался абсолютно неприступным, во всяком случае, по тому способу, которым Тибо

решил на него взобраться.

"Что!" - закричала она, "что! ты вот так сдаешься! ты должен броситься за

ним, схватить его и сбить с ног!" Но слуги с фермы

покачали головами.

"Ах! Мадам!" они сказали: "какая польза, что мы можем сделать против

оборотень?"

ГЛАВА IX

ВОЛК-ВОЖАК

Тибо, спасаясь от угроз мадам Поле и оружия ее фермерских

слуг, инстинктивно повернул к лесу, думая

укрыться в нем, если ему доведется столкнуться с кем-нибудь из врагов, поскольку он

знал, что никто не рискнет последовать за ним туда из-за каких-либо таящихся

опасностей. Не то чтобы Тибо было чего бояться, какого бы врага он

ни встретил, теперь, когда он был вооружен дьявольской силой, которую он

получил от волка. Ему нужно было только отправить их туда, куда он отправил свинью

вдовы, и он был уверен, что избавится от них. Тем не менее, сознавая,

что сердце у него сжимается, когда время от времени к нему возвращаются мысли о

Маркотте, он признавал про себя, что, как бы

ни стремился избавиться от них, нельзя посылать людей к дьяволу с такой же

готовностью, с какой посылают свиней.

Размышляя таким образом об ужасной силе, которой он обладал, и время от времени оглядываясь

назад, чтобы понять, нет ли какой-либо немедленной необходимости пустить ее в ход,

Тибо к тому времени, как наступила ночь, достиг тыла Писселе. Это была

осенняя ночь, темная и бурная, с ветром, который срывал пожелтевшие листья

с деревьев и бродил по лесным тропинкам с меланхолическими

вздохами и значениями.

Эти заунывные голоса ветра время от времени прерывались

уханьем сов, которое звучало как крики заблудившихся путников,

окликающих друг друга. Но все эти звуки были знакомы Тибо и

произвели на него очень мало впечатления. Более того, войдя в лес, он принял

меры предосторожности, срезав

с каштанового дерева палку длиной в четыре фута, и, как бы искусно он ни обращался с посохом, вооруженный таким образом, он был

готов противостоять нападению любых четырех человек. Итак , он вошел

в лес со всей отвагой сердца, в месте, которое по сей день известно

как Волчья пустошь. Он уже несколько минут шел по темной

и узкой поляне, проклиная на ходу глупые прихоти женщин, которые без

какой бы то ни было причины предпочли слабого и робкого ребенка храброму, сильному, вполне

взрослому мужчине, как вдруг в нескольких шагах позади себя он услышал

треск листвы. Он обернулся , и первое , что он смог

различить в темноте , был мерцающий свет в паре глаз , которые

сияли, как раскаленные угли. Затем, присмотревшись повнимательнее и заставив свои глаза,

так сказать, проникнуть во мрак, он увидел, что за ним,

шаг за шагом, следует огромный волк. Но это был не тот волк, которого он развлекал в своей хижине; тот

был черным, в то время как этот был красновато-коричневым. Невозможно было перепутать одно с

другим ни по цвету, ни по размеру. Поскольку у Тибо не было причин предполагать,

что все волки, с которыми он сталкивался, будут проникнуты к нему такими же доброжелательными

чувствами, как первый, с которым он имел дело, он понял

он взял свой посох обеими руками и начал вертеть его, чтобы убедиться, что

не забыл, как им пользоваться. Но, к его великому удивлению, волк

продолжал спокойно трусить за ним, не выказывая никаких враждебных намерений,

останавливаясь, когда он останавливался, и продолжая снова, когда он это делал, только время от времени

издавая вой, как будто призывая подкрепление. Тибо не

совсем был лишен беспокойства из-за этих случайных завываний, и

вскоре он заметил перед собой еще два ярких пятна света,

время от времени пробивающиеся сквозь темноту, которая становилась все гуще и

гуще. Держа свою палку наготове для удара, он пошел вперед к

этим двум огням, которые оставались неподвижными, и когда он делал это, его нога

, казалось, наткнулась на что-то, лежащее поперек тропинки, - это был другой

волк. Не останавливаясь, чтобы подумать, не было бы неразумно сейчас напасть на

первого волка, Тибо опустил свой посох, нанеся парню сильный

удар по голове. Животное взвыло от боли, затем, тряся ушами,

как собака, которую побил ее хозяин, зашагало перед

сапожником. Затем Тибо повернулся, чтобы посмотреть, что стало с первым

волк: оно все еще следовало за ним, все еще шло в ногу с ним. Снова переведя

глаза вперед, он теперь заметил, что третий волк идет

рядом справа, и, инстинктивно повернувшись влево, увидел четвертого,

также идущего по бокам от него с этой стороны. Не успел он пройти и мили, как дюжина

животных окружила его. Ситуация была критической, и

Тибо полностью осознавал ее серьезность. Сначала он попытался петь, надеясь,

что звук человеческого голоса может отпугнуть животных, но

попытка оказалась тщетной. Ни одно животное не свернуло со своего места в круге,

который был так точно очерчен, словно нарисован циркулем. Тогда он подумал,

что заберется на первое попавшееся дерево с густой листвой и там подождет

рассвета; но, поразмыслив, он решил, что самым мудрым поступком

было попытаться вернуться домой, поскольку волки, несмотря на их количество, все еще казались

такими же благонамеренными, как и тогда, когда был только один. Этого времени было бы достаточно, чтобы

залезть на дерево, когда они начали проявлять признаки какого-либо изменения

поведения по отношению к нему.

В то же время мы обязаны добавить, что Тибо был настолько встревожен

умом и что он добрался до своей двери прежде, чем понял, где находится,

что сначала не узнал свой собственный дом. Но его ждал еще больший сюрприз

, потому что волки, которые были впереди, теперь почтительно расступились

в две шеренги, садясь на задние лапы и освобождая ему дорогу, чтобы

пройти. Тибо не стал тратить время на то, чтобы остановиться, чтобы поблагодарить их за этот

акт вежливости, а бросился в дом, захлопнув за собой дверь....

Плотно закрыв дверь и заперев ее на засов, он придвинул к ней большой сундук,

чтобы он мог лучше противостоять любому нападению, которое могло быть предпринято на него.

Затем он бросился в кресло и, наконец, обнаружил, что может

дышать свободнее.

Как только он немного пришел в себя, он подошел и заглянул в

маленькое окошко, которое выходило на лес. Ряд блестящих глаз

убедил его, что волки вовсе не удалились, а расположились

симметрично, выстроившись в шеренгу перед его жилищем.

Для любого другого сама близость животных была бы наиболее

тревожной, но Тибо, который незадолго до этого был вынужден идти

в сопровождении этого ужасного отряда, находил утешение в мысли, что стена,

какой бы тонкой она ни была, теперь отделяет его от его грозных товарищей.

Тибо зажег свою маленькую железную лампу и поставил ее на стол; собрал рассыпанную

золу из очага и бросил на нее охапку щепок, а

затем развел хороший огонь, надеясь, что отблески пламени отпугнут

волков. Но волки Тибо, очевидно, были волками особого

сорта, привыкшими к стрельбе, поскольку они ни на дюйм не сдвинулись с занимаемого ими поста.

Состояние беспокойства, в котором он находился, не давало Тибо

уснуть, и как только рассвело, он смог выглянуть и сосчитать их.

Казалось, что они, как и накануне вечером, ждали, некоторые сидели, некоторые

лежа, другие спят или расхаживают взад-вперед, как часовые. Но

наконец, когда последняя звезда растаяла, утонув в волнах пурпурного света,

убывающего с востока, все волки единодушно поднялись и, издав

скорбный вой, которым животные тьмы обычно приветствуют

день, разошлись в разные стороны и исчезли. Теперь Тибо

мог сесть и обдумать вчерашнее злоключение, и он

начал с того, что спросил себя, как получилось, что хозяйка Мельницы не

предпочла его своему кузену Ландри. Разве он больше не был таким красивым

Тибо, или в его личной

внешности произошли какие-то неблагоприятные изменения? Был только один способ убедиться, так это или

нет, а именно, сверившись со своим зеркалом. Поэтому он снял осколок

зеркала, висевший над камином, и поднес его к

свету, улыбаясь про себя, как тщеславная женщина. Но едва он

впервые взглянул на себя в зеркало, как у него вырвался крик наполовину

изумления, наполовину ужаса. Правда, он все еще был красивым Тибо, но

единственный рыжий волос, благодаря поспешным пожеланиям, которые так неосторожно

вырвались у него, теперь отрос до обычной пряди, по цвету и

блеску соперничавшей с самым ярким пламенем в его очаге.

Его лоб покрылся холодным потом. Зная, однако, что все попытки

вырвать его или отрезать будут тщетны, он решил сделать

лучшее из того, что было на данный момент, и в будущем воздерживаться, насколько это возможно, от

формулирования каких-либо пожеланий. Лучше всего было выбросить из головы все

честолюбивые желания, которые так пагубно сказались на нем, и вернуться к своему

скромному ремеслу. Итак, Тибо сел и попытался работать, но у него не было сердца

к этой работе. Тщетно он пытался вспомнить колядки, которые имел привычку

распевать в те счастливые дни, когда бук и береза формировали

сами собой так быстро оказались под его пальцами; его инструменты лежали нетронутыми в течение нескольких часов

подряд. Он размышлял над этим, спрашивая себя, не

жалко ли изнемогать от горя только ради привилегии

вести болезненное и убогое существование, когда, разумно направляя

свои желания, можно так легко достичь счастья. Раньше даже

приготовление его скромной трапезы было приятным развлечением, но это было

уже не так; когда им овладел голод, и он был вынужден съесть свой кусок

черный хлеб он ел с чувством отвращения, и зависть, которая

до сих пор была не более чем смутным стремлением к легкости и комфорту,

теперь переросла в слепую и яростную ненависть к своим собратьям

.

И все же день, каким бы долгим он ни казался Тибо, прошел, как и все его

собратья. Когда опустились сумерки, он вышел на улицу и сел на скамейку,

которую сделал сам и поставил перед дверью, и там

остался, погруженный в мрачные размышления. Едва начали

сгущаться тени, как из подлеска появился волк и, как и в предыдущий

вечер, подошел и улегся недалеко от дома. Как и в

предыдущий вечер, за этим волком последовал второй, третий, короче говоря,

вся стая, и все они снова заняли свои соответствующие посты

подготовка к ночному дозору. Как только Тибо увидел, что

появился третий волк, он вошел в дом и забаррикадировался так же тщательно, как и

предыдущим вечером; но в этот вечер он был еще более несчастным и подавленным

духом и чувствовал, что у него не хватит сил бодрствовать всю ночь. Поэтому он

разжег свой костер и сложил его так, чтобы его хватило до

утра, и, бросившись на свою кровать, крепко заснул. Когда он проснулся,

было уже совсем светло, солнце взошло несколько часов назад. Его лучи падали

разноцветные на трепещущих осенних листьях, окрашивающие их в

тысячу оттенков золотого и пурпурного.

Тибо подбежал к окну, волки исчезли, оставив после себя

только отметина от того места, где их тела лежали на покрытой росой траве.

На следующий вечер они снова собрались перед его жилищем; но он

теперь постепенно привык к их присутствию и пришел к

выводу, что его отношения с большим черным волком каким-то образом

пробудили симпатические чувства к нему у всех других особей

того же вида, и он решил выяснить раз и навсегда, каковы на самом деле были их намерения

в отношении него. Соответственно, засунув за пояс свежеотточенный

крючок для рубки и взяв в руки свое охотничье копье, сапожник

открыл дверь и решительно вышел им навстречу. Наполовину

ожидавший, что они набросятся на него, он был очень удивлен, увидев, что

они начинают вилять хвостами, как многие собаки, увидев приближение своего хозяина

. Их приветствия были настолько дружелюбны, что Тибо

даже отважился погладить одного или двух из них по спине, что они не

только позволили ему сделать, но и фактически проявили признаки величайшего удовольствия от того, что

их таким образом заметили.

"О! хо! - пробормотал Тибо, чье блуждающее воображение всегда

неслось вперед галопом. - если эти мои странные друзья столь же послушны, сколь

они нежны, что ж, вот он я, владелец стаи, не имеющей равных ни у кого из когда-либо владевших моим

господином бароном, и теперь у меня не будет никаких трудностей

с тем, чтобы отведать оленины, когда мне захочется.

Едва он произнес эти слова, как четверо самых сильных и проворных

четвероногих животных отделились от остальных и поскакали

галопом в лес. Несколько минут спустя из

глубины подлеска послышался вой, а полчаса спустя один из волков

появился снова, волоча за собой прекрасного козленка, который оставлял за собой длинный

кровавый след на траве. Волк положил животное к ногам Тибо, который

безмерно обрадовался, увидев, что его желания не только исполнены, но

опередив, разогнал козленка, отдав каждому из волков равную долю, а

спину и задние лапы оставил себе. Затем жестом

императора, который показывал, что теперь он наконец понял, какое положение занимает,

он приказал волкам убираться до завтра.

На следующий день рано утром, еще до рассвета, он отправился в

Виллерскоттерец и за пару крон у трактирщика "

Буль-д'Ор" забрал у него два окорока.

На следующий день Тибо передал половинку кабана в

Владелец гостиницы, и прошло совсем немного времени, прежде чем он стал главным поставщиком последней.

Тибо, почувствовав вкус к такого рода занятиям, теперь проводил весь

день, слоняясь по тавернам, и больше не думал о шитье

обуви. Один или двое его знакомых начали высмеивать его рыжую прядь,

потому что, как бы усердно он ни прикрывал ее остальными волосами, она всегда

находила способ пробиться сквозь пряди, которые ее скрывали, и сделать себя

видимой. Но Тибо вскоре ясно дал понять, что он не

примет шуток по поводу досадного уродства.

Тем временем, как назло, герцог Орлеанский и мадам

де Монтессон приехали провести несколько дней в Виллер-Котре. Это стало

новым стимулом для безумно амбициозного духа Тибо. Все изысканные

дамы и все веселые молодые лорды из соседних поместий,

Монбретоны, Монтескью, Курвали, поспешили в

Виллерскоттере. Дамы принесли свои самые богатые наряды, молодые лорды - самые

элегантные костюмы. Охотничий рог барона разнесся по лесу

громче и веселее, чем когда-либо. Грациозные амазонки и лихие кавалеры в красных

плащах, расшитых золотом, проносились мимо, как лучезарные видения, когда их несли

на своих великолепных английских лошадях, освещая мрачные глубины

леса подобно ярким вспышкам света.

Вечером все было по-другому; тогда вся эта аристократическая компания

собиралась для пира и танцев, а в другое время выезжала в красивых

позолоченных экипажах, украшенных гербами всех цветов радуги.

Тибо всегда занимал свое место в первом ряду зрителей,

с жадностью вглядываясь в эти облака атласа и кружев, которые время от времени приподнимались,

обнажая изящные лодыжки, обтянутые тонкими шелковыми чулками, и

маленькие туфельки на красных каблуках. Таким образом, вся кавалькада пронеслась мимо

на глазах у изумленных крестьян, оставив за собой слабый запах

пудры и тонких духов. И тогда Тибо спрашивал себя, почему

он не был одним из этих молодых лордов в их расшитых камзолах; почему у него

не одна из этих красивых женщин в их шуршащих атласных платьях для его любовницы.

Затем его мысли обращались к Аньелетте и мадам Поле, и он видел

их такими, какие они были: одна - бедная крестьянская девочка, другая - не более

чем владелица деревенской мельницы.

Но именно тогда, когда он шел ночью домой через лес,

сопровождаемый своей стаей волков, которые с того момента, как наступила ночь

и он ступил в лес, думали о том, чтобы покинуть его, не больше, чем

королевские телохранители мечтали бы покинуть своего Царственного господина, его

размышления приняли самый катастрофический оборот. Окруженный искушениями,

которые теперь обрушились на него, можно было ожидать только того, что Тибо,

который уже так далеко зашел в направлении зла, порвет

с тем немногим хорошим, что еще оставалось в нем, потеряв даже самое

воспоминание о том, что когда-то я вел честную жизнь. Что значили те несколько ничтожных

крон, которые землевладелец Буль-д'Ор дал ему в уплату за

дичь, которую добыли для него его добрые друзья волки? Накопленных за

месяцы, даже годы, их все равно было бы недостаточно, чтобы удовлетворить одно

самое скромное из желаний, которые продолжали терзать его мозг.

Вряд ли можно с уверенностью сказать, что Тибо, который сначала пожелал заполучить ляжку оленя

барона, затем сердце Анелетты, а затем вдовы Полет

милл, теперь удовлетворился бы даже замком в Ойньи или Лонгпонте, для

таких экстравагантных целей, если бы его честолюбие было возбуждено этими изящными ступнями,

этими изящными лодыжками, этими изысканными ароматами, исходящими от всех этих бархатных и

атласных платьев.

Наконец, однажды он определенно сказал себе, что было бы величайшей

глупостью продолжать жить своей бедной жизнью, когда в его распоряжении была такая огромная сила, какой он теперь

обладал. С этого момента он решил, что,

независимо от того, вырастут ли его волосы такими же рыжими, как огненная корона, которую

ночью можно увидеть висящей над огромным камином на стекольном заводе Сен-Гобена, он

будет использовать эту свою силу для осуществления самых

возвышенных своих амбиций.

ГЛАВА X

MAITRE MAGLOIRE

В таком безрассудном настроении Тибо, который еще не определился с

каким-либо особым планом действий, провел последние дни старого года и первые

нового. И все же, помня о больших расходах, которые повлекли за собой все без исключения

ко Дню Нового года, он потребовал двойную порцию от своего обычного

поставщика, поскольку тяжелые времена приближались все ближе и ближе, одновременно

извлекая двойную прибыль из хозяина "Буль-д'Ор".

Таким образом, получилось так, что, помимо тревожного факта, что его копна

рыжих волос становилась все больше и больше почти с каждым днем, Тибо вступил

в Новый год в лучшем материальном состоянии, чем он

когда-либо знал прежде. Обратите внимание, говорю я, на материальные вопросы, и только на материальные

вопросы; ибо, хотя тело могло казаться в хорошем состоянии, душа

уже была угрожающе скомпрометирована. Тело, во всяком случае, было хорошо одето,

и десять крон или больше весело позвякивали в кармане его жилета; и

так одетый и так сопровождаемый этой серебристой музыкой, Тибо больше не

выглядел как подмастерье деревянного сапожника, но при этом как какой-нибудь зажиточный

фермер или даже зажиточный горожанин, возможно, занимающийся ремеслом, но просто

для собственного удовольствия. Выглядя так, как он выглядел сейчас, Тибо отправился на одно из

тех деревенских мероприятий, которые являются праздничными днями для всей провинции.

Предстояло нарисовать великолепные пруды Берваля и Пудрона. Теперь

рисование пруда - грандиозное дело для владельца или для того, кто занимается его выращиванием

, не говоря уже о том, какое огромное удовольствие это доставляет зрителям. Поэтому такое

мероприятие рекламируется за месяц вперед, и люди приходят из

тридцать миль в обход, чтобы насладиться этим прекрасным развлечением. А тем из моих

читателей, кто не привык к нравам и обычаям

провинций, позвольте мне объяснить, что рыбалка, которая здесь происходит, - это не ловля

на леску с наживкой из червей или душистой пшеницы, не забрасываемая сеть или

подсачек, ничего подобного; эта рыбалка заключается в опустошении пруда,

иногда длиной почти в милю или даже в три мили, от всякой рыбы, от

самой крупной щуки до мельчайшего пескаря. Вот как управляется эта штука. Во всех

вероятно, ни один из моих читателей никогда не видел такого пруда,

о котором я говорю. Я опишу это; для начала, у этого всегда есть две проблемы, та

, с помощью которой вода втекает внутрь, та, с помощью которой вода вытекает наружу; та, с помощью

то, в которое поступает вода, не имеет определенного названия, то, с помощью чего она выпускается,

называется шлюзом. Вода, выходя из шлюза, попадает в большой резервуар,

откуда она вытекает через ячейки прочной сети; вода утекает,

но рыба остается. Всем известно, что для опустошения

пруда требуется несколько дней, поэтому желающих поучаствовать в рыбалке и

зрителей приглашают не раньше, чем на второй, третий или четвертый

день, в зависимости от объема воды, которую должен извергнуть пруд

прежде чем она будет готова к финальному акту, а это происходит, как только рыба

появится в шлюзе.

В час, объявленный для рыбалки, собирается толпа, разная по

численности в зависимости от размера и известности водоема, но

сравнительно такая же большая и модная, как та, которую можно увидеть на

Марсовом поле или Шантийи в дни скачек, когда будут бегать любимые лошади и

скакать любимые жокеи. Только здесь зрители не наблюдают за происходящим с

больших трибун и из экипажей; напротив, они приезжают, как могут или как

им нравится, в двуколках, прогулочных фургонах, фаэтонах, повозках, верхом на лошадях, на

осликахобратно, но когда-то на месте, каждый спешит найти место, разместив его или

себя либо в порядке очереди, или по количеству локтями

и толкая из которых каждый способен, всегда, однако, что из-за

уважения к власти, которая наблюдается даже у наименее цивилизованных районов.

Однако своего рода прочная решетка, прочно утопленная в землю, предотвращает

падение зевак в резервуар.

Цвет и запах воды предвещают появление рыбы.

У любого вида шоу есть свои недостатки: чем больше и величественнее публика

в оперном театре, тем больше углекислоты попадает в легкие; при

розыгрыше пруда, чем ближе кульминационный момент, тем

больше болотного газа приходится вдыхать.

Когда шлюз впервые открывается, вода, которая льется через него,

удивительно прозрачна и слегка зеленоватого цвета, как вода в ручье; это

верхний слой, который под действием своего веса появляется первым.

Постепенно вода становится менее прозрачной и приобретает сероватый оттенок;

это второй слой, который опорожняется по очереди, и время от времени,

чаще по мере того, как вода становится более мутной, видно, как сквозь

него пробивается серебристый луч; это какая-то рыба, слишком маленькая и слабая, чтобы сопротивляться течению, которая

проносится мимо, словно разведывая своих более сильных собратьев. Никто не беспокоится

поднять его; ему позволено лежать, задыхаясь, и пытаться найти какую-нибудь маленькую

застоявшаяся лужа воды на дне пруда, хлопающая, барахтающаяся

и скачущая, как акробат, исполняющий свои трюки.

Затем черная вода выливается наружу; это последний акт,

окончательная катастрофа.

Каждая рыба, в соответствии со своей силой сопротивления, борется с

течением, которое несет ее таким необычным образом. Инстинктивно они

чувствуют опасность, и каждый изо всех сил старается плыть в противоположном

направлении; щука борется рядом с карпом, которого она так упорно

преследовала вчера; окунь примирился с линем, и, поскольку они плывут бок о бок,

даже не думает о том, чтобы откусить кусочек мяса, которое в другое время кажется ему таким

вкусным. Поэтому арабы временами находят сбившихся в кучу в

ямы, которые они роют, чтобы ловить дичь, газелей и шакалов, антилоп и гиен,

шакалы и гиены выросли такими же нежными и пугливыми, как газели и

антилопы.

Но силы борющейся и умирающей рыбы в конце концов начинают иссякать.

Скауты, которых мы заметили несколько минут назад, становятся более многочисленными;

размер рыбы становится более внушительным, что подтверждается

вниманием, которое они получают от сборщиков. Эти сборщики - мужчины, одетые

в простые льняные брюки и хлопчатобумажные рубашки; брюки закатаны выше

колена, а рукава рубашек закатаны до плеч. Рыбу

собирают в корзины; тех, кому суждено быть проданными живыми или сохраненными для

пополнения запасов пруда, сливают в резервуары; приговоренных к смерти

просто разложите на траве, и они будут проданы еще до конца дня. По мере того как

рыбы становится все больше и больше, крики восторга зрителей

становятся громче и чаще, ибо эти зрители не похожи на

публику в наших театрах; у них и в мыслях нет подавлять свои чувства или

проявлять хороший вкус, притворяясь равнодушными. Нет, они приходят позабавиться

, и каждый прекрасный линь, или прекрасный карп, или прекрасная щука вызывают громкие,

нескрываемые и восхищенные аплодисменты. Как и при хорошо организованном смотре, войска

мимо проходят по порядку, в соответствии с их весом, если можно так выразиться,

сначала легкие меткие стрелки, затем несколько более тяжелые драгуны и

, наконец, тяжеловесные кирасиры и тяжелая артиллерия, замыкающие тыл, так что

рыбы проносятся в соответствии с их несколькими видами: самая маленькая, то есть

самая слабая, первой, самая тяжелая, то есть самая сильная, последней.

Наконец наступает момент, когда вода перестает течь; проход

буквально перекрыт оставшейся рыбой, большими париками пруда,

и собирателям приходится сражаться с настоящими монстрами. Это и есть тот самый

высший момент. Теперь наступает апогей аплодисментов, последние громкие

возгласы "браво". Затем, когда пьеса заканчивается, все идут разглядывать актеров;

последние в основном лежат, задыхаясь, на траве поля, в то время как

некоторое количество приходит в себя в воде. Вы ищете вокруг

угрей; где угри, вы спрашиваете? Затем

вам указывают на трех или четырех угрей, размером

с ваш большой палец и длиной в половину вашей руки; поскольку угри, благодаря своей особой организации, по

крайней мере на мгновение избежали общей бойни. Угри направились в

грязь и исчез; и это причина, по которой вы можете видеть людей с

ружьями, расхаживающих взад и вперед по краю пруда, и

время от времени слышать выстрелы. Если вы спросите о причине этой стрельбы, вам скажут, что это

для того, чтобы вывести угрей из их укрытий. Но почему угри вылезают из

грязи, когда они слышат выстрел? Почему они тянутся к

воде, которая все еще течет маленькими ручейками на дне пруда?

Короче говоря, почему, находясь в безопасности на дне ила, подобно другим нашим

знакомым, у которых хватает здравого смысла оставаться там, угри не остаются

там, вместо того чтобы, извиваясь, вернуться в поток воды, который уносит их

с собой и в конце концов опускает в резервуар, то есть в общую

могилу? Колледж де Франс не нашел бы ничего проще, чем ответить на этот

вопрос при существующих обстоятельствах; поэтому я задаю этот вопрос его ученым

членам: не является ли идея пистолета чистым суеверием, и не является ли

следующее решение правильным и простым? Грязь , в которой плавает угорь

убежище сначала жидкое, но постепенно становится все более и более сухим, подобно губке

при сжатии, и таким образом становится все более и более непригодным для жизни, и поэтому,

в конечном счете, оно обязано вернуться к своему естественному элементу - воде.

Достигнув воды, угорь пропадает; но угри вылавливаются только на пятый или шестой день после

опорожнения пруда.

Именно на праздник такого рода были приглашены все жители Виллер-Котре, Креспи,

Мон-Гобера и окрестных деревень. Тибо

пошел, как и все остальные; теперь ему не нужно было работать, и он решил, что проще

позволить волкам работать на него. Из рабочего он превратился в

непринужденного человека, теперь оставалось только стать джентльменом, и

Тибо рассчитывал, что сможет это сделать. Он был не из тех, кто позволяет

себе оставаться сзади, и поэтому хорошо использовал свои руки

и ноги, чтобы обеспечить себе место в первом ряду. В ходе этого

маневра он случайно помял платье высокой, красивой женщины, рядом с

которой он пытался устроиться. Леди любила свою одежду,

и, без сомнения, также, у нее была привычка командовать, что, естественно,

порождает презрительное отношение, поскольку, обернувшись, чтобы посмотреть, кто прошел мимо нее,

она бросила бескомпромиссное слово: "мужлан!" Несмотря на грубость

замечания, рот, произнесший эти слова, был так прекрасен, дама так

мила, а ее мгновенный гнев так некрасиво контрастировал с очаровательным

выражением ее лица, что Тибо, вместо того чтобы возразить в таком же или даже

более неприятном стиле, только отступил, пробормотав что-то вроде извинения.

Нет необходимости напоминать читателю, что из всех аристократических качеств красота

по-прежнему является главной. Если бы эта женщина была старой и уродливой, она могла бы быть

маркизой, но Тибо наверняка назвал бы ее каким-нибудь

неприличным титулом. Возможно также, что мысли Тибо были несколько

отвлечены странной внешностью мужчины, который служил рыцарем у этой

дамы. Это был полный мужчина лет шестидесяти, одетый во все

черное и отличавшийся совершенно ослепительной точностью туалета, но при этом такой

чрезвычайно низкий, что его голова едва доставала даме до локтя, и, когда она

если бы она не смогла взять его за руку, не подвергнув себя настоящей пытке,

она удовлетворилась тем, что величественно оперлась на его плечо. Видя их вот так

вместе, можно было бы принять ее за древнюю Кибелу, опирающуюся на одну из

этих гротескных современных фигурок китайских идолов. И какой это был

очаровательный идол с этими короткими ногами, этим выпуклым животом, этими маленькими

пухлыми ручками, этими белыми кистями под кружевными оборками, этой пухлой,

румяной головой и лицом, этой хорошо причесанной, хорошо напудренной, хорошо завитой шевелюрой

с волосами и этим крошечным поросячьим хвостиком, который при каждом движении его обладательницы,

подпрыгивал вверх-вниз с аккуратным бантиком из ленты на

воротнике пальто. Это напомнило одного из тех черных жуков, у которых ноги кажутся настолько

плохо гармонирующими с телом, что насекомые, кажется, скорее катаются, чем

ходят. И при всем этом лицо было таким веселым, маленькие глазки на уровне

лба были так полны доброты, что невольно тянуло к

нему; можно было быть уверенным, что приятный маленький человечек был слишком поглощен тем, чтобы

хорошо провести время всеми доступными ему средствами, чтобы думать о ссоре

с этим неопределенным человеком, известным как его сосед.

Вот почему, услышав, как его спутник так бесцеремонно разговаривает с Тибо,

добрый толстый человечек, казалось, был в отчаянии.

"Полегче, мадам Маглуар! потише, госпожа судебный исполнитель! - сказал он,

ухитрившись в этих нескольких словах дать соседям понять, кто он

такой. " потише! это были некрасивые слова по отношению к бедняге, который больше

сожалеет о несчастном случае, чем вы ".

"А могу я спросить, месье Маглуар, - ответила дама, - не имею ли я

права поблагодарить его за то, что он так мило помял мое прекрасное синее дамастовое

платье, которое теперь совершенно испорчено, не принимая во внимание, что он также

наступил мне на мизинец?"

"Прошу вас, мадам, извинить мою неуклюжесть", - ответил Тибо.

"Когда вы повернули ко мне свое лицо, его удивительная красота ослепила меня

, как луч майского солнца, так что я не мог видеть, куда ступаю".

Это был неплохой комплимент для мужчины, который

последние три месяца ежедневно находился в обществе стаи волков; тем не менее он

не произвел особого эффекта на леди, которая лишь ответила

надменной гримасой. Правда заключалась в том, что, несмотря на то, что Тибо

был так прилично одет, она с удивительной проницательностью, которой в этих вопросах обладают женщины

всех рангов, сразу определила, к какому классу он

принадлежал.

Ее дородный маленький спутник, однако, был более снисходителен, так как

громко хлопал в ладоши своими пухлыми руками, которые поза, принятая его женой, позволяла ему

свободно использовать по своему усмотрению.

"Ах! браво, браво! - сказал он. - вы попали в точку, месье; вы

умный молодой человек и, кажется, изучили стиль обращения к женщинам

. Любовь моя, я надеюсь, ты оценила комплимент так же, как и я, и чтобы доказать

этому джентльмену, что мы добрые христиане и не держим на него зла,

я надеюсь, что он, если он живет по соседству и это не будет слишком

далеко от его пути, сопроводит нас домой, и мы вместе распьем бутылку старого

вина, если Перрин достанет ее для нас из дровяного

сарая ".

"Ах! тут я вас знаю, мастер Непомуцене; любой предлог служит вам для того, чтобы

с кем-нибудь чокнуться, и когда нет настоящего повода,

вы очень ловко выискиваете его, неважно где. Но вы

знаете, месье Маглуар, что доктор категорически запретил вам

пить между приемами пищи.

"Верно, госпожа судебный исполнитель, верно, - ответил ее муж, - но он не

запрещал мне проявлять вежливость к такому приятному молодому человеку, каким

мне представляется месье. Будь снисходительна, прошу тебя, Сюзанна; откажись от этой

угрюмой манеры, которая тебе так не идет. Что ж, мадам, те, кто не знает

вас, услышав вас, подумали бы, что мы чуть не поссорились из-за

платья. Однако, чтобы доказать месье обратное, я обещаю, что если вы

сможете уговорить его вернуться с нами, я, как только мы вернемся домой, дам

у тебя есть деньги, чтобы купить то фигурное шелковое платье, о котором ты так долго мечтала

.

Эффект от этого обещания был подобен волшебству. Мадам Маглуар

мгновенно смягчилась, и поскольку рыбалка подходила к концу, она

с меньшей нелюбезностью приняла руку, которую Тибо, надо признаться, несколько

неловко, предложил ей.

Что касается самого Тибо, пораженного красотой дамы и понявшего

из слов, которые она произнесла вместе со своим мужем, что она

жена магистрата, он с

повелительным видом раздвинул толпу перед собой, высоко держа голову и прокладывая себе путь с такой

решимостью, как будто отправлялся на завоевание Золотого

руна.

И в самом деле, Тибо, избранный жених Аньелетты, любовник, которого хозяйка мельницы

с таким позором выгнала из ее дома,

думал не только обо всех удовольствиях, которые он мог бы получить, но и о гордом

положении, которое он будет занимать как возлюбленный жены судебного пристава, и обо всех

преимуществах, которые можно извлечь из удачи, которая так неожиданно

свалилась на него и которой он так долго желал.

Как и со своей стороны, мадам Маглуар была не только очень

занята своими мыслями, но и обращала на

него очень мало внимания, поглядывая направо и налево, сначала перед собой, а затем позади, как будто в

поисках кого-то, беседа бы ужасно затянулась, пока они

шли, если бы их замечательный маленький собеседник не тратил

большую часть времени, когда он трусил трусцой то рядом с Тибо, то

рядом с Сюзанной, переваливаясь, как утка, возвращающаяся домой после сытной еды.

И вот, пока Тибо был занят своими расчетами, а жена судебного пристава

предавалась своим мечтам, причем судебный пристав трусил рядом с ними, разговаривая и вытирая

лоб тонким батистовым носовым платком, они прибыли в

деревню Эрневиль, расположенную примерно в полутора милях от

прудов Пудрон. Именно здесь, в этой очаровательной деревушке, которая находится на полпути

между Харамоном и Боннеем, в двух шагах от

замка о Вез, жилища милорда барона, мсье Маглуар заседал

в качестве мирового судьи

ГЛАВА XI

ДАВИД И ГОЛИАФ.

Пройдя всю деревню, они остановились перед

внушительного вида домом на перекрестке дорог, ведущих в Лонгпре и

Харанионт. Когда они приблизились к дому, маленький хозяин со всей галантностью

благородного кавалера вышел вперед, преодолел пять или шесть ступенек

с проворством, которого никто не мог ожидать, и, встав

на цыпочки, ухитрился дотянуться до звонка кончиками пальцев. Следует

добавить, что, однажды завладев им, он дернул за него, что

безошибочно возвестило о возвращении мастера. Короче говоря, это было не

обычное возвращение, а триумфальное, поскольку Судебный пристав приводил домой

гостя.

Горничная, аккуратно одетая в свою лучшую одежду, открыла дверь. Управляющий

тихим голосом отдал ей распоряжение, и Тибо, чье обожание красивых

женщин не мешало ему любить хороший ужин, понял, что эти

несколько сказанных шепотом слов относились к меню, которое должна была приготовить Перрин.

Затем, обернувшись, его потерянный обратился к Тибо:

"Добро пожаловать, мой дорогой гость, в дом судебного пристава Непомуцене

Magloire."

Тибо вежливо позволил мадам пройти перед ним, и затем был

введен в гостиную.

Но теперь сапожник допустил промах. Непривычный еще к роскоши,

лесной человек не был достаточно ловок, чтобы скрыть восхищение, которое он испытал

при виде дома судебного пристава. Впервые в жизни он оказался

среди дамастных занавесей и позолоченных кресел; он не

представлял себе, что у кого-либо, кроме короля или, по крайней мере, у его Высочества герцога

Орлеанского, были такие великолепные занавеси и кресла. Он

не сознавал, что все это время мадам Маглуар пристально наблюдала за ним

и что его простое удивление и восторг не ускользнули от ее сыщицкого

взгляда. Однако теперь, по зрелом размышлении, она, казалось, с

большей благосклонностью смотрела на гостя, которого навязал ей муж, и

старалась смягчить для него взгляд своих темных глаз. Но ее

приветливость не зашла так далеко, чтобы заставить ее выполнить просьбу

месье Маглуара, который умолял ее усилить вкус и букет

шампанское, сама наливая его своему гостю. Несмотря на

мольбы своего августейшего мужа, жена судебного пристава отказалась и под

предлогом усталости от прогулки удалилась в свою комнату. Однако, прежде чем

покинуть комнату, она выразила Тибо надежду, что, поскольку она

в долгу перед ним, он не забудет дорогу в Эрневиль, закончив

свою речь улыбкой, обнажившей ряд очаровательных зубов. Тибо

ответил с таким живым удовольствием в голосе , что это придало любому

менее заметная грубость речи, клятва, что он скорее потеряет

способность есть и пить, чем воспоминание о леди, которая была столь же

вежлива, сколь и красива.

Мадам Маглуар сделала ему реверанс , который заставил бы ее

известная за милю отсюда как жена судебного пристава, и вышла из комнаты.

Едва она закрыла за собой дверь, как месье Маглуар

проделал в ее честь пируэт, который, хотя и был менее легким, был не

менее значительным, чем трюк, который исполняет школьник,

избавившись от своего учителя.

"Ах! мой дорогой друг, - сказал он, - теперь, когда нам больше не мешает

присутствие женщины, мы хорошенько отведаем вина! Эти женщины,

они восхитительны на мессе или на балу; но за столом, да хранит меня небо,

нет никого похожего на мужчин! Что ты скажешь, старина?"

Теперь вошла Перрин, чтобы получить указания своего хозяина относительно того, какое вино ей

принести. Но маленький веселый человечек был слишком разборчивым ценителем

вин, чтобы доверить женщине такое поручение, как это. Действительно, женщины

никогда не проявляют того почтительного отношения к определенным старым бутылкам, которое им подобает,

ни той деликатности прикосновений, с которой они любят, когда с ними обращаются. Он притянул

Перрин к себе, словно для того, чтобы что-то прошептать ей на ухо; вместо этого он

крепко поцеловал ее в щеку, которая была все еще молодой и свежая и

которая не покраснела настолько, чтобы можно было предположить, что этот поцелуй был для нее

в новинку.

"Ну, сэр, " сказала девушка, смеясь, " в чем дело?"

"Дело в том, Перринетта, любовь моя, - сказал судебный исполнитель, - что я один знаю,

хорошие марки, и поскольку их много, вы можете заблудиться среди

них, поэтому я сам иду в погреб". И добрый человек

исчез, закатившись на своих маленьких ножках, веселый, проворный и фантастический, как

те нюрнбергские игрушки, установленные на подставке, которые заводишь ключом,

и которые, однажды заведенные, вертятся круг за кругом или едут сначала в одну сторону, а

затем в другую, пока не иссякнет пружина; единственная разница в том, что

этот милый маленький человечек, казалось, был заведен рукой самого Бога и не подавал

никаких признаков того, что когда-либо зайдет в тупик.

Тибо остался один. Он объединил свои земли, поздравляя

себя с тем, что случайно наткнулся на такой зажиточный дом, с такой

красивой женой и таким любезным мужем для хозяина и хозяйки. Пять

минут спустя дверь снова открылась, и вошел судебный пристав с бутылкой в

каждой руке и по одной под каждой мышкой. Под мышками у него были две бутылки

игристого Sillery высшего качества, которые, не повреждаясь при встряхивании,

можно было безопасно носить в горизонтальном положении. Те два , которые он нес в

в его руках, которые он держал с почтительной осторожностью, на которую было приятно

смотреть, была бутылка очень старого Шамбертена, в другой - бутылка

Эрмитажа.

Теперь наступил час ужина; ибо следует помнить, что в тот

период, в котором мы находимся. когда я писал, обед был в полдень, а ужин в шесть.

Более того, в этом

январе уже давно стемнело до шести часов, и независимо от того, было ли сейчас шесть или двенадцать часов ночи, если

приходится есть при свече или лампе, человеку всегда кажется, что это похоже на

ужин.

Судебный пристав бережно поставил бутылки на стол и позвонил в колокольчик.

Вошла Перринетт.

" Когда для нас будет готов стол, моя красавица? " спросил Маглуар.

"Когда угодно мсье", - ответила Перрин. "Я знаю, что месье знает

не люблю ждать, поэтому у меня всегда все готово вовремя ".

"Тогда пойди и спроси мадам, не придет ли она; скажи ей, Перрин, что

мы не хотим садиться за стол без нее."

Перрин вышла из комнаты.

"С таким же успехом мы можем пойти в столовую и подождать", - сказал маленький хозяин;

"ты, должно быть, голоден, мой дорогой друг, а когда я голоден, я люблю накормить

глаза, прежде чем кормить желудок".

"Ты кажешься мне прекрасным гурманом, ты", - сказал Тибо.

"Гастроном, эпикур, а не гурман, ты не должен путать эти две вещи. Я

иди первым, но только для того, чтобы я показал тебе путь."

С этими словами господин Маглуар повел своего гостя в столовую.

"А! - весело воскликнул он, входя, похлопывая себя по лбу. " Скажи мне

итак, вам не кажется, что эта моя девушка - отличный повар, достойный прислуживать

кардиналу? Только взгляните теперь на этот маленький ужин, который она приготовила для нас; довольно

простой, и все же он, я уверен, нравится мне больше, чем

пир Валтасара".

"Клянусь честью, бейлиф, - сказал Тибо, " вы правы, это зрелище для

радуйся своему сердцу". И глаза Тибо засияли, как карбункулы.

И все же это был, по описанию судебного пристава, довольно непритязательный

ужин, но при этом такой аппетитный на вид, что это было весьма удивительно.

На одном конце стола был приготовлен прекрасный карп, отваренный в уксусе с зеленью, с

икрой, поданной с обеих сторон на слое петрушки, посыпанной сверху нарезанной

морковью. Противоположный конец был занят кабаньим окороком с мягким вкусом,

который восхитительно лежал на блюде со шпинатом, похожим на зеленый островок,

окруженный океаном подливки.

Нежный пирог с дичью, состоящий только из двух частей, из которых головки

торчали над верхней корочкой, словно готовые атаковать друг друга

клювами, был поставлен на середину стола; а промежутки

были уставлены гарнирами с ломтиками колбасы "Овен", кусочками

тунца, плавающими в прекрасном зеленом прованском масле, анчоусами,

нарезанными и уложенными всевозможными причудливыми узорами на бело-

и желто-рубленых яйцах, и кусочками сливочного масла, которое могло быть

сбито только в тот же день. В качестве аксессуаров к ним были два или три сорта

сыра, выбранные из числа тех, главное качество которых -

вызывать жажду, несколько бисквитов "Реймс" с восхитительной хрустящей корочкой и груши, которые

можно есть, показывая, что сам хозяин позаботился о том, чтобы сохранить

их и разложить на полке в кладовой.

Тибо был так поглощен созерцанием этого маленького любительского

ужина, что едва расслышал сообщение, которое Перрин принесла от

своей хозяйки, сообщившей, что у нее сильно болит голова, и умолявшей

извиниться перед гостем в надежде, что она будет иметь

удовольствие угостить его, когда он придет в следующий раз.

Маленький человечек проявил видимые признаки радости, услышав голос своей жены

ответ, громко вздохнул и захлопал в ладоши, восклицая:

"У нее болит голова! у нее болит голова! Тогда проходи, садись!

садись!" И вслед за этим, помимо двух бутылок старого Макона, которые

уже были соответственно поставлены в пределах досягаемости хозяина и гостя, как vin

ordinaire, между закусками и десертными тарелками, он представил

еще четыре бутылки, которые он только что принес из погреба.

Мадам Маглуар, я думаю, поступила не так уж неблагоразумно, отказавшись поужинать

с этими стойкими чемпионами за столом, ибо таков был их голод и

жажда, что половина карпа и две бутылки вина исчезли, не проронив между ними ни

слова, кроме таких восклицаний, как:

"Хорошая рыба! не так ли?"

"Великолепно!"

"Прекрасное вино! не так ли?"

"Превосходно!"

Когда карп и Макон были съедены, они перешли к игре

пирог и Шамбертен, и теперь у них развязались языки,

особенно у судебного пристава.

К тому времени, как была

прикончена половина пирога с дичью и первая бутылка Шамбертена, Тибо знал историю Непомусена Маглуара; надо признать, не очень

сложную.

Месье Маглуар был сыном изготовителя церковных украшений, который

работал в часовне, принадлежащей его высочеству герцогу Орлеанскому,

последний в своем религиозном рвении горел желанием приобрести картины

Альбано и Тициана на сумму от четырех до пяти тысяч франков.

Хризостом Маглуар поставил своего сына Непомусена Маглуара в качестве

главный повар у сына Людовика, его высочества герцога Орлеанского.

Молодой человек почти с младенчества проявлял решительный вкус к

кулинарии; он был особенно привязан к замку в Виллер-Котре

и в течение тридцати лет председательствовал на обедах его высочества, причем последний

представлял его своим друзьям как прилежного художника и время от времени

посылал за ним, чтобы он поднялся наверх и обсудил кулинарные вопросы с маршалом

Ришелье.

К пятидесяти пяти годам Маглуар обнаружил, что он настолько округлился в

массе, что лишь с некоторым трудом мог протискиваться через узкие

двери коридоров и кабинетов. Опасаясь однажды быть пойманным, как

ласка из басни, он попросил разрешения уйти со своего поста.

Герцог согласился, не без сожаления, но с меньшим сожалением, чем он

испытал бы в любое другое время, поскольку он только что женился на мадам де

Монтессон и теперь лишь изредка посещал свой замок в

Виллерскоттере.

У его высочества были прекрасные старомодные представления о престарелых

слугах. Поэтому он послал за Маглуаром и спросил его, сколько ему

удалось скопить за время службы. Маглуар ответил, что он, к счастью,

может уйти в отставку со знанием дела; принц, однако, настаивал на

зная точную сумму своего небольшого состояния, Маглуар признался в

доходе в девять тысяч ливров.

"У человека, который обеспечивал меня таким хорошим столом в течение тридцати лет, -

сказал принц, - должно быть достаточно средств, чтобы хорошо прожить

остаток своей жизни". И он довел доход до двенадцати тысяч, так

что Маглуар мог тратить тысячу ливров в месяц. Вдобавок к этому,

он позволил ему выбрать мебель для всего его дома из его собственной

старой кладовки; оттуда появились дамастовые занавески и позолоченные кресла,

которые, хотя и немного выцвели и поношены, тем не менее сохранили

тот вид величия, который произвел такое впечатление на

Тибо.

К тому времени, когда была доедена первая куропатка и выпита половина

второй бутылки, Тибо знал, что мадам Маглуар была

четвертой женой хозяина, и этот факт, как ему казалось, прибавлял ему в росте на добрых

фут или два.

Он также убедился, что женился на ней не из-за ее состояния, а

из-за ее красоты, поскольку всегда питал такое же пристрастие к хорошеньким лицам и

прекрасным статуям, как к хорошим винам и аппетитной снеди, и месье

Маглуар далее без малейших колебаний заявил, что, несмотря на свой возраст, если его

жена умрет, он не должен бояться вступить в пятый брак.

Переходя теперь из "Шамбертена" в "Эрмитаж", который он

чередовал с "Силлери", г-н Маглуар заговорил о

достоинствах своей жены. Она не была олицетворением покорности, нет, совсем наоборот;

она была несколько настроена против восхищения своего мужа различными

винами Франции и делала все, что могла, даже применяя физическую силу,

чтобы помешать его слишком частым посещениям погреба; в то время как для человека, который верил

в жизнь без церемоний, она, со своей стороны, слишком любила одеваться, слишком много

уделяла изысканным головным уборам, английским кружевам и тому подобным безделушкам, которые не позволяли ей ходить в погреб.

женщины составляют часть их арсенала; она с радостью превратила бы двенадцать

бочек вина, составлявших основу погреба ее мужа, в

кружева для рук и ленты для шеи, если бы месье Маглуар был

тем мужчиной, который позволил бы эту метаморфозу. Но, за этим исключением, не было

ни одной добродетели, которой не обладала бы Сюзанна, и эти ее добродетели, если верить

судебному приставу, носились на паре

ног столь совершенной формы, что, если бы по какому-нибудь несчастью она потеряла одну, это было бы вполне

невозможно во всем округе найти другую, которая соответствовала бы оставшейся ноге

. Хороший человек был похож на обычного кита, выдувающего из себя-

удовлетворение от всех его воздушных отверстий, как от морской воды. Но даже

до того, как все эти скрытые совершенства его жены были открыты ему

Судебным приставом, подобно современному королю Кандавлу, готовому довериться современному

Гигесу, ее красота уже произвела такое глубокое впечатление на

сапожника, что, как мы видели, он не мог ничего поделать, кроме как думать об этом в

тишине, когда шел рядом с ней, и с тех пор, как он был в tale, он

продолжал мечтать об этом, слушая своего хозяина, конечно, за едой,

не отвечая, месье Маглуар, довольный тем, что у него такая

любезная аудитория, изливал свои истории, связанные одна с другой, как

ожерелье из бусин.

Но почтенный Бейлиф, совершив вторую экскурсию в подвал,

и от этой второй экскурсии у него, как говорится, слегка завязался узел на

кончике языка, стал гораздо менее ценить редкое

качество, которого требовали от его учеников пифагорейцы. Поэтому он

дал Тибо понять, что теперь сказал все, что хотел сообщить

ему о себе и своей жене, и что настала очередь Тибо предоставить

ему некоторую информацию относительно его собственных обстоятельств, при этом любезный маленький

человечек добавил, что, желая часто навещать его, он хотел бы узнать о

нем больше. Тибо чувствовал, что крайне необходимо скрыть правду, и

соответственно выдавал себя за человека, живущего спокойно в деревне, на

доходы от двух ферм и ста акров земли, расположенных недалеко от

Вертефейля.

На этих ста акрах, продолжал он, был великолепный садок,

с замечательными запасами благородных оленей и ланей, кабанов, куропаток, фазанов

и зайцев, из которых бейлифу следовало бы попробовать. Судебный пристав был

удивлен и обрадован. Как мы видели, судя по меню для его стола, он

любил оленину и был вне себя от радости при мысли о том, что

добудет свою дичь, не прибегая к помощи браконьеров, а

благодаря этой новой дружбе.

И теперь, когда последняя капля седьмой бутылки была тщательно выпита

разделив между собой два бокала, они решили, что пора остановиться.

Розовое шампанское высшего сорта из Аи и последняя опорожненная бутылка

довели обычное добродушие Непомусена Маглуара до уровня

нежной привязанности. Он был очарован своим новым другом, который расправился со своей

бутылкой почти так же изящно, как и он сам; он обратился к нему как к своему

закадычному другу, он обнял его, он заставил его пообещать, что на

следующий день они продолжат приятное развлечение; он во второй раз встал на цыпочки

чтобы обнять его на прощание, провожая до двери, которую

Тибо, со своей стороны, наклонившись, принял с величайшей грацией в

мире.

Церковные часы Эрневилля пробили полночь, когда за сапожником закрылась дверь

. Пары пьянящего вина, которое он пил

, начали вызывать у него чувство подавленности перед выходом из дома, но

это стало еще хуже, когда он вышел на открытый воздух. Он пошатнулся, охваченный

головокружением, подошел и прислонился спиной к стене. То, что последовало

дальше, было для него таким же смутным и таинственным, как фантасмагория сна.

Над его головой, примерно в шести или восьми футах от земли, было окно,

которое, когда он прислонился к стене, показалось ему

освещенный, хотя свет был затенен двойными шторами. Едва

он занял свою позицию у стены, когда ему показалось, что он услышал, как она открылась. Он вообразил, что это

был достойный бейлиф, не желающий расставаться с ним, не

попрощавшись напоследок, и он попытался шагнуть вперед, чтобы воздать должное

этому благородному намерению, но его попытка оказалась тщетной. Сначала он подумал,

что прилип к стене, как ветка плюща, но вскоре отказался от

этой идеи. Он почувствовал , как тяжелый груз опустился сначала на правое плечо , а затем

слева, отчего у него подогнулись колени, так что он сполз по стене, как

будто для того, чтобы сесть самому. Этот маневр со стороны Тибо, по-видимому, был именно тем,

чего хотел от него человек, который использовал его в качестве лестницы

, поскольку мы больше не можем скрывать тот факт, что так ощущался вес

человека. Когда Тибо совершил вынужденное преклонение колен, мужчина тоже был опущен;

"Правильно, И'Эвейли! это верно!" он сказал: "Итак!" и с этим последним словом

он спрыгнул на землю, в то время как над головой послышался звук закрываемого окна

.

У Тибо хватило здравого смысла понять две вещи: во-первых, его

приняли за кого-то по имени Л'Эвейль, который, вероятно, спал

где-то поблизости; во-вторых, его плечи только что послужили

какому-то любовнику лестницей для подъема; обе эти вещи вызвали у Тибо

неопределенное чувство унижения.

Соответственно, он машинально ухватился за какой-то плавающий кусок

материи, который принял за плащ любовника, и с упорством

пьяного человека продолжал цепляться за него.

"Зачем ты это делаешь, негодяй?" - спросил голос, который

не показался сапожнику совсем незнакомым. "Можно подумать, ты

боялся потерять меня".

"Совершенно определенно, я боюсь потерять тебя, - ответил Тибо, - потому что я

хочу знать, кто это имеет наглость использовать мои плечи в качестве

лестницы".

"Фух!" - сказал неизвестный. "Значит, это не ты, Л'Эвейль?"

"Нет, это не так", - ответил Тибо.

"Ну, ты это или не ты, я благодарю тебя".

"Как, спасибо тебе?" Ах! Осмелюсь сказать! в самом деле, спасибо вам! Вы думаете, что

материя так и будет покоиться, не так ли?"

"Я, конечно, рассчитывал, что это будет так".

"Значит, ты рассчитывал без своего хозяина".

"А теперь, негодяй, оставь меня в покое! ты пьян!"

"Пьян! Что вы имеете в виду? На двоих мы выпили всего семь бутылок,

и на долю судебного пристава выпала добрая четверка.

"Отстань от меня, пьяница, ты слышишь!"

"Пьяница! ты называешь меня пьяницей, пьяницей за то, что я выпил три

бутылки вина!"

"Я не называю тебя пьяницей, потому что ты выпил три бутылки вина, но

потому что ты позволил себе опьянеть из-за этих трех злосчастных бутылок.

И, с жестом сочувствия, и пытаясь в третий раз

отпустив свой плащ, неизвестный продолжил:

"Итак, ты собираешься снять мой плащ или нет, идиот?"

Тибо всегда был обидчив к тому, как к нему обращались люди, но

в его теперешнем душевном состоянии его восприимчивость доходила до крайнего раздражения.

"Черт возьми! - воскликнул он. - Позвольте мне сказать вам, мой дорогой сэр, что единственный

идиот здесь - это человек, который оскорбляет в обмен на услуги, которыми он

воспользовался, и, видя, что это так, я не знаю, что мешает мне

впечатать кулак вам в середину лица".

Едва эта угроза слетела с его губ, как так же мгновенно, как

выстреливает пушка, когда пламя спички касается пороха,

удар, которым Тибо угрожал своему неизвестному противнику, пришелся точно

по его собственной щеке.

"Получи это, скотина", - сказал голос, который вернул Тибо

определенные воспоминания в связи с полученным им ударом. "Видите ли, я хороший

еврей и возвращаю вам ваши деньги, прежде чем взвесить вашу монету".

Ответом Тибо был удар в грудь; он был хорошо направлен, и

Тибо сам был внутренне доволен этим. Но на

его противника это подействовало не больше, чем щелчок детского пальчика на дуб

дерево. Ответом был второй удар кулака, который настолько превосходил

первый по силе, с которой он был нанесен, что Тибо почувствовал уверенность, что если

сила гиганта продолжит увеличиваться в том же соотношении, то треть такого

удара сравняет его с землей.

Но сама сила его удара привела к катастрофе

неизвестного нападавшего Тибо. Последний упал на одно колено, и при этом его

рука, коснувшаяся земли, наткнулась на камень. Снова поднявшись в ярости на

ноги, с камнем в руке, он швырнул его в голову своего врага.

Колоссальная фигура издала звук, похожий на мычание быка, повернулась

кругом на себя, а затем, подобно дубу, срезанному с корнем, упала

во весь рост на землю и лежала там без чувств.

Не зная, убил ли он своего противника или только ранил,

Тибо бросился наутек и убежал, даже не обернувшись, чтобы посмотреть назад.

ГЛАВА XII

ВОЛКИ В ОВЧАРНЕ

Лес был недалеко от дома судебного пристава, и в два прыжка

Тибо очутился на дальней стороне Рва и на лесистой

тропинке, ведущей к кирпичному заводу. Не успел он войти в лес, как его

обычный эскорт окружил его, заискивая, моргая глазами и

виляя хвостами, чтобы показать свое удовольствие. Тибо, который был так

встревожен, когда впервые оказался в компании этого странного телохранителя

, теперь обращал на них внимания не больше, чем если бы они были стаей

пуделей. Он сказал им пару ласковых слов, мягко почесал голову

того, кто был к нему ближе всех, и продолжил свой путь, размышляя о своем

двойном триумфе.

Он побил хозяина в бутылке, он победил своего противника в

кулачном бою и в таком радостном расположении духа шел дальше, говоря вслух

самому себе:

"Ты должен признать, друг Тибо, что ты удачливый негодяй!

Мадам Сюзанна - это во всех возможных отношениях именно то, что вам нужно!

Жена судебного пристава! мое слово! это завоевание, которое стоит совершить! а если он умрет

первым, какую жену получит! Но в любом случае, когда она идет рядом со мной

и берет меня за руку, будь то как жена или любовница, черт возьми, если меня

принимают за кого угодно, только не за джентльмена! И подумать только, что если я не буду настолько глуп

, чтобы плохо разыграть свои карты, все это будет моим! Ибо она не

обманула меня тем, как ушла: тем, кому нечего бояться,

нет нужды спасаться бегством. Она боялась слишком открыто показать свои чувства при

первой встрече; но какой доброй она была после того, как вернулась домой! Ну, что ж, как я вижу, все

налаживается само собой; мне нужно только немного подтолкнуть дело; и

в одно прекрасное утро она избавится от своего маленького толстого старикашки, и

тогда дело будет сделано. Не то чтобы я желал или могу желать смерти бедному

месье Маглуару. Если я займу его место после того, как его не станет, что ж, прекрасно;

но убить человека, который напоил тебя таким хорошим вином! убить его

с его добрым вином, все еще горячим у тебя во рту! да ведь даже мой друг волк

покраснел бы за меня, если бы я был виновен в таком поступке.

Затем с одной из своих самых плутоватых улыбок он продолжил:

- И кроме того, не лучше ли было бы уже приобрести некоторые

права на мадам Сюзанну к тому времени, когда месье Маглуар по

воле природы отойдет в мир иной, что, учитывая, как

ест и пьет старый негодяй, не может долго откладываться?

И потом, без сомнения, из-за хороших качеств жены судебного пристава

то, что ему так высоко превозносили , снова пришло ему на ум:

"Нет, нет, - продолжал он, " ни болезни, ни смерти! но только те обычные

неприятности, которые случаются со всеми; только, поскольку это должно быть в моих

интересах, я хотел бы, чтобы ему досталось нечто большее, чем обычная доля; в его возрасте никто

не может рассчитывать на смышленого молодого самца; нет, каждому по

его заслугам ... и когда это случится, я дам тебе больше, чем

благодарность, кузен Вульф.

Мои читатели, несомненно, придерживаются иного образа мыслей, чем

Тибо, который не увидел ничего оскорбительного в этой своей шутке, а

напротив, потер руки, улыбаясь собственным мыслям, и действительно,

был так доволен ими, что добрался до города и оказался в

конце улицы Ларньи, прежде чем осознал, что оставил

дом судебного пристава более чем в нескольких сотнях шагов позади.

Теперь он сделал знак своим волкам, потому что было не совсем благоразумно

пересекать весь город Виллер-Котре с дюжиной волков, идущих

рядом в качестве почетного караула; мало того, что они могли встретить собак по дороге,

но собаки могли разбудить жителей.

Таким образом, шесть его волков ушли направо, а шесть - налево, и

хотя тропинки, по которым они шли, были не совсем одинаковой длины, и

хотя некоторые из них шли быстрее других, вся дюжина

тем не менее сумела встретиться, ни одного не пропустив, в конце улицы

де Лорме. Как только Тибо подошел к двери своей хижины, они

попрощались с ним и исчезли; но, прежде чем разойтись, Тибо

попросил их быть на том же месте завтра, как только наступит ночь.

Хотя Тибо вернулся домой в два часа, он встал с

рассветом; однако верно, что в

январе день встает не очень рано.

Он вынашивал заговор. Он не забыл обещание, данное

судебному приставу, прислать ему немного дичи из своего садка; его садком был,

фактически, весь лесной массив, принадлежавший его светлейшему

высочеству герцогу Орлеанскому. Вот почему он встал в такое хорошее

время. За два часа до рассвета шел снег; и теперь он пошел и

исследовал лес во всех направлениях с мастерством и хитростью

ищейки.

Он выследил оленя до его логова, дикого кабана до его земли, зайца до его

форме; и пошел по их следам, чтобы выяснить, куда они ходили ночью.

А затем, когда темнота снова опустилась на Лес, он издал вой,

обычный волчий вой, в ответ на который к нему сбежались волки,

которых он пригласил прошлой ночью, а за ними последовали старые и молодые рекруты,

даже годовалые детеныши.

Затем Тибо объяснил, что он ожидал от своих друзей более чем обычно хорошей

ночной охоты, и в качестве поощрения для них

объявил о своем намерении отправиться с ними сам и оказать свою помощь в

охоте.

По правде говоря, это была охота, которую невозможно описать словами.

Всю ночь мрачные поляны леса оглашались

отвратительными криками.

Здесь косуля, преследуемая волком, упала, схваченная за горло другим

волком, спрятавшимся в засаде; там Тибо с ножом в руке, как мясник,

бежал на помощь трем или четырем своим свирепым товарищам, которые

уже схватили прекрасного молодого кабана четырех лет от роду, которого он теперь

прикончил.

Пришла старая волчица, принеся с собой полдюжины зайцев, которых

она застала врасплох во время их любовных игр, и ей было очень трудно

помешать своим детенышам проглотить целую стаю молодых куропаток,

на которых молодые мародеры наткнулись, спрятав головы под

крыльями, не дожидаясь, пока хозяин-волк взимает свою плату,

Мадам Сюзанна Маглуар мало задумывалась о том , что происходило при этом

момент в лесу Виллер-Котре, и на ее счету.

За пару часов волки нагромоздили идеальную телегу

из дичи перед хижиной Тибо.

Тибо выбрал то, что хотел, для своих собственных целей, и оставил

достаточно, чтобы обеспечить им роскошный ужин. Позаимствовав мула у

угольщика под предлогом, что хочет отвезти в город свою обувь,

он нагрузил его дичью и отправился в Виллер-Котре. Там он

продал часть этой добычи торговцу дичью, оставив лучшие куски и

те, которые были наименее изуродованы волчьими когтями, для подарка

мадам Маглуар.

Его первым намерением было лично отправиться со своим подарком к судебному приставу;

но Тибо начинал немного разбираться в обычаях этого мира

и подумал, что, следовательно, будет более уместно позволить его предложению

дичи предшествовать ему. С этой целью он нанял крестьянина за

несколько медяков, чтобы тот отнес дичь судебному приставу Эрневиля, просто

сопроводив ее клочком бумаги, на котором написал: "От месье

Тибо". Он сам должен был внимательно следить за этим сообщением; и, действительно,

он сделал это так тщательно, что прибыл как раз в тот момент, когда мэтр Маглуар раскладывал на столе полученную им партию

.

Бейлиф в порыве благодарности протянул руки к

своему другу прошлой ночи и попытался обнять его, издавая громкие

крики радости. Я говорю "пытался", потому что две вещи помешали ему осуществить свое

желание: во-первых, короткость его рук, во-вторых, округлость его фигуры.

Но, решив, что там, где его возможностей недостаточно, мадам

Маглуар могла бы помочь, он подбежал к двери, крича во весь

голос: "Сюзанна, Сюзанна!"

В голосе судебного пристава прозвучал такой необычный тон, что его жена была уверена, что произошло

что-то экстраординарное, но к добру это или к худу, она

не могла убедиться: и поэтому в большой спешке спустилась вниз, чтобы

самой увидеть, что происходит.

Она застала своего мужа, обезумевшего от восторга, бегающим вокруг, чтобы со всех

сторон осмотреть разложенную на столе дичь, и следует признаться, что никакое зрелище

не могло бы больше порадовать глаз гурмана. Как только он

увидел Сюзанну, "Смотрите, смотрите, мадам!" - воскликнул он, хлопая в ладоши

. "Посмотри, что принес нам наш друг Тибо, и поблагодари его за это.

Хвала Господу! есть один человек, который знает, как выполнять свои обещания!

Он говорит нам, что пришлет корзину с дичью, и присылает нам целую тележку.

Пожмите ему руку, немедленно обнимите его и просто посмотрите вот на это ".

Мадам Маглуар любезно выполнила приказ своего мужа; она

протянула Тибо руку, позволила ему поцеловать себя и окинула своими прекрасными глазами блюда, которые вызвали такие восхищенные возгласы

у управляющего.

И как запас, который должен был стать таким приемлемым

дополнением к обычному ежедневному рациону, он, безусловно, был достоин всякого восхищения.

Первыми, в качестве отборных кусочков, были кабанья голова и ветчина, твердые и пикантные

кусочки; затем прекрасный трехлетний козленок, который должен был быть таким же нежным, как

роса, которая только накануне вечером покрыла бисером траву, которую он

щипал; затем были зайцы, прекрасные мясистые зайцы с Гондревильской пустоши,

насытившись диким тимьяном, а затем такими душистыми фазанами и такими вкусными

красноногими куропатками, что, оказавшись на вертеле, великолепие их

оперения было забыто в аромате их мяса. И всеми этими вкусностями

маленький толстяк наслаждался заранее в своем воображении; он уже

видел кабана, запеченного на углях, козленка, заправленного пикантным соусом,

зайцев, превращенных в паштет, фазанов, фаршированных трюфелями, куропаток,

заправленных капустой, и он вложил столько пыла и чувства в свой

приказы и распоряжения, которых было достаточно, чтобы просто услышать его, чтобы у

гурмана потекли слюнки.

Именно этот энтузиазм со стороны судебного пристава, без сомнения, заставлял

мадам Сюзанну казаться по сравнению с ним несколько холодной и неблагодарной.

Тем не менее она взяла инициативу в свои руки и с большой любезностью заверила

Тибо, что ни в коем случае не позволит ему вернуться на свои фермы, пока не будут съедены

все запасы провизии, которыми благодаря ему теперь

переполнится кладовая. Вы можете догадаться, как обрадовался Тибо

тому, что его заветные желания таким образом были выполнены самой мадам. Он обещал

сам он без конца радовался великолепию своего пребывания в Эрневиле, и его настроение

поднялось до такой степени, что он сам предложил мэтру Маглуару

не отказать себе в предварительном глотке спиртного, чтобы подготовить свой желудок к

пикантным блюдам, которые готовила для них мадемуазель Перрин.

Мэтр Маглуар был весьма доволен, увидев, что Тибо

ничего не забыл, даже имени повара. Он послал за вермутом, ликером,

пока еще мало известным во Франции, который был импортирован из Голландии

герцогом Орлеанским и который

главный повар его высочества подарил своему предшественнику.

Тибо скорчил гримасу; он не думал, что этот иностранный напиток

равен хорошему маленькому стаканчику местного шабли; но когда управляющий заверил его,

что благодаря напитку у него через час разыграется зверский

аппетит, он больше ничего не сказал и любезно помог хозяину прикончить

бутылку. Мадам Сюзанна тем временем вернулась в свою комнату, чтобы

немного привести себя в порядок, как говорят женщины, что обычно означает полную

смену одежды.

Прошло совсем немного времени, прежде чем прозвучал сигнал к обеду, и мадам Сюзанна

снова спустилась по лестнице. Она была совершенно ослепительна в великолепном платье из

серого дамаста, отделанном жемчугом, и приступ любовного восхищения,

в который поверг Тибо ее вид, помешал

сапожнику подумать о неловкости положения, в котором он оказался.

теперь неизбежно обнаружил, что впервые ужинает с

такой красивой и выдающейся компанией. К его чести, надо сказать, что он

неплохо использовал свои возможности. Он не только часто и

безошибочно бросал овечьи взгляды на свою прекрасную хозяйку, но и постепенно приближал свое

колено к ее и, наконец, зашел так далеко, что слегка надавил на него.

Внезапно, пока Тибо был занят этим представлением, мадам

Сюзанна, которая ласково смотрела в его сторону, открыла глаза и на мгновение пристально уставилась

на него. Затем она открыла рот и разразилась таким

неистовым приступом смеха, что чуть не подавилась и чуть не впала в

истерику. Мэтр Маглуар, не обращая внимания на эффект, сразу перешел к

причине, и теперь он смотрел на Тибо, и был гораздо больше обеспокоен

и встревожен тем, что, как он думал, увидит, чем тем нервным состоянием

возбуждения, в которое его жена была повергнута своим весельем.

"Ах! мой дорогой друг! " воскликнул он, протягивая две маленькие взволнованные ручки

обращаясь к Тибо: "Ты в огне. ты объят пламенем!"

Тибо поспешно вскочил.

"Где? Как?" - спросил он.

"У вас волосы горят", - со всей искренностью ответил управляющий, и вот

неподдельным был его ужас, когда он схватил кувшин с водой, стоявший перед

его женой, чтобы потушить пожар, полыхавший среди

локонов Тибо.

Сапожник невольно поднес руку к голове, но, не почувствовав

жара, сразу догадался, в чем дело, и откинулся на спинку стула,

страшно побледнев. Он был так озабочен в течение последних двух дней,

что совершенно забыл принять те же меры предосторожности, что и перед

визитом к владельцу мельницы, и забыл придать своим волосам ту

особую прическу, благодаря которой ему удавалось спрятать волосы, на которые черный

волк приобрел право собственности, под другими. Вдобавок к этому, у него было

за этот короткий период он высказал так много маленьких желаний, одно здесь,

одно там, все более или менее в ущерб своему соседу, что

огненных волос стало больше до пугающих размеров, и в этот момент

любой из них мог соперничать по яркости со светом двух восковых

свечей, которые освещали комнату.

"Что ж, вы действительно ужасно напугали меня, месье Маглуар", - сказал

Тибо, пытаясь скрыть свое волнение.

"Но, но..." - ответил судебный пристав, все еще указывая на что-то определенным жестом.

от страха при виде пылающей пряди волос Тибо.

"Это ничего, - продолжал Тибо, - не беспокойтесь из-за

необычного цвета некоторых моих волос; это произошло из-за того, что моя мать испугалась

кастрюли с горячими углями, из-за чего ее волосы чуть не загорелись еще до моего рождения".

"Но что еще более странно, - сказала мадам Сюзанна,

проглотившая целый стакан воды в попытке сдержать смех,

" что я впервые сегодня заметила эту ослепительную особенность".

"Ах! в самом деле! " воскликнул Тибо, едва зная, что сказать в ответ.

"На днях, " продолжала мадам Сюзанна, " мне показалось, что

ваши волосы были такими же черными, как моя бархатная мантия, и все же, поверьте мне, я не

преминула изучить вас самым внимательным образом, месье Тибо.

Эта последняя фраза, возродив надежды Тибо, еще раз вернула его к

хорошее настроение.

"Ах! Мадам, - ответил он, - вы знаете пословицу: "Рыжие волосы, горячее

сердце", и другую: "Некоторые люди похожи на плохо сшитые сабо, гладкие снаружи,

но грубые в носке?"

Мадам Маглуар скорчила гримасу, услышав эту низкую поговорку о деревянных башмаках,

но, как это часто бывало с судебным приставом, он не согласился со своей женой по

этому пункту.

"Мой друг Тибо произносит золотые слова, - сказал он, - и мне не нужно ходить

далеко, чтобы быть в состоянии указать на истинность его пословиц... Посмотрите, например, на этот суп,

который мы здесь готовим, в нем нет ничего особенного, что могло бы его похвалить, но

никогда еще лук и хлеб, обжаренные в гусином жире, не были бы мне так по вкусу ".

И после этого больше не было разговоров о огненной голове Тибо.

Тем не менее, казалось, что глаза мадам Сюзанны были непреодолимо

притянуты к этой злополучной пряди, и каждый раз, когда глаза Тибо встречались с

ее насмешливым взглядом, ему казалось, что он замечает на ее лице воспоминание

о смехе, который совсем недавно заставлял его чувствовать себя так неловко. Его

это очень раздражало, и, помимо воли, он продолжал поднимать

руку, пытаясь спрятать злополучную прядь под остальными волосами. Но

волосы были не только необычного цвета, но и феноменально жесткими

это были уже не человеческие волосы, а конские. Тщетно Тибо пытался

спрятать волосы дьявола под своими собственными, ничто, даже

щипцы парикмахера, не могло заставить их лежать иначе, чем так, как

казалось им естественным. Но, хотя ноги Тибо были так заняты мыслями о его волосах,

они все еще продолжали свои нежные маневры; и хотя

мадам Маглуар никак не отреагировала на их просьбы, она, по-видимому

у Тибо не было никакого желания убегать от них, и его самонадеянно заставили

поверить, что он одержал победу.

Они засиделись довольно поздно, и мадам Сюзанна, которая

, казалось, нашла вечер утомительным, несколько раз вставала из-за стола и

ходила взад и вперед по другим частям дома, что давало

управляющему возможность часто наведываться в подвал.

Он спрятал так много бутылок за подкладку своего жилета, и, оказавшись на

столе, он опустошил их так быстро, что мало-помалу его голова опускалась все ниже

и ниже на грудь, и, очевидно, пришло время положить конец

схватке, если он хотел спастись от падения под стол.

Тибо решил воспользоваться таким положением вещей и без промедления признаться жене судебного пристава в

любви, посчитав это хорошей возможностью

поговорить, пока муж был сильно пьян; поэтому он выразил

желание удалиться на ночь. После чего они встали из-за стола, и Перрин

позвали и велели проводить гостя в его комнату. Следуя за ней

по коридору, он расспрашивал ее о разных комнатах.

Номер один принадлежал мэтру Маглуару, номер два - его жене, а

номер три принадлежал ему. Комнаты судебного пристава и его жены сообщались

друг с другом внутренней дверью; комната Тибо имела выход только в

коридор.

Он также заметил, что мадам Сюзанна была в комнате своего мужа; без

сомнения, какое-то благочестивое чувство супружеского долга привело ее туда. Добрый человек

был в состоянии, приближающемся к состоянию Ноя, когда его сыновья воспользовались случаем

, чтобы оскорбить его, и, по-видимому,

потребовалась помощь мадам Сюзанны, чтобы отвести его в его комнату.

Тибо вышел из своей комнаты на цыпочках, осторожно прикрыл за собой дверь,

на мгновение прислушался у двери комнаты мадам Сюзанны, не услышал внутри ни

звука, нащупал ключ, нашел его в замке, помедлил секунду и

затем повернул его.

Дверь открылась; комната погрузилась в кромешную тьму. Но, так долго

общаясь с волками, Тибо приобрел некоторые из их характеристик,

и, среди прочих, способность видеть в темноте.

Он окинул быстрым взглядом комнату: справа был камин;

напротив него стояла кушетка с большим зеркалом над ней; позади него, сбоку от

камина, большая кровать, обтянутая узорчатым шелком; перед ним, рядом с

кушеткой, туалетный столик, покрытый обилием кружев, и, наконец, два

больших занавешенных окна. Он спрятался за занавесками одного из этих,

инстинктивно выбрав окно, которое было наиболее удалено от

комнаты мужа. Прождав четверть часа, в течение которого

сердце Тибо билось так сильно, что звук его - роковое предзнаменование! напомнившее

ему стук мельничного колеса в Кройоле, мадам Сюзанна

вошла в комнату.

Первоначальный план Тибо состоял в том, чтобы покинуть свое укрытие, как только

мадам Сюзанна войдет и дверь за ней надежно закроется, и

тут же признаться в своей любви. Но, поразмыслив, опасаясь,

что от удивления и до того, как она узнает, кто это был, она может быть не

в состоянии подавить крик, который выдаст их, он решил, что

будет лучше подождать, пока месье Маглуар уснет так, что его невозможно

разбудить.

Возможно также, что это промедление отчасти объяснялось тем

чувством, которое есть у всех людей, какими бы решительными они ни были, -

желанием оттянуть критический момент, когда от этого момента зависят такие

шансы, какие были у того, который должен был решить за или против

счастья сапожника. Ибо Тибо, убеждая себя, что он

безумно влюблен в мадам Маглуар, в конце концов поверил, что он

действительно таков, и, несмотря на то, что находился под защитой черного волка,

он испытал всю робость настоящего влюбленного. Поэтому он продолжал

прятаться за занавесками.

Жена управляющего, однако, заняла свое место перед зеркалом

на своем столике в стиле Помпадур и прихорашивалась так, словно собиралась на

праздник или готовилась принять участие в процессии.

Она примерила десять вуалей, прежде чем остановила выбор на одной.

Она расправила складки своего платья.

Она закрепила на шее тройной ряд жемчужин.

Затем она надела на руки все браслеты, которые у нее были.

Наконец она с величайшей тщательностью уложила волосы.

Тибо терялся в догадках относительно смысла всего этого кокетства,

как вдруг сухой, скрежещущий звук, как будто какое-то твердое тело

соприкоснулось с оконным стеклом, заставил его вздрогнуть. Мадам Сюзанна тоже вздрогнула

и немедленно погасила свет. Затем сапожник услышал, как она

тихо подошла к окну и осторожно открыла его; после чего последовал

какой-то шепот, слов которого Тибо не мог разобрать, но,

немного отодвинув занавеску, он смог различить в темноте

фигура мужчины гигантского роста, который, казалось, карабкался

через окно.

Тибо мгновенно вспомнил свое приключение с неизвестным бойцом,

за мантию которого он цеплялся и от которого он так победоносно избавился

, ударив его камнем по лбу. Насколько он мог разглядеть,

это должно было быть то самое окно, из которого спустился гигант, когда

он использовал два плеча Тибо в качестве лестницы. Предположение об идентичности

, несомненно, было основано на логическом выводе. Поскольку мужчина сейчас

залезал в окно, мужчина вполне мог спускаться вниз

из него; и если мужчина действительно спускался с него - если, конечно, знакомых у мадам

Маглуар было много, а вкусы у нее были самые разнообразные

, - если мужчина действительно спускался с него, по всей вероятности, это был

тот же самый мужчина, который в данный момент поднимался внутрь.

Но кем бы ни был этот ночной посетитель, мадам Сюзанна протянула

руку незваному гостю, который тяжело прыгнул в комнату, отчего

задрожал пол и задрожала вся мебель. Привидение было

, конечно, не духом, а материальным телом, и более того, оно относилось

к категории тяжелых тел.

"О! будьте осторожны, милорд, - послышался голос мадам Сюзанны, произносивший:

"Как бы крепко ни спал мой муж, если вы будете издавать такой шум, вы

разбудите его".

"Клянусь дьяволом и его рогами! мой прекрасный друг, " ответил незнакомец. "Я

не могу взлететь, как птица!" - и Тибо узнал голос того

человека, с которым у него была стычка ночью или двумя ранее. "Хотя

пока я ждала под твоим окном счастливого момента, мое сердце

так болело от тоски, что мне казалось, будто скоро должны вырасти крылья, которые перенесут

меня в эту дорогую, желанную маленькую комнату".

"И я тоже, милорд", - ответила мадам Маглуар с жеманной улыбкой. "Мне тоже

было неприятно оставлять вас мерзнуть на холодном ветру, но гость,

который был с нами этим вечером, покинул нас всего полчаса назад".

"И что ты делала, моя дорогая, в течение этой последней половины

час?"

"Я был обязан помочь месье Маглуару, милорд, и убедиться, что

что он не придет и не помешает нам."

"Ты была права, как всегда, любовь моего сердца".

"Мой господин слишком добр", - ответила Сюзанна или, правильнее сказать, попыталась ответить,

ибо ее последние слова были прерваны, как будто туда поместили какое- то инородное тело

на ее губах, что помешало ей закончить предложение; и в

тот же момент Тибо услышал звук, удивительно похожий на

поцелуй. Несчастный человек начинал понимать степень

разочарования, жертвой которого он снова стал. Его размышления были

прерваны голосом вновь прибывшего, который кашлянул два или три раза.

"Давай закроем окно, любовь моя", - сказал голос после этого

предварительный кашель.

"О! милорд, простите меня, - сказала мадам Маглуар, - его

следовало закрыть раньше. С этими словами она подошла к окну, которое сначала

плотно закрыла, а затем закрыла еще более герметично, задернув на нем занавески

. Незнакомец тем временем, чувствуя себя как дома,

придвинул к огню мягкое кресло и сел, вытянув ноги,

согревая их самым роскошным образом. Без сомнения, отражая, что для

наполовину замерзшего человека самая насущная необходимость - оттаять самому,

Мадам Сюзанна, казалось, не нашла повода для обиды в таком поведении

своего аристократичного любовника, но подошла к его креслу и закинула

свои прелестные руки на спинку в самой очаровательной позе. Тибо

хорошо видел группу сзади, хорошо освещенную огнем камина,

и его охватил внутренний гнев. Незнакомец, казалось, некоторое время

думал только о том, чтобы согреться; но, наконец, огонь

выполнил свою задачу, и он спросил:

"А этот незнакомец, этот ваш гость, кто он был?"

"А! милорд! " ответила г-жа Маглуар. " вы уже знаете его.

думай только слишком хорошо."

"Что?" - воскликнул любимый любовник. "Ты хочешь сказать, что это было так

пьяный мужлан той ночи, опять?"

"Тот самый, милорд".

"Ну, все, что я могу сказать, это то, что если он когда-нибудь снова попадет в мои руки!..."

"Милорд, " ответила Сюзанна голосом мягким, как музыка, " вы должны

не вынашивайте злых замыслов против своих врагов; напротив, вы должны

простить их, как нас учит делать наша Святая Религия".

"Есть также другая религия, которая учит этому, моя самая дорогая любовь, одна

из которых ты - всевышняя богиня, а я всего лишь скромный неофит...

И я неправ, желая зла этому негодяю, ибо именно благодаря

вероломному и трусливому способу, которым он напал на меня и что сделал для меня, у меня

появилась возможность, о которой я так долго мечтал, быть введенным в этот

дом. Удачный удар его камнем по моему лбу поверг меня в обморок; и

поскольку вы увидели, что я упала в обморок, вы позвонили своему мужу; именно из-за того, что

ваш муж нашел меня без сознания под вашим окном

и, полагая, что на меня напали воры, он велел отнести меня в дом

; и, наконец, поскольку вы были так тронуты жалостью при мысли о

том, что я вытерпела из-за вас, вы были готовы впустить меня сюда. Итак,

этот ни на что не годный парень, этот презренный негодяй, в конце концов, является источником

всего хорошего, ибо все благо жизни для меня - в твоей любви; тем не менее, если

когда-нибудь он окажется в пределах досягаемости моего хлыста, ему придется не очень приятно

провести это время ".

"Похоже, - пробормотал Тибо, ругаясь про себя, - что мое желание

снова обернулось в пользу кого-то другого! Ах! мой друг, черный

волк, мне еще предстоит кое-чему научиться, но, черт бы все это побрал! В будущем я

буду так хорошо обдумывать свои желания, прежде чем выражать их, что ученик

станет мастером ... Но кому принадлежит этот голос, который я, кажется, знаю,

?" Тибо продолжил, пытаясь вспомнить это: "потому что голос знаком

мне, в этом я уверен!"

"Ты был бы еще больше разгневан на него, бедняга, если бы я был

чтобы тебе кое-что сказать."

"И что это, любовь моя?"

"Ну, этот ни на что не годный парень, как ты его называешь, занимается любовью с

я".

"Фух!"

"Это так, милорд", - сказала мадам Сюзанна, смеясь.

"Что! этот грубиян, этот низкий негодяй! Где он сейчас? Где он прячется

сам? Клянусь Вельзевулом! Я брошу его на съедение своим собакам!"

И тогда, совершенно неожиданно, Тибо узнал своего человека. "Ах! мой господин

Барон, " пробормотал он, " это вы, не так ли?"

"Прошу вас, не беспокойтесь об этом, милорд", - сказала мадам Сюзанна,

кладя обе руки на плечи своего возлюбленного и заставляя его

снова сесть.

- "Ваша светлость - единственный человек, которого я люблю, и даже если бы это было не

так, мужчина с прядью рыжих волос прямо посреди лба - не,,тот, кому я должна отдать свое сердце". И когда воспоминание об

этой пряди волос, которая так рассмешила ее за обедом, вернулось к ней,

она снова дала волю своему веселью.

Сильное чувство гнева по отношению к жене судебного пристава овладело

Тибо.

"Ах! предательница! - воскликнул он про себя. - чего бы я только не отдал за то, чтобы

твой муж, твой хороший, честный муж, вошел в этот момент и

застал тебя врасплох".

Едва было произнесено это желание, как дверь, соединяющая

комнату Сюзанны с комнатой месье Маглуара, широко

распахнулась, и вошел ее муж в огромном ночном колпаке на голове,

из-за которого он казался почти пяти футов ростом, и с зажженной свечой в

руке.

"Ах! ах! " пробормотал Тибо. "Молодец! Теперь моя очередь смеяться,

Мадам Маглуар."

ГЛАВА XIII

ГДЕ ДЕМОНСТРИРУЕТСЯ, ЧТО ЖЕНЩИНА НИКОГДА НЕ ГОВОРИТ БОЛЬШЕ

КРАСНОРЕЧИВЕЕ, ЧЕМ КОГДА ОНА ПРИДЕРЖИВАЕТ ЯЗЫК

Поскольку Тибо разговаривал сам с собой, он не расслышал нескольких торопливых

слов, которые Сюзанна прошептала барону; и все, что он увидел, это то, что она

, казалось, пошатнулась, а затем снова упала в объятия своего возлюбленного, словно в глубоком

обмороке.

Судебный исполнитель резко остановился, увидев эту любопытную группу, освещенную

его свечой. Он стоял лицом к Тибо, и тот пытался прочесть по

лицу месье Маглуара, что происходило у него в голове.

Но веселая физиономия судебного пристава от природы не была создана для выражения

каких-либо сильных эмоций, и Тибо не смог уловить в ней ничего, кроме доброжелательного

удивления со стороны любезного мужа.

Барон, очевидно, тоже больше ничего не заметил, потому что с хладнокровием

и непринужденностью в обращении, которые вызвали у Тибо невыразимое

удивление, он повернулся к судебному приставу и спросил:

"Ну, друг Маглуар, и как ты относишься к своему вину этим вечером?"

"А что, это вы, милорд?" - ответил Бейлиф, открывая свои маленькие заплывшие глазки.

"Ах, прошу извинить меня и поверьте мне, если бы я знал, что у меня будет

для меня большая честь видеть вас здесь, я не должен был позволять себе появляться в

таком неподходящем костюме.

"Пух-пух! вздор!"

"Да, действительно, милорд; вы должны позволить мне пойти и немного

туалет."

"Прошу вас, без церемоний!" - возразил барон. "После комендантского часа человек,

по крайней мере, волен принимать своих друзей в том костюме, который ему нравится. Кроме того, мой

дорогой друг, есть кое-что, что требует более пристального внимания.

"Что это, милорд?"

"Чтобы привести в чувство мадам Маглуар, которая, как вы видите, упала в обморок

в моих объятиях."

"Упал в обморок! Сюзанна упала в обморок! Ах! Боже мой! - воскликнул маленький человечек, ставя

свечу на камин. - как могло случиться такое несчастье

?"

"Подождите, подождите, господин Маглуар!" - сказал милорд, - "сначала мы должны устроить вашу

жену в кресле поудобнее; ничто так не раздражает

женщин, как не чувствовать себя непринужденно, когда им не повезло

упасть в обморок".

"Вы правы, милорд; давайте сначала посадим ее в кресло... О

Сюзанна! бедная Сюзанна! Как могло случиться такое, как это?"

"Я молю вас, по крайней мере, мой дорогой друг, не думать обо мне плохо, когда я найду

я в твоем доме в такое время ночи!"

"Отнюдь нет, милорд, - ответил управляющий, - дружба, которой

вы оказываете нам честь, и добродетель госпожи Маглуар являются достаточными гарантиями

того, что я буду рад в любой час почтить мой дом вашим

присутствием".

- Трижды крашеный идиот! - пробормотал сапожник. - Если только мне не следовало бы скорее

назвать его вдвойне умным лицемером... Однако не важно, какой именно! нам

еще предстоит увидеть, как мой господин собирается выпутываться из этого".

"Тем не менее, - продолжал мэтр Маглуар, макая носовой платок в

немного ароматической воды и промывая ею виски своей жены, - тем не менее мне

любопытно знать, как моя бедная жена могла пережить такое потрясение".

"Это достаточно простое дело, как я сейчас объясню, мой дорогой друг. Я

возвращался после ужина со своим другом де Ви ви рез и, проезжая через

Эрневиль по пути в Везь, увидел открытое окно и

женщину внутри, подававшую сигналы бедствия ".

"Ах! боже мой!"

"Вот что я воскликнул, когда понял, что окно принадлежало

ваш дом; и может ли это быть жена моего друга, судебного пристава, подумал я, которая находится в

опасности и нуждается в помощи?"

"Вы действительно добры, милорд", - сказал совершенно потрясенный бейлиф. "Я верю

ничего подобного не было".

"Напротив, мой дорогой человек".

"Как! наоборот?

"Да, как вы увидите".

"Вы заставляете меня содрогаться, милорд! И вы имеете в виду, что моя жена была в

нуждался в помощи и не позвонил мне?"

"Ее первой мыслью было позвонить вам, но она воздержалась от

этого, потому что, и здесь вы видите ее деликатность чувств, она боялась, что, если вы

придете, ваша драгоценная жизнь может оказаться под угрозой".

Судебный пристав побледнел и издал восклицание.

"Моя драгоценная жизнь, как вы любезны это назвать, в опасности?"

"Не сейчас, поскольку я здесь".

"Но скажи мне, прошу тебя, мой господь, что произошло? Я бы поставил под сомнение мою

жена, но, как вы видите, она пока не в состоянии ответить."

"И разве я здесь не для того, чтобы ответить вместо нее?"

"Тогда отвечайте, милорд, поскольку вы достаточно любезны, чтобы предложить это сделать; я

слушаю."

Барон сделал жест согласия и продолжал:

"Итак, я подбежал к ней и, видя, что она вся дрожит и встревожена, спросил,

- В чем дело, мадам Маглуар, и что вызывает у вас такую

тревогу?

"Ах! милорд, - ответила она, - просто подумайте, что я чувствую, когда говорю вам, что

вчера и сегодня мой муж развлекался с мужчиной, о котором

у меня самые худшие подозрения. Тьфу! Мужчина, который представился под

предлогом дружбы моему дорогому Маглуару, а на самом деле занимается любовью со

мной, со мной.

"Она тебе это сказала?"

"Слово в слово, мой дорогой друг! Она не может слышать, о чем мы говорим, я

надеяться?"

"Как она может, когда она без чувств?"

"Ну, спроси ее сам, когда она придет в себя, и если она тебе не скажет

в точности повторяя то, что я вам говорил, называйте меня турком, неверным

и еретиком".

"Ах! эти люди! эти люди! - пробормотал бейлиф.

- Да, раса гадюк! - продолжал милорд Везский. " ты хочешь, чтобы я ушел

включен?"

"Да, действительно!" - сказал маленький человечек, забыв о скудости своего наряда

в интересе, возбужденном в нем рассказом барона.

"Но, мадам, " сказал я своей подруге мадам Маглуар, " как вы могли

сказать, что у него хватило наглости полюбить тебя?"

"Да, " вставил судебный исполнитель, " как она это узнала? Я никогда не замечал

все, что угодно самому."

"Вы бы осознали это, мой дорогой друг, если бы только

заглянули под стол; но, будучи таким любителем своего обеда, как вы, вы,

вероятно, не стали бы смотреть на блюда на столе и под ним одновременно

".

"Правда в том, милорд, что у нас был самый превосходный маленький ужин! только ты

подумайте теперь о котлетах из молодого кабана..."

"Очень хорошо, - сказал барон, - теперь вы собираетесь рассказать мне о вашем

ужине, вместо того чтобы дослушать до конца мою историю, историю, которая касается

жизни и чести вашей жены!"

"Правда, правда, моя бедная Сюзанна! Мой господь, помоги мне разжать ее руки, чтобы

Я могу похлопать их по ладоням."

Сеньор Веза оказал всю возможную помощь месье

Маглуару, и совместными усилиями они заставили мадам

Маглуар разжать руки.

Добрый человек, которому теперь стало легче на душе, начал хлопать по ладоням своей жены

своими пухлыми маленькими ручками, все время уделяя свое внимание

остальной части интересной и правдивой истории барона.

"Куда это я попал?" - спросил я. - спросил он.

"Ты дошла как раз до того, до чего дошла моя бедная Сюзанна, которую действительно можно

позови целомудренную Сюзанну..."

"Да, ты вполне можешь так говорить!" - перебил лорд Веза.

"Действительно, хочу! Ты только что добрался до того места, где начинала быть моя бедная Сюзанна

осознающий..."

"Ах, да, что твоя гостья, как Парис в древности, хотела сделать из тебя другого

Менелая; ну, а потом она встала из-за стола... Вы помните, что она

так и сделала?"

"Нет... Возможно, я был немного, совсем немного потрясен".

"Совершенно верно! Ну, а потом она встала из-за стола и сказала, что пора ложиться".

"Правда в том, что последний раз, когда я слышал, как пробило одиннадцать, " сказал веселый

Судебный пристав.

"Затем вечеринка распалась".

"Не думаю, что я выходил из-за стола", - сказал судебный пристав.

"Нет, но мадам Маглуар и ваш гость знали. Она сказала ему , что было

его комната, и Перрин показала ему ее; после чего, какой бы доброй и верной женой

она ни была, мадам Маглуар уложила тебя в постель и ушла в свою

комнату.

"Дорогая маленькая Сюзанна!" - сказал судебный исполнитель взволнованным голосом.

"И это было тогда, когда она оказалась в своей комнате и совсем одна,

что она испугалась; она подошла к окну и открыла его; ветер,

ворвавшийся в комнату, погасил ее свечу. Ты знаешь, что это такое, когда

тобой внезапно овладевает паника, не так ли?"

"О! да, - наивно ответил судебный исполнитель, - я сам очень робкий.

"После этого ее охватила паника, и она не осмелилась разбудить вас, потому что

опасаясь, что с тобой может случиться что-нибудь плохое, она обратилась к первому всаднику, которого увидела

, проезжавшему мимо, и, к счастью, этим всадником был я.

"Это было действительно счастье, милорд".

"Не так ли?... Я побежала, я дала о себе знать".

"Поднимайся, мой господин, поднимайся", - закричала она. "Поднимайся быстро, я уверен

в моей комнате мужчина".

"Дорогой! дорогая!.. " сказал судебный исполнитель. - вы, должно быть, действительно ужасно себя чувствовали

напуганный."

"Вовсе нет! Я подумал, что останавливаться и звонить - значит только терять время; я отдал свою

лошадь Л'Эвейлю, встал в седло, перелез с него на

балкон и, чтобы человек, который был в комнате, не мог сбежать, закрыл

окно. Как раз в этот момент мадам Маглуар, услышав

звук открывающейся вашей двери и охваченная такой чередой болезненных

чувств, упала в обморок в мои объятия".

"Ах! милорд! " воскликнул бейлиф. - Как все это ужасно, что вы рассказываете

я".

- И будьте уверены, мой дорогой друг, что я скорее смягчил, чем усилил

его ужас; во всяком случае, вы услышите, что скажет вам мадам Маглуар,

когда она придет в себя.

"Смотрите, милорд, она начинает двигаться".

"Это верно! сожги перо у нее под носом".

"Перо?"

"Да, это превосходное антиспазматическое средство; сожги перо у нее под носом,

и она мгновенно оживет".

"Но где мне найти перо?" - спросил пристав.

"Вот! возьми это, перо на моей шляпе". И повелитель Веза сломал

отрезал кусочек страусового пера, украшавшего его шляпу, отдал

месье Маглуару, который зажег его от свечи и поднес дымящееся к

носу своей жены.

Средство было превосходным, как и сказал барон; эффект от него

произошло мгновенно; мадам Маглуар чихнула.

"А! - радостно воскликнул судебный исполнитель. - теперь она приходит в себя! моя жена! мой

дорогая жена! моя дорогая женушка!"

Мадам Маглуар вздохнула.

"Мой господин! милорд! " воскликнул бейлиф. - она спасена! спасен!"

Мадам Маглуар открыла глаза, посмотрела сначала на судебного пристава, затем

на барона растерянным взглядом и, наконец, остановила их на

судебном приставе:

"Magloire! дорогой Маглуар! " сказала она. " это действительно ты? О! как я рад, что

я хочу снова увидеть тебя после того страшного сна, который мне приснился!"

" Ну что ж! - пробормотал Тибо" - если хотите, она нахалка с наглым лицом! Если я

не получаю всего, что хочу, от дам, за которыми бегаю, они, по крайней мере, дают мне

несколько ценных предметных уроков, между прочим!"

"Увы! моя прекрасная Сюзанна, - сказал судебный исполнитель, - это не дурной сон, ты

имели, но, как кажется, отвратительную реальность".

"Ах! Теперь я вспомнила, " ответила мадам Маглуар. Затем, как будто

впервые заметив , что повелитель Веза был там:

"Ах! милорд, " продолжила она, - я надеюсь, вы ничего не повторили моему

муж всех тех глупостей, которые я тебе наговорила?"

"А почему бы и нет, дорогая леди?" - спросил барон.

"Потому что честная женщина знает, как защитить себя, и не имеет

нужно продолжать рассказывать ее мужу много подобной чепухи".

"Напротив, сударыня, - ответил барон, " я сказал своему другу

каждая вещь".

" Вы хотите сказать , что говорили ему это в течение всего ужина

время, когда этот мужчина ласкал мое колено под столом?"

"Я сказал ему это, конечно".

"О! негодяй! " воскликнул судебный исполнитель.

"И что, когда я наклонилась, чтобы поднять свою столовую салфетку, это было не то,

но его рука, на которую я наткнулся."

"Я ничего не скрывал от моего друга Маглуара".

"О! негодяй! " закричал судебный исполнитель.

"И что у месье Маглуара было мимолетное головокружение, которое заставило

он закрыл глаза, когда за столом его гость воспользовался возможностью поцеловать меня

против моей воли?"

"Я думала, что для мужа правильно знать все".

"О! мошенник! " закричал судебный исполнитель.

"И ты даже зашел так далеко, что сказал ему, что, придя в мой

комната, и ветер задул свечу, мне показалось, что я увидела, как шевельнулись

занавески на окне, что заставило меня позвать вас на помощь, полагая, что

он спрятался за ними?"

"Нет, я ему этого не говорил! Я собирался это сделать, когда ты чихнул."

"О! мерзкий негодяй! - взревел бейлиф, хватая

шпагу барона, которую тот положил на стул, и вытаскивая ее из

ножен, затем, подбежав к окну, на которое указала его жена, сказал

: "Лучше бы ему не находиться за этими занавесками, или я проткну его, как

вальдшнепа", - и с этими словами он сделал один или два выпада шпагой против

оконных портьер.

Но внезапно судебный пристав остановил его руку и замер, словно арестованный, как

школьник, уличенный в нарушении границ; его волосы встали дыбом под

его хлопчатобумажным ночным колпаком, и этот супружеский головной убор затрепетал, как от

какого-то конвульсивного движения. Меч выпал из его дрожащей руки

и со стуком упал на пол. Он заметил Тибо за

занавесками, и как Гамлет убивает Полония, думая расправиться с

убийцей своего отца, так и он, полагая, что ничего не добивается, чуть не убил

его закадычный друг прошлой ночью, у которого уже было достаточно времени, чтобы доказать

, что он ложный друг. Более того, когда он приподнял занавес острием

меча, судебный пристав был не единственным, кто видел Тибо. Его

жена и Повелитель Веза оба были участниками неожиданного

видения, и оба издали крик удивления. Так хорошо рассказывая свою историю, они

понятия не имели, что были так близки к истине. Барон тоже не

только увидел, что там был мужчина, но и узнал, что этим человеком был

Тибо.

"Будь я проклят!" - воскликнул он, подходя к нему ближе, - "если я не ошибаюсь,

это мой старый знакомый, человек с кабаньим копьем!"

"Как! как! человек с копьем из кабана? - спросил Бейлиф, его зубы

стучали, когда он говорил. "В любом случае, я надеюсь, что сейчас у него нет с собой кабаньего копья

!" И он побежал за спину своей жены, ища защиты.

"Нет, нет, не беспокойтесь, - сказал лорд Веза, - даже если оно у него

с собой, я обещаю вам, что оно недолго пробудет в его руках. Итак, господин

браконьер, - продолжал он, обращаясь к Тибо, - вас не устраивает

охота на дичь, принадлежащую его высочеству герцогу Орлеанскому, в

лесу Виллер-Котре, но вы должны приезжать и совершать экскурсии в

открытую местность и заниматься браконьерством на территории моего друга мэтра Маглуара?

"Браконьер! вы говорите? " воскликнул судебный исполнитель. "Разве месье

Тибо не землевладелец, владелец ферм, живущий в своем загородном доме на

доход со своего поместья в сто акров?"

"Что, он?" - спросил барон, разражаясь громким хохотом. "так он сделал

ты поверил во всю эту чушь, не так ли? У этого негодяя острый язычок. Он! а

землевладелец! этот бедный умирающий с голоду! да ведь единственное имущество, которым он владеет, - это

то, что мои конюхи носят на ногах, деревянные башмаки, которыми он зарабатывает себе на жизнь,

изготавливая их".

Мадам Сюзанна, услышав такую классификацию Тибо, сделала жест

презрения, в то время как мэтр Маглуар отступил на шаг, в то время как

краска бросилась ему в лицо. Не то чтобы добрый маленький человечек был горд, но он

ненавидел все виды обмана; он покраснел не потому, что чокнулся с

сапожником, а потому, что пил в компании с

лжецом и предателем.

Во время этой лавины оскорблений Тибо стоял неподвижно, скрестив

руки на груди и улыбаясь на губах. Он не боялся ничего, кроме того, что, когда его очередь

придет говорить, он сможет легко отомстить. И теперь, казалось, настал момент

заговорить. Легким, подтрунивающим тоном,

который показывал, что он постепенно привыкает к общению

с людьми более высокого ранга, чем его собственный, он затем воскликнул: "Клянусь дьяволом

и его рогами! как вы сами недавно заметили, вы умеете рассказывать сказки

о других людях, милорд, без особых угрызений совести, и я полагаю, что если бы все

последовали вашему примеру, я не был бы в такой растерянности, что сказать, поскольку я

предпочитаю казаться!"

Лорд Вез, прекрасно осведомленный, как и жена судебного пристава, об угрозе,

прозвучавшей в этих словах, в ответ оглядел Тибо с ног до головы

глазами, в которых загорался гнев.

"О!" - сказала мадам Маглуар несколько неосторожно. "Вы увидите,

он собирается выдумать обо мне какую-нибудь скандальную историю".

"Не бойтесь, мадам", - ответил Тибо, который вполне пришел в себя.

самообладание: "вы не оставили мне ничего, что можно было бы изобрести на этот счет".

"О! мерзкий негодяй! - воскликнула она. - Вы видите, я была права; у него есть какая-то

злобная клевета на меня; он полон решимости отомстить,

потому что я не вернула ему овечьи глаза, наказать меня за то, что я не

пожелала предупредить моего мужа о том, что он ухаживал за мной." Во время этой

речи мадам Сюзанны сеньор Вез поднял свой меч и

угрожающе двинулся на Тибо. Но бейлиф бросился

между ними и удержал руку барона. Тибо повезло

что он так и сделал, ибо последний не сдвинулся ни на дюйм, чтобы избежать удара,

очевидно, приготовившись в последний момент высказать какое-то ужасное пожелание, которое

отвело бы от него опасность; но вмешался бейлиф, и Тибо

не пришлось прибегать к этому средству помощи.

"Полегче, милорд!" - сказал мэтр Маглуар. "Этот человек не достоин

нашего гнева. Я сам всего лишь простой гражданин, но, видите ли, я испытываю только презрение

к тому, что он говорит, и я охотно прощаю ему то, каким образом он

пытался злоупотребить моим гостеприимством.

Мадам Маглуар теперь думала, что настал ее момент для

увлажняя ситуацию своими слезами, разразилась громкими рыданиями.

"Не плачь, дорогая жена!" - сказал управляющий со своей обычной добротой и

простодушным добродушием. "В чем мог бы обвинить вас этот человек, даже если предположить, что у него

было что предъявить вам! За то, что обманул меня? Что ж, я могу

только сказать, что, став таким, какой я есть, я чувствую, что все еще могу оказать вам услугу и

поблагодарить вас за все счастливые дни, которыми я вам обязан. Ни на мгновение не бойся

, что это предчувствие воображаемого зла изменит мое

поведение по отношению к тебе. Я всегда буду добр и снисходителен к тебе,

Сюзанна, и как я никогда не закрою свое сердце от тебя, так и я никогда не закрою

моя дверь против моих друзей. Когда человек мал и не имеет большого значения,

лучше всего тихо подчиняться и доверять; тогда не нужно бояться ничего, кроме

трусов и злодеев, и я убежден, я счастлив сказать, что их

не так много, как о них думают. И, в конце концов, моей верой! если

птица несчастья влетит в дверь или в окно, клянусь святым

Григорием, покровителем пьющих, раздастся такое громкое пение, такой

звон бокалов, что вскоре ей придется вылететь обратно тем же

путем, которым она вошла!"

Прежде чем он закончил, мадам Сюзанна бросилась к его ногам

и стала целовать его руки. Его речь, в которой смешались грусть и

философия, произвела на нее большее впечатление, чем могла бы произвести проповедь

самого красноречивого из проповедников. Даже лорд Веза не остался

равнодушным; в уголке его глаза собралась слеза, и он поднял палец, чтобы

вытереть ее, прежде чем протянуть руку судебному приставу, сказав при этом:

"Клянусь рогом Вельзевула! мой дорогой друг, у тебя честный ум

и доброе сердце, и было бы поистине грехом навлекать на тебя неприятности;

и если у меня когда-либо возникала мысль причинить тебе зло, да простит меня за это Бог

! Я могу смело поклясться, что бы ни случилось, что у меня больше никогда не будет такого

другого ".

В то время как это примирение происходило между тремя второстепенными

действующими лицами в этой истории, положение четвертого, то есть главного

персонажа в ней, становилось все более и более неловким.

Сердце Тибо переполняли ярость и ненависть; сам не подозревая о

быстром росте зла внутри себя, он быстро превращался из эгоистичного и

жадного человека в порочного. Внезапно, его глаза вспыхнули, он

громко воскликнул: "Я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы положить всему этому ужасный конец

!"

Услышав это восклицание, в

котором звучала угроза, барон и Сюзанна поняли, что оно означает, что какая-то большая,

неизвестная и неожиданная опасность нависла над головами всех присутствующих. Но

барона было нелегко запугать, и он во второй

раз обнажил свой меч и сделал движение в сторону Тибо. Снова вмешался Судебный пристав.

"Милорд барон! милорд барон! - тихо сказал Тибо. - Это

второй раз, когда вы, по крайней мере при желании, пронзаете своим мечом

мое тело; следовательно, дважды вы были убийцей в мыслях! Берегись!

человек может грешить и другими способами, помимо того, что грешит на деле".

"Тысяча чертей! - воскликнул барон, вне себя от гнева. - Этот

негодяй действительно читает мне урок морали! Друг мой,

некоторое время назад ты хотел заколоть его, как вальдшнепа, позволь мне нанести ему один легкий

удар, какой матадор наносит быку, и я ручаюсь за это, что он

не встанет снова в спешке ".

"Я умоляю вас на коленях, в качестве одолжения вашему покорному слуге, мой

господин, - ответил бейлиф, - отпустить его с миром; и соблаговолите помнить,

что, поскольку он мой гость, ему не должно быть причинено никакого вреда в этом

моем бедном доме".

"Да будет так!" - ответил барон. "Я встречусь с ним снова. О нем ходят всевозможные

плохие слухи, и браконьерство - не единственное, о чем

сообщалось о его вреде; его видели и узнали бегущим по лесу

со стаей волков, и притом удивительно ручных. По моему

мнению, негодяй не всегда проводит полночи дома, но

чаще садится верхом на метлу, чем подобает доброму католику; владелец

мельницы в Кройоле пожаловался на его колдовство. Однако мы

не буду больше говорить об этом сейчас; я прикажу обыскать его хижину, и если

там все не так, как должно быть, нора волшебника должна быть уничтожена,

потому что я не позволю ей оставаться на территории его высочества. А теперь снимай

себя, и побыстрее!"

Раздражение сапожника достигло апогея во время этой угрожающей

тирады барона; но, тем не менее, он воспользовался проходом, который был

для него расчищен, и вышел из комнаты. Благодаря его способности быть

способный видеть в темноте, он направился прямо к двери, открыл ее и переступил

порог дома, где он оставил после себя так много нежных

надежд, теперь потерянных навсегда, захлопнув за собой дверь с такой силой,

что весь дом содрогнулся. Ему пришлось вспомнить о бесполезной

трате желаний и прически предыдущего вечера, чтобы удержаться

от того, чтобы попросить, чтобы весь дом и все, что в нем находилось, было пожрано

пламенем. Он шел еще минут десять , прежде чем осознал , что

шел проливной дождь, но дождь, каким бы ледяным он ни был, и даже потому, что

было очень холодно, казалось, пошел Тибо на пользу. Как

бесхитростно заметил добрый Маглуар, его голова была в огне.

Выйдя из дома судебного пристава, Тибо выбрал первую попавшуюся дорогу, на которую он попал

; у него не было большего желания идти в одном направлении, чем в другом, все, чего он хотел

, - это простора, свежего воздуха и движения. Беспорядочная прогулка привела его прежде всего

на Ценные земли; но даже тогда он не замечал, где находится

, пока не увидел вдалеке мельницу в Кройоле. Проходя мимо, он пробормотал проклятие

в адрес его прекрасной владелицы, помчался как сумасшедший между

Восьеном и Кройолем и, увидев перед собой темную массу, нырнул

в ее глубины. Эта темная масса была лесом.

Лесная тропа в тыл Хэма, ведущая из Кройоля в

Пресиамон, была теперь перед ним, и на нее он свернул, руководствуясь исключительно

случайностью.

ГЛАВА XIV

ДЕРЕВЕНСКАЯ СВАДЬБА

Он сделал всего несколько шагов по лесу, когда обнаружил, что

окружен своими волками. Он был рад снова видеть их; он замедлил

свой шаг; он позвал их; и волки столпились вокруг него.

Тибо ласкал их, как пастух своих овец, как сторож

гончих своих псов. Они были его стадом, его охотничьей стаей; стадом с

пылающими глазами, стаей с огненными взглядами. Над головой, среди голых ветвей,

прыгали и порхали совы-визгуны, издавая свои жалобные крики,

в то время как другие совы хором издавали свои печальные крики. Глаза

этих ночных птиц сияли, как раскаленные угли, порхающие среди деревьев, и

в центре всего этого был Тибо, центр дьявольского круга.

Точно так же, как волки подходили, чтобы подлизаться к нему и припасть к его ногам, так

и совы, казалось, тянулись к нему. Кончики их бесшумных крыльев

коснулись его волос; некоторые из них опустились к нему на плечо.

" Ах! " пробормотал Тибо. - Значит, я не враг всего сотворенного

вещи; если люди ненавидят меня, то животные любят меня".

Он забыл, какое место в цепи

сотворенных существ занимали животные, которые любили его. Он не помнил, что эти животные, которые любили его,

были теми, которые ненавидели человечество и которых проклинал человеческий род.

Он не остановился, чтобы подумать, что эти животные любили его, потому что он

стал среди людей тем, кем они были среди животных: созданием

ночи! хищный человек! Собрав всех этих животных вместе, он не смог бы сделать

ни атома добра; но, с другой стороны, он мог причинить большой вред.

Тибо улыбнулся при мысли о том вреде, который он мог причинить.

Он все еще был на некотором расстоянии от дома, и он начал чувствовать усталость. Он

знал, что где-то поблизости есть большой дуплистый дуб, и, сориентировавшись

, направился к нему; но он сбился бы с пути, если бы волки,

которые, казалось, угадывали его мысли, не указали ему туда. В то время как стаи

сов перепрыгивали с ветки на ветку, словно для того, чтобы освещать путь,

волки трусили впереди, показывая это ему. Дерево стояло примерно в двадцати

шагах от дороги; это был, как я уже сказал, старый дуб, насчитывающий не

годы, а столетия. Деревья, которые живут в десять, двадцать, тридцать раз дольше

человеческой жизни, исчисляют свой возраст не по дням и ночам, а по временам года. В

осень - это их сумерки, зима - их ночь; весна - это их рассвет,

лето - их день. Человек завидует дереву, бабочка завидует человеку. Сорок человек

не смогли бы обхватить ствол старого дуба руками.

Углубление, проделанное временем, которое ежедневно вытесняло острием своей косы еще один маленький кусочек

дерева, было размером с обычную комнату;

но вход в него едва позволял пройти человеку. Тибо прокрался

внутрь; там он обнаружил нечто вроде сиденья, вырезанного из толщины сундука, такого же

мягкого и удобного для сидения, как кресло. Заняв свое место в нем и

пожелав спокойной ночи своим волкам и совам-визгунам, он закрыл глаза

и заснул, или, по крайней мере, сделал вид, что заснул.

Волки улеглись кружком вокруг дерева; совы устроились на

ветвях. С этими огнями, разбросанными по его стволу, с этими огнями,

разбросанными по его ветвям, дуб имел вид дерева, освещенного для

какого-то адского веселья.

Был уже совсем рассвет, когда Тибо проснулся; волки давным-давно

разыскали свои убежища, совы улетели обратно в свои развалины. Дождь, прошедший

прошлой ночью, прекратился, и луч солнечного света, один из тех бледных лучей,

которые являются предвестниками весны, пробился сквозь голые ветви

деревьев, на которых еще не

засияла недолговечная зелень этого года, осветив темно-зеленую омелу.

Издалека доносились слабые звуки музыки, постепенно они приближались, и

можно было различить ноты двух скрипок и готбоя.

Тибо сначала подумал, что ему, должно быть, снится сон. Но поскольку был ясный

день и он, казалось, полностью владел своими чувствами, он был

вынужден признать, что совершенно не спал, тем более что,

хорошенько протерев глаза, чтобы окончательно убедиться в этом, деревенские звуки доносились до его слуха

так же отчетливо, как и прежде. Они быстро приближались;

запела птица, отвечая на музыку человека музыкой Бога; и у подножия

куста, где она сидела и пела свою песню, цветок, правда, всего лишь подснежник,

сиял, как звезда. Небо над головой было таким же голубым, как в апрельский день. В чем

заключался смысл этого праздника, похожего на весну, сейчас, в самом сердце зимы?

Пение птицы, приветствующей этот яркий, неожиданный

день, яркость цветка, который засиял своим сиянием, словно в благодарность

солнцу за то, что оно пришло навестить его, звуки веселья, которые говорили

потерянному и несчастному человеку, что его собратья присоединяются к остальной

природе в их ликовании под лазурным пологом небес, весь аромат

радости, весь этот прилив счастья не возвращали ему более спокойных мыслей.

Тибо, но скорее усилил гнев и горечь его чувств. Ему

хотелось бы, чтобы весь мир был таким же темным и унылым, как и его собственная

душа. Впервые услышав звуки приближающегося сельского оркестра, он подумал

о том, чтобы убежать от него; но какая-то сила, как ему показалось

, более сильная, чем его воля, приковала его к месту; поэтому он спрятался в дупле дуба

и стал ждать. Слышались веселые голоса и задорные песни, смешивающиеся с

звуками скрипок и отбоя; время от времени раздавался выстрел из пистолета или хлопушка

взорвался; и Тибо почувствовал уверенность, что все эти праздничные звуки, должно быть,

вызваны какой-нибудь деревенской свадьбой. Он был прав, потому что вскоре увидел

процессию деревенских жителей, все они были одеты в свое лучшее, с развевающимися на ветру длинными разноцветными лентами

, некоторые из которых были повязаны на талии женщин, некоторые

- на шляпах или петлицах мужчин. Они появились в поле зрения в конце

длинной улицы Хэм.

Их возглавляли скрипачи; затем следовали несколько крестьян, и

среди них несколько фигур, в которых Тибо по их ливреям узнал

хранителей на службе у лорда Веза. Затем появился Энгулевент,

второй охотник, подающий руку старой слепой женщине, которая была

украшена лентами, как и остальные; затем мажордом замка Вез,

вероятно, представляющий отца маленького охотника, подающий

руку невесте.

А сама невеста Тибо уставился на нее дикими неподвижными глазами; он

тщетно пытался убедить себя, что не узнал ее.

Было невозможно не сделать этого, когда она подошла на расстояние нескольких шагов от

того места, где он прятался. Невестой была Аньелетта.

Анелетт!

И в довершение его унижения, как бы для того, чтобы нанести последний удар его гордости, нет

бледная и дрожащая Аньелетта неохотно потащилась к алтарю, бросая

за спину взгляды, полные сожаления или воспоминаний, но Аньелетта была такой же яркой и счастливой,

как поющая птичка, распустившийся подснежник,

сияющий солнечный свет; Аньелетта, полная восторженной гордости за свой венок из апельсиновых

цветов, тюлевую вуаль и муслиновое платье; Аньелетта, короче говоря, такая же прекрасная и

улыбающаяся, как Пресвятая Дева в церкви в Виллер-Котре, когда она была одета в свое

прекрасное белое платье на Троицу .

Всем этим великолепием она, без сомнения, была обязана хозяйке Замка,

жена лорда Веза, которая была истинной Леди, Щедрой в таких вопросах.

Но главной причиной счастья и улыбок Аньелетты было не

огромную любовь она испытывала к мужчине, который должен был стать ее мужем, но

ее удовлетворение от того, что она нашла то, чего так страстно желала, то, что

Тибо коварно пообещал ей, на самом деле не желая давать ей,

кого-то, кто помог бы ей содержать ее старую слепую бабушку.

Музыканты, невеста и жених невесты, юноши и девушки

прошли по дороге в двадцати шагах от Тибо, не заметив

головы с огненными волосами и глаз с огненным блеском, выглядывавших

из дупла дерева. Затем, как Тибо наблюдал за их появлением

сквозь подлесок, так и он наблюдал, как они исчезли. Как звуки

скрипок и хаутбоя постепенно становились все громче и громче, так теперь

они становились все слабее и слабее, пока еще через четверть часа лес

было так же тихо и пустынно, как всегда, и Тибо остался наедине со своей

поющей птицей, цветущей каплей снега, сверкающим лучом солнечного света. Но в его сердце зажегся

новый адский огонь, худший из адских огней;

тот, который вгрызается в жизненно важные органы, как острейший змеиный зуб, и разъедает

кровь, как самый разрушительный яд: огонь ревности.

Снова увидев Аньелетту, такую свежую и хорошенькую, такую невинно счастливую,

и, что еще хуже, увидев ее в тот момент, когда она собиралась замуж

за другого, Тибо, который и не думал о ней последние три

месяца, Тибо, у которого никогда не было намерения сдерживать обещание,

которое он ей дал, Тибо теперь заставил себя поверить, что

никогда не переставал любить ее.

Он убедил себя, что Аньелетта помолвлена с ним по клятве, что

Энгулевент уносит то, чего он желал, и он чуть не выскочил

из своего укрытия, чтобы броситься за ней и упрекнуть в неверности.

Аньелетта, теперь уже не принадлежавшая ему, сразу же предстала в его глазах наделенной

всеми добродетелями и положительными качествами, короче говоря, всем тем, что сделало бы

выгодным женитьбу на ней, о чем он даже не подозревал, когда ему нужно было только сказать слово, и

все принадлежало бы ему.

После того как он стал жертвой стольких обманов, потерять то, что он считал

своим особым сокровищем, к которому, как он воображал,

еще не поздно будет вернуться в любое время, просто потому, что ему и в голову не приходило, что

кто-то захочет отнять это у него, казалось ему последним ударом злой

судьбы. Его отчаяние было не менее глубоким и мрачным, чем немое

отчаяние. Он кусал кулаки, бился головой о ствол дерева

и, наконец, начал плакать и всхлипывать. Но это были не те слезы и рыдания

которые постепенно смягчают сердце и часто являются добрыми помощниками в рассеивании

плохого настроения и возрождении лучшего; нет, это были слезы и рыдания, возникающие

скорее от гнева, чем от сожаления, и эти слезы и рыдания не имели силы

изгнать ненависть из сердца Тибо. По мере того, как некоторые из его слез заметно

скатывались по его лицу, казалось, что другие падали на его сердце изнутри, как капли

желчи.

Он заявил, что любит Аньелетту; он сокрушался о том, что потерял ее;

тем не менее, этот разъяренный человек, при всей его нежной любви, с радостью

смог бы увидеть, как она упадет замертво вместе со своим женихом у подножия

алтаря, когда священник собирался присоединиться к ним. Но, к счастью, Бог, который

приберегал двух детей для других испытаний, не позволил этому роковому желанию

сформулироваться в сознании Тибо. Они были подобны тем, кто, окруженный

бурей, слышит раскаты грома и видит раздвоенные вспышки

молнии, и все же остаются нетронутыми смертоносной жидкостью.

Вскоре сапожник начал стыдиться своих слез и всхлипываний;

он отогнал первое и сделал усилие, чтобы проглотить второе.

Он выбрался из своего логова, не совсем понимая, где находится, и помчался

в направлении своей хижины, покрыв лигу за четверть часа; эта

безумная гонка, однако, заставив его вспотеть, несколько успокоила его

. Наконец он узнал окрестности своего дома; он вошел в свою

хижину, как тигр мог бы войти в свое логово, закрыл за собой дверь, пошел и

присел в самом темном углу, который только смог найти в своем жалком жилище.

Там, упершись локтями в колени, подперев подбородок руками, он сидел и думал.

И какие же мысли занимали этого несчастного, отчаявшегося человека?

Спросите Мильтона, каковы были мысли сатаны после его падения.

Он снова перебрал все старые вопросы, которые тревожили его разум с

самого начала, которые приводили в отчаяние стольких людей до него и

приведут в отчаяние стольких людей, которые придут после него.

Почему одни должны родиться в рабстве, а другие - для власти?

Почему должно существовать такое большое неравенство в отношении вещи, которая

происходит точно таким же образом во всех классах, а именно рождение?

Какими средствами может эта игра природы, в которой шанс навсегда удерживает

карты против человечества, можно ли сделать более справедливыми?

И разве не единственный способ добиться этого - сделать то, что делает умный

игрок, - заставить дьявола поддержать его? когда-то он определенно так думал

.

Чтобы обмануть? Он сам пробовал эту игру. И что он этим получил

? Каждый раз, когда у него была хорошая рука, каждый раз, когда он чувствовал уверенность в

игре, в конце концов, побеждал дьявол.

Какую пользу он извлек из этой смертоносной силы , которая была дана

его в том, что он причиняет зло другим?

Нет.

У него забрали Аньелетту; владелец мельницы увез

его увезли; жена судебного пристава разыграла его.

Его первое желание привело к смерти бедняги Маркотта и даже не

доставило ему оленью ногу, которую он так страстно желал заполучить,

и это послужило отправной точкой всех его неудовлетворенных желаний, поскольку он

был вынужден отдать оленя собакам, чтобы сбить их со следа

черного волка.

И тогда это быстрое размножение дьявольских волос было ужасающим! Он

вспомнил историю о философе, который попросил пшеничное зерно,

умноженное на каждую из шестидесяти четырех клеток шахматной доски, чтобы заполнить последнюю клетку, потребовались обильные

урожаи за тысячу лет. А он

сколько желаний еще осталось у него? семь или восемь от силы.

Несчастный человек не осмеливался взглянуть на себя ни в источник, который скрывался у

подножия одного из деревьев в лесу, ни в зеркало, которое висело на

стене. Он боялся дать точный отчет самому себе о времени,

оставшемся ему, чтобы воспользоваться своей властью; он предпочитал оставаться в

ночи неопределенности, чем встретить тот ужасный рассвет, который должен был взойти, когда

ночь закончится.

Но все же должен быть способ продолжать дело, чтобы

несчастья других приносили ему какую-то пользу. Он думал,

конечно, что если бы он получил научное образование, вместо того чтобы быть бедным

сапожником, едва умеющим читать или считать, он нашел бы

с помощью науки некоторые комбинации, которые безошибочно

обеспечили бы ему и богатство, и счастье.

Бедный дурачок! Если бы он был образованным человеком, он бы знал

легенду о докторе Фаусте. К чему привело Фауста, мечтателя, мыслителя, выдающегося

ученого, всемогущество, дарованное ему

Мефистофелем? За убийство Валентина! за самоубийство Маргарет! в погоню за

Еленой Троянской, в погоню за пустой тенью!

И, более того, как Тибо мог связно думать обо всех путях и

средствах, когда в его сердце бушевала ревность, в то время как он продолжал представлять

Аньелетту у алтаря, отдающую себя на всю жизнь другому, а не ему.

И кто был этот другой? Это жалкое маленькое Событие, этот человек

кто заметил его, когда он сидел на дереве, кто нашел его

кабаньее копье в кустах, которое стало причиной ударов, которые он

получил от Маркотта.

Ах! если бы он только знал! ему, а не Маркотту

пожелал бы он, чтобы случилось зло! Какой физической пытке он

подвергся от ударов ремнем по сравнению с моральной пыткой, которую он

терпел сейчас!

И если бы только честолюбие не овладело им так сильно, не вознесло

его на крыльях гордости над своей сферой, каким

счастьем мог бы быть он как ловкий работник, способный зарабатывать до шести франков в день,

с Аньелеттой в качестве его очаровательной маленькой экономки! Ибо он, несомненно,

был тем, кого Аньелетта полюбила первой; возможно, хотя она и вышла замуж за

другого мужчину, она все еще любила его. И пока Тибо сидел, размышляя над этими

вещами, он осознал, что время идет, что

приближается ночь.

Каким бы скромным ни было состояние молодоженов, какими бы

ограниченными ни были желания крестьян, которые последовали за ними, было совершенно

очевидно, что невеста, жених и крестьяне в этот час

весело пировали вместе.

А он, он был печален и одинок. Некому было приготовить для

него еду; да и что было в его доме есть или пить? Немного хлеба! немного

воды! и одиночество! вместо того благословения с небес, которое мы называем

сестрой, любовницей, женой.

Но, в конце концов, почему бы ему также не поужинать весело и обильно?

Разве он не мог пойти пообедать, где ему заблагорассудится? Разве у него не было денег в

кармане от последней игры, которую он продал хозяину "Золотого буля"? И

разве он не мог потратить на себя столько же, сколько молодожены и все их

гости вместе взятые? Ему нужно было угодить только самому себе.

"И, клянусь моей верой! - воскликнул он, - я действительно идиот, что остаюсь здесь,

когда мой мозг разрывается от ревности, а желудок - от голода, когда с

помощью хорошего обеда и двух или трех бутылок вина я могу избавиться от

обеих мук еще до истечения часа. Я пойду за едой, а

еще лучше - за выпивкой!"

Чтобы привести это решение в исполнение, Тибо отправился в

Ферте-Милон, где находился превосходный ресторан, известный как

"Дофин д'Ор", способный, как говорили, подавать обеды, равные тем, которые готовил

его главный повар для его высочества герцога Орлеанского.

ГЛАВА XV

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВАУПАРФОНДА

Тибо, прибыв в "Дофин д'Ор", заказал себе самый изысканный

ужин, какой только мог придумать. Ему было бы довольно легко

нанять отдельную комнату, но тогда он не наслаждался бы личным

чувством превосходства. Он хотел, чтобы компания обычных посетителей увидела, как он

ест свою молодку и угря в нежном соусе. Он хотел, чтобы другие пьющие

позавидовали ему, его трем разным винам, выпитым из трех бокалов разной формы

. Он хотел, чтобы все слышали, как он отдает свои приказы надменным

голосом, слышали звон его денег.

Когда он отдавал свой первый заказ, мужчина в сером пальто, сидевший в самом темном

углу комнаты с полбутылкой вина перед ним, обернулся, как будто

узнав знакомый голос. И, как оказалось, это был один из

знакомых Тибо, едва ли нужно добавлять, знакомый из таверны

.

Тибо, с тех пор как он отказался от изготовления обуви днем и вместо этого по ночам держал

своих волков, завел много таких знакомств. Увидев

, что это Тибо, другой мужчина быстро отвернулся, но не настолько

быстро, чтобы Тибо успел узнать Огюста Франсуа

Левассера, камердинера Рауля, сеньора Воп-Парфона.

"Аллоа! Франсуа!" Тибо крикнул: "Что ты делаешь, сидя

там, в углу, и дуешься, как монах в Великий пост, вместо того, чтобы открыто и весело, как это делаю я, на виду у всех, ужинать

?"

Франсуа ничего не ответил на этот вопрос, но сделал знак Тибо, чтобы тот

придержи ему язык.

"Я не должен говорить? не разговаривать? - переспросил Тибо. - А если предположить, что мне

не подходит придерживать язык, если я хочу поговорить и что мне скучно

обедать в одиночестве? и что мне приятно сказать: "Друг Франсуа,

подойди сюда; я приглашаю тебя пообедать со мной?!" Вы этого не сделаете? нет? очень хорошо, тогда

я приду и заберу тебя. " И Тибо поднялся со своего места и, провожаемый

всеми глазами, подошел к своему другу и хлопнул его по плечу

достаточно сильно, чтобы вывернуть его.

"Притворись, что ты совершил ошибку, Тибо, или ты потеряешь меня

мое место; разве вы не видите, что я не в ливрее, а только в своем

серое пальто! Я здесь в качестве доверенного лица в любовном деле моего хозяина, и я

жду письма от леди, чтобы отнести ему обратно."

"Это совсем другое дело, и теперь я понимаю и прошу прощения

за свою нескромность. Однако я хотел бы пообедать в вашей

компании.

"Что ж, нет ничего проще; прикажите подать ужин в отдельную

комнату, и я передам нашему хозяину, что, если войдет еще один человек, одетый в серое,

как я, пусть проводит его наверх; мы с ним старые друзья и

понимаем друг друга".

"Хорошо", - сказал Тибо и, подойдя, распорядился, чтобы ему принесли обед

поднялся в комнату на втором этаже, окна которой выходили на улицу.

Франсуа сел так, чтобы иметь возможность видеть человека, которого он

ожидал, находясь на некотором расстоянии, когда тот спускался с холма

Фертемилона. Ужина, который заказал Тибо, было вполне достаточно для

них двоих; все, что он сделал, это послал за еще одной бутылкой или около того вина. Тибо

взял всего два урока у мэтра Маглуара, но он был способным

учеником, и они сделали свое дело; более того, у Тибо было что-то,

о чем он хотел забыть, и он рассчитывал, что вино сделает это

за него. Он чувствовал, что ему повезло встретить друга, с которым он

мог поговорить, ибо в том состоянии ума и сердца, в котором он находился, разговоры были

таким же хорошим подспорьем к забвению, как выпивка. Соответственно, как только он

сел, дверь закрылась, а шляпа нахлобучилась ему на голову так низко, что

Франсуа мог не заметить перемены в цвете его волос, он

сразу же вступил в разговор, смело беря быка за рога.

"А теперь, друг Франсуа, " сказал он, " ты собираешься объяснить мне

некоторые из ваших слов, которые я не совсем понял."

"Меня это не удивляет", - ответил Франсуа, откидываясь на спинку стула

с видом самодовольной дерзости. "Мы, слуги модных лордов,

учимся говорить на придворном языке, который, конечно, не все

понимают".

"Возможно, нет, но если ты объяснишь это своим друзьям, они, возможно,

пойми."

"Именно так! спрашивай, что тебе нравится, и я отвечу".

"Я рассчитываю на то, что ты сделаешь это тем больше, чем больше я возьмусь снабжать тебя

с тем, что поможет развязать ваш язык. Во-первых, позвольте мне спросить, почему вы называете

себя серым пальто? Я думал, серый плащ - другое название для придурка."

"Сам дурак, друг Тибо", - сказал Франсуа, смеясь над невежеством

сапожника. "Нет, серый сюртук - это слуга в ливрее, который надевает

серый комбинезон, чтобы скрыть свою ливрею, пока стоит на страже за колонной или

несет охрану в дверном проеме".

"Так ты хочешь сказать, что в этот момент, мой добрый Франсуа, ты на

часовой ушел? И кто придет тебя сменить?"

"Шампань, который состоит на службе у графини де Мон-Гобер".

"Я вижу; я точно понимаю. Ваш хозяин, лорд Ваупарфонд, находится в

влюблен в графиню де Мон-Гобер, и теперь вы ожидаете письма

, которое Шампань должен принести от этой дамы".

"Оптимум! как говорит наставник младшего брата месье Рауля.

"Милорд Рауль - счастливчик!"

"Да, действительно, " сказал Франсуа, выпрямляясь.

"А какое прекрасное создание графиня!"

"Значит, вы ее знаете?"

"Я видел ее на охоте с его высочеством герцогом Орлеанским и

Madame de Montesson."

Тибо, выступая, сказал "на охоте".

"Мой друг, позволь мне сказать тебе, что в обществе мы не говорим "охота" и

стреляю, но охочусь и стреляю."

"О!" - сказал Тибо. "Я не так придирчив к письмам, как все это. К тому

здоровье милорда Рауля!"

Когда Франсуа поставил свой бокал на стол, у него вырвалось восклицание;

в этот момент он заметил Шампанское.

Они распахнули окно и позвали этого третьего посетителя, и

Шампань, обладая безошибочной интуицией хорошо воспитанного слуги,

сразу все поняла и поднялась по лестнице. Он был одет, как и Франсуа, в

длинное серое пальто и принес с собой письмо.

" Ну, " спросил Франсуа, увидев письмо в своей руке, " и

сегодня вечером состоится собрание?"

"Да", - ответила Шампань с явным удовольствием.

"Все в порядке", - весело сказал Франсуа.

Тибо был удивлен этими выражениями явного сочувствия со стороны

разделите со слугами счастье их хозяина.

"Это из-за удачи твоего хозяина ты так радуешься?" спросил он

о Франсуа.

"О боже, нет!" - ответил тот. "Но когда мой хозяин занят, я

я на свободе!"

"И пользуешься ли ты своей свободой?"

"Человек может быть камердинером, и все же у него есть своя доля удачи, и

а также знаю, как провести время более или менее с пользой, - ответил

Франсуа, сдерживаясь при этих словах.

"А ты, Шампанское?"

"О, я, " ответил последний посетитель, рассматривая свое вино на свет, " да, я

слишком надеюсь, чтобы хорошо этим воспользоваться ".

"Ну, тогда выпьем за все твои любовные похождения! поскольку все, кажется,

имейте один или несколько под рукой, " сказал Тибо.

"И тебе того же!" - хором ответили двое других мужчин.

"Что касается меня", - сказал сапожник, бросив полный ненависти взгляд на своего товарища

существа, пробегающие по его лицу: "Я единственный человек, который никого не любит

и которого никто не любит".

Его спутник посмотрел на него с некоторым удивленным любопытством,

"А! а! " воскликнул Франсуа. - это и есть то самое сообщение, о котором шепчутся за границей

значит, ты в сельской местности - настоящая сказка?"

"Репортаж обо мне?"

"Да, о тебе", - добавила Шампань.

"О, тогда обо мне в Мон-Гобере говорят то же самое, что и

в Ваупарфонде?"

Шампань кивнул головой.

"Ну, и что же они на самом деле говорят?"

"Что ты оборотень", - сказал Франсуа.

Тибо громко рассмеялся. "Скажи мне теперь, есть ли у меня хвост?" - спросил он. "есть ли у меня

волчьи когти, у меня что, волчья морда?"

"Мы только повторяем то, что говорят другие люди, " возразил Шампань, " мы делаем

не говорите, что это так".

"Ну, во всяком случае, вы должны признать, " сказал Тибо, " что были-

у волков есть отличное вино."

"Клянусь моей верой, да!" - воскликнули оба камердинера.

"За здоровье дьявола, который это обеспечивает, джентльмены".

Двое мужчин, которые держали свои бокалы в руке, поставили оба

стаканы ставлю на стол.

"Для чего это?" - спросил Тибо.

"Ты должен найти кого-нибудь другого, кто выпьет с тобой за это здоровье", - сказал

Франсуа: "Я не буду, это категорично!"

"И я тоже", - добавила Шампань.

"Ну и отлично тогда! Я сам выпью все три стакана", и он

немедленно приступил к этому.

"Друг Тибо, - сказал камердинер барона, - нам пора расстаться".

"Так скоро?" - спросил Тибо.

"Мой хозяин ждет меня, и, без сомнения, с некоторым нетерпением...

письмо, Шампанское?"

"Вот оно".

"Тогда давайте попрощаемся с вашим другом Тибо и отправимся в наш

бизнес и наши удовольствия, и оставим его с его удовольствиями и бизнесом.

Сказав это, Франсуа подмигнул своему другу, который ответил таким же

знаком взаимопонимания между ними.

"Мы не должны расставаться, " сказал Тибо, " не выпив по стаканчику

вместе".

"Но не в этих стаканах", - сказал Франсуа, указывая на три из

который Тибо выпил за врага человечества.

"Вы очень разборчивы, джентльмены; лучше позовите ризничего и попросите

их омыли святой водой".

"Не совсем так, но вместо того, чтобы отказаться от вежливого приглашения друга,

мы позовем официанта и попросим принести новые бокалы.

"Значит, эти трое, - сказал Тибо, который начинал ощущать действие

выпитого вина, - ни на что другое не годны, кроме как быть выброшенными из

окна?" К черту тебя!" - воскликнул он, поднимая один из них

и отправляя его в полет. Когда стекло пролетело по воздуху, оно оставило за собой дорожку света

, которая вспыхнула и погасла, как вспышка молнии. Тибо взял

два оставшихся стакана и бросил их по очереди, и каждый раз происходило

одно и то же, но за третьей вспышкой последовал громкий раскат

грома.

Тибо закрыл окно и,

снова поворачиваясь к своему месту, размышлял о том, как ему следует объяснить это странное происшествие своим спутникам; но

двое его спутников исчезли.

"Трусы!" - пробормотал он. Затем он поискал стакан, но ничего не нашел

налево.

"Хум! это неловко, " сказал он. "Я должен пить из бутылки, вот что

все!"

И, сообразуя действие со словом, Тибо закончил свой ужин,

осушив бутылку, что не помогло привести в порядок его мозг, и без того

несколько пошатнувшийся.

В девять часов Тибо позвонил хозяину гостиницы, оплатил свой счет и

отбыл.

Он был в гневном настроении вражды ко всему миру;

мысль, от которой он надеялся убежать, овладевала им все больше и больше.

С течением времени Аньелетта отдалялась от него все дальше и дальше;

у каждого, будь то жена или любовница, был кто-то, кто их любил. Этот день, который

был для него днем ненависти и отчаяния, был полон обещаний

радости и счастья для всех остальных; сеньор Воп-Парфон, два

несчастных камердинера, Франсуа и Шампань, у каждого из них была яркая звезда

надежды, за которой можно было последовать; в то время как он, он один, брел, спотыкаясь, в темноте.

Определенно, на нем лежало проклятие. "Но, - продолжал он думать про

себя, - если так, то удовольствия проклятых принадлежат мне, и я имею право

требовать их".

Пока эти мысли проносились в его мозгу, пока он шел,

громко ругаясь и грозя кулаком небу, он направлялся к своей хижине и

почти добрался до нее, когда услышал, что сзади к нему

галопом приближается лошадь.

- А! - воскликнул Тибо. - а вот и сеньор Вопарфон, спешащий на

встречу со своей любовью. Я бы посмеялся, мой прекрасный сэр Рауль, если бы милорду

Мон-Гоберу удалось просто поймать вас! Вы бы не отделались так

легко, как если бы это был мэтр Маглуар; были бы обнажены шпаги, и удары

наносились и принимались!"

Занятый размышлениями о том, что произойдет, если граф де

Монгобер застигнет врасплох своего соперника, Тибо, который шел по дороге,

очевидно, недостаточно быстро убрался с дороги, потому что всадник,

увидев какого-то крестьянина, преграждающего ему путь, обрушил на него свой хлыст с сильным ударом

, одновременно выкрикнув: "Убирайся с

дороги, нищий, если не хочешь, чтобы тебя растоптали ноги лошади!"

Тибо, все еще наполовину пьяный, испытывал множество смешанных

ощущений, связанных со свистом кнута, столкновением с лошадью и

катанием по холодной воде и грязи, в то время как всадник проезжал мимо.

Он поднялся на колени, вне себя от гнева, и потряс кулаком перед

удаляющаяся фигура:

"Если бы, черт возьми, - воскликнул он, - я мог хоть раз в жизни

побыть одним из вас, знатных лордов, мог бы всего на двадцать четыре часа занять ваше

место, месье Рауль де Воп-Парфон, вместо того, чтобы быть всего лишь Тибо,

сапожником, чтобы узнать, что значит иметь прекрасную лошадь, на которой можно ездить,

вместо того, чтобы бродить пешком; мог бы отхлестывать крестьян, которых я встречал на

дороге, и иметь возможность ухаживать за этими прекрасными женщинами,

которые обманывают своих мужей, как это делают многие другие". Графиня де Мон-Гобер знает!"

Едва эти слова слетели с его губ, как лошадь барона шарахнулась в сторону,

перекидывание всадника через голову.

ГЛАВА XVI

ЛЕДИ МОЕЙ ГОСПОЖИ

Тибо был в восторге, увидев, что случилось с молодым

бароном, чья рука, совсем не легкая, незадолго до этого обрушила

свой хлыст на плечи Тибо, которые все еще болели от удара.

Последний теперь помчался во весь опор, чтобы посмотреть, насколько сильно пострадал месье Рауль де Воп-Парфон

; он обнаружил бесчувственное тело, распростертое поперек дороги,

а рядом с ним стояла и фыркала лошадь.

Но Тибо с трудом мог поверить своим чувствам, увидев, что

фигура, лежащая на дороге, была не той, что всего пять минут назад,

проехала мимо него и ударила его кнутом. Во-первых, эта

фигура была одета не как джентльмен, а как крестьянин, и,

более того, одежда, которая на нем была, показалась Тибо такой же, какая была на

нем самом всего за мгновение до того, как его удивление возрастало

все больше и больше и дошло почти до ошеломления при дальнейшем узнавании

в неподвижной, бессознательной фигуре не только его собственной одежды, но и собственного лица.

Его изумление, естественно, заставило его перевести взгляд с этого второго

Тибо на свою собственную персону, когда он осознал, что столь же

заметная перемена произошла с его костюмом. Вместо туфель и гетр

его ноги теперь были обуты в элегантные охотничьи сапоги, доходившие до

колена, мягкие и гладкие, как пара чулок, с закаткой на

подъеме и дополненные парой изящных серебряных шпор. Бриджи до колен

были уже не из вельвета, а из самой красивой оленьей кожи, застегнутые

маленькими золотыми пряжками. Его длинное грубое пальто оливкового цвета было заменено

к красивому зеленому охотничьему камзолу с золотой кружевной оторочкой, распахнутому так, что

был виден жилет из тонкого белого джинса, а поверх искусно плиссированной

рубашки свисали мягкие волнистые складки батистового галстука. Ни один предмет

одежды на нем не изменился, даже его старая

шляпа в форме фонаря, которая теперь была треугольной и отделана золотым кружевом в тон

пальто. Клещ также, который рабочие носят частично для ходьбы, а частично

для самообороны, и который он держал на своей земле минуту назад,

теперь уступил место легкому хлысту, которым он рассекал

воздух, с чувством аристократического удовольствия прислушиваясь к свистящему звуку, которым он

сделано. И, наконец, его стройная фигура была перетянута в талии поясом,

с которого свисал охотничий нож, наполовину меч, наполовину кинжал.

Тибо был безмерно доволен, обнаружив себя одетым в такой

восхитительный костюм, и с чувством тщеславия, естественным в данных

обстоятельствах, его охватило желание без промедления убедиться,

насколько платье подходит к его лицу. Но куда он мог пойти, чтобы посмотреть на себя,

там, посреди кромешной тьмы? Затем, оглядевшись вокруг, он увидел, что

находится всего в двух шагах от своей собственной хижины.

"Ах! конечно! " сказал он. - Нет ничего проще, потому что у меня там есть мой стакан.

И он поспешил к своей хижине, намереваясь, подобно Нарциссу, насладиться

его собственная красота в покое и полностью для него самого. Но дверь хижины была

заперта, и Тибо тщетно нащупывал ключ. Все, что он смог найти в своих карманах

, - это туго набитый кошелек, коробочку для сладкого мяса с ароматизированными пастилками и

маленький перочинный ножик из перламутра и золота. Что он мог тогда сделать

со своим ключом от двери? Затем внезапно ему в голову пришла блестящая мысль, возможно,

ключ был в кармане того другого Тибо, который лежал там, на

дороге. Он вернулся и пошарил в кармане бриджей, где сразу же обнаружил

ключ вместе с несколькими су. Держа грубую неуклюжую

штуковину в кончиках пальцев, он вернулся, чтобы открыть дверь. Внутри

хижины было еще темнее, чем ночью снаружи, и Тибо пошарил вокруг, чтобы

найти огниво и спички, а затем

попытался зажечь свечу, которая состояла из огарка, воткнутого в пустую

бутылку. Через секунду или две это было сделано, но в ходе

операции Тибо был вынужден взяться за свечу пальцами.

"Фу!" - сказал он. "Что за свиньи эти крестьяне! Интересно, как они могут

жить таким грязным образом!"

Однако свеча горела, что было главным, и

теперь Тибо снял свое зеркало и, поднеся его к свету, посмотрел на

себя в нем. Едва его глаз заметил отраженное изображение, как

он издал крик изумления, то, что он увидел, больше не было им самим, или,

скорее, хотя это все еще был Тибо духом, это больше не был Тибо

телом. Его дух вселился в тело красивого молодого человека

двадцати пяти или двадцати шести лет, с голубыми глазами, свежими розовыми щеками,

красные губы и белые зубы; короче говоря, это вошло в тело барона

Рауля де Вопарфон. Затем Тибо вспомнил пожелание, которое он произнес в

момент гнева после удара кнутом и столкновения с

лошадью. Его желание состояло в том , чтобы в течение двадцати четырех часов он мог быть

Барон де Вопарфон, а барон де Вопарфон был Тибо, что теперь

объясняло ему то, что поначалу казалось необъяснимым, почему

человек без сознания, лежащий сейчас на дороге, был одет в его одежду и имел

его лицо.

"Но я не должен забывать одну вещь, - сказал он, - а именно, что, хотя мне кажется, что я

нахожусь здесь, на самом деле я не здесь, а лежу где-то там, поэтому я должен быть осторожен и

следить за тем, чтобы в течение двадцати четырех часов, в течение которых я буду достаточно неосторожен

, чтобы находиться вдали от самого себя, мне не причинили непоправимого вреда. Ну

же, господин де Воп-Парфон, не будьте таким привередливым; отнесите беднягу

внутрь и осторожно положите его на кровать здесь. И, хотя с его аристократическими

инстинктами месье де Воп-Парфон находил эту задачу весьма отвратительной для себя,

Тибо, тем не менее, мужественно взял свое тело на руки и

перенес себя с дороги на кровать. Поместив таким образом тело в

безопасное место, он задул свет, опасаясь, что этому

другому "я" может быть причинен какой-либо вред до того, как он придет в себя; затем, тщательно заперев дверь, он спрятал ключ

в дупле дерева, где у него была привычка оставлять его, когда он не

хотел брать его с собой.

Следующее, что нужно было сделать, это заполучить. наденьте уздечку лошади и садитесь

в седло. Оказавшись там, Тибо испытал некоторое

беспокойство, поскольку, путешествуя больше пешком, чем верхом, он не был

опытным наездником и, естественно, опасался, что не сможет

удержаться в седле, когда лошадь начнет двигаться. Но казалось, что,

унаследовав тело Рауля, он также унаследовал его физические качества, так как

лошадь была умным животным и прекрасно осознавала сиюминутность

не уверенный в себе со стороны своего всадника, попытался сбросить его,

после чего Тибо инстинктивно подобрал поводья, уперся коленями

в бока лошади, вонзил в них шпоры и нанес животному два

или три удара кнутом, которые тут же привели его в порядок.

Тибо, совершенно неизвестный самому себе, в прошлом был мастером

верховой езды. Это маленькое приключение с лошадью позволило Тибо более полно

осознать свою двойственность. Что касается тела, он был бароном

Раулем де Вопарфоном с головы до ног; но что касается духа,

он все еще был Тибо. Следовательно, было ясно, что дух молодого

лорда, который одолжил ему свое тело, сейчас спит в облике

потерявшего сознание Тибо, которого он оставил в хижине.

Разделение субстанции и духа между ним самим и бароном,

однако это оставило его с очень смутным представлением о том, что он собирался или будет

иметь, делать. Что он едет в Мон-Гобер в ответ на

письмо графини, так много он знал. Но что было в письме? В котором часу его

ожидали? Как ему было получить доступ в Замок? Ни на один из этих

вопросов он не мог ответить, и ему оставалось только выяснить, что

делать, шаг за шагом, по мере продвижения. Внезапно его осенило, что

вероятно, письмо графини было где-то при нем. Он ощупал

свое платье, и, конечно же, в боковом кармане его пальто было

что-то, что по своей форме походило на нужную ему вещь. Он

остановил лошадь и, сунув руку в карман, вытащил маленький

надушенный кожаный футляр на белой атласной подкладке. На одной стороне футляра лежало

несколько писем, на другой - только одно; без сомнения, последнее сообщило бы ему то, что

он хотел знать, если бы он смог однажды это прочитать. Теперь он был совсем недалеко

от деревни Флери и поскакал дальше, надеясь, что, возможно,

найдет дом, в котором все еще горит свет. Но жители деревни ложатся спать рано, в те дни

даже раньше, чем сейчас, и Тибо прошел от одного конца улицы

до другого, не увидев ни единого огонька. Наконец, подумав, что услышал какое-то

движение в конюшнях Гостиницы, он позвал. Мальчик-конюх сделал

вылазку с фонарем, и Тибо, забыв на мгновение, что он

лорд, сказал: "Друг, не мог бы ты на минутку осветить меня? Ты

оказал бы мне услугу".

"И для этого ты идешь и поднимаешь парня с постели?" - грубо ответил

мальчик-конюх. "Что ж, ты славный молодой человек, вот ты кто!" и,

повернувшись к Тибо спиной, он как раз собирался вернуться в конюшню, когда

Тибо, поняв, что он выбрал неверный курс, повысил

голос, выкрикивая:

"Послушайте, сэр, принесите сюда свой фонарь и дайте мне посветить, или я

положи мой хлыст себе на спину!"

"Ах! простите, милорд! " сказал мальчик-конюх. "Я не видел, с кем это я

разговаривал". И он немедленно встал на цыпочки, держа фонарь

повыше, как указывал ему Тибо:

Тибо развернул письмо и прочел:

"Моему дорогому Раулю,

"Богиня Венера, безусловно, взяла нас под свое покровительство. A

завтра должна состояться какая-то грандиозная охота в направлении

Тура; я не знаю никаких подробностей об этом, все, что я знаю, это то, что он уезжает

этим вечером. Поэтому вы начинаете в девять часов, чтобы быть здесь в

половине одиннадцатого. Входите тем путем, который вы знаете; кто-то, кого вы знаете, будет

ждет тебя и приведет тебя, ты знаешь куда. В прошлый раз, когда вы пришли, я

не хочу вас упрекать, но мне действительно показалось, что вы долго пробыли в

коридорах.

"Черт возьми!" - пробормотал Тибо.

"Прошу прощения, милорд?" - переспросил мальчик-конюх.

"Ничего, ты, неотесанный, за исключением того, что ты мне больше не нужен, и ты

можешь идти".

"Счастливого пути вам, милорд!" - сказал мальчик-конюх, кланяясь

землю, и он вернулся в свою конюшню.

"Черт возьми!" повторил Тибо. "Письмо дает мне очень мало

информации, за исключением того, что мы находимся под покровительством богини Венеры,

что он уезжает сегодня вечером, что графиня де Мон-Гобер ожидает

меня в половине одиннадцатого и что ее христианское имя Джейн. Что касается остального, я должен

войти тем путем, который я знаю, меня будет ждать кто-то, кого я знаю, и

отведет туда, куда я знаю." Тибо почесал за ухом, что делают все

в любой стране мира, когда попадают в неловкие

обстоятельства. Ему страстно хотелось пойти и разбудить Лорда Ваупарфонда

дух, который только что спал в теле Тибо на кровати Тибо;

но, помимо потери времени, которую это повлекло бы за собой, это также могло бы

вызвать значительные неудобства, поскольку дух барона, увидев свое собственное

тело так близко к нему, мог бы проникнуться желанием снова войти в него. Это

привело бы к борьбе, в которой Тибо не смог бы хорошо защищаться

, не причинив серьезного вреда собственной персоне; следовательно, необходимо найти какой-то другой выход

из затруднения. Он много слышал о

удивительной проницательности животных и сам, во время своей жизни в

кантри, не раз имел возможность восхищаться их инстинктом, и теперь он

решил довериться инстинкту своей лошади. Выехав обратно на главную дорогу, он

повернул лошадь в направлении Мон-Гобера и позволил ей повернуть голову.

Лошадь немедленно пустилась галопом; она, очевидно, поняла.

Тибо больше не утруждал себя, теперь дело лошади было доставить

его в целости и сохранности к месту назначения. Дойдя до угла парковой стены,

животное остановилось, по-видимому, не потому, что сомневалось, по какой дороге

идти, но что-то, казалось, встревожило его, и оно навострило уши. В

то же время Тибо также показалось, что он заметил две тени; но

это, должно быть, были всего лишь тени, потому что, хотя он привстал в стременах

и огляделся вокруг, он абсолютно ничего не мог разглядеть.

Вероятно, они были браконьерами, подумал он, у которых были такие же причины, как и у него, желать

зайди в парк. Поскольку больше ничто не преграждало ему путь, ему

оставалось только, как и прежде, позволить лошади идти своей дорогой, что он, соответственно, и сделал

. Лошадь следовала вдоль стен парка быстрой рысью, тщательно

выбирая мягкий край дороги и не издав ни единого ржания;

умное животное, казалось, знало, что оно не должно издавать ни звука или, по

крайней мере, как можно меньше.

Таким образом, они прошли вдоль всей одной стороны парка, и,

дойдя до угла, лошадь повернула, как поворачивала стена, и остановилась перед

небольшим проломом в ней. "Очевидно, именно здесь, - сказал Тибо,

" нам нужно идти".

Лошадь в ответ обнюхала брешь и поскребла землю

ногой; Тибо дал животному поводья, и ему удалось вскарабкаться

и пролезть через брешь по рыхлым камням, которые откатывались под его

копытом. Лошадь и всадник теперь были на территории парка. Одна из трех

трудностей была успешно преодолена: Тибо проник тем путем,

который он знал; теперь оставалось найти человека, которого он знал, и он счел

разумнее всего предоставить это также своей лошади. Лошадь проехала еще пять

минут, а затем остановился недалеко от Замка, перед

дверью одной из тех маленьких хижин из грубых бревен, коры и глины, которые

строятся в парках, когда художники вводят здания в свои пейзажи,

исключительно ради украшения.

Услышав топот лошадиных копыт, кто-то приоткрыл дверь, и

лошадь остановилась перед ним.

Вышла хорошенькая девушка и тихо спросила: "Это вы, месье

Рауль?"

"Да, дитя мое, это я", - ответил Тибо, спешиваясь.

"Мадам ужасно боялась, что этот пьяный дурак из-за шампанского может

не отдал бы вам письмо".

"Ей не нужно было бояться; Шампанское принесло это мне вместе с

самая образцовая пунктуальность."

"Тогда оставь свою лошадь и приходи".

"Но кто будет присматривать за ней?"

"Конечно, почему Крамуази, человек, который всегда так делает".

"Ах, да, конечно", - сказал Тибо, как будто эти детали были знакомы ему

он: "Крамуази позаботится об этом".

"Идемте, идемте, - сказала горничная, - мы должны поторопиться, иначе мадам

снова жалуйся, что мы слоняемся по коридорам." И когда она произносила эти

слова, которые напомнили фразу из письма, которое было написано

Раулю, она рассмеялась, показав ряд жемчужно-белых зубов, и Тибо

почувствовал, что ему хотелось бы побродить по парку, прежде чем дожидаться выхода в

коридоры.

Затем горничная вдруг на мгновение замерла , склонив голову,

слушаю.

"Что это?" - спросил Тибо.

"Мне показалось, я услышал звук скрипнувшей ветки под чьим-то

нога."

"Весьма вероятно, - сказал Тибо, - без сомнения, нога Крамуази".

"Тем больше причин, по которым вам следует быть осторожным с тем, что вы do...at все

события здесь."

"Я не понимаю".

"Разве ты не знаешь, что Крамуази - это мужчина, с которым я помолвлена?"

"Ах! чтобы быть уверенным! Но когда я остаюсь с тобой наедине, моя дорогая Роза, я всегда

забудь об этом."

"Теперь меня зовут Роза, не так ли? Я никогда не знал такого забывчивого человека, как ты

есть, месье Рауль."

"Я называю тебя Розой, моя красавица, потому что роза - королева

цветы, поскольку ты королева фрейлин."

"По правде говоря, милорд, " сказала служанка, " я всегда считала вас

живой, остроумный джентльмен, но сегодня вечером вы превзошли самого себя.

Тибо выпрямился, польщенный этим замечанием, действительно письмом

адресованный барону, но вскрывать который пришлось сапожнику.

"Будем надеяться, что твоя хозяйка подумает то же самое!" - сказал он.

"Что касается этого, " сказала горничная, " любой мужчина может сделать такое

модницы считают его самым умным и остроумным в мире, просто за то, что он

придерживает язык".

"Спасибо, - сказал он, - я запомню, что вы сказали".

"Тише!" - сказала женщина Тибо, - "Там мадам за

занавески в гардеробной; теперь неуклонно следуйте за мной".

Потому что теперь им предстояло пересечь открытое пространство, лежавшее между лесистой

частью парка и лестничным пролетом, ведущим к Замку. Тибо

направился к последнему.

"Ну-ну, " сказала горничная, хватая его за руку, " что такое

ты что делаешь, глупый ты человек?"

"Что я делаю? что ж, признаюсь, Сюзетта, я ни в малейшей степени не знаю

что я делаю!"

"Сюзетта! так вот как меня теперь зовут, не так ли? Я думаю, месье оказывает мне

честь, называя меня по очереди именами всех своих любовниц. Но пойдемте,

сюда! Я полагаю, вы не мечтаете пройти через большие

приемные залы. Это дало бы прекрасную возможность милорду графу,

воистину!"

И служанка поспешила за Тибо к маленькой двери, справа от

которая представляла собой винтовую лестницу.

На полпути Тибо обнял свою спутницу за талию, которая

была стройной и податливой, как змея.

"Я думаю, мы сейчас должны быть в коридорах, а?" - спросил он, пытаясь поцеловать

хорошенькая щечка молодой женщины.

"Нет, пока нет, - ответила она, - но это неважно"

"Клянусь верой, - сказал он, - если бы сегодня вечером меня звали Тибо, а не

о Рауль, я бы отнесла тебя с собой на чердак, вместо того чтобы останавливаться

на первом этаже!"

В этот момент послышался скрежет двери на петлях.

"Быстрее, быстрее, месье!" - сказала горничная. "Мадам растет

нетерпеливый."

И, увлекая Тибо за собой, она взбежала по оставшимся ступенькам в

коридор, открыла дверь, втолкнула Тибо в комнату и закрыла за ним дверь

, твердо веря, что это барон Рауль де Вопарфон или, как

она сама его называла, самый забывчивый человек в мире, которого она

таким образом заполучила.

ГЛАВА XVII

БАРОН ДЕ МОН-ГОБЕР

Тибо очутился в комнате графини. Если великолепие мебели

судебного пристава Маглуара, спасенной из чулана его высочества

герцога Орлеанского, поразило Тибо, то изящество, гармония,

вкус комнаты графини наполнили его пьянящим восторгом.

Грубое дитя леса никогда не видело ничего подобного, даже во сне; ибо

нельзя даже мечтать о вещах, о которых мы понятия не имеем.

На двух окнах были задернуты двойные занавески, одна из

белого шелка, отделанного кружевом, другая из бледно-фарфорово-голубого атласа,

расшитого серебряными цветами. Кровать и туалетный столик были задрапированы в

тон окнам и почти тонули в облаках валансьенского

кружева. Стены были завешены очень легким розовым шелком, поверх которого

колыхались, как волны

тумана, толстые складки индийского муслина, нежного, как сотканный воздух, при малейшем дуновении воздуха из-за двери. Потолок был составлен

из медальона, нарисованного Буше и изображающего туалет Венеры; она

раздавала своим купидонам различные предметы женского наряда, и теперь все они

были розданы, за исключением пояса богини.

Центральный медальон был окружен рядом панелей, на

которых были нарисованы предполагаемые виды Книдоса, Пафоса и Аматуса. Вся

мебель, стулья, креслица, диванчики, принадлежности для общения были обиты фарфоровым атласом,

похожим на тот, которым были обиты занавески; по основанию ковра

цвета бледно-зеленой воды были разбросаны букеты голубых васильков,

розовых маков и белых маргариток. Столы были из розового дерева,

уголки покрыты индийским лаком, и вся комната была мягко освещена розовыми

восковыми свечами в двух канделябрах. Неясный и неописуемо нежный

аромат витал в воздухе, нельзя было сказать, от какой сладкой эссенции, потому что это

были даже не духи, а скорее эманация, тот же самый

ароматный выдох, благодаря которому Эней в "Энеиде" распознал присутствие

своей матери.

Тибо, втолкнутый в комнату горничной, сделал один шаг

вперед, а затем остановился. Он охватил все с первого взгляда, вдохнул

все за один вдох. На секунду перед его мысленным взором, как

видение, промелькнул маленький коттедж Анелетты, столовая мадам Поле, кровать-

комната жены судебного пристава; но они исчезли так же быстро, чтобы уступить место

этому восхитительному раю любви, в который он был перенесен как по

волшебству. Он едва мог поверить, что то, на что он смотрел, было реальным.

Действительно ли в мире существовали мужчины и женщины, настолько благословленные судьбой, что жили в

таком окружении, как это? Разве его не перенесли в

замок какого-нибудь волшебника, во дворец какой-нибудь феи? А те, кто пользовался такой милостью,

что особенного хорошего они сделали? какое особое зло совершили они, которые

были лишены этих преимуществ? Почему, вместо того чтобы желать быть

бароном в течение двадцати четырех часов, он не пожелал всю свою жизнь быть

комнатной собачкой графини? Как бы он перенес снова стать Тибо после того,

как все это увидел? Он как раз дошел в своих размышлениях до этой точки, когда

дверь гардеробной открылась и появилась сама графиня, подходящая птичка для

такого гнезда, подходящий цветок для такого благоухающего сада.

Ее волосы, скрепленные только четырьмя бриллиантовыми заколками, свободно свисали на одну

сторону, в то время как остальные были собраны в один большой локон, который перекидывался через другое

плечо и спадал на грудь. Изящные линии ее гибкой и

хорошо сложенной фигуры, больше не скрытые складками платья, были отчетливо видны

под ее свободным розовым шелковым платьем, богато обшитым кружевами; шелк ее чулок был таким тонким и

прозрачным, что больше походил на жемчужно-белую

плоть, чем на какую-либо ткань, а ее крошечные ножки были обуты в маленькие туфельки из

ткани серебристого цвета на красных каблуках. Но ни грамма драгоценностей - ни браслетов на

руках, ни колец на пальцах; всего один ряд жемчужин вокруг шеи,

вот и все, но какие жемчужины! стоит королевского рамсома!

Когда это сияющее видение приблизилось к нему, Тибо упал на колени;

он склонился, чувствуя себя раздавленным при виде этой роскоши, этой красоты,

которые ему казались неразделимыми.

"Да, да, ты вполне можешь опуститься на колени, опускаться ниже, еще ниже, целовать мои ноги, целовать

ковер, целовать пол, но я больше не прощу тебя...ты

чудовище!"

"По правде говоря, мадам, если я сравниваю себя с вами, то я даже хуже, чем

это!"

"Ах! да, притворись, что ты неправильно понял мои слова и думаешь, что я

говорю только о твоей внешности, когда ты знаешь, что я говорю о

твоем поведении ... И, действительно, если бы твоя вероломная душа отразилась на твоем

лице, ты действительно был бы уродливым монстром. Но все же это не

так, ибо месье, несмотря на все его злодеяния и позорные деяния, все еще остается

самый красивый джентльмен во всей округе. Но, послушайте,

месье, разве вам не должно быть стыдно за себя?"

"Потому что я самый красивый джентльмен в округе?" - спросил

Тибо, поняв по тону дамы, что его преступление не было

непоправимым.

"Нет, месье, но за то, что у него самая черная душа и самое лживое сердце

, которые когда-либо скрывались под такой веселой и золотистой внешностью. А теперь вставай, подойди

и расскажи мне о себе".

И графиня с этими словами протянула Тибо руку , которая предложила

простите за то, что это потребовало поцелуя.

Тибо взял мягкую, нежную руку в свою и поцеловал ее; никогда

его губы не прикасались к чему-либо, так похожему на атлас. Графиня теперь уселась на

диван и сделала знак Раулю сесть рядом с ней.

"Дайте мне знать что-нибудь о ваших делах с тех пор, как вы были здесь в последний раз", - сказал

графиня для него.

"Сначала скажите мне, дорогая графиня, - ответил Тибо, - когда я был здесь в последний раз".

"Вы хотите сказать, что забыли? Обычно никто этого не делает

признавайте вещи такого рода, если только не ищете повода для ссоры".

"Напротив, дорогой друг, именно потому, что воспоминание о том последнем

визите так живо во мне, я думаю, что мы, должно быть, только вчера

были вместе, и я тщетно пытаюсь вспомнить, что я сделал, и уверяю тебя, что со вчерашнего дня я

не совершил никакого другого преступления, кроме того, что полюбил тебя".

"Это неплохая речь, но ты не избавишь себя от позора

делая комплименты."

"Дорогая графиня, " сказал Тибо, - предположим, мы отложим объяснения, чтобы

в другой раз".

"Нет, ты должен ответить мне сейчас; прошло пять дней с тех пор, как я видел тебя в последний раз; что

ты чем занимался все это время?"

"Я жду, когда вы мне скажете, графиня. Как ты можешь ожидать от меня,

сознавая свою невиновность, обвинять себя?"

"Тогда очень хорошо! Я не буду начинать с того, что скажу что - либо о вашем

слоняется по коридорам."

"О, умоляю, давайте поговорим об этом! как вы можете думать, графиня, что, зная, что

вы, бриллиант из бриллиантов, ждали меня, я должен остановиться, чтобы подобрать

искусственную жемчужину?"

"Ах! но я знаю, как непостоянны мужчины, а Лизетт такая хорошенькая девушка!"

"Это не так, дорогая Джейн, но ты должна понять, что, поскольку она наша

наперсница и знает все наши секреты, я не могу обращаться с ней совсем как со

прислугой".

"Как, должно быть, приятно иметь возможность сказать самому себе: "Я

обманываю графиню де Мон-Гобер, и я соперник месье

Крамуази!"

"Очень хорошо, тогда больше не будет слоняний по коридорам, никаких

поцелуев для бедняжки Лизетт, если, конечно, они когда-либо были

!"

"Ну, в конце концов, в этом нет большого вреда".

"Ты хочешь сказать, что я сделал что-то еще хуже?"

"Где ты был прошлой ночью, когда тебя встретили на дороге

между Эрневилем и Виллер-Котре?"

"Кто-то встретил меня на дороге?"

"Да, на Эрневильской дороге; откуда вы шли?"

"Я возвращался домой с рыбалки".

"Рыбалка! какая рыбалка?"

"Они рисовали пруды Берваля".

"О! мы все знаем об этом; вы такой прекрасный рыболов, не так ли,

Monsieur? И какого угря ты приносил обратно в своей сети,

возвращаясь с рыбалки в два часа ночи!"

"Я обедал со своим другом, бароном, в Везе".

"В Везе? ha! Я полагаю, вы отправились туда главным образом для того, чтобы утешить прекрасную

отшельник, которого ревнивый барон держит там взаперти в качестве обычного заключенного, так

говорят. Но даже это я могу тебе простить.

"Что, есть ли еще более ужасное преступление", - сказал Тибо, который начинал

чувствовать себя вполне успокоенным, видя, как быстро за

обвинением последовало помилование; каким бы серьезным оно ни казалось поначалу.

"Да, на балу, который давал его Высочество герцог Орлеанский".

"Какой бал?"

"Да ведь тот, вчерашний! это было не так уж давно, не так ли?"

"О, вчерашний бал? Я восхищался тобой".

"Действительно; но меня там не было".

"Тебе обязательно присутствовать, Джейн, чтобы я восхищался тобой;

неужели никто не может восхищаться вами в воспоминаниях так же искренне, как и при жизни? и если в

отсутствие ты торжествуешь по сравнению с другими, победа будет тем

больше".

"Осмелюсь предположить, и именно для того, чтобы довести сравнение до крайних

пределов, вы танцевали четыре раза с мадам де Бонней; они очень

хорошенькие, не правда ли, эти смуглые женщины, которые наносят румяна,

и у них брови, как у китайских манекенов на моих экранах, и

усы, как у гренадера".

"Ты знаешь, о чем мы говорили во время тех четырех танцев".

"Значит, это правда, что ты танцевал с ней четыре раза?"

"Несомненно, это правда, раз ты так говоришь".

"Это правильный ответ?"

"Что еще я мог дать? может ли кто - нибудь противоречить тому, что было сказано таким

красивый ротик? конечно, не я, который все равно благословил бы это, даже если бы это

означало вынесение мне смертного приговора".

И, словно ожидая этого предложения, Тибо упал на колени перед

графиней, но в этот момент дверь открылась, и в комнату ворвалась Лизетт, полная

тревоги.

"Ах! Сударь, сударь, " закричала она, " спасайтесь! а вот и мой

овладей графом!"

"Граф!" - воскликнула графиня.

"Да, граф собственной персоной и с ним его егерь Лесток".

"Невозможно!"

"Уверяю вас, мадам, Крамуази видел их так же ясно, как я вижу вас; граф

бедняга был совсем бледен от испуга."

"Ах! значит, встреча в Тури была всего лишь притворством, ловушкой, чтобы поймать меня?"

"Кто может сказать, мадам? Увы! увы! мужчины - такие лживые создания!"

"Что же делать?" - спросила графиня.

"Дождись графа и убей его", - решительно сказал Тибо, взбешенный тем, что

снова видеть, как удача ускользает от него, как он теряет то, чем превыше всего

хотел обладать.

"Убей его! убить графа? ты с ума сошел, Рауль? Нет, нет, ты должен лететь,

ты должен спасти себя... Лизетт! Лизетт! проведите барона через мою

гардеробную. И, несмотря на его сопротивление, Лизетт, оттолкнув

его, благополучно увела. Как раз вовремя! послышались шаги, поднимающиеся по широкой

главной лестнице. Графиня, сказав последнее слово любви предполагаемому

Раулю, быстро скользнула в свою спальню, в то время как Тибо последовал за Лизеттой:

она быстро повела его по коридору, где караулил Крамуази

на другом конце; затем в комнату, а через нее в другую и, наконец,

в комнату поменьше, которая вела в маленькую башню; сюда беглецы и пришли.

снова на лестницу, соответствующую той, по которой они поднялись

наверх, но когда они достигли низа, то обнаружили, что дверь заперта. Лизетт,

с Тибо, все еще следовавшим за ней, поднялась на несколько ступенек в нечто вроде кабинета

, в котором было окно, выходящее в сад; оно она открыла. Это было

всего в нескольких футах от земли, и Тибо выпрыгнул, благополучно приземлившись

внизу.

"Ты знаешь, где твоя лошадь, " крикнула Лизетт, " прыгай ей на спину и

не останавливайся, пока не доберешься до Ваупарфонда".

Тибо хотел бы поблагодарить ее за все ее добрые предупреждения, но

она была примерно в шести футах над ним, и он не мог терять времени. Один-два шага

привели его к группе деревьев, под которыми стояло маленькое здание

, служившее конюшней для его лошади. Но была ли лошадь все еще там? Он услышал

ржание, которое успокоило его: только ржание звучало, как ему показалось, скорее как

крик боли. Тибо вошел, протянул руку, пощупал лошадь, подобрал

поводья и вскочил ей на спину, не прикасаясь к стременам; Тибо,

как мы уже говорили, внезапно стал непревзойденным наездником.

Но как только лошадь почувствовала вес всадника на своей спине, бедное

животное начало шататься на своих ногах. Тибо яростно вонзил шпоры, и

лошадь сделала отчаянную попытку встать. Но в следующее мгновение, издав одно из

тех жалобных ржаний, которые Тибо слышал, когда подходил к

конюшне, она беспомощно перевернулась на бок. Тибо быстро высвободил

ногу из-под животного, что, поскольку бедняжка пыталась подняться, ему не составило

труда, и он снова оказался на ногах. Тогда ему

стало ясно, что для того, чтобы предотвратить его побег, господин граф

де Мон-Гобер подрезал сухожилия своей лошади.

Тибо произнес клятву: "Если я когда-нибудь встречу вас, господин граф де

Монгобер, - сказал он, - я клянусь, что перережу вам сухожилия, как вы перерезали сухожилия

этому бедному животному".

Затем он выбежал из маленького здания и, вспомнив дорогу, по которой

пришел, повернул в направлении пролома в стене и,

быстро подойдя к нему, нашел его, перелез через камни и снова оказался за пределами

парка. Но дальнейший проход был ему прегражден, потому что перед ним была

фигура человека, который стоял в ожидании с обнаженным мечом в руке.

Тибо узнал графа де Мон-Гобера, графу де Мон-Гоберу

показалось, что он узнал Рауля де Вопарфон.

"Ничья, барон!" - сказал граф; дальнейшие объяснения были излишни.

Тибо, со своей стороны, был в равной степени взбешен тем, что заполучил добычу, на которую у него была

уже пустившие в ход зубы и когти, вырванные у него, были так же готовы к бою

, как и граф. Он выхватил не меч, а охотничий нож, и двое

мужчин скрестили оружие.

Тибо, который был в некотором роде знатоком фехтования, понятия не имел о

фехтовании; поэтому каково же было его удивление, когда он обнаружил, что

инстинктивно знает, как обращаться со своим оружием, и может парировать удары в соответствии с

всеми правилами искусства. Он парировал первые два или три удара графа

с замечательным мастерством.

- А, я слышал, я помню, - пробормотал граф сквозь стиснутые

зубы, - что в последнем матче вы соперничали с самим Сен-Жоржем на

рапирах.

Тибо понятия не имел, кем может быть Сен-Жорж, но он

ощущал силу и эластичность запястья, благодаря которым, как ему казалось, он

мог бы соперничать с самим дьяволом.

До сих пор он только защищался; но граф, сделав

один или два неудачных выпада в его сторону, увидел свою возможность, нанес удар

и направил свой нож прямо в плечо противника. Граф

выронил шпагу, пошатнулся и, упав на одно колено, закричал: "Помоги,

Лесток!"

Тибо следовало бы тогда вложить нож в ножны и убежать; но,

к несчастью, он вспомнил о клятве, которую дал в отношении графа,

когда обнаружил, что его лошади подрезали сухожилия. Он подсунул острое

лезвие своего оружия под согнутое колено и потянул его на себя;

граф вскрикнул; но когда Тибо поднялся из своей сутулой позы, он тоже

почувствовал острую боль между лопатками, за которой последовало ощущение

сильного холода в груди, и, наконец, острие оружия появилось

над его правой грудью. Затем он увидел шум крови и больше ничего не знал.

Лесток, призванный на помощь своему хозяину, когда тот упал, подбежал к тому месту и,

когда Тибо поднялся, перерезав графу сухожилия, воспользовался этим моментом, чтобы

вонзить свой охотничий нож ему в спину.

ГЛАВА XVIII

СМЕРТЬ И ВОСКРЕСЕНИЕ

Холодный утренний воздух привел Тибо в сознание; он попытался

подняться, но невыносимая боль сковала его. Он лежал на

спине, ничего не помня о том, что произошло, видя только низкое серое

небо над собой. Он сделал еще одно усилие и, повернувшись, сумел приподняться

на локте. Оглядевшись вокруг, он начал вспоминать события

предыдущей ночи; он узнал брешь в стене; и тогда к нему

вернулись воспоминания о любовной встрече с графиней и

отчаянной дуэли с графом. Земля рядом с ним была красной от крови, но

Графа там больше не было; без сомнения, Лесток, который нанес ему этот

сильный удар, пригвоздивший его к месту, помог своему хозяину войти в дом;

Тибо они оставили там умирать, как собаку, насколько это их заботило. У него

вертелось на кончике языка бросить им вслед все проклятые пожелания,

с помощью которых хотелось бы напасть на своего самого жестокого врага. Но с тех пор, как

Тибо больше не был Тибо, и действительно, в течение оставшегося

времени, пока он все еще был бароном Раулем, или, по крайней мере, таковым по внешнему

виду, его демоническая сила была и будет оставаться в

бездействии.

У него было время до девяти часов вечера; но доживет ли он до тех пор? Этот

вопрос вызвал у Тибо очень тревожное состояние духа. Если он

умрет до этого часа, кто из них умрет, он или барон? Ему казалось

, что это могло быть как одно, так и другое. Что, однако, беспокоило и

злило его больше всего, так это сознание того, что несчастье,

постигшее его, снова произошло по его собственной вине. Теперь он вспомнил, что

перед тем, как выразить желание быть бароном на двадцать четыре часа,

он произнес несколько таких слов:

- Я бы посмеялся, Рауль, если бы граф де Мон-Гобер застал тебя

врасплох; ты бы не отделался так легко, как если бы он был судебным приставом

Маглуаром; были бы обнажены шпаги, нанесены и приняты удары.

Наконец, с ужасным усилием и терпя при этом мучительную боль,

Тибо удалось приподняться на одно колено. Затем он смог разглядеть

людей, идущих по дороге невдалеке на рынок, и он

попытался окликнуть их, но кровь наполнила его рот и он чуть не задохнулся.

Поэтому он надел шляпу на острие ножа и подал им знак, как

моряк, потерпевший кораблекрушение, но силы снова покинули его, и он снова упал

без сознания. Однако через некоторое время он снова пришел в себя; ему

казалось, что он раскачивается из стороны в сторону, словно в лодке. Он открыл глаза;

крестьяне, казалось, увидели его и, хотя не знали, кто он

такой, сжалились над этим красивым молодым человеком, лежащим в

крови, и соорудили из каких-то веток что-то вроде ручной тележки, на

которой теперь везли его в Виллер-Котре. Но к тому времени, когда они

добрались до Пюизе, раненый почувствовал, что больше не может выносить

движения, и умолял их уложить его в первой крестьянской хижине, к которой они

подошли, и прислать к нему туда врача. Носильщики отвезли его в

дом деревенского священника и оставили его там, Тибо, прежде чем они расстались,

раздав им золото из кошелька Рауля, сопроводив это многочисленными

благодарностями за все их добрые услуги. Священник был в отъезде, служил мессу, но,

вернувшись и найдя раненого, он издал громкие вопли

скорби.

Будь он самим Раулем, Тибо не смог бы найти лучшей

больницы. Священник одно время был кюре в Ваупарфоне, и,

находясь там, был нанят, чтобы дать Раулю его первое образование. Как и все сельские

священники, он знал, или думал, что знает, кое-что о врачевании; поэтому он

осмотрел рану своего старого ученика. Нож прошел под

лопаткой, через правое легкое и вышел между вторым и третьим ребрами.

Он ни на мгновение не скрывал от себя серьезности

раны, но ничего не сказал, пока ее не осмотрел врач. Прибыл последний

, и после осмотра он повернулся и покачал головой.

"Ты собираешься пустить ему кровь?" - спросил священник.

"Какой от этого был бы прок?" - спросил доктор. "Если бы это было сделано сразу

после того, как была нанесена рана, это, возможно, помогло бы спасти его, но

сейчас было бы опасно каким-либо образом мешать кровь."

"Есть ли у него какой-нибудь шанс?" - спросил священник, который думал, что

чем меньше предстоит сделать доктору, тем больше будет у

священника.

"Если его рана протекает обычным образом", - сказал доктор, опуская

голос: "Он, вероятно, не протянет и дня".

"Значит, вы отказываетесь от него?"

"Врач никогда не отказывается от пациента, или, по крайней мере, если он это делает, он все еще доверяет

к возможности милосердного вмешательства природы от имени пациента; а

может образоваться сгусток и остановить кровотечение; кашель может нарушить образование сгустка, и

пациент истечет кровью до смерти ".

"Значит, вы думаете , что мой долг - подготовить бедного молодого человека к

смерть, " спросил викарий.

"Я думаю, - ответил доктор, пожимая плечами, - вам было бы

лучше оставить его в покое; во-первых, потому, что в настоящее время он находится в

сонном состоянии и не может слышать, что вы говорите; позже, потому что он будет в

бреду и не сможет понять вас". Но доктор ошибся;

раненый, каким бы сонным он ни был, подслушал этот разговор, более

обнадеживающий в отношении спасения его души, чем выздоровления его тела.

Сколько всего люди говорят в присутствии больных, полагая, что

они не могут слышать, в то время как все это время они впитывают каждое слово! В

данном случае эта дополнительная острота слуха, возможно, была вызвана

тем фактом, что именно душа Тибо бодрствовала в теле Рауля; если бы

душа, принадлежащая ей, находилась в этом теле, она, вероятно,

более полно поддалась воздействию раны.

Теперь врач перевязал рану сзади, но оставил

открытой переднюю рану, просто распорядившись, чтобы на нее был наложен кусок льняной ткани, смоченный в ледяной воде

. Затем, налив несколько капель успокоительного в

стакан воды и сказав священнику давать это пациенту всякий раз, когда он

попросит пить, доктор удалился, сказав, что придет снова на

следующее утро, но что он очень боится, что его путешествие будет

напрасным.

Тибо хотел бы замолвить словечко и

сам высказать, что он думает о своем состоянии, но его дух был как бы

заключен в это умирающее тело и, против его воли, был вынужден подчиниться

лежанию таким образом в своей камере. Но он все еще мог слышать священника, который не только

говорил с ним, но и пытался, встряхивая его, разбудить от

усталости ног. Тибо находил это очень утомительным, и священнику повезло,

что раненый человек только что не обладал сверхчеловеческой силой, потому что он внутренне много раз

посылал доброго человека к дьяволу.

Вскоре ему показалось, что ему под подошвы ног, чресла, голову

вставляют что-то вроде раскаленной сковороды; его кровь

начала циркулировать, затем закипеть, как вода на огне. Его мысли

спутались, стиснутые челюсти разжались; его язык, который был связан, развязался

; с него сорвались какие-то бессвязные слова.

"Ах, ах!" - подумал он про себя. "Это, без сомнения, то, о чем добрый доктор

говорил как о бреде; и, по крайней мере, на какое-то время, это была его последняя осознанная

мысль.

Вся его жизнь, а на самом деле его жизнь существовала только с момента его первого

знакомства с черным волком, прошла перед ним. Он видел себя,

идущим следом и не способным ударить оленя; видел себя привязанным к дубу и

на него сыплются удары ремня; видел себя и черного волка,

заключающего договор; видел себя пытающимся надеть кольцо дьявола на палец

Аньелетты; видел себя пытающимся выдрать рыжие волосы, которые теперь

покрывали треть его головы. Затем он увидел себя на пути, чтобы поухаживать за

хорошенькой мадам Поле с мельницы, встретить Ландри и избавиться от его

соперник; преследуемый слугами с фермы и преследуемый его волками. Он видел

себя знакомящимся с мадам Маглуар, охотящимся для нее,

съедающим свою долю дичи, прячущимся за занавесками, обнаруженным

мэтр Маглуаром, отвергнутым бароном де Вез, выгнанным всеми тремя. Снова

он увидел дуплистое дерево со своими волками, расположившимися вокруг него, и совами,

усевшимися на его ветвях, и услышал звуки приближающихся скрипок

и отбоя, и увидел себя смотрящим, как Анелетта и веселая свадебная

компания проходят мимо. Он видел себя жертвой злой ревности, пытающейся

боролся с этим с помощью выпивки, и в его беспокойном мозгу всплыло

воспоминание о Франсуа, Шампанском и трактирщике; он услышал

топот лошади барона Рауля и почувствовал, что его сбили с ног и

он катается по грязной дороге. Затем он перестал видеть себя Тибо; на его

месте возникла фигура красивого молодого наездника, чей облик он

принимал на некоторое время. Он снова целовал Лизетту, снова его губы

касались руки графини; потом ему захотелось убежать, но он

очутился на перекрестке, где сходились только три пути, и каждый из них

охранялся одной из его жертв: первая - призраком утопленника

, которым был Маркотт; вторая - молодым человеком, умирающим от лихорадки на

больничной койке, это был Ландри; третья - раненым человеком, который тащился

на одном колене и тщетно пытался встать на свою искалеченную

ногу, это был граф де Мон-Гобер.

Ему казалось, что, когда все эти события проходили перед ним, он рассказывал историю

их одного за другим, и что священник, слушая эту странную

исповедь, больше походил на умирающего, был бледнее и дрожал

больше, чем человек, исповедь которого он слушал; что он хотел дать

ему отпущение грехов, но что он, Тибо, оттолкнул его, качая головой,

и что он воскликнул с ужасным смехом: "Я не хочу отпущения грехов! Я

проклят! проклятый! проклятый!"

И посреди всей этой галлюцинации, этого бредового безумия

дух Тибо мог слышать, как часы священника отбивают часы, и когда они

пробили, он сосчитал их. Только эти часы, казалось, выросли до гигантских

размеров, и их циферблат был голубым небесным сводом, а цифры

на нем были языками пламени; и часы назывались вечность, а чудовищный

маятник, раскачиваясь взад и вперед, по очереди кричал при каждом

ударе: "Никогда! Навсегда!" И так он лежал и слушал, как один за другим проходят долгие часы дня

; и вот, наконец, часы пробили девять. В половине десятого он,

Тибо, был бы Раулем, а Рауль был бы Тибо

всего на двадцать четыре часа. Когда затих последний удар часа,

Тибо почувствовал, что лихорадка покидает его, за ней последовало ощущение

холода, которое почти доходило до дрожи. Он открыл глаза, весь

дрожа от холода, и увидел священника в ногах кровати, читающего

молитвы за умирающего, а стрелки настоящих часов показывали четверть

десятого.

Его чувства стали настолько острыми, что, каким бы незаметным ни было их двойное

движение, он все же мог видеть, как большой и меньший медленно

подкрадываются; они постепенно приближались к критическому часу; половина десятого!

Хотя циферблат часов был погружен в темноту, казалось, что он освещен

каким-то внутренним светом. Когда минутная стрелка приблизилась к цифре 6, спазм,

становившийся с каждым мгновением все более и более сильным, сотряс умирающего; его

ступни были как лед, и онемение медленно, но неуклонно поднималось от

ступней к коленям, от колен к бедрам, от бедер к нижней части

часть тела. Пот стекал у него по лбу, но у него не было

сил ни вытереть его, ни даже попросить, чтобы это сделали. Это был пот

агонии, который, как он знал, каждое мгновение мог быть потом смерти. Всевозможные

странные формы, в которых не было ничего человеческого, проплыли

перед его глазами; свет померк; крылья, как у летучих мышей, казалось, подняли его

тело и унесли в какую-то сумеречную область, которая не была ни жизнью, ни

смертью, но казалась частью того и другого. Затем сами сумерки стали еще темнее и

темнее; его глаза закрылись, и, подобно слепому, спотыкающемуся в темноте, его

тяжелые крылья, казалось, хлопали по странным и неизвестным предметам. После этого

он погрузился в непостижимые глубины, в бездонные пропасти, но все еще

слышал звук колокола.

Колокол прозвенел один раз, и едва он перестал вибрировать, как умирающий

человек издал крик. Священник встал и подошел к краю кровати; с этим

криком барон Рауль испустил свой последний вздох: это было ровно через одну секунду после

получаса десятого.

ГЛАВА XIX

МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ

В тот самый момент, когда трепещущая душа молодого барона

покинула его, Тибо, словно очнувшись от тревожного сна, полного ужасных сновидений,

сел в своей постели. Он был окружен огнем, каждый уголок его хижины был в

огне; сначала он подумал, что это продолжение его кошмара, но затем

он услышал крики: "Смерть волшебнику! смерть колдуну! смерть

оборотню!" и он понял, что на него совершается какое-то ужасное нападение

.

Пламя подступило ближе, оно добралось до кровати, он почувствовал на

себе их жар; еще несколько секунд, и он сгорел бы заживо посреди

пылающей кучи. Тибо вскочил с кровати, схватил свое охотничье копье и

выбежал через заднюю дверь своей хижины. Как только его враги увидели, что он

бросился сквозь огонь и появился из дыма, их крики "смерть

ему!" удвоились. "смерть!" В него сделали один или два выстрела;

Тибо слышал, как пули просвистели мимо; те, кто стрелял в него, носили ливрею

о Великом магистре, и Тибо вспомнил угрозу лорда Веза,

произнесенную в его адрес несколькими днями ранее.

Тогда он был вне закона; его можно было выкурить из его

норы, как лису; его можно было пристрелить, как самца. К счастью для Тибо, ни

одна из пуль в него не попала, а поскольку огненный круг, образованный горящей

хижиной, был невелик, он вскоре благополучно миновал его и снова оказался в

укрытии обширного и мрачного леса, где, если бы не крики

слуг, поджигавших его дом, тишина была бы

такой же полной, как и темнота. Он сел у подножия дерева и обхватил

голову руками. События последних сорока восьми часов сменяли

друг друга с такой быстротой, что у сапожника не было недостатка в материалах, которые могли бы послужить

предметом размышлений.

Двадцать четыре часа, в течение которых он жил другим существованием,

отличным от его собственного, казались ему сном, настолько, что он не

осмелился бы поклясться, что вся эта недавняя интрижка между бароном,

графиней Джейн и графом де Мон-Гобером имела место на самом деле.

Церковные часы в Ойньи пробили десять, и он поднял голову. Десять часов!

и всего полчаса назад он все еще находился в теле барона

Рауля, когда тот лежал, умирая, в доме Бордюра в Пюизе.

"Ах! - воскликнул он. - Я должен доподлинно выяснить, что произошло! До Пюизе

не более трех миль, и я буду там через полчаса; я

хотел бы убедиться, действительно ли барон мертв. " В ответ на его слова раздался печальный вой

; он огляделся: его верные телохранители

вернулись; он снова был при своем рюкзаке.

"Вперед, волки! идемте, мои единственные друзья! " воскликнул он. - пойдемте!" И

он двинулся с ними через лес в направлении Пюизе.

Охотники Лорда Веза, которые ворошили оставшиеся угли

разрушенной хижины, увидели, как мимо, как в видении, прошел человек, бегущий во главе

дюжины или больше волков. Они перекрестились и еще больше

убедились, чем когда-либо, что Тибо - волшебник. И любой другой, кто

видел Тибо, летящего так же быстро, как его самый быстрый волк, и покрывающего

расстояние между Ойньи и Пюизе менее чем за четверть часа,

наверняка подумал бы то же самое.

Он остановился у входа в деревню и, повернувшись к своим волкам, он

сказал:

"Друзья волки, сегодня ночью вы мне больше не нужны, и действительно, я

хочу побыть один. Развлекайтесь в конюшнях по соседству, я

разрешаю вам делать все, что вам заблагорассудится; и если вам доведется встретить

одно из этих двуногих животных, называемых людьми, забудьте, друзья-волки, что

они утверждают, что созданы по образу и подобию своего Создателя, и никогда не бойтесь удовлетворить

свой аппетит ". После чего волки бросились врассыпную,

издавая радостные вопли, а Тибо направился в деревню.

Дом Кюре примыкал к церкви, и Тибо сделал круг, чтобы избежать

проходящий перед Крестом. Добравшись до пресвитерианского дома, он заглянул

в одно из окон и там увидел кровать с зажженной восковой

свечой рядом с ней; а над самой кроватью была расстелена простыня, а под

простыней виднелись очертания фигуры, неподвижно лежащей при смерти.

В доме, казалось, никого не было; священник, без сомнения, ушел, чтобы

сообщить о смерти деревенским властям. Тибо вошел внутрь и

позвал священника, но никто не ответил. Он подошел к кровати, там можно было

не должно быть ошибки в том, что тело под простыней принадлежало мертвецу; он

приподнял простыню, не могло быть ошибки в том, что мертвое тело принадлежало

Раулю де Вопарфону. На его лице была та неподвижная, неземная красота,

которая рождена вечностью. Его черты, которые при жизни были несколько чересчур женственными

ибо те, что принадлежали мужчине, теперь обрели мрачное величие смерти. На

первый взгляд вы могли бы подумать, что он просто спит; но, присмотревшись подольше, вы

распознали в этом неподвижном спокойствии нечто более глубокое, чем сон.

Присутствие того, кто носит серп вместо скипетра и саван вместо

мантии, было безошибочно, и вы знали, что король Смерть был там.

Тибо оставил дверь открытой, и он услышал звук приближающихся легких

шагов; в задней части алькова висела саржевая занавеска, которая

скрывала дверь, через которую он мог отступить в случае необходимости, и теперь он пошел и

встал за ней. Женщина, одетая в черное и покрытая

черной вуалью, в некотором замешательстве остановилась у двери. Голова другой

женщины прошла перед ее головой и внимательно оглядела комнату.

"Я думаю, мадам безопасно входить; я никого не вижу поблизости, и, кроме того, я

буду продолжать наблюдать."

Женщина в черном вошла, медленно подошла к кровати, остановилась на

мгновение, чтобы вытереть пот со лба, затем без дальнейших

колебаний приподняла простыню, которой Тибо прикрыл лицо

мертвеца; тогда Тибо увидел, что это была графиня.

"Увы!" - сказала она, - "то, что они сказали мне, было правдой!"

Затем она упала на колени, молясь и рыдая. Ее молитва была

закончив, она снова поднялась, поцеловала бледный лоб мертвеца и синие

следы раны, через которую сбежала душа.

"О мой возлюбленный, мой Рауль, - прошептала она, - кто скажет мне

имя твоего убийцы? кто поможет мне отомстить за твою смерть?" Когда

графиня закончила говорить, она вскрикнула и отшатнулась; ей показалось, что она

услышала голос, который ответил: "Я буду!" - и что-то тряхнуло зеленую

саржевую занавеску.

Графиня, однако, не была трусливой женщиной; она взяла

свечу, горевшую в изголовье кровати, подошла и заглянула за

занавеску; но никого не было видно,

ее взгляд привлекла только закрытая дверь. Она поставила свечу на место, достала из маленького

кармашка золотые ножницы, отрезала локон волос покойного, положила его в черное

бархатное саше, которое висело у нее на сердце, в последний раз поцеловала своего покойного

возлюбленного, накрыла его лицо простыней и вышла из дома. Такой , какой она была

переступив порог, она встретила священника и, отступив назад, плотнее закрыла лицо вуалью

.

"Кто ты?" - спросил священник.

"Я - Горе", - ответила она, и священник уступил ей дорогу.

Графиня и ее служанка пришли пешком и возвращались

тем же путем, так как расстояние между Пюизе и Мон-Гобером составляло

ненамного больше полумили. Примерно на полпути их пути

мужчина, который прятался за ивой, вышел вперед и преградил

им дальнейший проход. Лизетт закричала, но графиня, без малейших

признаков страха, подошла к мужчине и спросила: "Кто вы?"

"Человек, который только что ответил "я сделаю", когда вы спрашивали, кто

донес бы на вас убийце."

"И вы можете помочь мне отомстить ему?"

"Когда захотите".

"Немедленно?"

"Здесь мы не сможем хорошо поговорить".

"Где мы можем найти лучшее место?"

"В вашей собственной комнате для одного".

"Мы не должны входить в замок вместе".

"Нет, но я могу пройти через пролом в стене парка: мадемуазель

Лизетт может подождать меня в хижине, где месье Рауль обычно оставлял свою

лошадь, она может отвести меня вверх по винтовой лестнице в твою комнату. Если вы

будете в своей гардеробной, я подожду вас, как месье Рауль

ждал позавчера вечером."

Обе женщины содрогнулись с головы до ног.

"Кто вы такой, чтобы знать все эти подробности?" - спросила графиня.

"Я скажу тебе, когда придет время мне рассказать тебе.

Графиня мгновение колебалась, затем, собравшись с духом, она

сказал:

"Очень хорошо, тогда проходи через пролом; Лизетт будет ждать тебя в

в конюшне."

"О! Мадам, " воскликнула горничная, " я никогда не осмелюсь пойти и принести это

для тебя - мужчина!"

"Тогда я пойду сама", - сказала графиня.

"Хорошо сказано!" - вставил Тибо. - "Вот и заговорила женщина, достойная того, чтобы таковой называться!"

И с этими словами он соскользнул в нечто вроде оврага рядом с дорогой и

исчез. Лизетт чуть не упала в обморок.

"Обопритесь на меня, мадемуазель, " сказала графиня, " и пойдем дальше; я

мне не терпится услышать, что этот человек хочет мне сказать ".

Две женщины проникли в замок через ферму; никто не видел

они вышли, и никто не видел, как они вернулись. Войдя в ее комнату,

Графиня подождала, пока Лизетт заговорит о незнакомце.

Прошло десять минут, когда вбежала горничная с бледным лицом.

"Ах! Мадам, - сказала она, - мне не было необходимости идти за ним.

"Что вы имеете в виду?" - спросила графиня.

"Потому что он знал свой путь наверх так же хорошо, как и я! И о! Мадам! если вы

знала, что он мне сказал! Этот человек - дьявол, мадам, я уверен!"

"Впусти его", - сказала графиня.

"Я здесь!" - сказал Тибо.

"Теперь ты можешь оставить нас, моя девочка", - сказала графиня Лизетте. Последнее

вышел из комнаты, и графиня осталась наедине с Тибо.

Внешность Тибо не внушала доверия. Он производил впечатление

человека, который раз и навсегда принял решение, но также было легко увидеть,

что это было сделано не с благой целью; сатанинская улыбка играла на его губах,

а в глазах горел демонический огонек. Он не сделал попытки

спрятать свои рыжие волосы, но демонстративно оставил их непокрытыми, и они свисали

ему на лоб, как огненный шлейф. Но графиня по-прежнему смотрела ему

прямо в лицо, не меняя цвета.

"Моя горничная говорит, что вы знаете дорогу в мою комнату; вы когда-нибудь были там

здесь раньше?"

"Да, мадам, однажды".

"И когда это было?"

"Позавчера".

"В какое время?"

"С половины одиннадцатого до половины первого ночи".

Графиня пристально посмотрела на него и сказала:

"Это неправда".

"Хотите, я расскажу вам, что произошло?"

"В указанное вами время?"

"В указанное мной время".

"Говори дальше", - лаконично ответила графиня.

Тибо был столь же лаконичен.

"Месье Рауль вошел через эту дверь", - сказал он, указывая на ту

выводя в коридор", - и Лизетт оставила его здесь одного. Вы вошли в

комнату через эту, - продолжил он, указывая на дверь гардеробной, - и

вы нашли его на коленях. Твои волосы были распущены и скреплены сзади только

тремя бриллиантовыми заколками, на тебе был розовый шелковый халат, отделанный кружевом,

розовые шелковые чулки, туфельки из серебряной материи и жемчужную цепочку на

шее.

"Вы точно описали мое платье, - сказала графиня, - продолжайте".

"Вы пытались поссориться с месье Раулем, сначала потому, что он

слонялся по коридорам, чтобы поцеловать вашу служанку; во-вторых, потому, что

кто-то встретил его поздно ночью на дороге между Эрневилем и

Виллер-Котре; в-третьих, потому, что на балу, данном в Замке, на котором

вас самих не было, он четыре раза танцевал с мадам де

Бонней.

"Продолжай".

"В ответ на твои обвинения твой любовник нашел себе оправдание,

некоторые хорошие, некоторые плохие; вы, однако, были довольны ими, потому что

как раз прощали его, когда Лизетт в тревоге примчалась, призывая месье

Рауля бежать, так как ваш муж только что вернулся.

"Лизетт была права, ты не можешь быть никем иным, как дьяволом", - сказала

графиня со зловещим смехом, - "и я думаю, мы сможем вести дела

вместе... Завершите свой аккаунт ".

"Затем вы и ваша горничная вместе втолкнули месье Рауля, который

сопротивлялся, в гардеробную; Лизетта провела его по коридорам и

через две или три комнаты; затем они спустились по винтовой лестнице в

крыле Замка, противоположном тому, по которому они поднялись.

Добравшись до подножия лестницы, беглецы обнаружили, что дверь заперта; затем

они вбежали в нечто вроде кабинета, где Лизетт открыла окно, которое находилось

примерно в семи или восьми футах над землей. Месье Рауль спрыгнул вниз

выскочив из этого окна, побежал в конюшню, обнаружил, что его лошадь все еще там, но

с подрезанными сухожилиями; тогда он поклялся, что если когда-нибудь встретит графа, то

подрежет ему сухожилия, как граф подрезал сухожилия своей лошади, потому что считал

трусостью причинять такое ненужное увечье бедному животному. Затем он пошел пешком

к пролому, взобрался на него и обнаружил графа, ожидавшего его за пределами

парка с обнаженным мечом. У барона был с собой охотничий нож; он

выхватил его, и дуэль началась".

"Граф был один?"

"Подождите... граф, казалось, был один; после четвертого или пятого прохода

Граф был ранен в плечо и опустился на одно колено, крича: "Помоги,

Лесток!" Тогда барон вспомнил о своей клятве и подрезал графу сухожилия

, как он подрезал сухожилия лошади; но когда барон поднялся, Лесток погнал своего

нож вонзился ему в спину; он прошел под лопаткой и вышел через

грудную клетку. Мне не нужно говорить тебе, где...ты сам поцеловал рану."

"И после этого?"

"Граф и его егерь вернулись в Замок, оставив барона

лежал беспомощный; когда последний пришел в себя, он сделал знаки нескольким проходившим

крестьянам, которые положили его на носилки и унесли с намерением

отвезти его в Виллер-Котре; но ему было так больно, что они не могли

нести его дальше Пюизе; там они положили его на кровать, где вы

его нашли, и на которой он испустил дух через секунду после получаса

после девяти вечера ".

Графиня встала и, не говоря ни слова, подошла к своей шкатулке с драгоценностями и

достала жемчуга, которые она надевала два вечера назад. Она протянула их

Тибо.

"Для чего они предназначены?" - спросил он.

"Возьмите их, - сказала графиня, - они стоят пятьдесят тысяч ливров".

"Вы все еще жаждете мести?"

"Да", - ответила графиня.

"Месть обойдется дороже".

"Сколько это будет стоить?"

"Жди меня завтра вечером, - сказал Тибо, - и я скажу тебе".

"Где мне тебя ждать?" - спросила графиня."

"Здесь", - сказал Тибо с ухмылкой дикого животного.

"Я буду ждать вас здесь", - сказала графиня.

"Тогда до завтра".

"До завтра".

Тибо вышел. Графиня пошла и вернула жемчуг на место в своей

туалетный столик; поднял фальшивое дно и извлек из-под него маленький

флакончик с жидкостью опалового цвета и маленький кинжал с

рукояткой и футляром, украшенными драгоценными камнями, и лезвием, инкрустированным золотом. Она спрятала и то, и другое под

подушку, опустилась на колени у своей кровати и, закончив молитву, бросилась, одетая

, на кровать.

ГЛАВА XX

ВЕРНЫЙ СВИДАНИЮ

Покинув комнату графини, Тибо покинул замок тем путем,

который он ей описал, и вскоре оказался в безопасности за его стенами

и за пределами парка. И теперь, впервые в своей жизни, Тибо

действительно некуда было идти. Его хижина была сожжена, у него не было друга, и, подобно

Каину, он был скитальцем по лицу земли. Он повернул к надежному

убежищу леса и оттуда направился в нижнюю часть Шавиньи;

на рассвете он наткнулся на одинокий дом и спросил, не

может ли он купить немного хлеба. Женщина, принадлежащая к нему, ее муж в отъезде,

дала ему немного, но отказалась получать за это плату; его вид

напугал ее. Набрав теперь достаточно еды на день, Тибо вернулся в

лес с намерением провести время до вечера в той части,

которую он знал, между Флери и Лонгпоном, где деревья были

особенно густыми и высокими. Когда он искал место для отдыха за

скалой, его внимание привлек блестящий предмет, лежащий у подножия

склона, и любопытство побудило его спуститься и посмотреть, что это такое.

блестящий предмет оказался серебряным значком, висевшим на

наплечном ремне охотника; наплечный ремень был накинут на шею мертвого тела, или, скорее,

скелета, поскольку плоть была полностью обглодана с костей, которые были такими

чистыми, словно их приготовили для кабинета анатома или мастерской художника.

Скелет выглядел так, словно пролежал там всего лишь с предыдущей ночи.

"Ах! ах! " сказал Тибо. - вероятно, это работа моих друзей,

волки; они, очевидно, воспользовались разрешением, которое я им дал".

Желая узнать, если возможно, кто была жертва, он рассмотрел ее более

внимательно; его любопытство вскоре было удовлетворено, поскольку значок, который волки

, без сомнения, отвергли как менее легкоусвояемый, чем остальные, лежал на

груди скелета, как билет на тюке с товаром.

Дж . Б. Лесток,

Главный вратарь графа де Мон-Гобера.

"Молодец!" - засмеялся Тибо. "По крайней мере, вот тот, кто не прожил

долго, чтобы насладиться результатом своего убийственного поступка". Затем, нахмурив брови,

он пробормотал себе под нос тихим голосом и на этот раз без смеха:

"Возможно, в конце концов, существует то, что люди называют Провидением?"

Смерть Лестока объяснить было нетрудно. Вероятно , он был

в ту ночь, выполняя какой-то приказ своего хозяина, на дороге между

Мон-Гобером и Лонгпоном на него напали волки. Он защищался

тем же ножом, которым ранил барона, потому что

Тибо нашел нож в нескольких шагах от себя, в том месте, где на земле виднелись

следы жестокой борьбы; наконец, будучи обезоруженным, свирепые звери

затащили его в лощину и там сожрали.

Тибо становился настолько безразличен ко всему, что не испытывал ни

удовольствия, ни сожаления, ни удовлетворения, ни раскаяния по поводу смерти Лестока; все, о чем

он думал, это то, что это упростило дело для графини, поскольку у нее

теперь был только ее муж, которому она должна была отомстить сама. Затем он

пошел и нашел место, где скалы давали ему лучшее укрытие от

ветра, и приготовился провести там свой день в покое. Ближе к полудню

он услышал звук рога Владыки Веза и лай его гончих; могучий

охотник охотился за дичью, но погоня не проходила достаточно близко к

Тибо, чтобы потревожить его.

Наконец наступила ночь. В девять часов Тибо встал и отправился в

замок Мон-Гобер. Он нашел брешь, пошел по знакомой ему тропинке

и пришел к маленькой хижине, где Лизетт ждала его в ту ночь,

когда он пришел под видом Рауля. Бедная девушка была там этим

вечером, но встревоженная и дрожащая. Тибо хотел соблюсти старые

традиции и попытался поцеловать ее, но она отскочила с видимыми признаками страха.

"Не прикасайся ко мне, - сказала она, - или я позову".

"О, в самом деле! красавица моя, " сказал Тибо, " ты не была такой кислой-

закалялся на днях с бароном Раулем."

"Может быть, и нет, " сказала девушка, " но с тех пор произошло очень много событий

на днях."

"И многое еще предстоит сделать", - сказал Тибо оживленным тоном.

"Я думаю, " сказала служанка скорбным голосом, " что кульминация

уже достигнут."

Затем, когда она вышла вперед, "Если ты хочешь пойти", она добавила,

"следуйте за мной".

Тибо последовал за ней; Лизетт, не прилагая ни малейших усилий к тому, чтобы

спрятаться, пошла прямо через открытое пространство, которое лежало между

деревьями и замком.

"Вы сегодня смелы, " сказал Тибо, - и предположим, что кто-нибудь

должны были увидеть нас..."

"Теперь страха нет, " ответила она, " глаза, которые могли бы видеть нас

все они закрыты".

Хотя он не понимал , что молодая девушка имела в виду под этими

слова, тон, которым они были произнесены, заставили Тибо вздрогнуть.

Он продолжал молча следовать за ней, пока они поднимались по винтовой лестнице

на первый этаж. Когда Лизетт положила руку на ключ от двери, Тибо

внезапно остановил ее. Что-то в тишине и уединении замка

наполнило его страхом; казалось, на это место могло пасть проклятие.

"Куда мы направляемся?" - спросил я. - сказал Тибо, едва ли зная сам, что

- сказал он.

"Вы, конечно, достаточно хорошо знаете".

"В комнату графини?"

"В комнату графини".

"Она ждет меня?"

"Она ждет тебя.

И Лизетт открыла дверь. "Заходи", - сказала она.

Тибо вошел, Лизетт закрыла за ним дверь и стала ждать

снаружи.

Это была та же изысканная комната, освещенная в той же манере, наполненная

тем же сладким ароматом. Тибо огляделся в поисках графини, он ожидал

увидеть ее в дверях гардеробной, но дверь оставалась закрытой.

В комнате не было слышно ни звука, кроме тиканья севрских

часов и биения сердца Тибо. Он начал оглядываться вокруг с

чувством леденящего страха, причины которого он не мог объяснить; затем его взгляд

упал на кровать; графиня спала на ней. В ее волосах были

те же бриллиантовые булавки, на шее те же жемчужины; она была одета в

тот же розовый шелковый халат и на ней были те же маленькие туфельки из

серебряной материи, которые она надевала на прием к барону Раулю. Тибо подошел к

ней; графиня не пошевелилась.

"Вы спите, прекрасная графиня?" - сказал он, наклоняясь, чтобы посмотреть на нее.

Но внезапно он выпрямился, уставившись перед собой, его волосы встали дыбом

дыбом, на его лбу выступил пот. Ужасная правда

начала доходить до него: спала ли графиня сном этого

мира или вечности?

Он взял свечу с каминной полки и дрожащей рукой поднес

ее к лицу таинственного спящего. Оно было бледным, как слоновая кость, с тонкими

прожилками на висках, а губы все еще красными. Капля розового горящего

воска упала на это неподвижное сонное лицо; графиню это не разбудило.

"А!" - воскликнул Тибо, - "что это?" - и он поставил свечу, которая

его трясущаяся рука больше не могла держаться на ночном столике.

Графиня лежала, широко раскинув руки по бокам;

казалось, она что-то сжимала в каждой руке. С некоторым усилием

Тибо смог открыть левую; внутри нее он нашел маленькую бутылочку,

которую она достала из своего туалетного столика накануне вечером. Он раскрыл

другую руку; внутри нее лежал листок бумаги, на котором были написаны эти несколько

слов: "Верный до свидания", да, верный и преданный до смерти, ибо графиня

была мертва!

Все Thibault иллюзии стали увядать один за другим, как и мечты

о ночи, которая постепенно угасать, как спальное место становится все более и

более основательно в сознании. Однако была разница, поскольку другие люди

снова находят своих мертвых живыми в своих снах; но с Тибо его мертвецы

не встали и не ходили, а остались лежать вечно в своем последнем сне.

Он вытер лоб, подошел к двери, ведущей в коридор, и

открыв ее, я обнаружил Лизетту на коленях, молящуюся.

"Значит, графиня мертва?" - спросил Тибо.

"Графиня мертва, и граф мертв".

"От последствий ран, нанесенных ему бароном Раулем?"

"Нет, от удара кинжалом, нанесенного ему графиней".

"Ах!" - сказал Тибо, отвратительно гримасничая, пытаясь выдавить смех

в разгар этой мрачной драмы: "вся эта история, на которую вы намекаете, для меня нова".

Затем Лизетт рассказала ему историю полностью. Это была простая история, но ужасная

один.

Графиня оставалась в постели часть дня, прислушиваясь к

деревенским колоколам Пюизе, которые звонили, когда тело барона

везли оттуда в Воп-Парфон, где его должны были опустить в семейную

могилу. Около четырех часов колокола умолкли; тогда графиня встала, достала

кинжал из-под подушки, вонзила его себе в грудь и направилась в комнату своего

мужа. Она нашла дежурившего камердинера в хорошем настроении;

доктор только что ушел, осмотрев рану, и объявил, что

жизнь графа вне опасности.

"Мадам согласится, что этому стоит радоваться!" - сказал камердинер.

"Да, действительно, чему радоваться".

И графиня прошла в комнату своего мужа. Пять минут спустя

она снова оставила его.

"Граф спит, - сказала она, - не входи, пока он не позовет".

Камердинер поклонился и сел в прихожей, чтобы быть наготове в

первый звонок от его хозяина. Графиня вернулась в свою комнату.

"Раздень меня, Лизетт, " сказала она своей горничной, " и дай мне

одежда, которая была на мне, когда он приходил в последний раз."

Горничная повиновалась; мы уже видели, что каждая деталь туалета была

устроена в точности так, как это было в ту роковую ночь. Затем графиня написала

несколько слов на листке бумаги, который она сложила и держала в правой

руке. После этого она легла на свою кровать.

"Мадам ничего не возьмет", - спросила горничная.

Графиня раскрыла левую руку и показала ей маленький флакончик, который она

держал внутри себя это.

"Да, Лизетт, - сказала она, - я собираюсь взять то, что в этой бутылке".

"Что, ничего, кроме этого!" - сказала Лизетт.

"Этого будет достаточно, Лизетта; потому что после того, как я приму это, мне понадобится

больше ничего."

Говоря это, она поднесла бутылку ко рту и выпила содержимое

на сквозняке. Затем она сказала:

"Вы видели того мужчину, Лизетт, который ждал нас на дороге; у меня

встреча с ним сегодня вечером, здесь, в моей комнате, в половине десятого. Ты

знаешь, куда идти и ждать его, и ты приведешь его сюда. Я не

желаю, чтобы кто-нибудь мог сказать, что я не был верен своему слову, когда-либо

после моей смерти".

Тибо нечего было сказать; соглашение, заключенное между ними,

было соблюдено. Только графиня сама свершила свою месть,

в одиночку, как все понимали, когда камердинер, почувствовав беспокойство за своего

хозяина и тихо войдя в его комнату, чтобы взглянуть на него, обнаружил его лежащим на

спине с кинжалом в сердце; а затем, поспешив рассказать мадам, что

произошло, обнаружил, что графиня тоже мертва.

Весть об этой двойной смерти вскоре распространилась по Замку, и все

слуги разбежались, сказав, что Ангел-истребитель находится в Замке;

одна служанка осталась выполнять желания своей умершей госпожи.

Тибо больше нечего было делать в замке, поэтому он оставил графиню на

свою кровать, рядом с Лизетт, и спустилась по лестнице. Как сказала Лизетт,

теперь не было страха встретиться ни с хозяином, ни со слугами; слуги

разбежались, хозяин и хозяйка были мертвы. Тибо снова направился к

пролому в стене. Небо было темным, и если бы не январь, вы

могли бы подумать, что надвигается гроза; света

было едва достаточно, чтобы разглядеть тропинку, по которой он шел. Раз или два Тибо

останавливался; ему показалось, что он уловил звук трескающихся сухих веток

под чьими-то шагами, идущими в ногу с его шагами, как справа, так и слева.

Подойдя к пролому, Тибо отчетливо услышал голос, сказавший: "Это

тот человек!" и в тот же момент двое жандармов, спрятавшихся на

дальней стороне стены, схватили Тибо за воротник, в то время как двое других подошли

сзади.

Оказалось, что Крамуази, ревнуя к Лизетт,

рыскал по ночам на страже и только накануне вечером

заметил странного мужчину, входящего в парк и выходящего из него по более

уединенным дорожкам, и сообщил об этом начальнику полиции. Когда

о недавних серьезных событиях, произошедших в Замке, стало общеизвестно

, был отдан приказ послать четырех человек и задержать любого подозрительно

выглядящего человека, замеченного бродящим вокруг. Двое мужчин, с Крамуази вместо

проводник, устроил засаду на дальней стороне пролома, а двое других

преследовали Тибо по парку. Затем, как мы видели, по сигналу,

данному Крамоизи, они все четверо набросились на него, когда он выходил из

бреши.

Была долгая и упорная борьба; Тибо был не из тех, кого

даже четверо других могли одолеть без труда; но у него не было при себе оружия

, и поэтому его сопротивление было бесполезно. Жандармы

больше стремились схватить его, потому что узнали, что это был

Тибо, а Тибо начинал зарабатывать очень дурную славу, так как с ним было связано так много

несчастий; так что Тибо был сбит

с ног и, наконец, связан и уведен двумя всадниками.

Двое других жандармов шли один впереди, а другой сзади. Тибо просто

боролся из естественного чувства самозащиты и гордости, ибо его способность

причинять зло была, как мы знаем, безгранична, и ему стоило только пожелать своим противникам

смерти, и они безжизненно упали бы к его ногам. Но он думал, что для этого

было достаточно времени; пока у него все еще оставалось желание, он

мог скрыться от человеческого правосудия, даже если бы был у подножия

эшафота.

Итак, Тибо, надежно связанный, со связанными руками и оковами на ногах,

шел между своими четырьмя жандармами, по-видимому, в состоянии

смирения. Один из жандармов держал конец веревки, которой он

был связан, и четверо мужчин отпускали шуточки и смеялись над ним, спрашивая

волшебника Тибо, почему, обладая такой силой, он позволил

себя похитить. И Тибо ответил на их насмешки

известной пословицей: "Лучше смеется тот, кто смеется последним", и жандармы

выразили пожелание, чтобы это сделали именно они.

Оставив Пюизе позади, они пришли в лес. Погода

становилась все более и более угрожающей; темные тучи нависли так низко, что

деревья казались огромной черной завесой, и

невозможно было видеть на четыре шага вперед. Но он, Тибо, видел; видел огни, быстро

проносящиеся и пересекающиеся друг с другом в темноте по обе стороны. Огоньки приближались все

ближе, и среди сухих

листьев послышался топот ног. Лошади стали беспокойными, шарахались и фыркали, нюхая воздух и

дрожа под своими всадниками, в то время как грубый смех самих мужчин

затих. Теперь настала очередь Тибо рассмеяться.

"Над чем вы смеетесь?" - спросил один из жандармов. "Я такой

смеюсь над тем, что ты перестал смеяться, " сказал Тибо.

Огни приблизились, и шаги стали более отчетливыми, при

звуке голоса Тибо. Затем послышался более зловещий звук, звук

стукающихся друг о друга зубов, когда челюсти открывались и закрывались.

"Да, да, друзья мои, " сказал Тибо, " вы пробовали человеческую плоть, и

ты нашел это хорошим."

Ему ответило низкое одобрительное рычание, наполовину похожее на собачье, и

наполовину как у гиены.

"Совершенно верно, " сказал Тибо, - я понимаю; после того, как приготовил обед из

хранитель, ты бы не отказался попробовать жандарма.

Сами жандармы начинали дрожать от страха. "Чтобы

о ком ты говоришь?" они спросили его.

"За тех, кто может мне ответить", - сказал Тибо и издал вопль.

В ответ раздалось двадцать или больше завываний, некоторые откуда-то совсем близко, некоторые

издалека.

"Хм!" - сказал один из жандармов. "Что это за звери, которые

преследуете нас? этот ни на что не годный человек, кажется, понимает их язык?"

"Что?" - сказал сапожник" " Ты берешь Тибо, повелителя волков

заключенный, вы несете его ночью через лес, а потом спрашиваете, что

это огни и вой, которые следуют за ним!... Вы слышите, друзья? - воскликнул

Тибо. - эти джентльмены спрашивают, кто вы такие. Ответьте им, все вы

вместе, чтобы у них больше не возникало сомнений по этому поводу ".

Волки, послушные голосу своего хозяина, издали один протяжный,

единодушный вой. Лошади тяжело дышали и дрожали, и одна или две из них

встали на дыбы. Жандармы пытались успокоить своих животных, похлопывая и

успокаивая их.

"Это ничего, - сказал Тибо, - подожди, пока не увидишь, что у каждой лошади по две

волки вцепились ему в задние лапы, а другой - в горло."

Волки теперь пробрались между ног лошадей и начали ласкать

Тибо; один из них встал и положил передние лапы Тибо на грудь,

как бы спрашивая приказаний.

"Сейчас, сейчас, - сказал Тибо, " у нас полно времени; не бойтесь

эгоист, дай своим товарищам время подняться."

Мужчины больше не могли управлять своими лошадьми, которые вставали на дыбы и

стесняясь, и хотя шли шагом, с них ручьями лился пот.

"Не кажется ли вам, - сказал Тибо, - что сейчас вам было бы лучше прийти к

соглашению со мной?" То есть, если вы отпустите меня на свободу при условии, что вы все

сегодня ночью будете спать в своих постелях.

"Идите прогулочным шагом, " сказал один из жандармов, " пока мы

этого нам нечего бояться".

Другой выхватил свой меч. Секунду или две спустя раздался вой

боли; один из волков вцепился в сапог этого жандарма, и

последний проткнул его насквозь своим оружием.

"Я называю это очень неблагоразумным поступком, - сказал Тибо. - волки пожирают

друг друга, что бы ни говорила пословица, и, однажды попробовав крови, я

не уверен, что даже у меня хватит сил сдержать их".

Волки всем телом набросились на своего раненого товарища, и

через пять минут от его туши не осталось ничего, кроме голых костей.

Жандармы воспользовались этой передышкой, чтобы продвинуться вперед, но не

отпустили Тибо, которого они вынудили бежать рядом с ними; однако произошло то, что он

предвидел. Раздался внезапный звук, похожий на

приближающийся ураган, вся стая бросилась в погоню, преследуя их на

полном галопе. Лошади, как только перешли на рысь, отказались идти с

снова идущие шагом и, напуганные топотом, запахом и

воем, теперь пустились галопом, несмотря на усилия своих всадников удержать их.

Человек, который держался за веревку, и теперь ему требовались обе руки, чтобы справиться со своим

лошадь, отпусти Тибо; и волки прыгнули на лошадей,

отчаянно вцепившись в круп, холку и горло перепуганных животных.

Как только последние почувствовали острые зубы нападавших, они

разбежались, бросаясь во все стороны.

"Ура, волки! ура! " закричал Тибо. Но свирепые животные не

нуждались в поощрении, и вскоре за каждой лошадью гнались еще шесть или семь волков

.

Лошади и волки исчезли, кто в одну сторону, кто в другую, и

крики людей о бедствии, мучительное ржание лошадей и яростный

вой волков постепенно становились все тише и тише по мере того, как они удалялись

дальше.

Тибо снова остался на свободе и в одиночестве. Однако его руки

все еще были связаны, а ноги скованы. Сначала он попытался развязать шнурок

зубами, но это оказалось невозможным. Затем он попытался разорвать свои путы

силой своих мышц, но это тоже было бесполезно; единственным результатом

его усилий было то, что веревка врезалась в его плоть. Настала его очередь взреветь

от боли и гнева. Наконец, устав от попыток высвободить свои руки, он поднял

их, какими бы связанными они ни были, к небесам и закричал:

"О! черный волк! друг, пусть эти путы, которые связывают меня, будут ослаблены; ты

ты хорошо знаешь, что я хочу, чтобы мои руки были свободны только для того, чтобы творить зло ".

И в тот же миг его путы были разорваны и упали на землю,

и Тибо захлопал в ладоши с еще одним ревом, на этот раз от радости.

ГЛАВА XXI

ГЕНИЙ ЗЛА

На следующий вечер, около девяти часов, можно было видеть мужчину, идущего

вдоль дороги Пуитс-Саррасин и направляясь к лесной тропинке Осиерес.

Это был Тибо, направлявшийся нанести последний визит хижине и посмотреть, не осталось ли от нее каких-нибудь

остатков у костра. Только куча дымящихся углей

отмечала место, где оно стояло; и когда Тибо увидел его, он

увидел волков, как будто он назначил им встречу здесь, образовав

огромный круг вокруг руин и глядя на них с выражением

мрачной злобы. Они, казалось, понимали, что, разрушив эту бедную

хижину, сделанную из земли и веток, тот, кто по договору с

черным волком был отдан им в качестве хозяина, стал жертвой. Когда

Тибо вошел в круг, все волки одновременно издали долгий и

зловещий вой, как будто давая ему понять, что они готовы

помочь отомстить за него.

Тибо подошел и сел на то место, где раньше стоял очаг; его

можно было узнать по нескольким еще сохранившимся почерневшим камням, которые

в остальном не пострадали, и по более высокой куче золы как раз на этом месте. Он

пробыл там несколько минут, поглощенный своими невеселыми мыслями. Но он

не размышлял о том, что разорение, которое он видел вокруг себя, было следствием

и наказанием его ревнивых и алчных желаний, которые продолжали

набирать силу. Он не испытывал ни раскаяния, ни сожаления. То , что

над всеми остальными чувствами в нем доминировало удовлетворение при мысли о том, что

отныне он может воздавать своим ближним злом за зло, его

гордость за то, что благодаря своим ужасным помощникам он обладает силой бороться против

тех, кто его преследовал.

И поскольку волки продолжали свой печальный вой: "Да, мои

друзья, " сказал Тибо, " да, ваш вой отвечает на крик моего сердца...

Мои собратья разрушили мою хижину, они развеяли по ветру

пепел от инструментов, которыми я зарабатывал на хлеб насущный; их ненависть преследует

меня так же, как она преследует вас, я не жду от них ни пощады, ни сострадания. Мы

их враги, как и они наши; и у меня не будет к ним ни жалости, ни

сострадания. Пойдем же из этой хижины в Замок и

перенесем туда то запустение, которое они принесли мне домой".

А затем повелитель волков, как вождь бандитов, за которым следуют

его головорезы, отправившиеся со своей стаей на поиски грабежей и резни.

На этот раз это был не благородный олень, не лань и не какая-нибудь пугливая дичь, за

которой они гнались. Укрытый ночной тьмой, Тибо

сначала направился к замку Вез, ибо там поселился его

главный враг. У барона было три фермы, принадлежащие поместью, конюшни,

заполненные лошадьми, и другие, заполненные коровами, а в парке было полно

овец. Все эти места подверглись нападению в первую ночь, а на следующее утро были найдены убитыми две

лошади, четыре коровы и десять овец.

Сначала барон засомневался, могло ли это быть делом рук зверей,

против которых он вел столь ожесточенную войну; казалось, в этом было что-то

, скорее напоминающее разум и месть, чем просто

безрассудные нападения стаи диких животных. И все же казалось очевидным, что

нападавшими, должно быть, были волки, судя по следам зубов на

тушах и следам лап, оставленным на земле. Следующей ночью барон расставил

дозорных в засаде, но Тибо и его волки работали на

дальней стороне леса. На этот раз были уничтожены конюшни и парки Суси

и Вивьера, а на следующую ночь - конюшни

Бурсона и Иворса. Работа по уничтожению, однажды начатая, должна быть

выполнена с отчаянной решимостью, и теперь хозяин никогда не покидал своих

волков; он спал с ними в их логовах и жил среди

них, разжигая их жажду крови.

Многие лесорубы, многие собиратели вереска сталкивались лицом к лицу в

зарослях с грозными белыми зубами волка, и их либо уносили

и съедали, либо просто спасали им жизнь с помощью его храбрости и клюва.

Ведомые человеческим разумом, волки стали организованными и

дисциплинированными и были гораздо более грозными, чем банда недовольных

солдат, выпущенных на свободу в завоеванной стране.

Ужас перед ними стал всеобщим; никто не осмеливался выходить за пределы городов

и деревень без оружия; лошадей и скот кормили в конюшнях, а

сами мужчины, выполнив свою работу, ждали друг друга, чтобы не ходить

поодиночке. Епископ Суассона приказал отслужить публичную молитву,

прося Бога послать оттепель, поскольку необычная свирепость волков

объяснялась большим количеством выпавшего снега. Но в отчете также

говорилось о том, что волков подстрекали к их работе и ими руководил

человек; что этот человек был более неутомимым, более жестоким и ненасытным, чем

сами волки; что в подражание своим товарищам он ел сырое мясо

и утолил свою жажду кровью. И люди пошли дальше и сказали, что

этим человеком был Тибо.

Епископ вынес приговор об отлучении

бывшего сапожника от церкви. Владыка Веза, однако, мало верил в то, что громы

Церкви окажут большое влияние, если только они не будут подкреплены какой-нибудь

хорошо организованной охотой. Он был несколько подавлен таким количеством

пролитой крови, и его гордость была сильно задета тем, что его, Великого магистра, собственный скот

так сильно пострадал от тех самых волков, которых ему было специально

поручено уничтожить.

В то же время он не мог не испытывать тайного восторга при мысли о

триумфальных зрелищах, которые его ожидают, и о славе, которую он

не мог не завоевать среди всех известных спортсменов. Его страсть к

охоте, возбужденная тем, как его противники волки так открыто

вступили в борьбу, стала абсолютно непреодолимой; он не позволял себе

ни передышки, ни отдыха; сам он не спал и ел в

седле. Всю ночь напролет он рыскал по стране в компании Л'Эвейля и

Энгулевана, которые, учитывая его женитьбу, были возведены в

ранг колючки; и не успел забрезжить рассвет, как он снова был

в седле, готовый пуститься в погоню за волком, пока не стало слишком темно, чтобы

различать собак. Но увы! все его познания в искусстве Поклонения, все

его мужество, вся его настойчивость были напрасным трудом. Время от времени он приводил

какого-нибудь жалкого детеныша, какое-нибудь жалкое животное, объеденное чесоткой, какого-нибудь

неосторожного обжору, который так насытился побоищем, что после часа или двух бега у него перехватывало дыхание

; но более крупный, хорошо выросший

волки, с их густой темной шерстью, мускулами, подобными стальным пружинам, и

длинными стройными ногами, ни один из них не потерял ни волоска в войне, которая велась

против них. Благодаря Тибо они встретились со своими врагами с оружием в руках почти

на равных.

Как барон Вез навсегда остался со своими собаками, так и Тибо

со своими волками; после ночи грабежей он не давал стае уснуть, стоя

на страже, чтобы помочь той, которую начал барон. Этот волк снова,

следуя инструкциям Тибо, сначала прибегнул к хитрости. Он

двоился, переходил свои следы вброд, переходил ручьи, запрыгивал на

гнущиеся деревья, чтобы еще больше затруднить охотникам и гончим

идти по следу, и, наконец, когда он почувствовал, что его силы иссякают, он принял

более смелые меры и пошел прямо вперед. Затем вмешались другие волки и их

хозяин; при малейшем признаке колебания со стороны собак,

им удалось так ловко пустить их по ложному следу, что требовался

опытный глаз, чтобы обнаружить, что не все собаки идут по одному и тому же

следу, и только глубокие знания баронов могли решить,

какая из них правильная. Даже он несколько раз ошибался.

И снова волки, в свою очередь, последовали за охотниками; это была стая,

охотящаяся за стаей; только один охотился молча, что делало его гораздо более

грозным из двух. Если уставшая гончая отставала или другая

отделялась от основной массы, ее хватали и убивали в одно мгновение, и

Энгулеван, о котором мы уже имели случай упомянуть несколько раз

и который занял место бедного Маркотта, поспешив однажды на

помощь одной из своих гончих, издававшей жалобные крики, сам

подвергался нападению и был обязан своей жизнью только быстроте своей лошади.

Прошло совсем немного времени, прежде чем свора барона была уничтожена; его лучшие гончие

были почти мертвы от усталости, а самые второсортные погибли

от зубов волков. Конюшня была в не лучшем состоянии, чем псарня;

Баярд был разбит, Танкред растянул сухожилие, перепрыгивая канаву,

а растянутый локоть внес Доблестного в список инвалидов. Султан,

более удачливый, чем трое его товарищей, с честью пал на поле

битвы, уступив шестнадцатичасовому бегу под тяжестью своего

гигантский повелитель, который ни на мгновение не терял мужества, несмотря на

тот факт, что вокруг него грудой лежали мертвые тела его лучших и преданнейших слуг

.

Барон, следуя примеру благородных римлян, которые

исчерпали ресурсы военного искусства в борьбе с карфагенянами, которые

постоянно появлялись в качестве врагов, барон, повторяю, изменил свою тактику и

попробовал то, чего могли достичь сражения. Он призвал всех доступных людей среди

крестьян и избил дичь по всему лесу с таким

внушительным количеством людей, что ни на одном месте, мимо которого они проходили, не осталось ни одного зайца в таком виде

.

Но Тибо взял за правило заранее выяснять, где будут происходить эти

сражения, и если он удостоверялся, что загонщики были

на опушке леса в направлении Вивье или Суси, он и его волки совершали

экскурсию в Бурсон или Иворс; и если барон и его люди

были заняты возле Харамона или Лонгпре, жители Кори и Вертефейля

болезненно осознавали присутствие Тибо и его волков.

Напрасно владыка Веза ночью выставил свой кордон вокруг подозреваемых

ограждения, чтобы начать атаку при дневном свете; ни разу его люди этого не сделали

преуспейте в том, чтобы завести волка, ибо Тибо ни разу не ошибся в своих

расчетах. Если случайно он не был хорошо информирован и не был уверен,

в каком направлении направляются барон и его люди, он созывал всех своих

волков вместе, посылая за ними курьеров с наступлением ночи;

затем он вел их незамеченными по лесистой дороге, ведущей в Лизар

-л'Аббесс, которая в то время проходила между Компьенским лесом и

лесом Виллер-Котре, и таким образом мог переходить от одного к другому.

Такое положение вещей продолжалось в течение нескольких месяцев. И барон, и

Тибо выполняли задачу, которую каждый ставил перед собой, с одинаковой

страстной энергией; последнему, как и его противнику, казалось, требовалась

какая-то сверхъестественная сила, с помощью которой он был способен противостоять усталости и

возбуждению; и это было тем более примечательно, что во время коротких

передышек, предоставленных лордом Веза, вожак Волков отнюдь

не был спокоен в себе.

Не то чтобы ужасные деяния, активным участником которых он был и в

которых он руководил, наполняли его именно ужасом, поскольку он считал их

оправданными; он перекладывал ответственность за них, по его словам, на тех, кто

вынудил его совершить их; но были моменты упадка духа,

которые он не мог объяснить, когда он ходил среди своих

свирепых товарищей, чувствуя себя мрачным, угрюмым и с тяжелым сердцем. Снова

перед ним вставал образ Аньелетты, казавшийся ему

олицетворением его собственной прошлой жизни, честной и трудолюбивой, мирной и

невинной. И более того, он чувствовал, что любит ее больше, чем когда-либо

думал, что для него возможно любить кого-либо. Временами он плакал при

мысли обо всем своем утраченном счастье, иногда его охватывал дикий приступ

ревности к той, кому она теперь принадлежала, к той, которая когда-то,

могла бы, если бы он захотел, принадлежать ему.

Однажды барон, чтобы приготовить какое-нибудь новое средство уничтожения,

был вынужден на некоторое время оставить волков в покое. Тибо, который

был в одном из тех настроений, которые мы только что описали, вышел из

логова, где он жил в компании с волками. Была великолепная летняя

ночь, и он начал бродить по лесам, где луна

освещала стволы деревьев, мечтая о том времени, когда он ступит по

мшистому ковру под ногами, свободный от забот и тревог, пока, наконец, единственное

счастье, которое теперь оставалось ему, забвение настоящего, не овладело

его чувствами. Погруженный в этот сладкий сон о своей прежней жизни, он внезапно

был разбужен криком отчаяния, раздавшимся откуда-то совсем рядом. Теперь он был таким

привыкший к таким звукам, он в другое время не обратил бы на них

внимания, но его сердце на мгновение смягчилось при воспоминании

об Анелетте, и он почувствовал большую, чем обычно, склонность к жалости; так случилось

, что он был недалеко от того места, где впервые увидел кроткое дитя, и это

помогло пробудить в нем более добрую натуру.

Он побежал к тому месту, откуда донесся крик, и когда он выскочил из

подлеска в глухую лесную аллею близ Хэма, он увидел женщину, борющуюся

с огромным волком, который повалил ее на землю. Тибо

не мог бы сказать, почему он был так взволнован этим зрелищем, и почему его сердце билось

сильнее обычного; он бросился вперед и, схватив животное за

горло, отшвырнул его от жертвы, а затем, подняв женщину на

руки, отнес ее к краю тропинки и положил на склон. Здесь

луч лунного света, пробившийся сквозь облака, упал на лицо

женщины, которую он спас, и Тибо увидел, что это была Аньелетта. Рядом с

местом был источник, в котором Тибо когда-то смотрел на себя и

увидел первые рыжие волосы; он подбежал к нему, набрал воды в ладони и плеснул

в лицо женщине. Анелетта открыла глаза, вскрикнула от ужаса и

попыталась встать и убежать.

"Что!" - закричал вожак Волков, как будто он все еще был Тибо

сапожник: "ты снова не узнаешь меня, Аньелетта?"

"Ах! да, действительно, я знаю тебя, Тибо; и это потому, что я знаю, кто

вы тот, " воскликнула молодая женщина, " кого я боюсь!"

Затем, бросившись на колени и всплеснув руками: "О, не

убивай меня, Тибо!" - закричала она. "Не убивай меня! это было бы такой ужасной

проблемой для бедной старой бабушки! Тибо, не убивай меня!"

Вожак Волков стоял, охваченный ужасом; до этого часа он

не вполне осознавал, какую отвратительную славу приобрел; но

ужас, который его вид внушал женщине, которая любила его и

которую он все еще любил, наполнил его ужасом перед самим собой.

"Я убью тебя, Аньелетта!" - сказал он, "как раз тогда, когда я вырвал тебя из

смерти! О! как ты, должно быть, ненавидишь и презираешь меня за то, что такая мысль пришла

тебе в голову.

"Я не испытываю к тебе ненависти, Тибо, " сказала молодая женщина, " но я слышу такое

вещи о тебе, из-за которых я чувствую, что боюсь тебя".

"И неужели они ничего не говорят о неверности , которая привела Тибо к

совершать такие преступления?"

"Я вас не понимаю", - сказала Анелетта, глядя на Тибо вместе с ней

большие глаза, голубые, как небеса.

- Как! - воскликнул Тибо. - Ты не понимаешь, что я любил тебя,

что я обожал тебя, Аньелетта, и что потеря тебя свела меня с ума

?

"Если ты любил меня, если ты обожал меня, Тибо, что помешало тебе

выходишь за меня замуж?"

"Дух зла", - пробормотал Тибо.

"Я тоже любила тебя, " продолжала молодая женщина, " и жестоко страдала

жду тебя."

Тибо тяжело вздохнул.

"Ты любила меня, Анелетта?" - спросил он.

"Да", - ответила молодая женщина своим мягким голосом и нежными глазами.

"Но теперь все кончено, - сказал Тибо, - и ты меня больше не любишь".

"Тибо, " ответила Анелетта, - "Я больше не люблю тебя, потому что это не

больше не имею права любить тебя; но нельзя всегда забывать свою первую любовь так, как

хотелось бы".

"Анелетта!" - воскликнул Тибо, дрожа всем телом. "Будь осторожна, что ты

скажи!"

"Почему я должна быть осторожна с тем, что говорю, если это правда", - сказала девушка

, невинно покачав головой. "В тот день, когда ты сказал мне, что хочешь

сделать меня своей женой, я поверила тебе, Тибо; почему я должна думать, что

ты будешь лгать мне, когда я только что оказала тебе услугу? Потом, позже, я встретил

тебя, но я не отправился на твои поиски; ты пришел ко мне, ты говорил мне слова

любви, ты был первым, кто упомянул об обещании, которое ты мне дал.

И это тоже не моя вина, Тибо, что я испугалась того кольца, которое

ты носил, которое было достаточно большим для тебя, и все же, о, это было ужасно! не

достаточно большой для одного из моих пальцев."

"Ты бы хотел, чтобы я больше не носил это кольцо?" - спросил Тибо.

"Ты бы хотел, чтобы я его выбросил?" И он начал пытаться снять его со

своего пальца, но так как он был слишком мал, чтобы надеться на палец Анелетт, то и теперь он

был слишком мал, чтобы его можно было снять с пальца Тибо. Тщетно он боролся с ним и

пытался сдвинуть его зубами; кольцо, казалось, было приковано к его пальцу на всю

вечность.

Тибо понял, что бесполезно пытаться избавиться от него; это был знак

соглашения между ним и черным волком, и со вздохом он позволил своим рукам

безнадежно упасть по бокам.

"В тот день, - продолжала Анелетта, - я убежала; я знаю, что была не права,

поступив так, но я больше не была хозяйкой себе после того, как увидела это кольцо, и более того,

еще..." Говоря это, она подняла глаза, робко глядя на

волосы Тибо. Тибо был с непокрытой головой, и при свете луны Аньелетта

могла видеть, что ни один волосок больше не сиял красным, как пламя

ада, но что половина волос на голове Тибо теперь была этого дьявольского цвета.

"О!" - воскликнула она, отстраняясь. "Тибо! Тибо! Что имеет

что случилось с тобой с тех пор, как я видел тебя в последний раз?"

"Аньелетта!" - воскликнул Тибо, бросаясь лицом к

земле и обхватив голову руками. "Я не мог бы рассказать ни одному

человеческому существу, даже священнику, о том, что случилось со мной с тех пор; но

Аньелетте все, что я могу сказать, это: Аньелетта! Анелетт! сжалься надо мной, ибо я

был самым несчастным!"

Анелетт подошла к нему и взяла его руки в свои.

"Ты действительно любил меня тогда? Ты действительно любил меня?" он плакал.

"Что я могу сделать, Тибо!" - сказала девушка с той же нежностью и

невинность, как и прежде. "Я поверил тебе на слово, и каждый раз, когда я слышал, как

кто-то стучит в дверь нашей хижины, я думал, что это ты пришла сказать

старой бабушке: "Мама, я люблю Анелетту, Анелетта любит меня; ты

отдашь ее мне в жены?"

"Затем, когда я подошел и открыл дверь, и обнаружил, что это был не ты, я

раньше забивалась в угол и плакала".

"А теперь, Аньелетта, сейчас?"

"Сейчас", - ответила она. "Итак, Тибо, это может показаться странным, но, несмотря

из всех ужасных историй, которые рассказывают о тебе, я не был по-настоящему

напуган; я был уверен, что ты не можешь желать мне никакого вреда, и я

смело шел по лесу, когда тот ужасный зверь, от которого ты

спас меня, внезапно набросился на меня".

"Но как получилось, что ты оказался рядом со своим старым домом? разве вы не живете с

твой муж?"

"Мы некоторое время жили вместе в Везе, но там не было места для

бабушки; и поэтому я сказала своему мужу: "Сначала нужно

подумать о бабушке; я должна вернуться к ней; когда ты захочешь меня увидеть, ты

придешь".

"И он согласился на это соглашение?"

"Сначала нет, но я указал ему, что бабушке семьдесят

лет; что, если бы ей только удалось прожить еще два или три года, Боже

даруй, это может быть больше! для нас это было бы всего лишь двумя или тремя годами каких-то дополнительных

неприятностей, тогда как, по всей вероятности, у нас впереди были долгие годы жизни

. Тогда он понял, что было правильно давать тем, у кого было меньше всего".

Но все то время, пока Аньелетта давала это объяснение, Тибо

не мог думать ни о чем, кроме того, что любовь, которую она когда-то питала к нему, еще не

умерла."

"Итак, - сказал Тибо, - ты любил меня?" и вот, Аньелетт, ты могла бы полюбить

снова я?"

"Теперь это невозможно, потому что я принадлежу другому".

"Аньелетта, Аньелетта! только скажи, что ты любишь меня!"

"Нет, Тибо, если бы я любила тебя, я бы сделала все на свете, чтобы

скрывать это от тебя."

"И почему?" - воскликнул Тибо. "Почему? ты не знаешь моей силы. Я знаю,

что у меня осталось всего одно или два желания, но с вашей помощью, объединив эти

желания вместе, я мог бы сделать вас богатой, как королева... Мы могли бы покинуть

страну, покинуть Францию, Европу; есть большие страны, названий которых ты

даже не знаешь, Аньелетт, называемые Америкой и Индией. Это

райские кущи с голубым небом, высокими деревьями и всевозможными птицами. Анелетта, скажи

, что пойдешь со мной; никто не узнает, что мы ушли

вместе никто не узнает, где мы находимся, никто не узнает, что мы любим

друг друга, никто не узнает даже о том, что мы живы ".

"Лететь с тобой, Тибо!" - сказала Анелетта, глядя на вожака волков так, как будто

она лишь наполовину поняла, что он сказал. "Ты забываешь, что я больше не

принадлежу себе? разве ты не знаешь, что я женат?"

"Какое это имеет значение, " сказал Тибо, " если это я, кого ты любишь, и если

мы можем жить счастливо вместе!"

"О! Тибо! Тибо! что ты говоришь!

"Послушайте, " продолжал Тибо, " я собираюсь поговорить с вами от имени

этот мир и следующий. Ты хочешь спасти меня, Аньелетта, тело и душу?

Если так, не сопротивляйся моим мольбам, сжалься надо мной, пойдем со мной; пойдем

куда-нибудь вместе, где мы больше не будем слышать этих звуков и

дышать этой атмосферой вонючей плоти; и, если тебя пугает мысль о том, что

ты богатая знатная дама, то туда, где я снова смогу быть Тибо-

рабочим, Тибо, бедным, но любимым, и, следовательно, Тибо, счастливым в своей

тяжелой работе, туда, где у Анелетты не будет другого мужа, кроме

меня.

"Ах! Тибо! Я была готова стать твоей женой, а ты презирал меня!"

"Не вспоминай о моих грехах, Аньелетта, которые были так жестоко

наказан."

"Тибо, другой сделал то, чего ты не хотел делать. Он взял

бедную молодую девушку; он обременял себя бедной слепой старухой; он

дал имя одной и хлеб другой; у него не было никаких амбиций, кроме

стремления завоевать мою любовь; он не желал приданого сверх моего брачного обета; можете

вы подумать о том, чтобы просить меня отплатить злом за добро? Ты смеешь предполагать, что

я должна оставить того, кто дал мне такое доказательство своей любви, ради того,

кто дал мне доказательство только своего безразличия?"

"Но какое это все еще имеет значение, Аньелетта, раз ты его не любишь и раз

ты действительно любишь меня?"

"Тибо, не перевирай мои слова так, чтобы казалось, будто они говорят

то, чего на самом деле нет. Я сказала, что все еще сохраняю к тебе свою дружбу, я никогда

не говорила, что не люблю своего мужа. Я хотел бы видеть тебя счастливым, мой

друг; прежде всего я хотел бы видеть, как ты отрекаешься от своих злых путей и каешься в

своих грехах; и, наконец, я желаю, чтобы Бог смилостивился над тобой и

чтобы ты был избавлен от того духа зла, о котором ты только что

говорил. Сейчас. Об этом я молюсь ночь и утро на коленях; но даже чтобы я мог быть

имея возможность молиться за вас, я должен сохранять себя чистым; если голос, молящий

о милости, должен вознестись к Божьему престолу, он должен быть невинным; прежде всего, я

должен скрупулезно соблюдать клятву, которую я дал у Его алтаря".

Услышав эти решительные слова от Аньелетт, Тибо снова стал

свирепый и угрюмый.

"Разве ты не знаешь, Аньелетта, что с твоей стороны очень неосторожно говорить

со мной здесь вот так?"

"И почему, Тибо?" - спросила молодая женщина.

"Мы здесь одни; здесь темно, и ни один открытый человек не стал бы

осмелитесь прийти в лес в этот час и знайте, что король не более

хозяин в своем королевстве, чем я здесь?"

"Я тебя не понимаю, Тибо?"

"Я имею в виду, что, помолившись, умоляя и заклиная, я теперь могу

угрожать".

"Ты, угрожаешь?"

"Я имею в виду вот что", - продолжил Тибо, не обращая внимания на слова Анелетты.

слова: "что каждое сказанное тобой слово возбуждает мою любовь к тебе не больше,

чем мою ненависть к нему; короче говоря, я имею в виду, что со стороны ягненка неосмотрительно

раздражать волка, когда ягненок находится во власти волка".

"Я уже говорил тебе, Тибо, что начал ходить по лесу

без всякого чувства страха при встрече с тобой. Когда я приходил в себя, я почувствовал

мгновенный ужас, невольно вспомнив, что я слышал о

тебе; но в этот момент, Тибо, ты напрасно будешь пытаться заставить меня

побледнеть.

Тибо вскинул обе руки к голове.

"Не говори так, - сказал он, - ты не можешь думать, что такое дьявол

шепчет мне, и какие усилия мне приходится прилагать, чтобы сопротивляться его голосу."

"Вы можете убить меня, если хотите, - ответила Анелетта, - но я не буду

виновна в трусости, о которой вы меня просите; вы можете убить меня, но я

останусь верна своему мужу; вы можете убить меня, но я буду молить Бога, чтобы Он

помог ему, когда я умру".

"Не произноси его имени, Анелетта; не заставляй меня думать об этом

мужчина".

"Ты можешь угрожать мне сколько угодно, Тибо, потому что я в твоей

руки; но, к счастью, он далеко от тебя, и у тебя нет над ним власти."

"И кто тебе это сказал, Анелетт? разве ты не знаешь, что благодаря

дьявольской силе, которой я обладаю и с которой я едва могу бороться, я способен

наносить удары как издалека, так и вблизи?"

"И если я стану вдовой, Тибо, неужели ты воображаешь, что я

была бы настолько подлой, чтобы принять твою руку, когда она была запятнана

кровью того, чье имя я ношу?"

"Аньелетта, - сказал Тибо, падая на колени, " Аньелетта, спаси меня

от совершения нового преступления."

"Именно вы, а не я, будете нести ответственность за это преступление. Я могу дать тебе

моя жизнь, Тибо, но не моя честь.

"О, - взревел Тибо, - любовь улетучивается из сердца, когда в него входит ненависть;

береги себя, Аньелетта!" внимай своему мужу! Дьявол во мне, и он

скоро заговорит моими устами. Вместо утешения, на которое я

надеялся от твоей любви и которого твоя любовь отвергает, я буду мстить.

Удержи мою руку, Аньелетта, еще есть время, удержи ее от проклятия, от

уничтожения; если нет, пойми, что не я, а ты наносишь ему смертельный удар!

Аньелетт, теперь ты знаешь, Аньелетт, ты не мешаешь мне говорить?

Тогда пусть это будет так, и пусть проклятие падет на всех нас троих, на тебя, на него и

на меня! Анелетта, я желаю, чтобы твой муж умер, и он умрет!"

Анелетта издала ужасный крик; затем, как будто ее рассудок вновь взял верх,

протестовать против этого убийства на расстоянии, которое казалось ей невозможным,

воскликнула она:

"Нет, нет; ты говоришь это только для того, чтобы напугать меня, но мои молитвы возобладают

против твоих проклятий."

"Тогда иди и узнай, как небеса отвечают на твои молитвы. Только, если ты

хочешь снова увидеть своего мужа живым, Аньелетта, тебе лучше поторопиться,

иначе ты всего лишь споткнешься о его мертвое тело.

Пораженная убежденностью, с которой были

произнесены эти последние слова, и поддавшись непреодолимому чувству ужаса, Анелетта,

не отвечая Тибо, который стоял на противоположной стороне переулка,

вытянув руку и указывая на Пресиамон, побежала в

направлении, которое, казалось, указывало это слово, и вскоре исчезла в

ночи, когда она скрылась из виду на углу дороги. Когда она скрылась из

поля его зрения, Тибо издал вопль, который можно было принять за

вой целой стаи волков, и бросился в чащу: "Ах!

теперь, " громко воскликнул он про себя, " я действительно потерянная и проклятая душа!"

ГЛАВА XXII

ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ ТИБО

Побуждаемая к бегству жутким ужасом и стремясь как можно скорее добраться до деревни,

где она оставила своего мужа, Анелетта, по

той самой причине, по которой она бежала так поспешно, была вынуждена из-за сбившегося

дыхания время от времени останавливаться по пути. Во время этих коротких промежутков

отдыха она пыталась рассуждать сама с собой, пытаясь убедить себя в

глупости придавать значение словам, которые

сами по себе не могли иметь никакой силы и которые были продиктованы ревностью и ненавистью, словам, которые

к настоящему времени были развеяны по ветру; но, несмотря на все ее умственные

аргументы, она не успела отдышаться, как снова пустилась в путь

в том же стремительном темпе, так как чувствовала, что не будет знать покоя, пока

снова не увидит своего мужа. Большая часть ее пути пролегала через лес и

проходила мимо самых диких и уединенных вольеров, но она не думала о

волках, которые наводили ужас на каждый город и деревню в радиусе десяти миль

в округе. Ею владел только один страх - наткнуться на

мертвое тело своего мужа. Не раз, когда ее нога натыкалась на камень или ветку,

ее сердце перестало биться, и она почувствовала, что у нее вырвался последний вздох,

в то время как резкий холод, казалось, проник в самые ее жизненно важные органы, волосы встали дыбом, а

лицо стало мокрым от пота. Наконец, в конце длинной тропинки, которую она

пересекала, изгибаясь под деревьями, она увидела впереди себя, перспективу

открытой местности, лежащей в мягком серебристом свете луны. Когда она

вышла из мрака на свет, мужчина, который прятался

за кустом в ложбинке, лежащей между лесом и открытой местностью,

подскочил к ней и заключил в объятия.

"Ах! ах! " сказал он, смеясь. " и куда это вы направляетесь, мадам, в такое

в час ночи, да еще в таком темпе?" Анелетта узнала своего мужа.

"Etienne! дорогой, дорогой Этьен, - воскликнула молодая женщина, бросаясь

руками ему на шею. "Как я благодарен, что вижу тебя снова и нахожу

живым и здоровым! О, мой Бог, я благодарю Тебя!"

"Что, ты думала, бедная маленькая Аньелетта", - сказал Ингулевент,

"что Тибо и его волки готовили из меня свой обед?"

"Ах! даже не смей говорить о Тибо, Этьен! давай полетим, дорогой, полетим к

там, где есть дома!"

Молодой охотник снова рассмеялся. "Ну, тогда теперь ты заставишь всех

сплетников Пресиамона и Веза заявить, что от мужа вообще нет никакой пользы,

даже для того, чтобы вернуть мужество своей жене".

"Ты прав, Этьен; но хотя я только что набралась смелости

пройти через эти огромные ужасные леса, теперь, когда ты со мной и

я должна чувствовать себя увереннее, я дрожу от страха, и все же я не знаю почему".

"Что с тобой случилось? Ну же, расскажи мне об этом все, - сказал Этьен,

целуя жену. Затем Анелетта рассказала ему, как на нее напал

волк, как Тибо спас ее из его когтей и что

произошло между ними потом. Engoulevent слушал с величайшим

вниманием.

"Послушай, - сказал он Аньелетте, - я собираюсь отвезти тебя домой и тщательно запереть

тебя с бабушкой, чтобы тебе не причинили вреда;

а потом я поеду и скажу милорду Везу, где разместился Тибо

в своих покоях".

"О! нет, нет! " воскликнула Анелетта. " тебе придется проехать через

лес, и никто не знает, какой опасности ты можешь подвергнуться."

"Я сделаю крюк, - сказал Этьен, " я могу объехать Кройоль и

Ценность вместо того, чтобы пересекать лес".

Анелетта вздохнула и покачала головой, но больше не сопротивлялась;

она знала, что Engoulevent не уступит в этом вопросе, и она

приберегла все свои силы, чтобы возобновить свои мольбы, когда однажды окажется

дома.

И по правде говоря, молодой охотник всего лишь считал, что выполняет свой

долг, потому что на следующий день в части

леса, расположенной дальше той, где Аньелетта встретила Тибо, было назначено большое сражение.

Поэтому Этьенн был обязан без промедления отправиться и доложить своему хозяину

о местонахождении вожака Волков. На подготовку к завтрашнему сражению оставалось не так уж много ночи

.

Когда они подъехали к Пресиамону, Аньелетта, которая некоторое

время молчала, решила, что за время своего молчания у нее накопилось достаточное количество

причин, оправдывающих ее необходимость снова начать свои домогательства, что она и сделала

с еще большей серьезностью, чем в своих прежних доводах. Она

напомнила Этьену, что Тибо, хоть он и оборотень, плохой,

далекий от того, чтобы причинить ей боль, на самом деле спас ей жизнь; и что, в конце концов, он не

злоупотребил своей властью, когда она была в его власти, а позволил ей покинуть его

и воссоединиться со своим мужем. И после этого предать то, где он был, своему смертному

враг, Повелитель Веза, не выполнял свой долг, а совершал акт

предательства; и Тибо, который наверняка пронюхал бы об этом предательстве,

никогда при подобных обстоятельствах больше ни к кому не проявил бы милосердия.

Анелетт стала весьма красноречивой, отстаивая интересы Тибо. Но,

выходя замуж за Энгулевана, она делала не больше секрета из своей прежней

помолвки с сапожником, чем из этой последней встречи с ним,

и каким бы полным доверием он ни пользовался к своей жене, Энгулеван

тем не менее не был невосприимчив к ревности. Более того, существовал

старая обида между двумя мужчинами, с того самого дня, когда Энгулеван

заметил Тибо на его дереве и его кабанье копье в соседнем кустарнике. Поэтому

он стоял на своем и, хотя и слушал Анелетту, продолжал быстро шагать

в сторону Пресиамона. И вот, споря вместе, и каждый настаивал

на том, что он или она прав, они оказались в двух шагах от

первых лесных изгородей. Чтобы защитить себя, насколько это возможно, от

внезапных нападений Тибо, крестьяне учредили патрульные отряды,

которые дежурили ночью, как во время войны. Этьен и Аньелетт были

они были так поглощены своим обсуждением, что не услышали окрика

"Кто там идет!" часового за изгородью и пошли дальше, шагая

в направлении деревни. Часовой, увидев что-то движущееся в

темноте, которое его склонному воображению представлялось какой-то чудовищной

формой, и не услышав ответа на свой вызов, приготовился

стрелять. Подняв голову в этот момент, молодой охотник внезапно

увидел часового, когда лунный свет отразился от ствола его ружья.

Выкрикнув "Друг", он бросился перед Анелетт, размахивая своим

обхватывает ее руками, чтобы создать щит из своего тела. Но в то же мгновение

ружье выстрелило, и несчастный Этьен, испустив последний вздох, без стона упал

вперед на жену, которую сжимал в объятиях.

Пуля пронзила его сердце. Когда жители Пекьямона, услышав

ружейный выстрел, прибежали на место, они обнаружили Энгулевана мертвым, а

Анелетту, лежащую без сознания рядом со своим мужем. Они отнесли ее к

бабушке, но она пришла в себя только для того, чтобы впасть в состояние отчаяния,

которое граничило с бредом и которое в конце концов стало почти безумием. Она

обвиняла себя в смерти мужа, называла его по имени, умоляла

невидимых духов, которые, казалось, преследовали ее даже в короткие промежутки

сна, которые делало возможными ее возбужденное состояние мозга, сжалиться над

ним. Она звала Тибо по имени и обращалась к нему с такими разбитыми

мольбами, что окружающие были тронуты до слез. Постепенно,

несмотря на бессвязность ее слов, реальные факты стали очевидны, и

стало всеобщим пониманием, что вожак Волков был в некотором роде

ответственен за несчастный случай, который привел к

смерти бедного Этьена. Поэтому общего врага обвинили в том, что он околдовал

двух несчастных юных созданий, и враждебность, испытываемая к

бывшему сапожнику, усилилась.

Напрасно посылали за врачами из Виллер-Котре и Ферте-Милона,

Аньелетте становилось все хуже и хуже; силы ее быстро убывали; ее

голос после первых нескольких дней становился все слабее, дыхание прерывистым, хотя ее

бред был таким же сильным, как всегда, и все, даже молчание со стороны

врачей, наводило на мысль, что бедняжка Аньелетта скоро последует за своим

мужем в могилу. Один только голос старой слепой женщины, казалось,

обладал какой-то силой, чтобы унять лихорадку. Когда она услышала свою бабушку

говоря, она становилась спокойнее, измученный взгляд становился мягче и

наполнялся слезами; она проводила рукой по лбу, словно отгоняя

какую-то навязчивую мысль, и печальная блуждающая улыбка пробегала

по ее губам.

Однажды вечером, ближе к ночи, ее сон казался более взволнованным

и беспокойным, чем обычно. Хижина, слабо освещенная маленькой медной лампой, была погружена в

полумрак; бабушка сидела у очага с тем неподвижным

выражением лица, под которым крестьяне и дикари прячут свои самые сильные чувства.

В ногах кровати, на которой лежала Аньелетта, такая изможденная и бледная, что, если бы

не равномерное вздымание и опускание ее груди при затрудненном

дыхании, вы могли бы принять ее за мертвую, стояла на коленях одна из женщин,

которой барон платил за то, чтобы она ухаживала за вдовой его молодого

охотница, занятая перебиранием четок; другая молча крутила

свою прялку. Внезапно больная женщина, которую в течение нескольких минут

время от времени била дрожь, казалось, боролась с каким-то ужасным

сном и издала пронзительный крик боли. В этот момент дверь

распахнулась, мужчина, казалось, объятый пламенем, ворвался в комнату, подскочил к

кровати Аньелетты, обхватил умирающую женщину руками, прижался губами к

ее лбу, издавая горестные крики, затем, бросившись к другой двери, которая

выходила на открытую местность, открыл ее и исчез. Видение

пришло и ушло так быстро, что казалось почти галлюцинацией, и

как будто Анелетта пыталась оттолкнуть какой-то невидимый предмет,

крича: "Уведите его! уведите его!" Но двое наблюдателей увидели

этого человека и узнали Тибо, и со стороны послышался шум,

среди которых можно было различить имя Тибо. Вскоре

шум приблизился к хижине Анелетты, и те, кто издавал

крики, вскоре появились на пороге; они преследовали

Вожака Волков. Тибо видели бродящим по соседству с хижиной,

и жители деревни, предупрежденные об этом своими часовыми, вооружились

вилами и палками, готовясь броситься за ним в погоню. Тибо,

услышав о безнадежном состоянии, в котором находилась Аньелетта, не смог

чтобы побороть свое страстное желание увидеть ее еще раз и рискуя тем, что могло с ним

случиться, он прошел через деревню, полагаясь на быстроту

своих движений, открыл дверь хижины и бросился внутрь, чтобы увидеть

умирающую женщину.

Две женщины показали крестьянам дверь, через которую

убежал Тибо, и, подобно стае, взявшей след, они снова пустились по

его следу с новыми криками и угрозами. Вряд ли нужно говорить, что Тибо

сбежал от них и исчез в лесу.

Состояние Аньелетты после ужасного потрясения, вызванного

присутствием и объятиями Тибо, стало настолько тревожным, что еще до окончания ночи

послали за священником; теперь ей, очевидно, оставалось жить

и страдать всего несколько часов. Ближе к полуночи прибыл священник, за ним пономарь

, несущий крест, и мальчики из хора, несущие святую воду. Они подошли

и преклонили колени в ногах кровати, в то время как священник занял свое место в изголовье

рядом с Анелеттой. И теперь какая-то таинственная сила, казалось, вновь оживила

умирающую женщину. Долгое время она тихо разговаривала со священником,

и поскольку бедное дитя не нуждалось в долгих молитвах за себя, было ясно

, что она, должно быть, молится за другого. И кто был этот другой? Знал только Бог,

священник и Анелетта.

ГЛАВА XXIII

ГОДОВЩИНА

Как только Тибо перестал слышать яростные крики своих преследователей

позади себя, он замедлил шаг, и в лесу снова воцарилась обычная тишина,

он остановился и сел на груду камней. Он был

в таком смятении духа, что не понимал, где находится,

пока не начал замечать, что некоторые камни почернели, как будто их

лизнуло пламя; это были камни его собственного бывшего очага.

Случай привел его на то место , где несколько месяцев назад находилась его хижина

устоял.

Сапожник, очевидно, почувствовал горечь сравнения между

тем мирным прошлым и этим ужасным настоящим, потому что крупные слезы покатились по его

щекам и упали на золу у его ног. Он услышал, как пробили полночь

церковные часы в Ойни, затем один за другим на других башнях

соседней деревни. В этот момент священник слушал

предсмертные молитвы Аньелетты.

"Будь проклят тот день! - воскликнул Тибо, - когда я впервые пожелал чего-то

сверх того, что Бог решил сделать доступным бедному рабочему!

Будь проклят тот день, когда черный волк дал мне силу творить зло, ибо

зло, которое я совершил, вместо того, чтобы увеличить мое счастье, разрушило его

навсегда!"

За спиной Тибо послышался громкий смех.

Он обернулся; там был сам черный волк, бесшумно крадущийся вдоль,

как собака, пришедшая воссоединиться со своим хозяином. Волк был бы невидим

в полумраке, если бы из его глаз не вырвалось пламя, которое осветило

темноту; он обошел очаг и сел лицом к сапожнику.

"Что это?" - спросил он. "Мастер Тибо не удовлетворен? Кажется , что

Мастеру Тибо трудно угодить."

"Как я могу чувствовать себя удовлетворенным", - сказал Тибо. "Я, который с тех пор, как впервые встретил тебя,

не знал ничего, кроме тщетных стремлений и бесконечных сожалений? Я желал

богатства, и вот я в отчаянии из-за того, что потерял скромную крышу из папоротника,

под защитой которой я мог спокойно спать, не беспокоясь о

завтрашнем дне, не беспокоясь о дожде или ветре, бьющемся о

ветви гигантских дубов.

"Я желал высокого положения, и вот я здесь, побитый камнями и преследуемый

самыми низшими крестьянами, которых раньше я презирал. Я просил любви, и единственная

женщина, которая любила меня и которую любил я, стала женой другого, и

в этот момент она проклинает меня, лежа при смерти, в то время как я, несмотря на

всю власть, которую ты мне дал, ничего не могу сделать, чтобы помочь ей!"

"Перестань любить кого-либо, кроме себя, Тибо".

"О! да, смейся надо мной, делай!"

"Я не смеюсь над тобой. Но разве вы не бросали завистливые взгляды на других

собственность людей до того, как ты положил на меня глаз?"

"Да, за жалкий доллар, которых сотни таких же хороших

бродит по лесу!"

"Ты думал, что твои желания остановятся на достигнутом, Тибо; но

желания ведут друг к другу, как ночь к дню, а день к ночи.

Когда вы загадывали оленя, вы также загадали серебряное блюдо, на котором

его подадут; серебряное блюдо побудило вас пожелать слуге, который

несет его, и резчику, который разрезает его содержимое. Честолюбие подобно

небесному своду; кажется, что оно ограничено горизонтом, но на самом деле оно охватывает

всю землю. Ты пренебрег невинностью Аньелетты и пошел за мадам

Мельница Пуле; если бы вы приобрели мельницу, вы бы немедленно

захотели дом судебного пристава Маглуара; и его дом больше не

привлекал бы вас, когда вы однажды увидели замок

Монгобер.

Ты един по своему завистливому характеру с падшим Ангелом, твоим

учителем и моим; только, поскольку ты был недостаточно умен, чтобы извлечь выгоду,

которая могла бы достаться тебе от твоей способности причинять зло,

возможно, в твоих интересах было бы продолжать вести честную жизнь ".

"Да, действительно, - ответил сапожник, - я чувствую истинность пословицы

"Зло тому, кто желает зла". Но, - продолжал он, - разве я не могу снова стать

честным человеком?"

Волк издал насмешливый смешок.

"Мой дорогой, дьявол может утащить человека в ад, - сказал он, - одним

Волосы. Ты когда-нибудь считал, сколько твоих сейчас принадлежит ему?"

"Нет"

"Этого я тоже не могу тебе точно сказать, но я знаю, сколько у тебя

которые все еще являются вашими собственными. У тебя остался один! Ты видишь, что время

для раскаяния давно прошло".

"Но если человек погибает, когда только один из его волосков принадлежит дьяволу", - сказал

Тибо: "почему Бог также не может спасти человека благодаря одному-единственному волоску?"

"Что ж, попробуй, если это так!"

"И, кроме того, когда я заключал с тобой ту злополучную сделку, я

не понимаю, что это должно было быть соглашение такого рода ".

"О, да! Я знаю все о недобросовестности вас, мужчин! Разве тогда не было уговора

согласиться отдать мне твои волосы, ты, глупый дурак? С тех пор как люди изобрели

крещение, мы не знаем, как заполучить их, и поэтому, в обмен на любые

уступки, которые мы им делаем, мы обязаны настаивать на том, чтобы они уступили

нам какую-нибудь часть своего тела, на которую мы могли бы возложить руки. Ты отдал нам

волосы со своей головы; они прочно укоренились, как ты доказал сам, и

не вырвутся из нашей хватки... Нет, нет, Тибо, ты принадлежал нам

с тех пор, стоя на пороге двери, которая когда-то была там, ты

лелеял в себе мысли об обмане и насилии".

"И вот, - страстно воскликнул Тибо, вставая и топая ногой,

- и вот, я потерян в отношении следующего мира, так и не насладившись

удовольствиями этого!"

"Вы все еще можете наслаждаться этим".

"И как, я молюсь".

"Смело следуя по пути, который вы выбрали случайно, и

решительно определяясь с линией поведения, которую вы приняли

пока лишь нерешительно; короче говоря, откровенно признав себя

одним из нас".

"И как мне это сделать?"

"Займи мое место".

"И что тогда?"

"Тогда ты получишь мою силу, и тебе больше нечего будет желать

для."

"Если твоя сила так велика, если она может дать тебе все богатства, к которым я стремлюсь,

почему ты отказываешься от этого?"

"Не беспокойся обо мне. Мастер, для которого у меня будет

выигранный аванс щедро вознаградит меня".

"А если я займу твое место, мне тоже придется принимать твой облик?"

"Да, в ночное время; днем ты снова станешь человеком".

"Ночи длинные, темные, полные ловушек; я могу быть пойман

пуля от сторожа или быть пойманным в ловушку, и тогда прощай богатство,

прощай положение и удовольствия".

"Не так; ибо эта кожа, которая покрывает меня, непроницаема для железа, свинца или

стали. Пока он защищает ваше тело, вы будете не только неуязвимы,

но и бессмертны; раз в год, как и все оборотни, вы

снова становитесь волком на двадцать четыре часа, и в течение этого промежутка времени вам будет

угрожать смерть, как и любому другому животному. Год назад, когда мы впервые встретились, я как раз подошел к этому опасному

времени".

"А!" - сказал Тибо. "Это объясняет, почему вы боялись милорда барона

собаки".

"Когда мы имеем дело с мужчинами, нам запрещено что-либо говорить

но правда, и только правда; это им решать, принять или отказаться ".

"Ты хвастался мне силой, которую я должен приобрести; скажи мне,

итак, в чем будет заключаться эта сила?"

"Это будет так, что даже самый могущественный король не сможет

выдержи это, поскольку его сила ограничена человеческим и возможным."

"Буду ли я богат?"

"Настолько богат, что со временем ты начнешь презирать богатство, поскольку, просто

силой своей воли ты получишь не только то, что люди могут приобрести только за

золото и серебро, но и все, что высшие существа получают своими заклинаниями ".

"Смогу ли я отомстить своим врагам?"

"У тебя будет неограниченная власть над всем, что связано

со злом."

"Если я полюблю женщину, будет ли снова возможность того, что я потеряю ее?"

"Поскольку у тебя будет власть над всеми твоими собратьями, ты будешь

способный делать с ними все, что тебе нравится ".

"Не будет никакой силы , которая позволила бы им вырваться из пут

моя воля?"

"Ничего, кроме смерти, которая сильнее всего"

"И я сам буду рисковать смертью только в один день из

триста шестьдесят пять?"

"Только на один день; в остальные дни ничто не может причинить вам вреда,

ни железо, ни свинец, ни сталь, ни вода, ни огонь."

"И в ваших словах нет никакого обмана, никакой ловушки, чтобы поймать меня?"

"Никакой, клянусь честью волка!"

"Хорошо, " сказал Тибо, " тогда пусть будет так: волк за двадцать четыре

часы, в остальное время монарх творения! Что мне теперь делать? Я

готов".

"Сорвите лист остролиста, разорвите его зубами на три части и выбросьте

подальше от тебя, так далеко, как ты можешь."

Тибо сделал, как ему было приказано.

Разорвав лист на три части, он разбросал их по воздуху, и

хотя ночь до этого была мирной, сразу же

раздался громкий раскат грома, в то время как поднялся сильный вихрь, который

подхватил осколки и унес их с собой, кружась.

"А теперь, брат Тибо, - сказал волк, - займи мое место, и да пребудет с тобой

удача! Как и в моем случае всего год назад, вам придется

стать волком на двадцать четыре часа; вы должны постараться выйти

из этого испытания таким же счастливым, как я, благодаря вам, и тогда вы увидите, что

все, что я вам обещал, осуществилось. Тем временем я буду молиться повелителю

раздвоенного копыта, чтобы он защитил тебя от зубов гончих барона,

ибо, клянусь самим дьяволом, я проявляю к тебе неподдельный интерес, друг Тибо.

И тогда Тибо показалось, что он увидел, как черный волк стал больше

и выше, что он встал на задние лапы и, наконец, ушел в

облике человека, который сделал ему знак рукой, когда он исчез.

Мы говорим, что ему это показалось, потому что идеи Тибо на секунду или две

стали очень расплывчатыми. Чувство оцепенения охватило его, парализуя

способность мыслить. Когда он пришел в себя, он был один. Его конечности были

заключены в новую и необычную форму; короче говоря, он стал во всех

отношениях двойником черного волка, который несколько минут назад

разговаривал с ним. Один-единственный белый волос на его голове контрастировал

с остальной частью меха темного цвета; этот единственный белый волос волка

был единственным черным волосом, который остался у человека.

Тибо едва успел прийти в себя, когда ему показалось, что он

услышал шорох в кустах и звук низкого, приглушенного лая...

Он подумал о бароне и его гончих и задрожал. Таким образом,

превратившись в черного волка, он решил, что не будет делать того, что сделал

его предшественник, и ждать, пока на него набросятся собаки.

Вероятно, это была ищейка, которую он услышал, и он убежит до того, как

собаки будут расцеплены. Он убежал, нанося удар прямо перед собой, как и положено

манера волков, и для него было глубоким удовлетворением обнаружить, что в

своей новой форме он в десять раз увеличил свою прежнюю силу и эластичность конечностей.

"Клянусь дьяволом и его рогами!" - теперь раздался голос Повелителя Веза.

слышал, как он сказал своему новому охотнику в нескольких шагах от него: "Ты тоже держи поводок

расслабься, мой мальчик; ты позволил ищейке развязать язык, и теперь нам никогда не

загнать волка обратно.

"Я был виноват, я не отрицаю этого, милорд; но поскольку я видел, как он прошел прошлым

вечером всего в нескольких ярдах от этого места, я никогда не предполагал, что он остановится

на ночлег в этой части леса и что это было так близко

к нам".

"Ты уверен, что это тот самый, который так часто ускользал от нас?"

"Пусть хлеб, который я ем, служа тебе, задушит меня, мой господин, если это не

тот самый черный волк, за которым мы гонялись в прошлом году, когда

утонул бедняга Маркотт.

"Я бы очень хотел пустить собак по его следу", - сказал барон с улыбкой.

вздох.

"Милорду остается только отдать приказ, и мы это сделаем, но он позволит

мне заметить, что у нас впереди еще добрых два часа темноты - времени,

достаточного для того, чтобы каждая лошадь, которая у нас есть, переломала ноги".

"Возможно, но если мы подождем этого дня, л'Эвейль, у парня будет

было время отъехать на десять лиг.

"По меньшей мере, десять лиг", - сказал Л'Эвейль, качая головой.

"У меня в голове этот проклятый черный волк, " добавил барон, " и

Мне так хочется иметь его кожу, что я уверен, что подхвачу болезнь

, если не заполучу ее ".

"Что ж, тогда, милорд, давайте выпустим собак, не теряя ни минуты

время".

"Ты прав, Л'Эвейль; иди и приведи собак".

Л'Эвейль вернулся к своей лошади, которую он привязал к дереву за

дрова, и пустился галопом, и через десять минут, которые барону показались

десятью столетиями, он вернулся со всей охотничьей свитой.

Собаки были немедленно расцеплены.

"Потише, потише, мои ребята!" - сказал лорд Веза. "Вы забываете, что не

имеете дело со своими старыми, хорошо обученными собаками; если вы разгорячитесь с этими необученными

новобранцами, они просто поднимут дьявольский шум и будут не более хороши, чем

такое количество шпионов; пусть они постепенно разогреваются".

И действительно, не успели собаки освободиться, как две или три

сразу же пошли по запаху оборотня и начали лаять, после чего к ним присоединились

остальные. Вся стая двинулась по следу Тибо, сначала

тихо следуя по запаху и издавая крики только через длительные промежутки времени, затем

более возбужденно и более согласованно, пока они полностью не впитали запах

впереди них пахло волком, и этот запах стал таким сильным,

что они рванули вперед, яростно лая и с беспрецедентным рвением, в

направлении иворской рощи.

"Хорошо начатое, наполовину сделано!" - воскликнул барон. "Ты присматривай за ретрансляторами,

Л'Эвейль; я хочу, чтобы они были готовы в любой момент, когда понадобится! Я буду поощрять собак...

А вы, остальные, будьте начеку, - добавил он, обращаясь к

младшим хранителям, - нам предстоит отомстить не за одно поражение, и если я потеряю

этот вид, то да здравствует кто-либо из вас, клянусь дьяволом и

его рогами! он станет добычей собак вместо волка!"

Произнеся эти слова ободрения, барон пустил своего

коня в галоп, и, хотя было все еще темно, а земля была

неровной, он гнал животное на максимальной скорости, чтобы догнать

гончих, лай которых был слышен в низинах вокруг

Бургфонтена.

ГЛАВА XXIV

ОХОТА НА ОБОРОТНЯ

Тибо значительно опередил собак, благодаря предосторожностям, которые он

предпринял, чтобы убежать при первом звуке ищейки. В течение

некоторого времени он больше не слышал звуков погони; но внезапно, подобно отдаленному

раскату грома, лай собак достиг его ушей, и он начал испытывать

некоторое беспокойство. Он шел рысью, но теперь прибавил ходу

и не останавливался, пока не проехал еще несколько лиг между собой и

своими врагами. Затем он остановился и сориентировался; он обнаружил, что находится на

высотах в Монтегю. Он наклонил голову и прислушался,

казалось, собаки все еще были далеко, где-то возле рощицы Тиллет.

Требовалось волчье ухо, чтобы различить их на таком расстоянии. Тибо снова спустился

с холма, как бы навстречу собакам; затем, оставив Эрневиль

слева, он прыгнул в небольшой ручей, который берет начало там, прошел вброд по его

руслу до Гримо-корт, бросился в лес Лессар-Аббесс

и, наконец, добрался до Компьенского леса. Он был несколько обнадежен,

обнаружив, что, несмотря на трехчасовой упорный бег, стальные мышцы

его волчьих ног нисколько не устали. Однако он не решался доверять

себе в лесу, который был ему не так знаком, как лес

Виллерскоттеретса.

Пробежав еще милю или около того, он решил, что, смело удвоив скорость

, он, скорее всего, собьет собак со следа. Он галопом пересек

весь участок равнины между Пьерфоном и Мон-Гобером, свернул в

леса на Меутарском поле, снова вышел в Воводране, переправился через

ручей у лесопарка Сансер и снова оказался в

лесу близ Лонгфонта. К несчастью для него, как только он дошел до конца

Маршрута дю Пенду, он наткнулся на другую стаю из двадцати собак, которая

Егерь месье де Монбретона подъезжал в качестве ретранслятора, так как

барон послал своему соседу известие о погоне. Охотник мгновенно

отцепил собак, когда увидел волка, так как, видя, что

последний держится на расстоянии, он испугался, что тот уйдет слишком далеко вперед, если он подождет,

пока подойдут остальные, прежде чем спустить своих собак. И вот теперь началась

борьба между оборотнем и собаками по-настоящему. Это была дикая

погоня, в которой лошади, несмотря на их умелых наездников, испытывали большие трудности

в последующем погоня по равнинам, через леса, через вересковые пустоши велась в

бешеном темпе. Когда охота пролетала мимо, она появлялась и исчезала, как

вспышка молнии в облаке, оставляя после себя вихрь пыли,

звук рогов и крики, которые эхо едва успевало повторить. Он мчался

над холмами и долами, через потоки и болота, над пропастями, как будто

лошади и собаки были крылатыми, как гиппогрифы и химеры.

Барон подъехал со своими охотниками, верхом во главе их и почти

верхом на хвостах своих собак, его глаза сверкали, ноздри раздувались, возбуждая

стаю с дикими криками и яростными воплями, вонзая шпоры в бока своей

лошади всякий раз, когда какое-либо препятствие заставляло ее колебаться хотя бы на

одно мгновение. Черный волк, со своей стороны, все еще держался того же быстрого

темпа; хотя он был сильно потрясен, услышав, что свежая стая во весь опор преследует его всего

недалеко позади, когда он вернулся в лес, он не потерял

ни дюйма земли. Поскольку он сохранил в полной мере все свое человеческое сознание, ему

казалось невозможным, поскольку он все еще бежал дальше, чтобы он не убежал в

в безопасности от этого испытания; он чувствовал, что для него невозможно умереть, прежде чем

он отомстит за все муки, которые другие заставляли его терпеть,

прежде чем он познает те удовольствия, которые были ему обещаны, прежде всего,

потому что в этот критический момент его мысли продолжали крутиться вокруг этого, прежде чем он

завоевал любовь Анелетты. В какие-то моменты им овладевал ужас, в

другие - гнев. Временами ему казалось, что он повернется лицом к этой орущей

стае собак и, забыв о своем теперешнем обличье, забросает их камнями и

ударами. Затем, мгновение спустя, обезумев от ярости, оглушенный смертью-

звон гончих звенел у него в ушах, он бежал, он прыгал, он летел с

ногами оленя, с крыльями орла. Но его усилия были напрасны;

он мог бегать, прыгать, почти летать, звуки смерти все еще цеплялись за него, и если

на мгновение они становились все более отдаленными, то только для того, чтобы спустя мгновение услышать их

еще более близкими и угрожающими. Но все же инстинкт

самосохранения не подвел его; и все еще его силы не иссякли; только,

если по несчастью он наткнется на другие реле, он почувствовал, что оно может поддаться

. Поэтому он решил пойти смелым курсом, чтобы обойти собак на расстоянии

и вернуться в свои логова, где он знал свою территорию и надеялся ускользнуть

от собак. Поэтому он удвоил счет во второй раз. Сначала он побежал обратно в

Пюизе, затем обогнул Вивье, вернулся в Компьенский лес, сделал

рывок в лес Ларг, вернулся и пересек Эну у Аттиши,

и, наконец, вернулся в лес Виллер-Котре в низменностях

Арджент. Он надеялся таким образом расстроить стратегические планы лорда

Веза, который, без сомнения, расставил своих собак в различных вероятных точках.

Вернувшись в свои старые покои, Тибо вздохнул свободнее.

Теперь он был на берегах Урка между Норруа и Труэнном, где

река течет у подножия глубоких скал с обеих сторон; он вскочил на

остроконечный утес, нависающий над водой, и с этой выгодной

позиции прыгнул в волны внизу, затем поплыл к расщелине у основания

скалы, с которой он прыгнул, которая располагалась несколько ниже

обычного уровня воды, и здесь, в задней части этой пещеры, он стал ждать. Он

обогнал собак по меньшей мере на три мили, и все же едва ли проехал еще десять

прошло несколько минут, когда прибыла вся стая и штурмовала гребень

скалы. Те, кто шел впереди, обезумев от возбуждения, не видели

пропасти перед собой, или же, подобно своей добыче, они думали, что прыгнут в нее

безопасно, потому что они нырнули, и Тибо был забрызган, далеко позади, когда он

был скрыт, водой, которая разлетелась во все стороны, когда они падали

в нее один за другим. Менее удачливые, однако, и менее энергичные, чем он,

они были не в состоянии бороться с течением, и после тщетной борьбы с

ним их унесло прочь из виду, прежде чем они даже почувствовали запах

отступление оборотня. Над головой он слышал топот

копыт лошадей, лай собак, которые еще оставались, крики людей, и над

всеми этими звуками, заглушая другие голоса, раздавался голос барона, который ругался

. Когда последняя собака упала в воду и была унесена

, как и другие, он увидел, благодаря изгибу реки, что охотники

спускаются по ней, и убедился, что барон, которого он узнал во главе своей охотничьей свиты, сделал это только с намерением

снова подняться по ней, он решил не дожидаться этого и покинул свое укрытие. Укрытие, в котором он узнал барона

, возглавлявшего его охотничью свору.-

место. То вплавь, то ловко перепрыгивая с одного камня на другой,

иногда переходя вброд воду, он поднялся вверх по реке до конца

Кренской рощицы. Уверенный, что теперь он значительно продвинулся вперед по сравнению со своими

врагами, он решил добраться до одной из близлежащих деревень и бегать туда-сюда

между домами, будучи уверенным, что им не придет в голову преследовать

его там. Он подумал о Пресиамоне; если какая-нибудь деревня была ему хорошо знакома,

то это была она; и тогда, в Пресиамоне, он будет рядом с Аньелеттой. Он чувствовал

что это соседство придаст ему новых сил и принесет

ему удачу, и что кроткий образ невинной девушки окажет

некоторое влияние на его судьбу. Итак, он двинулся в этом направлении. Было уже шесть

часов вечера; охота длилась почти пятнадцать часов, и волк,

собаки и охотники преодолели по меньшей мере пятьдесят лиг. Когда, наконец,

обогнув Манере и Ойньи, черный волк достиг границ

вересковой пустоши у Хэмской дороги, солнце уже начало садиться и

заливало ослепительным светом цветущую равнину; маленькие белые и розовые

цветы благоухали от ветерка, который ласково играл вокруг них;

кузнечик пел в своем домике из мха, а жаворонок взмывал

к небесам, приветствуя канун своей песней, как двенадцать часов назад он

приветствовал утро. Умиротворяющая красота природы оказала странное воздействие на

Тибо. Ему казалось загадочным, что природа может быть такой улыбчивой и

прекрасной, в то время как такая тоска, как у него, пожирала его душу. Он увидел

цветы, услышал насекомых и птиц, и он сравнил тихую радость

этого невинного мира с ужасными муками, которые он испытывал, и спросил

себя, в конце концов, несмотря на все новые обещания, которые

были даны ему посланником дьявола, поступил ли он более мудро,

заключив это второе соглашение, чем при заключении первого. Он начал

сомневаться, не окажется ли он обманутым в одном так же, как был

в другом.

Когда он шел по маленькой тропинке, почти скрытой золотым

веником, он вдруг вспомнил, что именно по этой тропинке он

привел Аньелетту домой в первый день их знакомства; в тот день, когда

вдохновленный своим добрым ангелом, он попросил ее стать его женой. Мысль

о том, что благодаря этому новому договору он сможет вернуть

любовь Аньелетты, оживила его настроение, которое было опечалено и подавлено

видом всеобщего счастья вокруг него. Он услышал, как внизу, в долине, зазвонили церковные колокола в

Пресиамоне; их торжественные, монотонные звуки

вспомнил мысли о своих собратьях-людях, обращенных к черному волку, и обо всем, чего ему приходилось

от них бояться. Поэтому он смело побежал дальше, через поля, в деревню, где

он надеялся найти убежище в каком-нибудь пустом здании. Когда он огибал

невысокую каменную стену деревенского кладбища, он услышал звук голосов,

приближающихся по дороге, по которой он шел. Он не мог не встретить, кем бы

ни были те, кто направлялся к нему, если бы сам пошел дальше; поворачивать назад было

небезопасно, так как ему пришлось бы пересечь какую-нибудь возвышенность, откуда

его легко могли заметить; так что ничего не оставалось, как перепрыгнуть через

стену кладбища, и одним прыжком он оказался на другой стороне. Это

кладбище, как обычно, примыкало к церкви; оно было неухоженным и заросло

высокой травой, в то время как местами буйно разрослись ежевика и колючки. Волк

направился к самому густому из этих ежевичных кустов; он нашел что-то вроде разрушенного

убежище, откуда он мог выглядывать незамеченным, и он прокрался под

ветвями и спрятался внутри. В нескольких ярдах от него находилась

недавно вырытая могила; внутри церкви было слышно пение священников, тем

более отчетливо, что склеп, должно быть, когда-то сообщался

проходом со склепом. Вскоре пение прекратилось, и черный волк,

который чувствовал себя не совсем в своей тарелке по соседству с церковью и думал,

что теперь дорога должна быть свободна, решил, что пришло время снова тронуться в путь

и найти более безопасное убежище, чем то, куда он убежал в спешке.

Но едва он высунул нос из-за ежевичного куста, как ворота

кладбища открылись, и он быстро вернулся в свою нору, с большим

трепетом думая о том, кто бы сейчас мог приближаться. Первым человеком, которого он увидел

, был ребенок, одетый в белый халат и несущий сосуд со святой водой; за ним

следовал мужчина в стихаре с серебряным крестом, а за

последним шел священник, распевая псалмы по усопшим.

Позади них четверо крестьян несли носилки, покрытые белым

покрывалом, поверх которого были разбросаны зеленые ветки и цветы, а под

простыней виднелись очертания гроба; несколько крестьян из Пресиамона

замыкали эту маленькую процессию. Хотя в таком

зрелище не было ничего необычного, видя, что он находится на кладбище и что свежевырытая

могила, должно быть, подготовила его к этому, Тибо, тем не менее, почувствовал странное

волнение, наблюдая за происходящим. Хотя малейшее движение могло выдать его

присутствие и навлекло на него разрушение, он с тревогой следил за каждой деталью

церемонии.

Священник благословил новосозданную могилу, крестьяне сложили

свою ношу на соседнем холмике. В нашей стране существует обычай, когда

молодая девушка или замужняя женщина умирает в расцвете своей юности и

красоты, нести ее на кладбище в открытом гробу, прикрыв

ее только покрывалом, чтобы ее друзья могли попрощаться с ней в последний раз, а родственники - в

последний раз поцеловать. Затем гроб прибивают гвоздями, и все кончено. Пожилая женщина, ведомая

чья-то добрая рука, поскольку она, по-видимому, была слепа, подошла к гробу, чтобы

поцеловать покойного в последний раз; крестьяне сняли покрывало с неподвижного лица,

и там лежала Анелетта. Низкий стон вырвался из измученной

груди Тибо и смешался со слезами и рыданиями присутствующих. Аньелетта, когда

она лежала там, такая бледная после смерти, окутанная невыразимым спокойствием, казалась более

красивой, чем при жизни, под своим венком из незабудок и

маргариток. Когда Тибо смотрел на бедную мертвую девушку, его сердце, казалось,

внезапно растаяло внутри него. Это был он, как он действительно осознал, который

действительно убил ее, и он испытал неподдельную и всепоглощающую скорбь,

тем более острую, что впервые за много долгих месяцев он забыл

думать о себе и думал только о мертвой женщине, теперь потерянной для него

навсегда.

Когда он услышал удары молотка, забивающего гвозди в гроб,

когда он услышал, как земля и камни засыпаются в могилу и падают

с глухим стуком на тело единственной женщины, которую он когда-либо любил, его охватило

чувство головокружения. Он подумал, что твердые камни, должно быть,

оставляют синяки на нежной плоти Анжелет, такой свежей и сладкой всего несколько дней назад,

и только вчера, все еще пульсирующей жизнью, и он сделал движение, как будто

собирался броситься на нападавших и вырвать тело, которое, мертвое,

несомненно, должно принадлежать ему, поскольку при жизни оно принадлежало другому.

Но горе человека пересилило инстинкт загнанного зверя;

дрожь прошла по телу, скрытому под волчьей шкурой; слезы потекли

из свирепых кроваво-красных глаз, и несчастный закричал: "О Боже!

возьми мою жизнь, я отдаю ее с радостью, если только своей смертью я смогу вернуть жизнь той,

которую я убил!"

За этими словами последовал такой ужасающий вой, что все, кто был

на кладбище, разбежались, и место осталось совершенно пустынным. Почти в

то же мгновение гончие, взяв след, перемахнули через

стену, сопровождаемые бароном, обливавшимся потом, когда он ехал верхом на своей лошади,

которая была покрыта пеной и кровью.

Собаки направились прямо к кусту ежевики и начали беспокоиться

там что-то спрятано.

"Аллу! привет!! эй!" - закричал Повелитель Веза громовым голосом,

когда он спрыгнул со своего коня, не заботясь о том, есть ли кто-нибудь, кто присматривает

за ним, и, вытащив свой охотничий нож, он бросился к хранилищу,

пробиваясь сквозь собак. Он нашел их дерущимися из-за свежей

и кровоточащей волчьей шкуры, но тело исчезло.

Не было никакой ошибки в том, что это была шкура оборотня, на которого они

охотились, потому что, за исключением одного белого волоска, она была полностью

черной.

Что стало с телом? Никто никогда не знал. Только поскольку с этого

времени Тибо больше никто не видел, обычно считалось, что

бывший сабо-мастер и никто другой был оборотнем.

Более того, поскольку кожа была найдена без тела, и, поскольку, из

место, где это было найдено, сообщил крестьянин, который слышал, как кто-то говорил

слова: "О Боже! забери мою жизнь! Я отдаю это с радостью, если только своей смертью я смогу

вернуть жизнь той, кого я убил", - священник открыто заявил, что

Тибо, благодаря своей жертве и раскаянию, был спасен!

И что добавляло постоянства вере в эту традицию, так это то, что

каждый год в годовщину смерти Анелетты, вплоть до того времени, когда во время Революции были упразднены все

монастыри, видели, как монах из аббатства

премонстратенов в Бург-Фонтен, которое находится в половине лиги

от Пресиамона, приходил помолиться у ее могилы.

Такова история черного волка, как ее рассказал мне старый Мокэ,

сторож моего отца.

"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти

и Терри Ли Релф

Она бегала голышом по лесу. Огромные деревья время от времени загораживали ее

путь, но она просто кружила вокруг них. Выполняется. Выполняется. Выполняется.

Но куда?Единственное , что она знала наверняка , это то , что она была

один в темном, незнакомом лесу. Не самое подходящее место для этого.

Она продолжала бежать.

Мокрая трава и мульча холодили ее ноги. Она могла видеть свое дыхание в

воздух. Ее сердце горело в груди, колотясь о ребра с

такой силой - она думала, что оно прорвется в любой момент. Но она

не осмеливалась остановиться.

Она услышала шум - металлический автомобиль на колесах мчался по дороге. Она

упасть на землю, затаившись. Ослепительные огни автомобиля подъехали ближе.

Она вжалась всем телом в землю. Ее губы коснулись грубой грязи.

Что за существа, подумала она, извивались внутри инопланетной

машины? Она чувствовала себя загнанной в угол, в ловушке. Это, несомненно, был конец.

Машина промчалась мимо и продолжила движение.

Она была в безопасности - на данный момент. Все еще осторожничая, она медленно встала и

наблюдал, как огни на задней панели металлической машины растворяются в ночи.

Всего несколько часов назад она была командиром звездолета,

проходившего через планетную систему звезды, известной ее народу как Ка.

Случайные энергетические волны от пролетающей кометы вывели из строя

навигационный компьютер корабля, что потребовало экстренной посадки на третью

планету Ка.

Потеряв управление, звездолет врезался в камни на дне

глубокого озера. Два ее члена экипажа, находившиеся в передней части верхней палубы корабля,

погибли в результате крушения. Ее рабочее место в задней части нижней палубы

получило меньше повреждений, и поэтому ее жизнь была спасена. Ей удалось спастись

с затопленного корабля, открыв люк для потока холодной воды.

Она была вся в грязи, когда наконец добралась до берега озера.

Ее рабочая одежда была порвана, мокрая и грязная, поэтому она сняла ее и

бросила обратно в воду.

Она огляделась по сторонам. Темный лес лежал перед ней, поэтому она сделала единственный

кое-что осталось сделать.

Она побежала.

Стоя на склоне холма, она смотрела на низкую оранжевую луну. Было так

странно видеть только одного. В ее мире было три луны - одна голубая,

одна серая и одна темно-красная - в ночном небе. Иногда красная луна

приобретала ярко-оранжевое свечение, и ее народ называл это

Луной Охотника, поскольку она давала ночным существам больше света для преследования их

добычи.

На этой планете также была Луна Охотника.

Несмотря на то, что ее лихорадило от бега, ночной прохладный воздух охладил

ее кожа. Ее тело ощущалось странно - горячее внутри, холодное снаружи.

Как будто она сама того пожелала, она внезапно заметила жилище внизу, на

ближайшей поляне. Та же машина, которую она видела ранее, стояла рядом с

домом. Ее инстинкты подсказывали ей бежать в противоположном направлении, умчаться

как можно дальше. Но все же ей нужно было найти убежище. Ее единственным

выбором было изучить все варианты, которые могло предоставить это жилище.

Она подкралась к дому, заглянула в боковое окно и увидела

гуманоида мужского пола. Он был высоким, темноволосым и носил обтягивающую одежду, которая

подчеркивала крепкую мускулатуру его тела. Она почувствовала другой вид жара

, приливающий к ее паху.

Она шмыгнула носом и облизнула губы. Он пил напиток из стеклянного

контейнера, сидя перед маленьким пылающим порталом. Она могла слышать

потрескивание огня, чувствовать ароматный дым и вкус мягкого, пряного

напитка у него во рту.

Одна часть ее хотела сорвать его плоть с его тела; другая часть

хотела гона, как дикий зверь. Она продолжала наблюдать за гуманоидом, пытаясь

контролировать свои порывы. Всего несколько часов назад она была командиром

космического корабля. Кем она была сейчас?

Утром она проснулась вся в крови.

Ее чувства были настороже, она увидела кровь, забрызгавшую все деревянные стены

и этажи жилища. Где был мужчина-гуманоид? Она посмотрела

вниз и обнаружила, что лежит на том, что осталось от него, на его некогда мягкой

одежде, которая теперь стала жесткой от засохшей крови.

Она провела языком по своему рту. У него был отвратительный медный привкус. Она сплюнула

запекшуюся кровь. Ее пах был скользким от странного семени, а в голове было пусто.

Как она могла не помнить убийство или совокупление с гуманоидом?

Очевидно, она сделала и то, и другое.

Было что-то не так с химией ее тела. Что - то

нечто большее, чем просто аварийная посадка, изменило ее, хотя и ненадолго. В

наличие колесного транспортного средства, а также различных небольших машин, которые она

могла видеть внутри жилища, указывало на то, что это был основанный на технологиях

мир, населенный гуманоидной расой - и вращающийся вокруг всего одной луны.

Должно быть, это была та единственная луна в небе, которая вмешивалась в ее биосистемы.

Раньше у нее никогда не было амнезии после еды или прелюбодеяния. И она

определенно никогда раньше не поглощала любовника.

Она оглядела жилище. Это был ужасный беспорядок. Но все же, это

таило в себе возможности. Она могла бы оставаться здесь, пока не встретится с другим

звездолетом. В конце концов, ее люди придут за ней.

Она посмотрела вниз на то, что осталось от гуманоида. Жаль. Он был

довольно привлекательная. Однажды.

Пока она не разберется в этом новом мире, ей лучше быть осторожной. У нее

не получилось бы привлечь к себе внимание - особенно с учетом того, что

технология этой планеты могла засечь ее звездолет. Возможно, они смогли бы

определить местонахождение ее звездолета... и ее самой. Может быть, инопланетяне уже пришли за ней.

За ней будут охотиться, ее задержат - и даже хуже.

В жилище уже начал пахнуть разложением, поэтому она взяла

оставшиеся куски гуманоида и спрятала их в лесу. Она

нашла ручей и смыла кровь со своего тела. Было приятно снова быть чистым

.

Позже она осмотрела каждую машину, каждый предмет в жилище на предмет

часами, надеясь узнать больше об этом странном мире.

В конце концов она заснула.

Когда она проснулась, то почувствовала себя- странно. Но это не было плохим чувством. Она

посмотрела вниз и увидела, что ее тело теперь покрыто серым мехом. Еще раз:

странно. И все же каким-то образом это казалось очень правильным.

У нее больше не было рук, но она сумела открыть дверь

жилища своими челюстями и лапами. В ночном небе светила полная луна.

Луна охотника.

Она услышала резонирующий вой. Быстро обернувшись, она увидела стаю других

серых, пушистых ночных существ - и они не были в режиме атаки. Они радостно

размахивали красными языками, которые высовывались из их длинных темных мордочек.

Ее приветствовали.

Когда ночные существа побежали через лес и в

ночью она присоединилась к ним.

На какой-то странный момент она забеспокоилась о том, будут ли ее люди

когда-нибудь смогу найти ее. Но затем странная новая часть ее разума заверила ее

что все было хорошо, прекрасно, прекрасно.

Теперь она была со своим народом.

ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Дж. Дж.

Пендарвы

В тот вечер за послеобеденным

кофе они втроем были необычно молчаливы. Они разбили лагерь неподалеку от маленького городка Соллум на ливийском

побережье Северной Африки. На три недели они задержались здесь по пути

в оазис Сива. Двое мужчин и девушка.

"Значит, мы действительно начинаем завтра". Мерл Энтони выпустил облако дыма

в сверкающее ночное небо. "Я почти сожалею. С Соллумом было весело. И

я сделал здесь две из лучших картин, которые когда-либо делал ".

"Так вот почему ты сжег их вчера?" ее двоюродный брат Дейл

- Осведомился Флеминг своим приятным голосом.

Прозрачная бледность девушки медленно покрывалась румянцем. "Дейл! Что за..."

"Все в порядке, Мерле", - прервал ее Гуннар Свен. "Дейл совершенно прав.

Зачем притворяться, что эта задержка принесла вам какую-то пользу? И это полностью моя

вина. Я обнаружил это сегодня на рынке. Подслушал, как несколько арабов

обсуждали нашу экспедицию в Сиву."

"Ты виноват!" Красивое лицо Мерле и глаза, серые, как крыло чайки,

повернулась к нему. "Ну, ты просто поработал, чтобы подготовить караван".

Гуннар поднялся на ноги и подошел к краю мыса на

на котором они разбили лагерь. Он стоял высокий, прямой, как сосна.

Кузены наблюдали за ним: девушка с тревогой и недоумением, мужчина

более испытующе. Его глаза под прямыми верхними веками категорически противоречили

остальной его внешности. Он был очень толстым, со светлыми волосами и гладким, без морщин

лицом, несмотря на свои сорок лет. От него исходил своего рода пиквикистский юмор

. Действительно огромная интеллектуальная сила Дейла Флеминга проявлялась только в

его треугольных глазах с тяжелыми веками.

"Почему ты выдал меня?" - Потребовала Мерл.

Его круглое лунообразное лицо просияло, глядя на нее.

"Зачем блефовать?" он ответил.

"Вынюхиваю, как обычно. Почему бы тебе не пойти и не стать настоящим детективом?"

- сердито возразила она.

Он непринужденно усмехнулся, но его глаза были печальными. Было дьявольски

тяжело наблюдать, как она влюбляется в этого исландца. С тех пор, как его родители

удочерили ее - шестилетнюю сироту, - она была на первом месте в сердце Дейла. Его

любовь была далека от платонической. Гуннар Свен был прекрасным созданием, но не было

что-то не так. Какая-то тайна омрачала его жизнь. Что это было, Дейл был

полон решимости выяснить.

"Правда выйдет наружу, дитя мое! Туземцы в ужасе от него. Ты знаешь это

так же хорошо, как и я! Они все против того, чтобы помогать тебе и мне, потому что он наш

друг".

"Перестань быть идиотом. Никто не мог бояться Гуннара. И он

особенно хорош с туземцами."

"Да. Он хорошо с ними справляется. Я никогда не видел, чтобы молодой человек делал это лучше.

"Ну и что тогда?"

"В нем есть что-то странное. Эти арабы знают это. Мы это знаем.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как он объединил свои силы с нами. Сразу после того, как моя

мать сбежала и оставила нас в Каире. Телеграмма, призывающая ее домой, к

смертному одру тети Сью, прибыла в среду, 3 мая. Она отплыла 5 мая.

Гуннар Свен объявился 6 мая."

"Все в порядке. Я тебе не противоречу. Это никогда не приносит пользы".

"По ее словам, ты отказался ждать возвращения матери в Каир

расписание".

"Ну что ж! Каир! Все рисуют Каир и Нил. Я хотел предметы , которые

каждый пятицентовый турист не приходил в восторг от этого."

"Ты хотел Оазис Сива. Из всех Богом забытых опасных грязных мест!

А летом-"

"Ты знаешь, что тебе тоже не терпится увидеть оазис", - обвинила она. "Просто пытаюсь

чтобы сохранить твое лицо как моего опекуна и защитника. Лицемер!"

Он покатился со смеху. Арабский повар и несколько других слуг

перестали петь вокруг своих кухонных горшков, чтобы ухмыльнуться этому заразительному звуку.

"Туше!Я бы пожертвовала своими ниспадающими локонами цвета воронова крыла, чтобы поехать в Сиву. Но, - его

лицо стало удивительно суровым, " насчет Гуннара. Почему он прилагает такие

огромные усилия, чтобы не назвать нам имя человека, на которого он работал?"

"Я никогда не спрашивал его".

"Конечно, не так многословно. Но я подвел его к забору

снова и снова. Он упорно отказывался от этого. И на то были веские причины."

"Ну?"

"Он работает на араба. Шейх. Человек , пользующийся дурной славой от Марокко до

Каир. Его прозвище Шейх Эль Африт. Волшебник! Его настоящее имя

Шейх Зура Эль-Шабур".

"И что в этом такого потрясающего?" - спросила Мерле, похлопывая по темному

уложите локон на место у нее за ухом.

"Он очень-плохая-шляпа! Черная магия - это не шутка в этой стране. Это

Шейх Эль-Шабур зашел далеко. Слишком далеко."

"Я собираюсь поговорить с Гуннаром. Он мне скажет. Это фантастика. Гуннар и

Действительно, Черная магия!"

Дейл наблюдал за ней, удивленный и тронутый. Как она ненавидела тонкости и

тайны и запутанные ситуации!

"Она бы вальсировала ко льву и дергала его за усы, если бы кто- нибудь сказал ей, что они

были ложными. Маскировка так же хороша, как прожектор.

Гуннар отвернулся от моря, когда Мерле целеустремленно направилась в его

направлении. Он стоял рядом с ней - горная сосна, затеняющая маленькую серебристую

березу.

"Х-м-м!" Дейл выбросил только что зажженную сигарету и взял другую.

"Мы с Мерл бы этого не предлагали. Больше похоже на монаха Тука и служанку

Мэриан.

Он был поражен, увидев, как Гуннар внезапно подпрыгнул и обернулся. Мужчина выглядел

так, словно пережил сильное потрясение. Он стоял, вглядываясь в пустоши

, простиравшиеся на восток, застыв в позе крайнего ужаса.

Дейл подбежал к Мерл. Она вырвалась из его удерживающей руки и бросилась

на сторону Гуннара.

"Что это? Что ты видишь? Гуннар! Отвечай мне, Гуннар!"

Его напряженные мышцы расслабились. Он вздохнул и провел рукой по своим

глаза и мокрый лоб.

"Он нашел меня. Он приближается. Я надеялся, что никогда..."

"Кто? О чем ты вообще говоришь?"

Она потрясла его за руку в ужасе от его дикого взгляда и слов.

"Он сказал, что я свободен! Бесплатно! Я бы и близко не подошел к тебе, если бы знал

он солгал. Теперь я привел его в твою жизнь. Мерл! Прости меня!"

Он взял ее руки, неистово поцеловал их, затем повернулся к Дейлу с

жгучая поспешность и порядочно оттолкнула его.

"Уходи! Уходи! Уходи! Сейчас - до того, как он придет. Оставь все! Поезжай за своим

жизни. Он заставит меня... уйти! Уходи!"

"Ма ярудд!Что это значит, Гуннар - мой слуга?"

Глубокий гортанный голос, казалось, исходил из недр

земля. Все трое обернулись, как будто взорвалась бомба. Менее

чем в десяти футах от меня маячила фигура. Мерл уставилась на него широко раскрытыми испуганными глазами. Минуту назад ровная

пустошь казалась голой, безлюдной. Как этот высокий араб смог приблизиться

незамеченным?

Гуннар, казалось, съежился и иссяк. Его лицо было трагичным. В

новичок долгое мгновение молча смотрел на него сверху вниз.

"Что это значит, Гуннар, мой слуга?" И снова слова завибрировали

сквозь тихую ночь.

Исландец сделал прерывистое безрезультатное движение руками, и

начал говорить. Его голос затих, превратившись в низкое, невнятное бормотание.

"За это ты отчитаешься передо мной позже", - пообещал высокий араб.

Он шагнул вперед. Его черный бурнус колыхался вокруг него.

Его остроконечный капюшон был плотно надвинут. Длинное лицо с острой черной бородкой,

гордым изогнутым носом и глазами, темными и таинственными, как лесные озерца, поблескивавшими

под капюшоном.

Мерл отпрянула. Ее пальцы сжали руку Гуннара. Они были холодными и

безвольный в ее объятиях.

Дейл наклонился вперед, вглядываясь в лицо араба как знаток

рассматривает офорт, представляющий редкий интерес.

"Ты очень хорошо говоришь по-английски, мой друг. Или это враг?"

Все поведение араба изменилось. Его белые зубы сверкнули. Он

протянул приветственные руки, сжал руки Дейла в своих и низко поклонился

девушке. Последним он повернулся к исландцу.

"Представь меня!" - приказал он.

Гуннар исполнил маленькую церемонию с побелевшими губами. Его голос

звучало так, как будто он изо всех сил бежал.

"Зура Эль-Шабур. Зура из Тумана, " перевел шейх. "Я твой

друг. У меня много друзей из вашего западного мира. Язык! Все

языки для меня едины!"

Дейл просиял. "Ах! Хороший лингвист и все такое! Классное у тебя имя,

что! Здорово напугал нас, выскочив из атмосферы, как джинн

Аладдина!"

Тонкие губы Эль-Шабуи снова обнажили зубы.

"Те, кто живет в уединении и тишине пустыни, учатся отражать ее

качества".

"Вполне! Вполне!" Дейл булькнул от счастливого согласия. "Аккуратненький маленький

выполнение Очень удобное - для вас!"

"Удобно в этом случае и для вас, поскольку мой приход помешал

негостеприимство моего слуги из-за того, что я прогнал тебя."

"Нет! Здесь ты ошибаешься. Гуннар был нашим ангелом-хранителем в течение нескольких недель

прошлое. Подарил нам чудесное время".

"Тем не менее, я слышал, что он убеждал вас уйти - быстро уйти от

Солиум".

Дейл разразился смехом; долгим, низким бульканьем, которое сняло напряжение со всех

сторон. "Я один из тех дураков, которые скорее потеряют горшок с золотом, чем изменят свои

планы. Один из погонщиков верблюдов сбежал с несколькими кусками добычи. Ты

слышал, как бережливый Гуннар умолял меня последовать за ним.

Мерл подкрепила эту историю находчивостью. "Ничего особо важного.

Мои серебряные туалетные принадлежности, кожаная сумка и фотоаппарат. Раздражает, но вряд ли

стоит тратить часы на извлечение."

Она выступила вперед, вся стремясь дать Гуннару время прийти в себя

вместе.

Эль Шабур отвесил ей второй низкий поклон и пристально посмотрел в ее

обращенное к нему оживленное лицо. "Такой молодости и красоте нужно служить. Должен ли я послать

Гуннара за вором?"

Мысль о разлуке повергла ее в шок. Интуиция подсказывала ей держать

исландца рядом с собой ради его блага и ради нее самой. Вместе они

казались менее опасными.

Опасность! От чего? Почему это слово пронеслось у нее в мозгу, как

Сигнал S.O.S.? Она взглянула на Гуннара. Его лицо было опущено.

"Нет". Она с усилием встретила взгляд араба и отважно улыбнулась.

"Нет. Действительно, нет. Мы не можем пощадить его. Он обещал пойти с нами, быть

нашим проводником в оазис Сива".

"Надеюсь, это не вступит в противоречие с твоими планами относительно него. Мы стали такими зависимыми

от его помощи сейчас." На херувимском лице Дейла отразилась тревога.

"Итак". Араб положил руку на плечо Гуннара. "Это хорошо. У вас есть

сделано хорошо".

Молодой человек вздрогнул. Его глаза встретились с глазами Мерл в предупреждении.

Эль Шабур повернулся, чтобы успокоить ее и Дейла.

"Теперь все идет хорошо. Я тоже присоединюсь к вашему каравану. Это необходимо для моего

-моя работа в том, что я должен очень скоро посетить Сиву. Я тоже иду."

Дейл взял протянутую руку. "Прекрасно! Прекрасно! Мы совершим рекордное путешествие

сейчас же".

В своей палатке Дейл спал после многих часов напряженных, сосредоточенных размышлений

и интеллектуальной работы - очень розовый, очень усталый, выглядящий моложе, чем когда-либо в

своем глубоком покое.

В своей палатке Мерле тоже лежала тихо.

Слуги-туземцы храпели, завернувшись в одеяла бесформенными коконами. Даже

верблюды перестали стонать и жаловаться и мирно лежали,

расположившись полукругом. Огромные груды багажа в пределах его широкого изгиба

лежали, готовые к погрузке.

Лунный свет серебрил длинные мили травы и камыша. Лиги сияния

в полумиле от лагеря вода колебалась в почти безликом ритме.

Гуннар наблюдал за происходящим из своей палатки. Что пробудило его

ото сна? Почему его сердце бешено колотилось, а кровь стучала в

ушах? Он всмотрелся в притихший мир.

Палатки, люди, верблюды и поклажа все еще были видны как на раскрашенном

холсте. Он вышел из своей палатки, бесшумно обошел спящий лагерь,

затем нахмурился и огляделся по сторонам.

Птица, испуганно поднявшаяся на крыльях, заставила его пристально посмотреть на старый турецкий

форт. Он стоял, мрачный и потрепанный страж, на ближайшем мысу

залива Солиум. Сквозь зияющие разрушенные стены он уловил отблеск огня -

зеленые, багровые, нечестивые имена, которые самым зловещим образом окрашивали ночь.

"El Shabur! Уже! Пентакль Огня!"

Его шепот был резким, как слабое шуршание гальки по берегу. Для

несколько минут он... стоял, словно прикованный. Страх и гнев боролись с

зарождающейся решимостью и дикой тревогой. Затем он, спотыкаясь, подошел к

палатке Мерле и сорвал с нее клапан. С фонариком в руке он вошел и уставился на

спящую девушку. Она лежала белая и неподвижная, словно в трансе. Гуннар коснулся

ее лба, взял вялую руку в свою. Она не подавала признаков жизни.

Он стоял, глядя сверху вниз на неподвижные, восковые черты лица. Довольно квадратное,

решительное личико было равномерно белым, вплоть до изогнутых, чуть приоткрытых губ.

Волосы казались выкованными из металла, такими черными, тяжелыми и безжизненными они были

, развеваясь над широким, умным лбом. Гуннар смотрел с благоговением.

Оживленное, сияющее лицо девушки сменилось чем-то далеким, странным и

изысканным. Наполовину ребенок, наполовину жрица.

"И через несколько коротких недель или месяцев, " пробормотал он, " Эль-Шабур будет

инициируй ее. Это первый шаг. Она сгниет -погибнет - так же, как это делаю я!"

Он в страстном ужасе склонился над неподвижным лицом.

"Нет! Нет! Не для тебя! Дорогое, прелестное дитя!"

Он стиснул руки. "Но если я потревожу его сейчас!

Несколько минут он стоял в нерешительности. Страх схватил его за горло. Он мог бы

нет -он не мог вмешаться! Наконец его воля успокоилась. Он овладел больным

ужас, который заставлял его дрожать, как побитую собаку. Выходя из

палатки, он еще раз оглянулся.

"До свидания! Я сделаю все, что смогу, " мягко пообещал он. "Я бы отдал свою душу, чтобы

спасти тебя - если бы он у меня все еще был."

Он побежал к мысу, где стоял старый форт. Если

занятие Эль-Шабура было тем, чего он боялся, он ничего не услышит и не увидит. Он был сильно

сосредоточен на своих ритуалах, и ничто в видимом мире не достигало его.

Расчеты Гуннара оправдались. Он смело вошел через

арочный вход во внутренний двор, где большим кольцом горели зеленые огни,

пять точек двух переплетающихся треугольников, которые казались черными на сером

пыльном полу. В центре этого кабалистического символа стоял Эль-Шабур,

одетый в черное. Жезл, который он держал, был из черного эбенового дерева.

Гуннар перевел дыхание. Он слушал монотонное непрерывное бормотание

шейха. Какой точки достиг Эль-Шабур в своих заклинаниях? Как

давно он забрал душу Мерле из прекрасного тихого тела, лежащего в

ее палатке? Знать это было жизненно важно. Если бы дьявольское дело

только началось, он мог бы освободить ее. Если Эль-Шабур достиг последней стадии,

закрыл дверь за душой, которую он выманивал из ее обиталища, то

было фатально поздно.

Он слушал, наклонив голову вперед, пытаясь различить быстро

невнятные слова.

"Шекина! Аралим! Офаним! Помоги мне во имя Мелека Таоса,

Правителя ветра, звезд и моря, который повелевает четырьмя стихиями в

могуществе Адонаи и Древних!"

"А-х-х-х!" - Гуннар испустил глубокий вздох облегчения. Он не слишком

опоздал. Шейх Эль-Шабур призвал своих союзников. Дух Мерле еще не был отрезан

от своего дома. Ее воля сопротивлялась принуждению араба.

Он прыгнул вперед, опрокинув все пять жаровен. Их огонь выплеснулся наружу и

мгновенно погас. В холодном ясном лунном свете Эль-Шабур казался высоким,

угрожающим. Он стоял, свирепо глядя через двор на незваного гостя. Его

фигура в черном затеняла исландца на много дюймов, как облако, как

хищная птица. Злобный, неумолимый, он возвышался.

Золотистая голова Гуннара опустилась. Его сильное, прямое тело, казалось, съежилось

и смялось. Дюйм за дюймом он отступал, пока не достиг стены. Он попытался

встретиться с немигающим взглядом араба, но потерпел неудачу. Снова его светлая голова поникла. Его

глаза искали пыльную землю. Но все его тело дрожало от дикого,

фанатичного возбуждения. До сих пор ему это удавалось - он вернул Эль-Шабура

из той пустоты, где так опасно блуждал дух Мерле. Она была

свободна. Свободна вернуться к тому все еще белому телу, лежащему в ее палатке.

"Итак! Ты любишь эту девушку. Ты бы спас ее от меня. Ты-кто не может

спасай себя!"

"Ты прав". Голос молодого человека дрогнул. "Правильно, насколько я

обеспокоен. Но мисс Энтони находится в другом самолете. Ты не собираешься

разыгрывать с ней свои грязные трюки."

"Итак! Может показаться, что, несмотря на мое обучение, вы еще недостаточно

дисциплинированы. Ты забыл свою клятву? Вы забыли, что

каббалист, возможно, никогда не отступит ни на дюйм с дороги, по которой он идет? Разве ты

забыл о наказании, которое постигает отступника?"

"Я бы умер, чтобы спасти ее от тебя.

Другой обнажил белые зубы в невеселой сардонической усмешке.

"Умри!" - эхом отозвался его глубокий, насмешливый голос. "Смерть не для нас. Это ты

не инициирован и находится под защитой? Что может принести смерть такому, как ты?"

"Должен быть способ сбежать для меня - и для нее. Я победлю тебя

и все же, Эль-Шабур!"

Исландец повысил голос. Его глаза сверкали. Он шагнул вперед.

Лунный свет коснулся его блестящих волос, искаженных страстью черт лица,

сердитых, налитых кровью глаз. Контроль покинул его. Он тщетно пытался

вернуть это, воспользоваться своим разумом. Он знал, что гнев отдает его

связанного и беспомощного в руки своего врага. Так было с их первой

встречи. Эмоция против разума. Он знал свою роковую слабость и теперь боролся

с ней - напрасно. Правила давняя привычка. Гнев превратил его волю в

солому.

"Ты бросишь вызов мне - Силе, которой я служу - Силе, которая служит мне?"

Гуннар почувствовал, как кровь прилила к его голове. В ушах у него звенело. Красный туман

заслонил ему зрение.

"Ты - дьявол! А ты служишь дьяволам! " крикнул он. "Но ты не будешь

всегда выигрывайте в игре! Будь ты проклят, Эль-Шабур! Будь ты проклят! Будь ты проклят!"

Араб долго смотрел в его сердитые глаза и подошел ближе. С помощью

невероятно быстрым движением он обхватил дрожащую, разъяренную фигуру.

Гуннар почувствовал, как сухие губы коснулись его ушей, рта и лба, услышал низкий

быстрое бормотание. Затем ЭЙ Шабур внезапно отпустил его и отступил назад.

"Невежественный и звероподобный! Будь тем, кто ты есть - рабом своей собственной страсти!

Вы сами создаете дьявола, который преследует вас. Следовательно, ты мой-для

все дьяволы подвластны мне. Будь тем, кто ты есть! Вон, зверь! Вой и рычи

со своими соплеменниками до рассвета."

На мгновение что-то темное зашуршало в пыли у ног Эль-Шабура.

Внутренний двор огласился долгим, безутешным воем. Тень, тонкая и быстрая,

убежала из лагеря далеко-далеко через пустую пустошь.

На закате следующего дня Дейл Флеминг и его караван достигли Бир

Огерина, первого колодца в их походе. Они отложили свой старт на несколько

часов. Мерле настояла на том, чтобы дождаться Гуннара, но он так и не появился.

"Он присоединится к нам по пути", - заверил ее шейх. "Он хорошо использован

в путешествие по пустыне, мадемуазель!"

"Но его верблюд?"

"Мы возьмем это. Он легко может нанять другого".

"Ты что, понятия не имеешь, почему он ушел от нас без предупреждения? Это так

в отличие от него."

Эль Шабур одарил его своей мрачной бессмертной улыбкой.

"Он молод. Молодой, беспечный и -недисциплинированный. У него есть... друзья.

О, он популярен! Эти его золотые волосы - в них есть очарование...."

Лицо Мерле покраснело и побледнело. Круглое лицо Дейла скрывало его

мысли. Он взглянул на худые руки араба, которые с такой медленной и злобной силой скручивали жесткий отрезок

проволочной веревки. Он узнал, какими

предательскими могут быть руки.

Мерл больше не возражал, и в 3:30 пополудни караван тронулся в путь.

Туземцы с суеверием относились к началу путешествия. Понедельники, четверги

и субботы были удачными, а суббота - самой удачной за неделю.

В Бир-Огерине быстро разбили лагерь. Слуги черпали воду

из большого прямоугольного резервуара кожаными ведрами. Мерле безутешно сидела,

наблюдая, куря и думая о Гуннаре. Дейл присоединился к ней, оставив шейха

руководить мужчинами.

"Я в это не верю!" - взорвалась Мерл.

"О нашем отсутствующем друге?"

"Гуннар не из таких. Я думаю, они поссорились. Дейл!" Она положила

умоляющая ладонь на его руке. "Ты же не думаешь - Он не стал бы убивать Гуннара!"

"Мои пророческие кости говорят мне, что нет". Он быстро,

по-деловому похлопал ее по руке. "Он появится и все объяснит сам. Не волнуйся. Этот шейх

из Тумана - странный старый шутник. Примерно так же надежен, как черная пантера, но

мальчик слишком полезен, чтобы его можно было убить в спешке. Все равно - смотри сюда,

Мерл: держи это под рукой на ночь."

Он вложил ей в руку маленький курносый автоматический пистолет.

"Он заряжен. И я научил тебя им пользоваться. Послушай! Там есть волки на

этот след. Слышал их прошлой ночью о лагере."

"Волки? В пустыне? Шакалы, ты имеешь в виду".

"Не говори невпопад. Волки. Вы знаете - вещи, которые срабатывают как

это".

Он запрокинул голову и издал леденящий кровь вой, который наэлектризовал

лагерь. Эль Шабур развернулся на каблуках, выхватывая длинный нож. Слуги

пресмыкались, затем побежали вытаскивать головни из огня.

Дейл издал громкое, заразительное бульканье. "Великолепно! Должно быть, сделал это

очень хорошо. Теперь, возможно, вы узнаете волка, когда услышите это. Если ты это сделаешь

- стреляй!"

Вскоре после четырех утра караван снова тронулся в путь при холодном ясном

лунном свете. Несмотря на жаркие дни, ночи оставались прохладными и облегчали

путешествие. Они добрались до своего следующего привала, Бирхамеда, около восьми часов.

Этот резервуар был последним перед началом настоящей пустыни. Они решили дать

верблюдам хорошенько попасться и напоить их за день и снова тронуться в путь за несколько

часов до рассвета.

Над потрескивающими кострами были подвешены котлы для приготовления пищи. Аромат древесного дыма

смешивался с запахом жарящихся сосисок и лука. Дейл подошел и

умолял повара воздержаться от использования вчерашней воды для приготовления

кофе. Эль Шабур подошел к Мерле и указал на восток.

"Он приходит".

Она уронила фотоаппарат и рулон с пленками и вскочила на ноги.

"Кто? Гуннар? Я никого не вижу".

"Он едет верхом вон оттуда".

Низкие холмистые дюны на востоке казались голыми, гладкими и без

жизнь. Она уставилась на говорившего и нахмурилась. "Я ничего не вижу. Дейл!" -

позвала она. "Шейх говорит, что Гуннар идет оттуда. Ты видишь

его?"

Дейл внимательно осмотрел пустой восточный горизонт, затем повернулся к Эль-Шабуру

с мягкой широкой улыбкой. "Ах, вы, замечательные арабы! Перекладываешь вину на

нас, не так ли? У вас, ребята, есть дополнительные комплекты клапанов. Подбирайте вещи из

эфира. Этого достаточно, чтобы вызвать у меня комплекс неполноценности".

Он просунул руку под руку Мерл. "Если он так говорит, значит, так оно и есть! Я скажу повару, чтобы

обжарьте еще несколько сосисок.

"Сегодня утром все слуги в растерянности", - сказал он,

вернувшись со своего гостеприимного похода. "Илбрахаим раздавал образцы

из "Развлечений тысячи и одной ночи", как ты думаешь,

что он начал сейчас?"

"Они много болтают", - ответил глубокий презрительный голос шейха. "И они

ничего не говори."

"Илбрахаим - болтливый маленький человечек. Был бы бесценен на похоронах, не

ли он? Отвлекать скорбящих и все такое! Если только он не добрался до вампиров и

вурдалаков. Он увлечен каббалистическими верованиями."

"Такие вещи - ребячество; они не представляют интереса для каббалиста".

"Нет-правда! Ну, вы, наверное, знаете. Есть ли место под названием Билад Эль

Келаб?"

Глаза Эль-Шабура сверкнули. Его подбородок поднялся в жесте согласия.

"Есть? Ах, тогда Илбрахаим время от времени говорит правду. Его брат

ходил в это место. Страна собак- наводящее на размышления название! Говорят,

что на закате все мужчины там превращаются в собак. Как оборотни, ты знаешь."

"Билад Эль Келаб находится далеко. Юг - далеко на юге Судана. Илбрахайм

более того, у него нет брата."

"Нет?"

"Нет. Есть много глупых легенд из Судана".

"Не так уж и глупо. Я интересуюсь фольклором, легендами и примитивом

убеждения. Вот почему я еду в Сиву, помимо того, что присматриваю здесь за своей маленькой

кузиной.

Глаза Эль-Шабура вспыхнули. "Неразумно проявлять излишнее любопытство к таким

вещи. То, что кормит орла, не мясо для рыбы".

"Вполне! Вполне! Хорошо это, не правда ли, Мерл? Это означает, что мы, жители Запада, -

рыбы! О, определенно хорошо! Однако этот Илбрахайм - он клянется, что в нашем лагере

водятся привидения. Он думает, что к нам привязался пес-оборотень.

Говорит, что проснулся и увидел, как оно рыщет прошлой ночью.

"Долгий след от Билад Эль Келаб!"

"Ты прав, Эль Шабур. И все же, что такое несколько сотен миль до

оборотень? И я полагаю, что днем он путешествует на спине верблюда, если его

мужское тело в хорошем состоянии. Приходится каждое утро превращаться в нового верблюда - а?

Вряд ли уважающий себя мехари стал бы каждую

ночь трусить копытом в лапу с волком".

"Дейл! Это тот самый волк, о котором ты говорил, что был...

По-родственному пнул по лодыжке, когда Дейл двинулся, чтобы заменить пылающую ветку

в огне, предупредил ее.

"Это та сказка о волке, о которой говорили в Александрии?" она отключилась

быстро.

"Дорогое дитя!" Дейл одобрительно просиял. "Как работают твои маленькие умишки!

Нет! Этот волк был шакалом, который обитал в Долине царей в Египте.

Эль Шабур резко повернул голову. "Потерянный прибывает", - заметил он.

Вдалеке, увеличенный и искаженный горячим воздухом пустыни, огромный

замаячили верблюд и всадник. Мерл медленно, нетвердыми

руками прикурил сигарету.

"Это может быть кто угодно. Пока невозможно сказать.

Шейх развел руками. "Мадемуазель скоро узнает".

Через полчаса Гуннар прискакал в Лагерь. Жалкая фигура, растрепанная,

небритый, он выглядел так, словно пересек Африку с минимумом еды

и сна. Сначала Мерл собиралась быть неумолимой, дождаться объяснений,

но сердце предало ее при виде этого отчаянно уставшего мужчины. Она выбежала

ему навстречу, когда он спешился, и попыталась отвести его туда, где Дейл и

араб сидели и курили.

Он стоял, покачиваясь на ногах. "Нет. Не сейчас. " Его потрескавшиеся, пересохшие губы

едва могли произнести эти слова. "Я должен поспать. Я- я ничего не мог с этим поделать. Мне

помешали- Мне помешали, " прохрипел он.

"Гуннар - конечно!" Она подозвала слугу. "Позаботься о нем. Я буду

пошли Дейла эфенди дать ему лекарство. Он болен".

Ближе к вечеру в лагере царил более или менее шум.

Верблюдов пригнали с пастбища, чтобы еще раз напиться. Они бы

предпочли продолжать пастись, и, будучи верблюдами, они шумно выражали неодобрение

и доставляли много хлопот ругающимся, потеющим мужчинам.

Дейл неторопливо отошел от них подальше. Солнце отбрасывало тени, которые

неуклонно удлинялись. Он остановился в тени огромного валуна и

задумчиво оглядел бесплодную пустыню.

"У него все в порядке с этой легендой и кабалистами. Итак, почему

это задело меня за живое? Узор есть, но весь в маленьких движущихся фрагментах. Я не могу

правильно составить эту чертову мозаику. Каббалисты! Оборотни! Гуннар и

Шейх Тумана! Лагерь с привидениями и все остальное! Очень, очень симпатичная

небольшая путаница. Теперь я задаюсь вопросом.... Мне интересно...."

Его глаза, устремленные рассеянным невидящим взглядом, внезапно стали настороженными.

Его большое тело напряглось. Затем, с легкостью движения, для которой жир

люди часто бывают замечательными, он исчез в расщелине великой скалы. Его

слух был острым, и голоса далеко разносились в тишине пустыни.

"...пока мы не доберемся до Сивы. От восхода до заката я буду с ней".

Горечь Гуннара была очевидна. "Если ты вмешаешься, я расскажу ей, кто ты

такой!"

"Взамен я объясню, кто ты такой - после захода солнца!" Голос Эль Шабура

издевались. "Заставит ли это знание ее обратиться к тебе за защитой?"

"Ты дьявол!"

"Ты дурак! Не вмешивайтесь в силу, которую вы не можете контролировать. До тех пор , пока Сива,

тогда."

Они вышли за пределы слышимости. Дейл наблюдал, как они возвращаются в лагерь.

"Еще кусочек мозаики, тоже приятного аляповатого цвета. Выглядит так, как будто Сива

это будет даже более многообещающе, чем я себе представлял. Злой старый город, достаточный, чтобы

заставить человека написать еще одну Книгу Откровений?"

Солнце отбрасывало длинные тени, гротескно растянувшиеся на окрашенные в розовый цвет

лиги песка. Дейлу не терпелось понаблюдать за Гуннаром, когда солнце

действительно сядет; он чувствовал, что фраза молодого исландца была многозначительной:

От восхода до заката я буду с ней. Довольно странная поэтическая отсылка ко

времени! В сочетании с его необъяснимым исчезновением прошлой ночью это

было особенно странно.

Дейл медленно побрел в направлении лагеря, зажав в

зубах пустую трубку. Он пробыл там долгий час. Из своей скалистой расщелины он наблюдал, как

Гуннар и араб возвращаются, видел, как Гуннар снова отправился с Мерле в

пустыню. Теперь эти двое возвращались - темные на фоне краснеющего неба.

Ему было любопытно посмотреть, как поведет себя молодой человек; какое

объяснение, если таковое вообще было, он дал Мерле. Ему не терпелось

узнать, насколько сильно она отвечает взаимностью на любовь, которая так непоколебимо горела в

глазах Гуннара. Если это было серьезно - действительно серьезно - с ней, вся эта странная

опасная ситуация должна была стать смертельной.

Она пойдет своим путем. Если ее сердце было отдано, то оно было отдано во

благо или зло. По его мнению, это казалось совершенным злом, если она решила

связать свою судьбу с этим исландцем.

И Эль-Шабур! Насколько опасен был этот печально известный арабский маг?

Люди его профессии часто посещали пустынные города и оазисы. В основном они были

безобидны, иногда по-настоящему одарены в деле пророчества. Редко,

это были люди необъяснимой и очень страшной силы; которые были посвящены,

мозг и тело, к причине зла - зла, совершенно недоступного пониманию

нормальных людей.

Глаза Дейла стали холодными и неумолимыми, когда он вспомнил один или два таких

мужчины, которых он знал: его приятное лицо выглядело невероятно строгим и мрачным.

Так или иначе, Мерле подвергалась неминуемой и неотложной опасности; со стороны

Гуннара, не меньшей, чем со стороны ЭЙ Шабура; со стороны Гуннара, не потому, что он

сам по себе был злом, а потому, что он был каналом, через который араб мог

связаться с ней. Она была уязвима пропорционально своей любви. Впереди были бесконечные

источники опасности. У Эль Шабура был определенный план относительно нее,

нечто такое, что должно было созреть в Сиве. Оставалось три дня, чтобы выяснить

природу этого плана.

Три дня! Возможно, даже не это. Отношения Гуннара с арабом

казались опасно взрывоопасными; кризис мог разразиться в любой момент.

Тогда Мерле была бы замешана, поскольку она защищала бы Гуннара со слепой

пристрастностью. Все шансы были на Эль-Шабур. Это была его страна; он мог

легко изменить ход экспедиции без какого-либо сверхъестественного вмешательства. И, если он

был смертельно ядовитым существом, которое Дейл начал подозревать, то одинокая

пустыня создавала превосходный фон для убийства ... Он назвал это убийством про

себя, не желая давать гораздо более ужасное название тому, что, как он подозревал, мог сделать ЭЙ

Шабур.

Влюбленные, медленно, неохотно возвращавшиеся в лагерь, были полностью

поглощенные друг другом.

"Если бы только я знал тебя раньше!" Запавшие глаза мужчины смотрели вниз

на прямую, стройную, прелестную девушку рядом с ним с огромным сожалением.

"Единственное, что мы можем с этим сделать, это наверстать упущенное время, дорогая."

Он остановился, повернулся к ней лицом, взял обе крепкие, покрытые пеной квадратные руки в свои.

"Мерл, ты ведешь себя как чудо. Но это невозможно. Мне не следовало говорить

тебе, как сильно я заботился.

"Бедняжка! На самом деле у тебя не было никакого выбора. Я проделал трюк с високосным годом

, прежде чем ты смог меня остановить; и, будучи маленьким джентльменом, ты просто должен был сказать,

что тоже любишь меня!"

Она затараторила, едва сознавая, что говорит. "Я должна изменить это

выражение его глаз", - сказала она себе. "Я думал, это из-за меня,

тщеславного маленького чудовища, которым я являюсь. Но это не так -это не так!

"Гуннар, - она набросилась на него со свойственной ей порывистостью, - Является ли твой страх

перед Эль-Шабуром самым большим в твоей жизни? Это больше, чем - чем твоя любовь

ко мне?"

Хватка его рук усилилась. Его лицо склонилось к ее лицу. Его затравленные

покрасневшие глаза смотрели в ее откровенные серые глаза, которые сияли любовью,

добротой и непоколебимым доверием, от которого ему захотелось поцеловать ее

пыльные туфли. Вместо этого он отпустил ее руки, надвинул шляпу на

лицо и ускорил шаг, направляясь к отдаленному лагерю.

"Это бесполезно... Я не могу продолжать с этим. Я запутался в клубке, который никто на земле

не может распутать. Отвратительно думать о том, что ты оказался втянутым в такую

отвратительную неразбериху. Я ввязался в это дело, потому что был молодым любознательным дураком!

Я понятия не имел, что это такое, вообще понятия не имел, что за

этим стоит что-то более сильное ... более сильное, чем смерть! Я был слеп, я был легковерен, я был совершенно

невежественен; я попал в ловушку Эль-Шабура - и дверь за мной захлопнулась!"

"Гуннар, дорогой, не можешь ты объяснить? Людям не нужно продолжать служить

хозяева, которых они ненавидят, если только ... если только...

"Вот именно! Если только они не рабы. Что ж, я его рабыня".

"Я тебя не понимаю".

"Благодари небеса за это и не пытайся! Это потому, что ты никогда, никогда не должен

пойми такие вещи, что я хотел, чтобы вы с Дейлом уехали той ночью в

Соллум."

"Если ты обязан шейху своим временем, разве ты не можешь откупиться от него? Наверняка любой

контракт может быть разорван".

"Не та, которая привязывает меня к нему. Послушай, Мерл, моя собственная! Я не могу ... я

не осмеливаюсь сказать больше, чем это. Думайте о нем как о яде - как о чем-то, что

чернеет и обжигает, как купорос. Сделаешь ли ты то, что может показаться очень детским

поступком, сделаешь ли ты это, чтобы доставить мне удовольствие?"

"Что это?" - спросил я.

"Привяжите это ко входу в вашу спальную палатку на ночь". Он протянул

маленькая цветная косичка, четыре нити: зеленая, белая, красная и черная, от

которых зависела печать. "Еще раз, я не осмеливаюсь объяснять, но используй это. Пообещай

мне!"

Застигнутая врасплох его тоном и манерами, она пообещала. Какое, подумала она,

отношение имеет кусочек цветной нити ко всей этой тайне, связанной с ним и

шейхом? У нее возникло мимолетное сомнение в его здравомыслии.

"Нет", - ответил он на этот взгляд. "Я никогда не был более здравомыслящим, чем сейчас, когда

уже слишком поздно. Слишком поздно, по крайней мере, для меня самого. Ты - с тобой ничего не

случится!"

"Ты не хочешь поговорить с Дейлом? Он такой странно мудрый старик, я уверена, что он

мог бы помочь, если бы только ты ему все объяснил.

"Нет. Во всяком случае, пока нет. Нет, пока мы не доберемся до Сивы. Я объясню

тогда все. Молчание - это цена, которую я заплатил, чтобы быть с тобой в этом путешествии ".

"Но на самом деле Дейл ..."

"Если ты не хочешь, чтобы он внезапно умер, ничего ему не говори. Кто - нибудь , кто

вмешивается в Эль-Шабур, и его уничтожают вот так!"

Гуннар глубоко втоптал маленький камешек в песок.

"Хорошо", - пообещала она, дрожа. Этот быстрый порочный маленький

движение вызвало у нее внезапный ужасный страх перед шейхом - больше, чем все

слова Гуннара. "Я ничего не скажу. Но Дейла довольно трудно обмануть.

Кажется, никогда не нужно ничего ему рассказывать; он просто знает это. Я полагаю, он уже

копается под землей в Эль-Шабуре, совсем как старый

хорек! Я случайно знаю, что он его ненавидит.

"Никто бы так не подумал, увидев, как они виляют задом".

"Он ведет себя как болтливый идиот, когда подсыпает кому-то соли в

хвост, и я редко видел, чтобы он барахтался так по-идиотски, как сейчас.

"Гораздо более вероятно, что шейх сыплет соль на свой хвост, притворяясь

поверь, что Дейл дурак."

"Ты не знаешь Дейла".

"Ты не знаешь Эль-Шабур". Последнее слово осталось за Гуннаром - оно оказалось

точный.

Они нашли этих двоих в лагере, погруженных в беседу.

"Спорили о нашем ручном оборотне". Дейл был вежлив. "Ты можешь сесть прямо

со мной и попробуешь подстрелить зверя, Гуннар?"

Высокий исландец стоял молча. Его лицо представляло собой серую маску, его запавшие

глаза пристально и долго смотрели в пустое гладкое лицо собеседника. Наконец он повернулся к

шейху.

"Ты предложил это?"

Мерл вздрогнула от его голоса.

Араб пожал плечами. "Как раз наоборот. Было бы мудро поспать

перед завтрашним маршем. Если эфенди желает поохотиться, было бы хорошо

подождать, пока мы не достигнем холмов Сивы.

"Ну," Дейл, казалось, был полон решимости продлить дискуссию, "что ты

ты голосуешь за, старик? Оборотень сегодня вечером или холмы Сива позже?"

"Холмы - определенно, холмы", - голос молодого человека надломился от

смеха, "Согласно легенде, вы не можете убить оборотня. Нет смысла тратить наши

уколы впустую, да и ночной сон тоже."

"Сорвано!" - простонал Дейл. "Тогда холмы Сивы. Ты можешь пообещать

удачной охоты там, Шейх?"

"Клянусь моим священным васм.

"Васм?" Дейл с небрежным видом закурил сигарету.

"Мой знак, моя эмблема, знак моего племени. Это как геральдика в вашей стране".

"Небеса небесные! Я должен не забывать называть свой маленький лейбл wasm в

будущее. Интригующее слово, это! И какова твоя отметка?"

Эль Шабур наклонился вперед и начертил его на песке. Дейл рассматривал это с

улыбкой, которая скрывала глубокое беспокойство. Он узнал этот ужасный маленький знак;

он был одним из очень немногих, кто обладал для этого особыми знаниями.

Дымовая завеса от его вечной трубки скрывала его лицо от настороженного

араба. Пытался ли Эль Шабур обманом заставить его раскрыть свои совершенно особые и

интимные знания об оккультизме; или он оставил этот смертельный знак, будучи

уверен, что только посвященный распознает его?

Эль Шабур был езидом, сатанистом, и поклонялся Мелеку Таосу.

Символом, безошибочно, был распростертый хвост Ангела-Павлина. Дейл

внутренне содрогнулся от того, что подтвердились его самые мрачные опасения; он не знал ни одного племени

на земле, более порочного и могущественного, чем езиды, их имя и

слава уходили корнями в глубь веков. Редко кто из них покидал свои холмы

и скальные жилища за пределами Дамаска. Примерно раз в столетие,

на протяжении веков, священник езидов бродил по земле подобно

черному богу-разрушителю, чтобы ознакомиться с миром и его условиями.

Он вернется, чтобы учить свое племя. Так они и остались ядром злой

силы, которая, казалось, никогда не угаснет.

"Симпатичный маленький дизайн; выглядит как половинка ската", - прокомментировал он.

Невозможно было понять, что скрывалось за резными,

неподвижными чертами шейха. "Wasm - ты сказал? Подожди, я должен это записать ".

Белки глаз араба сверкнули, когда он взглянул на Мерле. "Это ты

как и ваш двоюродный брат в этом - вы тоже страдаете потерей памяти?"

"Я... мы... что ты имеешь в виду?"

"В твоей Книге мудрости есть высказывание "Твоя большая ученость делает

обращу тебя к безумию". Эфенди похож на того человека, Пола. Ибо кто, после

многих лет учебы, мог забыть такую простую вещь, как wasm?

Дейл не пошевелил ни единым мускулом. Его блеф был раскрыт. Все в порядке! Приступайте к

следующему танцу! Слишком поздно он понял, почему араб начал поглощение

тема wasm. Это было сделано для того, чтобы шокировать и отвлечь его собственные мысли

от Гуннара - чтобы помешать ему следить за ним.

Минуту назад исландец встал и ушел в свою палатку,

пробормотав что-то о табаке. Он не вернулся. Дейл в мгновение ока вскочил на ноги и

заглянул в палатку Гуннара. Там никого не было. Он посмотрел на западный

горизонт - солнце уже скрылось за ним. Он осмотрел пустыню. Это не было

укрытием для шести футов роста Гуннара. Он заглянул в каждую палатку; увидел, что

только слуги присели на корточки перед своими кострами, что только багаж грудой лежал

на земле.

Тени растворялись в сумерках. Но одна длинная тень, казалось, двигалась

там, среди дюн, неподалеку! Были ли его собственные темные мысли

изобретением существа, которое бежало через пустыню?

Самая мрачная мысль из всех пришла ему в голову, когда он вернулся к Мерл и безмолвному

бдительный араб. Подходил ли он этому человеку?

"Тебе не нужно беспокоиться о Гуннаре. Я совершенно уверен, что за этими

ночными исчезновениями стоит араб, хотя причины, которые он назвал,

были его собственного изобретения.

"Значит, ты думаешь, что он вернется?" Мерл выглядела усталой и встревоженной в

свет ее маленькой лампы.

"Он вернется", - заверил мужчина. "Спокойной ночи, старушка. Если ты

занервничаешь или чего-нибудь захочешь, просто взвизгни. Я буду бодрствовать - мне нужно закончить небольшую

исследовательскую работу".

Она поймала взгляд, который противоречил его жизнерадостному голосу. "Почему ты оглядываешься

моя палатка в таком виде? Есть ли какая-то особая опасность - этот волк?"

"Ну, я не возражаю сказать тебе, что здесь есть опасное место. Ты не из

тех, кто уходит, как зануда, получив предупреждение. Но - у тебя есть

твоя дудочка под рукой?"

Она показала пистолет у себя под подушкой. "Возможно, мне следует

сказать тебе, что Гуннар меня тоже предупреждал. Нет. не о волке, а об Эль

Шабуре."

"Хуже, чем целая стая волков", - согласился он. "Знаю, где ты находишься

с этими шумными скотинами, но шейх - совсем другое дело."

"Он дал мне это. Сказал мне привязать им мою палатку. Странно, не так ли

думаешь?"

Он с глубоким интересом рассматривал жгут из разноцветных нитей.

"Иерусалим Золотой! Если мы когда-нибудь снова достигнем суши, это будет

семейная реликвия для тебя, чтобы передать ее. То есть, если только вы не в затруднительном положении и не хотите продать

его какому-нибудь Крезу за мешок алмазов. Это, моя дорогая Черноглазая Сьюзен,

это реликвия тысячелетней давности. Печать, конечно, а не

резьба. Это изумруд. И это вырезанный на нем Глаз Гора".

"Изумруд! Это, должно быть, ужасно ценно. Как, черт возьми, ты думаешь

Гуннар понял это?"

"От своего хозяина шейха. Это как раз то, что ему было бы нужно, бедняге

парень! Это гарантия - о, совершенно безошибочная."

"Я никогда не знаю, когда ты серьезен, а когда просто ведешь себя по-идиотски.

Защита от чего? Что это значит?"

"Это значит, что Эль Шабур - каббалист. И что Гуннар - посвященный и

тоже довольно далеко продвинулся, чтобы владеть этой очень важной вещью.

Он прошел долгий, долгий путь по дороге - бедный парень!"

"Он в опасности?"

"Чрезвычайная и неминуемая опасность; вряд ли есть шанс поранить его

теперь свободен. Лучше посмотри правде в глаза, дорогая. Гуннар не в том положении, чтобы любить какую-либо женщину или

жениться на ней; он привязан душой и телом к Эль-Шабуру. Это отвратительный,

прискорбный, ужасный беспорядок, все это дело." Он сел рядом с ней на

маленькую раскладушку и взял ее за руку. "Это моя вина. Я достаточно хорошо знал

даже в Солиуме, что в Гуннаре было что-то ненормальное ".

"Я люблю его", - ответила она очень тихо, - "и ничто никогда не сможет изменить

это. Что бы он ни сделал или есть - я люблю его ".

Он смотрел на нее долгую минуту. "И это самая проклятая часть

целое шоу, " заметил он с необычайной серьезностью.

Он обернулся к входу в палатку. "О той штуке, которую тебе дал Гуннар.

Закрепите им полог палатки, если вам дорога ваша душа; носите его под платьем

днем, никогда не позволяйте шейху увидеть его мельком. Мы прибудем в Сиву послезавтра

. Тем временем постарайся, чтобы Эль-Шабур не узнал, что мы что-то подозреваем,

. Уверен, что с тобой все в порядке - не боишься?"

"Не для себя. Я не понимаю, к чему все это. Но я боюсь

за моего бедного Гуннара. Он из тех, кто не может выстоять в одиночку. Не то что ты и

я, мы слишком упрямые старикашки!"

"Ты просто чудо. Любая другая девушка, застрявшая здесь с полубезумным туземцем

колдун поднялся бы прямо на полюс. Только привяжи свою палатку, слышишь?

"В тот момент, когда ты уйдешь. Крест на мое сердце!"

Ночь быстро тянулась. Дейл сидел и курил в своей палатке, полностью одетый,

настороженный и выжидающий. Он был убежден, что сегодня вечером что-то носится по ветру

. Звуки выстрелов далеко по пустыне заставили его выйти на улицу с винтовкой

в руке. Лагерь погрузился в сон; ни один человек не пошевелился. Черная бедуинская палатка

комната, в которой спал дие шейх, была закрыта. Казалось, никто не был

потревожен, кроме него самого. Снова пришел тот странный небольшой толчок в его чувствах -

предупреждение о близкой опасности.

Его хватка на оружии усилилась. Он продолжал более медленно. Тень

, казалось, двигалась вокруг огромной массы скалы, которая приютила его

несколько часов назад. Он остановился на полпути между скалой и лагерем. Должен ли он пойти

назад и разбудить мента? Или ему следует подойти поближе и осмотреть самому?

Он пошел дальше.

Сильный, пронзительный ветер гнал облака по небу. Черная масса заслонила

луну. Он остановился еще раз, повернул обратно в лагерь с внезапной уверенностью

в опасности. Слишком поздно. Порыв. Потасовка. Стальная рука обхватила его

сзади, ладонь, похожая на тиски, зажала его губы, прежде чем он смог крикнуть

. Его большое тело было невероятно мускулистым, и он дрался как тигр,

отбрасывал нападавшего, громко кричал. Сильный ветер кричал все громче, разрывая

его голос в клочья. Оно также смыло черную тучу с луны, и он увидел

небольшая группа туземцев, их лица были скрыты вуалью, сверкали ножи, бурнусы

раздувались, как паруса, когда они кричали и бежали на него.

Они были слишком близко, чтобы прицелиться. Он направился к скале. Ничем не обремененный

и хороший спринтер, он благополучно добрался до цели, встал к ней спиной и хладнокровно

уничтожил одного за другим своих врагов. Это было лишь кратковременное

преимущество; их было слишком много для него, и они снова бросились в атаку с дикими воплями.

К его изумлению, темное длинное быстрое тело бросилось на

нападавших. Огромный волк, огромный, лохматый, худой и стремительный, как торпеда. Напрасно

мужчины вонзали свои ножи в его грубую шкуру. Снова и снова Дейл видел,

как опускаются зловещие изогнутые лезвия, когда зверь сжимал зубами запястья налетчиков

.

Бой был коротким. Ни один человек не был убит, но ни один не избежал ранения.

У некоторых были изрезаны лица так, что кровь стекала вниз и ослепляла их; некоторые

волочили искалеченную ногу; у некоторых была искалечена рука. В ужасе от стремительного, бесшумного

карающего существа, которое стояло между ними и их жертвой, налетчики

развернулись и убежали.

Сам волк был поврежден в жестокой схватке; у него было

разорвано ухо, и он хромал, когда бежал по пятам за налетчиками, преследуя их до их

верблюдов за огромной кучей камней.

Огромный тяжело дышащий зверь пристально посмотрел на Дейла, когда проходил мимо. Мужчина чувствовал,

как его сердце бьется, бьется, бьется медленными болезненными ударами в грудь.

Желтые, налитые кровью глаза существа устремились на него взглядом, который резал

глубже, чем нож любого рейдера. Он откинулся назад. Он чувствовал себя очень больным. Бескрайняя

пустыня, казалось, вздыбилась.

Медленно, рассудительно он направился обратно в лагерь. Он сделал не столько

оглядываюсь на волка. Теперь он знал. Он знал!

Сива! Наконец-то на самомделе Сива! Перед

тонкой вереницей верблюдов и их запыленных усталых всадников вырисовывался странный город, похожий на крепость. Подобно огромному карточному домику

Сива поднималась все выше и выше над равниной. На его скальном фундаменте строили одно

поколение за другим; отец за сыном, снова отец за сыном; одна

история на другой, обожженная солнцем грязь и соль его стен почти

неотличимы от самой скалы.

Крошечные окошки усеивали массивные отвесные сваи. Огромные ульи жизни,

эти здания. Слой за слоем, сужающиеся от скалистого основания в

башенки, мачты и минареты.

Однако взгляд Дейла был прикован к Мерл. Она ехала рядом с ним, ее лицо было таким

белым и напряженным, в глазах была такая тревога, что его раздирали сомнения. Должен

ли он был рассказать ей тайну Гуннара? Он не появлялся со времен битвы в пустыне

. Мерл тошнило от беспокойства. Шейх Эль-Шабур улыбнулся в бороду, когда

он увидел ее дрожащую нижнюю губу, ее взгляд, который оглядывался со все

возрастающим страхом.

"Где он? Где он?" Она повернулась к шейху. "Ты сказал, что он

был бы здесь, в Сиве, и ждал бы нас. Где он? " требовательно спросила она.

Дейл мог бы рассмеяться, если бы ситуация была менее серьезной и ужасной.

Она любила так же, как ненавидела, всей своей сильной энергичной душой и телом. Она

набросилась на зловещего, надменного араба, требуя от него мужчину, которого любила,

с бесстрашием неопытной юности.

Она стоила того, чтобы умереть за нее, его маленькая Мерл! И все выглядело так, как будто он,

и она тоже, добьются своего здесь, в этом старом варварском городе. Если бы ему пришлось

уйти, он бы позаботился о том, чтобы она не осталась позади, не стала жертвой на каком-нибудь

залитом кровью древнем алтаре, высеченном в скале под городом, умирала медленно

и ужасно, чтобы утолить похоть Мелек Таос, умерла телом,

чтобы жить душой, рабыней шейха Зуры Эль-Шабур.

А Гуннар? Было неприятно думать о том, что могло с

ним произойти. Дейл знал, что Гуннар спас ему жизнь так же верно, как и то, что Эль-Шабур

замышлял убить его две ночи назад. Было неприятно думать о том, как

каббалист мог бы наказать за это второе вмешательство своего молодого ученика.

Они ехали дальше по бесконечному лабиринту извилистых темных переулков. Дейл

отстал от Мерле и араба, когда только двое могли ехать рядом; он

любил, когда это было возможно, иметь Эль-Шабур перед глазами. Он видел, что Мерл

говорит серьезно. Ее спутник казался заинтересованным, его руки двигались в

быстром красноречивом жесте, он, казалось, успокаивал ее в каком-то вопросе. Гуннар,

конечно! Никакого другого общего предмета между этими двумя не могло существовать.

Мимо финиковых рынков, в тени квадратной белой гробницы

Сиди Сулимана, мимо садов в тени пальм, пока они не достигли холма, по форме

напоминающего сахарную буханку и усеянного надгробиями.

"Холм мертвых!" - крикнул я. Эль Шабур махнул худой смуглой рукой.

"Вполне", - ответил Дейл. "Похоже на то".

Араб указал на белый дом отдыха, построенный на ровной террасе, врезанной в

на склоне холма. "Именно там останавливаются путешественники - такие, как приезжают в Сиву".

"Очень уместно. В конце концов, испытание ассоциируется с гробницами.

Мерл посмотрела на замечательный холм пустым, незаинтересованным взглядом.

"Илбрахаим заберет твоих верблюдов. Если вы соблаговолите спешиться здесь! Джондук

находится на другом конце города."

С этими словами шейх спешился. Он отослал слугу с

усталыми животными и оставил кузенов с саламом Дейлу и глубоким

насмешливым поклоном девушке. Они смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду. Капюшон

его черного бурнуса скрывал голову и лицо; его широкие складки, темные и

зловещие, как черные крылья хищной птицы, раскачивались в такт его гордой свободной походке.

Они вздохнули с облегчением, когда высокая фигура исчезла на мрачных узких

улочках Сивы.

"О чем вы двое болтали по дороге сюда?" Дейл повел

измученную девушку вверх по крутой каменистой тропинке. "Вы, кажется, подтолкнули нашего друга к

необычному красноречию".

"Я спрашивал о Гуннаре. Что еще можно ему сказать? О, сделай

посмотри на это!"

Внизу простирались волнистые песчаные дюны, пальмовые рощи, далекие гряды

неровных вершин, серебристый отблеск соленого озера и далекая деревня на гребне

скалистой вершины на востоке.

Он смотрел не на необычайную красоту пустыни, холма и озера, а на

Мерле. Она резко сменила тему разговора. Кроме того, она смотрела

на пустыню глазами, которые ничего не видели перед собой. Он был уверен

в этом. Она была взвинчена - думала, планировала, чего-то ожидала.

Что? Он знал, что она решила действовать, и догадался, что это

связано с Гуннаром. Долгий опыт научил его тщетности

расспросов о ней.

Они нашли Дом отдыха удивительно чистым и прохладным. Илбрахайм

вскоре вернулся, чтобы присмотреть за ними. Других гостей там не было.

Дело шло к вечеру, когда Дейла вызвали, чтобы он предстал

перед египетскими властями и доложил о своем визите. Он знал легко

обижаемый, обидчивый характер местных правителей и властей и то, что было

мудро подчиниться призыву. Но насчет Мерл!

Он взглянул на нее поверх карты, которую делал вид, что изучает.

"Не хотели бы вы проехать со мной через весь город? Или ты будешь

остаться здесь с Илбрахаимом и любоваться закатом? Я читал, что он здешний знаменитость."

"Да", - ответила она, не отрывая глаз от карандашного наброска, который она делала на

сгрудившиеся крыши, видневшиеся из открытого окна, у которого она сидела.

"Моя вина, я начну снова! A- Ты пойдешь со мной? B- Будешь ли ты

остаться с Илбрахаимом?"

"Б." Она на мгновение подняла глаза, затем вернулась к своему наброску.

У него создалось впечатление странного и внезапного облегчения в ее глазах, как будто

проблема разрешилась сама собой.

"Хочет убрать меня со сцены!" - сказал он себе.

Она прекратила дальнейшие неловкие размышления с его стороны, приведя ее

сделайте набросок вдоль и поперек и погрузитесь в технические детали по этому поводу. Он был здравомыслящим

критиком, и его увлекли восторженные рассуждения об архитектуре. Она

слушала, спорила и обсуждала моменты с лестным почтением, пока

солнце не опустилось низко, огромное и багровое на западе.

Затем она небрежно заметила: "Тебе ведь не обязательно уходить сейчас, не так ли?

Он начал подниматься. "Я совсем забыла о своем маленьком звонке. Прости, дорогая, за

оставлю тебя хотя бы на час. Этикет чрезвычайно строг в отношении этих мелких

формальностей; думаю, лучше уйти. "Пока, старушка, не ходи бродяжничать".

"Слава богу, он ушел!" Мерл засунула свои рисунки в портфель,

надела шляпку, внимательно осмотрела свое бледное лицо в зеркальце-пудренице, искусной рукой художника нанесла

помаду и румяна и спустилась по тропинке на холме.

На пересечении с пыльной дорогой к ней присоединилась высокая фигура в черном.

"Вы пунктуальны, мадемуазель!Это хорошо, потому что мы должны быть там

до захода солнца."

Прогулка показалась ей бесконечной, когда они ныряли и петляли по

лабиринту дворов, лестничных пролетов и затененных узких улочек.

Она внимательно следила за своим молчаливым проводником. Было бы неприятно потерять даже

такого мрачного защитника, как ЭЙ Шабур. Она отшатнулась от грязных скулящих

нищих в их лохмотьях и язвах, от дерзких злых лиц молодых людей

который встал и уставился на нее. Даже дети вызывали у нее отвращение - бледные, нездоровые

ненормальные маленькие существа, какими они и были.

Шейх поспешил дальше через старый город с его высокими, похожими на крепости

домами к новой Сиве. Здесь жилища были всего в два или три этажа

с открытыми крышами, которые выглядели как большие каменные ящики, наспех сколоченные из

неправильной формы блоков.

Эль-Шабур посмотрел на солнце, затем повернулся к своему спутнику с таким

злоба в его черных глазах заставила ее отпрянуть от него.

"Он здесь".

Она посмотрела на фасад дома с его крошечными окнами и попыталась сопротивляться

предчувствие ужаса, от которого у нее пересохло в горле и сильно забилось сердце

. Она презирала свою слабость. Внутри этого зловещего дома, за одной

из этих темных щелей окон, ее ждал Гуннар.

Почему он не пришел к ней, почему она должна тайно навещать его с Эль

Шабуром, она отказывалась спрашивать себя. Она любила его. Она собиралась быть с

ним. Остальное вообще не учитывалось.

Она последовала за своим проводником через низкую входную дверь, поднялась по

узкой темной лестнице, мельком увидела пустые, необитаемые

комнаты с низкими потолками. Эль Шабур открыл дверь на верхнем этаже дома и отступил назад,

сверкнув белыми зубами. Она наклонилась, чтобы войти в низкий дверной проем.

"Гуннар!"

Словесного ответа не последовало, но из тени, прихрамывая, вышла фигура,

его лицо и голова были порезаны и кровоточили, такие изможденные, такие похожие на тень, что она

снова вскрикнула.

"О! О, моя дорогая!"

Он заключил ее в объятия. Она обняла его, притянула его голову к своей,

поцеловал серое измученное лицо со страстной любовью и жалостью.

"Гуннар, я здесь, с тобой! Посмотри на меня! В чем дело?- скажи мне, дорогая,

позволь мне помочь тебе!"

Его глаза встретились с ее глазами с таким горьким отчаянием и тоской, что она снова прижала

его к себе, прижимаясь лицом к его плечу. Нежным прикосновением

он отстранил ее от себя.

"Послушай меня, Мерл, моя дорогая. Мой возлюбленный! Слушайте внимательно. Это

последний раз, когда я вижу тебя - прикасаюсь к тебе - навсегда. Я потерян - потерян и

проклят. Через мгновение вы сами в этом убедитесь. Вот почему он привел тебя

сюда. Помни, что я люблю тебя больше, чем душу, которую я потерял, - всегда-

всегда, Мерль!"

Он оттолкнул ее от себя, отступил в тень, встал там,

запрокинув голову и прижавшись спиной к серой глинобитной стене. Даже когда она

хотела подойти к нему, он изменился, быстро, ужасно! Вниз -вниз в пыль

- оторванная грубая голова и желтые волчьи глаза у ее ног.

Мерл села на широком диване. Дейл вернулся, чтобы найти ее на прогулке. ходил

взад и вперед, взад и вперед по длинной главной комнате Дома отдыха. Долгое время

ему не удавалось отвлечь ее разум от ужасной внутренней картины, которая

мучила ее. Она отвечала на его тревожные вопросы нетерпеливым

взглядом диких рассеянных глаз, затем снова начинала свое бесконечное беспокойное хождение.

Она выпила сильное успокоительное, которое он ей дал, как будто ее тело действовало

независимо от ее разума, но наркотик подействовал. Она спала. Теперь она

проснулась и повернулась к мужчине, который наблюдал за ней рядом - большому,

защищающему, сострадательному. Она пыталась сказать ему, но ее голос отказывался облекать

это в слова.

"Мое дорогое дитя, не надо! Не надо! Я знаю, что ты видел".

"Ты знаешь! Ты видела его, когда- когда- " Она закрыла лицо,

затем соскользнула с дивана и выпрямилась перед ним.

"Дейл! Теперь со мной все в порядке. Это было так бесчеловечно, такая чудовищная

невероятная вещь! Но он должен вынести это - пережить это. И мы должны поговорить

об этом. Мы должны помочь ему. Дейл! Дейл! Наверняка есть способ освободить

его?"

Он взял ее руки в свои, тяжело сглотнул, прежде чем смог скомандовать своим

голос. "Моя чи-" - Он резко замолчал.

От ребенка ничего не осталось! Это была очень решительная женщина, чье

белое лицо и страдальческие глаза смотрели на него. Она выглядела,

фактически, она была на десять лет старше. Теперь он не мог оскорбить ее ничем, кроме всей

неприкрашенной правды. Она должна сама принять окончательное решение. Он не должен

, он не смеет утаивать свои знания. Это было бы предательством. О ней. О

Гуннаре. О самом себе.

"Мерл!"

Почувствовав, как крепче сжались его объятия, новую нотку в его голосе, она подняла глаза

со страстью к возрожденной надежде.

"Есть- есть какой-то способ?

Он кивнул и притянул ее к себе на диван. Он выглядел больным

и встряхнул все сразу. Его язык казался одеревеневшим, как будто он не мог произнести ни слова.

Это было все равно что столкнуть ее с пропасти или в пылающий огонь. Как жестоко

любовь была! Ее для Гуннара. Его для Мерл. Любовь, которая имела значение,

всегда была острым мечом в сердце.

"Есть способ", - его хриплый голос звучал с усилием. "Это путь, который зависит

от вашей любви и мужества. Только эти две вещи - любовь и мужество! Это

испытание и того, и другого, самое дьявольское испытание, настолько опасное, что есть вероятность, что вы

его не переживете. И если ты этого не сделаешь...

На мгновение он склонил голову, поднял руку, чтобы защитить лицо от

ее широко раскрытый нетерпеливый взгляд.

"Дорогой! Это испытание, испытание твоей воли против этого дьявола, Эль-Шабура.

Есть древние записи. Это было сделано. Только один или двое пережили это испытание.

Остальные погибли - прокляты-потеряны, как и Гуннар!"

"Нет". Низкое, мягко произнесенное слово произвело большее впечатление, чем вызывающее

рев труб. "Он не потерян, потому что я спасу его. Скажи мне, что делать".

Эль Шабур молча слушал, переводя взгляд с белого изможденного лица Мерле на

сводящую с ума улыбку Дейла. Он не ожидал сопротивления. Он не

думал, что эта изнывающая от любви девушка попытается вернуть своего возлюбленного. Конечно, этот человек стоял за

всем этим. Без сомнения, он научил ее формуле. Должен ли он

опуститься, чтобы поднять прибор для боя - с женщиной?

"Впервые твой блеф раскрыт, а, Шейх Тумана?

Вы размышляете над одним из ваших знаменитых исчезновений? Я выставляю тебе колышек

слишком высоко? Это, конечно, опасный эксперимент - это испытание воли между

тобой и моей маленькой кузиной!"

Белые зубы араба сверкнули в насмешливой, невеселой улыбке. Его

глаза показали два темных огня, которые жарко вспыхнули от насмешки.

"Ты не можешь спасти его. Он мой, мое создание, мой раб.

"Ненадолго, шейх Эль-Шабур", - тихо проговорила девушка.

"Навсегда", - учтиво поправил он ее. "И ты также ставишь себя в мое

руки от этого дурацкого теста - который на самом деле никакой не тест!"

Дейл стоял и наблюдал за происходящим у двери Дома отдыха. Мог ли это быть тот

ребенок, которого он так хорошо знал, эта решительная суровая маленькая фигурка, чье непреклонное

выражение никогда не сходило с лица араба?-кто говорил с ним с

авторитетностью, о которую разбивалось его злобное глумливое презрение, как волны о скалу?

"Ты думаешь, что ты - женщина, сможешь противостоять мне? Тщеславная пустячная

женщина, и к тому же та, которая перегружена похотью к моему слуге, как

хрупкое суденышко тяжелым грузом. Я уничтожу тебя вместе с твоим любовником".

"Я не разделяю твоего мрачного взгляда на ситуацию", - перебил Дейл. Он

пристально наблюдал за другом из-под опущенных век, видел, что Мерле

бесстрашие и его собственный отказ быть серьезным пронзали

колоссальную самооценку этого человека, побуждая его принять вызов его власти. Эль

Шабур чувствовал себя богом на земле. В той мере, в какой он был хозяином самого себя, он

был богом! Дейл никогда не встречал такой дисциплинированной и сильной воли. Немногие

могли похвастаться таким контролируемым и послушным интеллектом. Но он был горд, как был горд

падший Люцифер!

Это была крайняя слабость всех, кто увлекался оккультными силами. Они

были вынуждены относиться к себе с такой глубокой серьезностью, что в

конце концов тонкий баланс здравомыслия был утрачен.

Дейл продолжал, как будто они обсуждали пустяковый вопрос, который начал

ему надоедать. У него так пересохло во рту, что ему вообще было трудно говорить. Это

было похоже на поглаживание аспида.

"Дело в том, что я никогда не видел, чтобы наш юный друг принимал это

экстраординарное подобие - оборотня. Моя кузина, как вы

выразительно заметили, женщина. Не ее вина, и все такое, конечно! Но, без сомнения,

она была чрезмерно чувствительной, с богатым воображением, вызвала в воображении это странное видение нашего

отсутствующего Гуннара по причине чрезмерного беспокойства ".

"Она видела, как мой непослушный слуга, - глубокий голос шейха зазвенел, как

сталь на наковальне, " подвергался наказанию. Это не было обманом

чувств".

"Ах! Хорошо! Превосходно! Ты хочешь сказать, что она была не такой уж слабой, в конце концов. Это

зависит только от нее, тебе не кажется? Я имею в виду, видеть его таким, каким он был на самом деле. Довольно

проницательный, если ты возьмешь меня!"

"Она увидела то, что увидела, потому что это был мой замысел, которым она должна была заниматься. Она

из-за этого она не больше, чем женщина".

"Ах, тут я не могу полностью согласиться". Дейл был убедителен, стремясь вежливо доказать

свою точку зрения. "Держу пари, она не кричала и не падала в обморок. Может быть, просто потрусил домой, немного

шатаясь в коленях?"

"Она упряма, как упрямы все женщины". Худые руки шейха, к отвращению Дейла,

были скрыты ниспадающими рукавами; но мускул подергивался

над высокими скулами, а темный огонь его глаз полыхал красным.

"Раз уж ты хочешь пожертвовать собой", - араб повернулся к Мерле,

"Илбрахаим приведет тебя в дом перед самым заходом солнца".

"Есть какие-нибудь возражения против того, чтобы я поехал с вами?" Дейл говорил так, словно на званом ужине

находились в стадии обсуждения. "Мой интерес к магии- церемониальной -"

Вмешался ЭЙ Шабур. "Ты думаешь спасти ее от меня? Ах, неужели я не знаю о

ваше обучение, ваши исследования, ваше изучение оккультных тайн! Это принесет пользу

ты ничто. Ни один другой каббалист не осмеливался на то, на что осмелился я. Я - Верховный

Жрец Мелек Таос! Власть принадлежит мне. Ни один человек, облаченный в плоть, не может устоять

против меня".

Казалось, в полутемной комнате с низким потолком он наполнял помещение ветром

, темнотой и звуком бьющихся крыльев. Внезапно он исчез. Как

черная туча, он исчез.

Дейл смотрел ему вслед в течение долгих напряженных минут. "Нет человека, облаченного в

плоть", - задумчиво процитировал он. "И в моем

чемодане тоже довольно много одежды".

Снова мрачный каменный дом на окраине города. Кузены

стояли перед ним. Илбрахаим, который вел их, в ужасе поднес руку к своему лицу

.

"Эфенди, я иду! Это злое место". Белки его глаз сверкнули

между растопыренными пальцами. "Обитель шайтанов!"

Он повернулся и юркнул под низкую арку. Они услышали взволнованное

шлепанье его туфель без каблуков по твердой обожженной земле. Затем вокруг

них сомкнулась тишина. Они стояли в теплом сиянии приближающегося заката.

Мерл посмотрела на западное небо и большой глобус, который

безжалостно приближал день к концу. Дейл изучал ее серьезное, застывшее лицо. Он

вопреки всему надеялся, что она, возможно, даже сейчас повернет назад. Ее глаза были прикованы к

круглому красному солнцу, когда оно садилось.

Он тоже смотрел, словно загипнотизированный. Если бы он мог удержать это - остановить это медленное роковое

движение дальше... дальше.... Это притягивало к себе жизнь Мерл. Оно исчезало в

темноте и ночи. Мерл тоже растворилась бы во тьме... в ужасной

ночи....

Она повернулась и улыбнулась ему. Сияние неба огнем коснулось ее бледного

лица. Ее глаза сияли торжественно и ясно, как алтарные светильники. Он бросил

последний взгляд на прекрасную землю, небо и великолепное равнодушное солнце, затем

открыл низкую дверь, пропуская Мерле.

Гуннар в верхней комнате стоял у узкой щели своего единственного

окна, более изможденный, более сумрачный, чем вчера. Он увидел Мерл, бросился

к ней, яростно толкнул ее обратно через порог.

"Я этого не потерплю! Эта чудовищная жертва! Уведите ее - немедленно.

Уходи! Я отказываюсь от этого. Заберите ее отсюда!"

Он толкнул ее обратно в объятия Дейла, попытался закрыть дверь в их

лица. Еще раз слабая надежда на спасение Мерле в одиннадцатый час вспыхнула в

Разум Дейла. Но дверь была широко распахнута. Эль Шабур встал перед ними, провел

их в комнату, властным жестом отодвинул Гуннара в сторону.

"Ya!Теперь уже слишком поздно поворачивать назад. Мой час настал. Моя сила находится на

я. Пусть Мелек Таос заберет свое!"

Мерле подошла к Гуннару, взяла его за руку в свою, посмотрела в его

серое лицо с тем же выражением сияющего внутреннего восторга, которое Дейл видел, когда

они задержались у входной двери.

"Да, теперь уже слишком поздно поворачивать назад", - подтвердила она. "В этот последний раз

ты должен вынести свою агонию. В последний раз, Гуннар, мой возлюбленный. Это

быстро перейдет ко мне. Могу ли я хоть на короткое мгновение не вынести того, что ты так долго терпел

? Через мою душу и тело этот дьявол, который вселился в тебя, перейдет

к Эль-Шабуру, который создал это. Терпи ради меня, как я ради тебя".

"Нет! Нет! Вы не можете представить, какая мука... пытка..."

Дейл прыгнул вперед по ее жесту и очертил вокруг них круг с

масло наливали из флакона с длинным горлышком. В тот же миг они оказались внутри

барьера огня, голубого, как древесные гиацинты, который поднимался изогнутыми, раскачивающимися, прекрасными

колоннами к потолку, превращая серую соленую грязь в ночное небо, усыпанное

звездами.

"Ya gomâny!О враг мой!" В глубоком голосе Эль Шабура прозвучала внезапная

тоска. "Неужели это ты? На протяжении всех лет

мне было известно о твоем приходе, но до сих пор я не знал тебя. Кто научил тебя такой силе, как эта?"

Он шагнул к огненному кругу, протянул руку, отдернул ее, обожженную и

почерневшую до костей. Он повернулся с дикой угрозой. Рука Дейла вспыхнула,

быстрым отработанным движением облила ноги Эль-Шабура маслом и дотронулась им до

прыгающего пламени.

Внутри этого второго круга араб выпрямился. Его голос прогремел

как большой металлический гонг.

"Мелек Таос! Мелек Таос! Разве я не служил тебе по-настоящему? Оказывать помощь-отдавать

помогите! Повелитель Ветра, Звезд и Огня! Меня держат в цепях!"

Дейл задыхался, он был холоден до мозга

костей. Он потерял всякое чувство времени-пространства. Он висел где-то в

бескрайней пропасти вечности. Ад сражался за господство на земле, море и небе.

"Ко мне, Эйбор! Аберер! Чаваджот! Помогите - окажите помощь!" Снова великий

голос взывал к своим демоническим богам.

Внезапный шок заставил комнату содрогнуться. Дейл увидел, что огни

побледнели. "Неужели я пришел слишком рано? Слишком рано?" - спросил он себя в агонии. "Если масло

выгорит до захода солнца-"

Раздался грохот. Со всех сторон прочные древние стены были расколоты. Вверх

- вверх взметнулись голубые огненные столбы.

Крик ужасной мольбы. "Мелек Таос! Учитель! Окажите помощь!"

Почти ослепшими глазами Дейл увидел, как Гуннар упал к ногам Мерле, увидел в

вместо него присела волчья фигура, увидел, как она наклонилась к нему, опустилась на колени, поцеловала огромного

зверя между глаз, услышал, как ее чистый, уверенный голос повторяет слова

силы, увидел, как пламя погасло и вспыхнуло снова.

К этому вопросу присоединились. Сейчас же! Сейчас же! Бог или Демон! Араб,

одержимый дьяволом, взывающий к своим богам. Мерл, бесстрашная перед натиском его

злобы. Ненависть, жестокая, как могила. Любовь, сильнее смерти.

Дыхание Дейла разрывало его. Холодно! Холодно! Холод до крови в его венах! Боже!

это было на ней!

Гуннар стоял в своем собственном теле, уставившись дикими глазами на зверя, который

задел его колено. Он рухнул рядом с ним, слепой и глухой к дальнейшей

агонии.

И все же воля Эль-Шабура была непоколебима. По-прежнему рядом с потерявшим сознание

Гуннаром стоял волк, его голова была вскинута, его желтые светящиеся глаза были неподвижны,

отстраненные, страдающие.

И снова Дейл почувствовал себя крошечной точкой сознательной жизни, закачавшейся в

чреве времени. И снова силы, которые поддерживают землю, солнце, луну и звезды

, были захвачены хаосом и разрушением. Снова он услышал рев огня,

наводнения и ветров, которые гонят моря перед собой. Сквозь весь этот хаос

раздался голос, сплачивающий легионы ада, пробуждающий старых темных богов, взывающий

от планеты к планете, от звезды к звезде, взывающий о помощи!

Дейл снова почувствовал себя на земле. Вокруг него царила тишина. В полутемной и

пыльной комнате он увидел Мерле и Гуннара, крепко державшихся за руки, смотрящих друг другу в

глаза. Вокруг их ног тянулся маленький огненный след - голубой, как кайма горечавки.

Показался еще один круг, его огни погасли, черный пепел оседал на пыльную землю.

Поперек него распростерлось тело, его бурнус обуглился и тлел. Слуга

Мелека Таоса. Жертва его собственных темных чар. Эль-Шабур уничтожен

демоном, который мучил Гуннара. Изгнанный, бездомный, он вернулся к

тому, кто его создал.

ЗЛЫЕ СИЛЫ, автор Гэри Ловизи

"Когда она сказала мне остерегаться злых сил, я просто не придал большого значения

это в то время. Понимаешь, Грифф?"

Я кивнул. Это был мой партнер, Фэтс, сказавший мне эти слова еще в

1963 год, в городке, который я назову Бэй-Сити.

Я никогда не видел, чтобы Толстяк так нервничал. Его большое рыхлое лицо покрыто потом, его

тело размером с моржа дрожит, как Желе, от плохого отношения. Я

никогда не видел его таким взволнованным, но ведь недавнее убийство затронуло многих из

нас. К концу всего этого все стало намного хуже и, черт возьми, чуть не стоило Фэтсу его

жизни.

Это началось одним дождливым, прохладным утром. У Толстяка текло из носа, как из крана, когда

он вел наш старый военный фургон "Плимут" по Дюмон-авеню. Он игнорировал

всех жуликов, сутенеров, аферистов и проституток, смело промышляющих своим ремеслом

средь бела дня. Как будто все это было таким нормальным. Если бы вы знали Бэй Сити тогда,

вы бы поняли, что это еще не все. Мы направились в закусочную Рози, чтобы

перекусить по утрам.

Я сказал: "Знаешь, Толстяк, это довольно отвратительно - тереть рукав своего костюма

по всему твоему мокрому слизистому носу, вот так."

Он просто рыгнул и снова потер нос. Я видел блеск слизи на его

рукав. Он сказал: "Я простудился, Грифф. Чертов кран течет без остановки."

Я кивнул. В последнее время было необычайно холодно, почти

сверхъестественный холод. Злой холод. Мне совсем не нравилось это чувство, и когда я

посмотрел на Фэтса, я увидел, что он думал точно так же.

"Что-то случилось, Грифф. Что-то плохое." Он ехал медленно, осторожно.

Я пожал плечами: "В этом городе всегда что-то происходит".

Мы так и не добрались до "Рози". По ящику раздался звонок, и у нас завыла сирена

вопли и вспышки огней, когда Фэтс гнал наш "Плимут" через весь город к

пустому заводу на границе "квадратной мили порока".

Местные жители, в основном проститутки, отсыпающиеся после вчерашнего свидания

, а также алкаши и наркоманы в подпитии, едва заметили нас, когда мы подъехали

к заброшенному участку забора, окружавшего захудалую фабрику, которая

годами не работала.

Наш старый друг Барни и его новый партнер уже были там.

"Привет, Грифф, привет, мистер Стаббс", - сказал Барни, приветствуя нас в своем

кошмар: "Ты не поверишь, что мы нашли! У нас есть еще один

!" Он подвел нас к большим двойным дверям грузовика у входа.

Барни всегда называл Толстяка мистером Стаббсом. Я знаю, что он был напуган

Толстяком. Он был не единственным. Половина Бэй-Сити была запугана Толстяками

в период нашего расцвета, включая братьев-копов и наших боссов в центре города. Даже

мэр держался подальше от сержанта Германа Стаббса. В

первые дни у них была история, которая поставила крест на Фэтсе, разрушила его карьеру и сделала из сильных мира сего врага

на всю жизнь. Вот почему Жирный теперь стал моим партнером

. Слово было произнесено. Никто не стал бы сотрудничать с ним; это наверняка был карьерный

убийца. Моя карьера была мертва из других источников. Так что мы просто естественно

потянулись друг к другу, стали партнерами, и каким-то образом все это сработало. У нас даже

иногда был капитан Лэндис на нашей стороне. Ему нравились результаты. Мы с Толстяком

получили результаты.

Я улыбнулся Толстяку. Он выглядел совершенно серьезным, затем достал батончик "Херши" с

миндалем, развернул его одной рукой и засунул весь шоколадный шарик

в свою огромную разинутую пасть, затем

другой рукой сделал глубокую затяжку из "Кэмела".

Клубы сигаретного дыма и запах шоколада окутали меня.

"Похоже, это интересный случай", - сказал Толстяк.

"Откуда ты можешь знать?"

"У меня такое чувство, Грифф. Почувствовал.

Я кивнул и продолжил идти. Я знал, что он имел в виду. Иногда ты просто

знать. Затем, словно подтверждая мои мысли, Барни нервно заговорил:

"Здесь какие-то странные вещи, ребята".

"Каким именно образом?" - Спросил Толстяк, громко рыгнув. Ничего не было

собирался оторвать его от еды, когда у него было аппетитное настроение.

Взгляд Барни окинул огромную заброшенную фабрику. Это была вешалка-

введите здание один раз. Темный, огромный, пустой. Но теперь не совсем пусто...

"Жиры..." - Прошептал я.

"Я вижу это, Грифф".

"Кровавый след", - сказал Барни, выражая наши мысли и пытаясь скрыть

ужас в его голосе. Он медленно двинулся вперед, и вскоре мы с Пупсом прошли

мимо него. "Это там, наверху. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Это как один

длинный...

"Размазать... Огромный мазок крови. Мы говорим о галлонах, Грифф. Начинается

здесь, переходит к ..." - Сказал Пупс, следуя за ним. Я последовал за ним, Барни прикрывал

тыл.

Теперь я взял инициативу на себя и пошел вперед, считая свои шаги: "Тридцать-

пять, тридцать шесть, тридцать семь, и это заканчивается прямо здесь. Количество крови

указывает на то, что тело остановилось здесь. Притащился сам, или был притащен сюда. Это

странно".

"Но где это сейчас, Грифф?"

сказал Барни: "Ах, ребята, если я вам больше не нужен, ничего, если я уйду

выйти на улицу и покурить?"

Пупс протянул ему пачку "Кэмел".

Я знал, что Барни не курил.

Барни достал окурок из пачки Жирного, вернул пачку Толстяку и

налево.

Я улыбнулся.

Пупс просто рассмеялся про себя, затем сказал: "Быки! Они все хотят быть мудаками,

пока они не увидят самое сложное".

"А, с Барни все в порядке". - Спросила я, снова оглядывая место преступления.

Ищу тело и гадаю, где оно могло быть.

"Конечно, Барни - персик, Грифф, но это не в его стиле. Это своего рода псих

дерьмо больше похоже на ..."

"... больше похоже на наш стиль, Толстяк". Закончил я, улыбаясь.

Толстяк кивнул, тряся подбородком: "Много крови, Грифф. Этот парень-я

предположим, это был мужчина - его буквально разорвали на части. Наверняка кровавое месиво. Но

достаточно интересно, что если его не тащили - а я не думаю, что его тащили, - он

был чертовски уверен, что царапал цементный пол здесь, чтобы убежать или чтобы его не

тянули... Интересно?"

Мы могли видеть следы ногтей сквозь грязь на полу.

"Пытаешься убежать от убийцы?" Я сказал просто.

"Или что-то в этом роде, напугал его до чертиков!"

Я посмотрел на его большое, толстое, потное лицо, "Или что-то в этомроде? Что ты пытаешься

сказать?"

"Что-то напугало этого парня до чертиков и обратно. Парень, порезанный на куски

вот так, не ложится и не умирает, как разумный труп, а пытается уйти

из последних сил в своем теле. Как ты думаешь, что пугает

кого-то вроде этого, Грифф?"

"Я не знаю".

Я замерла, когда почувствовала каплю на своей щеке. Я помню, как надеялся, что это был

капля дождевой воды с прохудившейся крыши наверху - недавно у нас был небольшой дождь.

Толстяк посмотрел на меня, и я наблюдала за его большим печальным лицом, когда поднесла палец к

своей щеке. Когда я убрал его, я увидел кровь. Затем мы с Толстяком оба

посмотрели поверх наших голов в темноту металлических стропил. Там не было

казалось, там, в тени, было что угодно, пока мы не увидели темную кляксу

, вклинившуюся высоко над нами. Еще одна капля крови упала на меня.

"Я думаю, мы нашли труп", - сказал Пупс, будучи, как всегда, мудрым.

"Да, а теперь почему бы тебе не быть хорошим мальчиком, не найти лестницу и не принести

его уложили?"

"Ах, Грифф, ты действительно собираешься заставить меня залезть туда?"

Я ничего не сказал, просто позвонил в мясной фургон и Доку, который

судмедэксперт, чтобы подвезти нас, пока мы будем пытаться понять, как, черт возьми,

труп туда попал. Кто поместил его туда и почему, ради всего святого?

"Так что же с ним случилось?" - Спросил я дока Картена после того, как он осмотрел

труп. Пупс стоял рядом, осматривая тело, оно было покрыто

рваными ранами, массой засохшей кровавой мякоти на каталке.

"Интересно", - сказал Док, повторно осматривая беспорядок.

"Да, хорошо, док, я уверен, что это так, но вы не могли бы посвятить нас в это?" Жиры

взревел. Он ел большого героя из тунца. Он заставил меня заехать к

Джеки на обратном пути, чтобы купить ему чего-нибудь, чем можно подкрепиться до ужина.

"У этого трупа из организма была выведена почти вся кровь.

Здесь произошло нападение, настолько жестокое, настолько интенсивное, настолько разрушительное, что тело

было буквально разорвано на куски. Почти разорванный в клочья. Ни один человек не смог бы сделать такую

вещь. Есть кое-что еще, ни один человек не смог бы забросить эту массу

плоти так высоко на стропила здания. Это не было помещено туда, это

было брошено туда, брызги крови указывают на это, но, ради всего Святого, я

не могу понять почему ".

Это было не то, что я хотел услышать просто.

Толстяк спросил: "Итак, док, тогда какое животное могло это сделать?"

Я думал, лев, тигр, может быть, Кинг-Конг?

Док покачал головой, сказал: "Ни одно животное тоже этого не делало".

Толстяк бросил на меня растерянный взгляд, затем сказал: "Док, ты не настоящий

чисто."

"Док, - спросил я, - если убийца не был человеком и это не было какое-то животное -

что это нам оставляет? И как тело оказалось там, наверху? Что может

быть настолько сильным?"

Старый Док ничего не сказал сразу. Он изучал, размышлял,

качая головой. Выглядите взволнованным.

"Что это нам дает, док?" - Повторил я.

"Где-то посередине?" Предложил Фэтс.

Я не знал, что Фэтс имел в виду под этим комментарием, но на меня это не подействовало

было очень хорошо, когда я увидел, как док Картен неохотно кивнул головой в знак согласия.

Я спросил: "Что, черт возьми, это значит?"

Док ответил: "Я не знаю, как это сказать, Грифф. В этом нет никакого смысла.

Ничто из этого не имеет реального смысла ".

Толстяк кивнул: "Силы зла, Грифф. Это то, что вы пытаетесь сказать, Док?"

Док просто пожал плечами, сказал: "Ваше предположение так же хорошо, как и мое, сержант

Стаббс."

Когда мы уходили, я был еще более озадачен, чем когда-либо.

"Как мы объясним это капитану Лэндису? Что мы скажем нашему преступнику

не является ни человеком, ни животным? Что это значит, Толстяк, он долбанное растение!

И чертовски сильный, потому что, что бы это ни было, оно швырнуло взрослый труп на стропила на 35 футов

!"

"Нет, Грифф, это означает нечто среднее между человеком и животным,

как..."

Тогда я посмотрела на него, все больше раздражаясь. "Например, что, Толстяк?"

Он ничего не сказал. Что было необычно для него. Он замолчал правильно

вверх. Самое необычное, если бы вы знали Толстяка.

Я передразнил: "Толстяки? О, толстяк?"

"Да, Грифф?"

"Ты мне чего-то не договариваешь?"

Он не сказал ни слова. Я слышала , как у него в голове вертятся колесики

хотя.

Я рявкнул: "Ты жирный ублюдок! У вас есть подсказка или какая-то идея по этому поводу! Я просто

знай это! Давай же сейчас, давай!"

"Тебе это не понравится, Грифф".

"Мне это уже не нравится".

Затем он сказал это.

"Оборотень, Грифф. Я думаю, у нас получилось убийство оборотня ".

Ну, до выхода на пенсию оставалось более пяти лет, и это убийство было

превращаясь в одну большую вонючку. Я просто надеялся, что Жирс окончательно не раскололся.

"Оборотень?" - Спросил я.

"Да, оборотень".

"Толстяк, ты опытный полицейский-профессионал. Что бы когда-нибудь заставило тебя

думаешь так?"

"Силы зла, Грифф. Я могу чувствовать их. Я вижу их в рваных ранах на

труп, похожий на десятки крошечных следов от ножа, но оставленных каким-то типом когтя. Не

человек. Оборотень забросил тело на стропила."

"Я в это не верю".

"Послушай, я просто говорю, что для меня это так выглядит".

"Хорошо, теперь я тебя понял, так что ты на самом деле не сходишь с ума. Что ты такое

пытаешься сказать мне в своей безумной манере, что у нас там какой-то ненормальный извращенец или

ненормальный, который думает, что он оборотень?"

Толстяк не сказал ни слова. Не хороший знак.

"Так что именно ты хочешь сказать? - Спросил я.

"Либо мы имеем дело с сумасшедшим, Грифф, либо с чем-то гораздо худшим..."

"Хуже?" Мне это не понравилось, но я пока выбросил это из головы: "Ну и что

делаем ли мы это?"

"Мы начнем со злых сил. Мы идем и разговариваем с Зельдой. Она тебе скажет

то, что она рассказала мне о том, что происходило."

Я покачал головой, но, по крайней мере, с этого можно было начать.

У "Удивительной Зельды" было заведение на Третьей улице от Дюмон, прямо в

центр Квадратной Мили Порока. Когда-то она была куколкой, когда ей было

за 20, сексапильной хлопушкой, танцовщицей в баре. Сегодня, 40 лет спустя, она

была груба. И жесткий. Бывшая проститутка и мадам, теперь занимающаяся

аферой с гаданием на уме. Из того, что я слышал, Зельда тоже преуспевала

в этом. Как будто она знала определенные вещи, которые ей не следовало знать. По крайней мере, так

говорили некоторые люди.

"Иногда у меня возникают чувства, Толстяк. Ты понимаешь, что я имею в виду?" Ее дикие глаза

оглядели нас. В Зельде было что-то странное и таинственное, и

я не был так уверен, что все это было притворством.

Толстяк не понимал, о чем она говорит. Он просто сказал: "Ты имеешь в виду

как жажда?"

Я рассмеялся. Попытался взять себя в руки. Мой партнер, всегда думающий о

еда или секс.

"Детективы, нам не нужно играть друг с другом ни в какие игры. Ты знаешь

, что я проворачиваю здесь хорошую аферу. Я признаю это. Я расплачиваюсь, и никто меня не беспокоит.

Но иногда это кажется слишком хорошим. Это пугает меня. Я подумываю о том, чтобы уволиться,

заняться чем-то другим. Я рассказывал это Пупсу на днях."

"Зельда, расскажи мне о силах зла".

"Они повсюду, Грифф. Все вокруг тебя. Все вокруг меня кружится

вокруг Жиров. Голодный. Кровавый. Готов и ждет."

Пупс выглядел так, словно у него мурашки побежали по коже.

Я полагал, что Зельда сертифицирована, но сказал: "Готова и жду чего,

Зельда?"

"Делать всякие вещи, творить зло. Они пугают меня. Иногда я могу их видеть. Я вижу

их формы, не человеческие, а потусторонние. Уродство

неописуемо. Есть один, которого я слишком часто вижу в последнее время, в своих

снах, а теперь даже наяву. Темный мех, рычание, окровавленные клыки

и пасть, когти, волчьи..."

Толстяк нервно посмотрел на меня.

"Как оборотень?" - Спросил я.

Зельда просто замерла. Молчаливый. "Я чувствую это, Грифф, это здесь!"

"Здесь? Сейчас?" Пупс вытащил свой пистолет.

"В Бэй-Сити, я имею в виду", - продолжила она, глаза ее остекленели, кожа внезапно

стал пепельным. Она была хорошей актрисой, надо отдать ей должное. Она даже

пугала меня.

"Зельда?" - Спросил я.

Она замерла, ее глаза стали больше, как испуганные желтые диски в ее

голова, ее лицо исказилось от страха, затем от ужаса. Она открыла рот, чтобы закричать

, но не издала ни звука. Она застыла в полном ужасе.

Самое ужасное, что я когда-либо видел, было ли это притворством или нет.

Пупс ударил ее по лицу. "Прекрати это, Зельда!"

Зельда рухнула на пол.

Она не пошевелилась. Она была тихой, бледной. Мне потребовалась минута , чтобы понять , что она

не дышал.

Я проверил ее. Она была превосходной актрисой и мошенницей.

Я посмотрел на своего партнера, глубоко вздохнул и сказал: "Толстяк, она

мертв".

Пупс недоверчиво покачал головой: "Я не ударил ее так сильно, Грифф".

Я кивнул. Я знал, что пощечина Пупса не убила Зельду. Страх убил Зельду.

Чистый абсолютный страх.

"Она что-то видела, Грифф. Каким-то образом она узнала об оборотне

, и это что-то значит, " сказал Толстяк. "Я позвоню, почему бы тебе

не проверить ее квартиру".

Я взял одеяло с дивана и накрыл тело Зельды. Было

тревожно смотреть на ее лицо, на эти выпученные глаза. Мне было интересно, как будто она все еще

смотрела, все еще видела и была связана с чем. Наверняка это было

что-то, что по-настоящему напугало ее, ее старое сердце только что не выдержало.

Может быть, то же самое, что пытало то неопознанное тело на

складе? Я задумался. У меня от этого мурашки побежали по коже.

Док Картен позвонил нам и сообщил личность

жертвы на складе и время смерти ", - сказал Рональд Мейер, мужчина, белый, около 25 лет. У нас есть частичный

отпечаток... чего-то. Не похоже на человека, мне придется сделать несколько тестов.

Подумал, что ты захочешь знать, учитывая, что он сын самого важного

человека в Бэй-Сити и сбежавший из психиатрической лечебницы.

Я сказал Толстяку.

"У нас сейчас настоящая неразбериха".

Вскоре после этого позвонил капитан Лэндис. Мы ожидали этого. Он сказал: "Смотрите, ребята,

они хотят, чтобы это прояснилось. Вчера!"

Толстяк зарычал: "Политическое давление, как будто у нас недостаточно дерьма, чтобы

ручка."

"Что ж, давайте приступим", - сказал я. "Лучше сходи и прокатись, поговори с

отцом Мейера. Тогда поезжай в эту психиатрическую лечебницу. Во всем этом есть что-то очень

странное, и мы собираемся докопаться до сути всеми

правдами и неправдами".

"Я с тобой, Грифф!"

От старика Мейера было мало толку. Богатый промышленник на пенсии, подстриженный

купоны, затворница в уединенном поместье, тихая, одинокая, отчаявшаяся. В его втором

браке с плодовитой танцовщицей, которая была на 40 лет моложе его, родился один ребенок,

Рональд. Жена умерла при родах. Его сын был его жизнью, и эта жизнь

погрузилась во тьму год назад, когда у Рональда обнаружили неизлечимую

опухоль головного мозга, вызвавшую паранойю, слабоумие и внезапные вспышки

крайнего насилия. Он убил человека в драке, но то, что не попало

в газеты, так это то, что он также вырезал сердце этого человека и съел его.

Свидетели были в ужасе. Рональда судили и поместили в заведение для

невменяемых преступников. Это была наша следующая остановка.

Мы выезжали из Бэй-Сити. Через некоторое время Жиры начали становиться

болтливый. Всегда плохой знак.

"Ты знаешь, в чем проблема, как я ее вижу, в этом нашем мире?"

Я боялся спрашивать.

"Все чертовы придурки, Грифф".

я не мог не согласиться. Я кивнул, я мог видеть, к чему вела эта дискуссия

ухожу. Я знал, что поездка к поползню будет долгой.

"Нет, правда", - настаивал Толстяк.

"Я не знаю. Придурки раздражают, но я думаю, что если ты действительно хочешь

исправьте вещи, это отморозки, которые действительно вызывают проблемы ".

Если вы работали в полиции или когда-либо жили с открытыми глазами,

вы будете знать, что это два совершенно разных типа проблем, причиняемых людям.

Пупс на мгновение задумался над моими словами и улыбнулся: "Ты прав, ты

знай".

"Спасибо", - пробормотала я.

"Нет, правда, я думаю, теперь я все понял. Эти засранцы плохие, они

иногда возникают проблемы, но отморозки определенно хуже ".

"Абсолютно. Придурки обычно просто раздражают, и каждый из нас

могу быть им время от времени".

"Ты прав", - проревел Толстяк.

"Да, но отморозки... Чувак, это те парни, которые делают плохие вещи ".

"Верно, Грифф, за исключением того, что ты говоришь о скеллах. Теперь ты берешь свой

обычный городской скелл, и я в любой день назову его хуже, чем подонок. И намного

хуже любого простого мудака." - Сказал Толстяк, позволяя своим мудрым словам прокручиваться

у него в голове.

"Верно, но ты же знаешь, что все отморозки и скеллы тоже придурки", - говорю я.

добавлено.

Толстяк кивнул, ведя машину, еще немного подумал, затем добавил: "Да, но не

все придурки - отморозки или скеллы. Понимаете, что я имею в виду?"

"Абсолютно", - ответила я, его логика была безупречна.

"А теперь возьми своего обычного отморозка скелла, какого-нибудь ублюдка, насилующего мать, или

шлюха-наркоманка, какой-нибудь острый маньяк-убийца, ничтожество, годное только на электрический

стул. Это, должно быть, худшая комбинация из всех возможных, " гордо сказал Толстяк.

"Вот откуда берутся все наши проблемы".

Я пожал плечами, сказал: "Притормози, Толстяк, мы подъезжаем к Уиллоу-Гроув".

Уиллоу-Гроув не подал виду, что это заведение для преступно

безумие, но высокие стены и неприметные сторожевые вышки подсказали нам, что это не

обычная забавная ферма.

"Они придут, чтобы забрать меня, ага, ага, ага, ля, ля, ля, де, да". Жиры

спели, когда мы выходили из нашей машины.

"Это должно было случиться много лет назад", - пробормотала я. Мы прошли по дорожке из белой гальки

к воротам, чтобы объявить о своем присутствии. Вскоре мы были в главном

здании, и нас приветствовал напыщенного вида олух, одетый во все белое,

который представился доктором Уильямом Уиллардом, главным гаденышем психушки

.

Мы пожали друг другу руки, а затем мы с Фэтсом перешли к делу.

"Доктор Уиллард, - спросил я, - причина, по которой мы здесь, заключается в расследовании

убийство и один из ваших заключенных..."

"Мы называем их пациентами, офицер".

"Ну, вообще-то это лейтенант". Я ответил.

Толстяк рассмеялся, проглотил несколько "Джу-Джу Би". Я думаю, он вообразил, что он

был в кино, ожидая увидеть главную достопримечательность, которой должна была стать экскурсия

по лечебнице.

"В любом случае, доктор, один из ваших пациентов подозревается в убийстве, которое мы

расследую."

"Я в этом очень сомневаюсь, лейтенант. Несмотря на это, мы ценим конфиденциальность

о наших пациентах очень серьезно".

"Даже когда они вырываются наружу!" - Рявкнул Толстяк.

"Невозможно, детектив! Тернер содержится под строжайшей охраной".

- Сказал Уиллард.

Я посмотрел на Пупса, а он посмотрел на меня. Я сказал: "Доктор, я не знаю, кто

такой этот Тернер. Мы здесь, потому что кто-то убил Рональда Мейера. Мейер

сбежал отсюда прошлой ночью и был найден мертвым сегодня утром. Изуродованный."

"Ах, это? Конечно, это был ужасный позор", - нервно сказал Уиллард,

отступничество сейчас.

Пупс многозначительно подтолкнул меня локтем.

"Нам нужно ваше сотрудничество, доктор Уиллард", - сказал я, пытаясь играть хорошо-

полицейский для гунна Аттилы Фэтса. "У вас есть какие-нибудь перспективы, особенно в

области оборотней, с которыми мы могли бы поговорить?"

От этого его лицо стало серьезным, испуганным.

"Давайте, док, нам нужна ваша помощь в этом", - подсказал Толстяк.

Доктор Уиллард глубоко вздохнул; нервно посмотрел на нас. "Да, один из

у моих пациентов действительно серьезные заблуждения, что он ликантроп ".

"А что...?" - Рявкнул Толстяк.

"Это на жаргоне докторов означает "оборотень", Толстяк, - сказал я.

"Мы держим его под постоянным наблюдением и принимаем лекарства", - Уиллард

продолжал, очевидно, игнорируя вспышку гнева Фэтса. "Он один из пациентов, до которого никто

из моего персонала не смог дозвониться. Лекарства только успокаивают

ситуацию; они не позволяют нам вылечить ее. Но этот человек все время находится под сильным воздействием транквилизаторов

, уверяю вас, и находится под контролем. Он, конечно же, не покидает свою

камеру или территорию ".

"Может быть, это тот парень, Тернер, о котором ты упоминал?"

Уиллард неохотно кивнул.

"Может быть, он притворяется? Притворяется, что принимает свои лекарства?" - Спросил я.

"Ну, я полагаю, что да, лейтенант, - задумчиво сказал Уиллард, - пациенты так и делают

это случается время от времени, но мой персонал действует соответствующим образом, чтобы гарантировать, что все

пациенты получают достаточное количество лекарств по мере необходимости. Хотят они этого или

нет. Мы вполне осознаем, что у нас здесь есть опасные люди, но большинство

из них больны и на самом деле их просто неправильно понимают ".

"Да, верно, док. Их неправильно понимают, как

неправильно понимали Аль Капоне", - рявкнул Толстяк. "Это учреждение для душевнобольных преступников

или нет?"

Я отклонил вопрос Пупса и спросил: "Ну, док, кто такой этот Тернер?"

Доктор Уиллард глубоко вздохнул и сказал: "Мы помещаем его в специальное

подопечный совсем один, и он находится под круглосуточным наблюдением. Элайджа Тернер - наш

самый буйный и опасный пациент здесь, в Уиллоу-Гроув ".

"И это, должно быть, о многом говорит", - добавил Фэтс.

Я проигнорировал его замечание: "Мы хотели бы увидеть Тернера прямо сейчас".

"Невозможно", - сказал доктор.

"Нет ничего невозможного, док, совершено убийство", - сказал Фэтс.

взревел.

"Ты не можешь этого сделать!" Доктор Уиллард казался шокированным, удивленным, он

отступил на шаг назад.

Пупс сделал шаг вперед, Уиллард отступил еще на шаг.

Толстяк сказал: "Не говорите нам, что мы не можем его видеть, док".

Я положил руку на двухтонную руку Толстяка и более любезно сказал: "Вы видите,

Доктор Уиллард, теперь это дело Капитолия. Было совершено убийство.

Мы хотим видеть Элайджу Тернера прямо сейчас ".

"Ты не можешь его видеть, это было бы слишком травмирующе. Почему, когда он видит

людей - вообще кого угодно, даже меня или персонал - он впадает в яростные приступы

ярости, которые почти невозможно контролировать ", - нервно сказал Уиллард.

"Со мной самим иногда такое случается", - засмеялся Толстяк.

Я покачал головой своему партнеру; он не был готов помочь.

"С этим ничего не поделаешь, доктор. Теперь скажите мне, в каком здании и в каком

в этой камере содержится Элайджа Тернер, " спросила я.

"Выкладывай, док!" - прорычал Толстяк. Он терял терпение.

Доктор Уиллард вздохнул и сказал: "Следуйте за мной, он в Специальном блоке D. Я буду

отведу тебя к нему."

Уиллард привел нас к ультра белому зданию, расположенному в стороне от других в

комплексе. Он был сделан из шлакоблоков, а не из стандартного красного кирпича, как все

другие здания. За столом у входа сидел сотрудник с билли-булавой

в руках. Он был крупным, выше шести футов, и он подпрыгнул

от удивления, когда увидел нас.

Уиллард подвел нас к столу, сказал: "Альберт, это полицейские

детективы. Я привел их посмотреть на Элайджу Тернера. Пожалуйста, открой нам дверь

".

"Ах, доктор Уиллард, я не знаю... Я не думаю, что сейчас это такая уж хорошая

идея. Вы понимаете, что я имею в виду? Тернер в последнее время ведет себя очень странно.

Жестокий. Я бы на твоем месте не заходил туда ..."

"Альберт, ключи, пожалуйста!" - Строго сказал Уиллард, раздраженный тем, что у него есть персонал

подвергните сомнению его действия.

"Но, доктор..." Альберт напрягся.

"Ключи, Альберт!" - Рявкнул Толстяк. Затем, обращаясь ко мне, он сказал: "Чем-то пахнет

здесь ужасно необычно, Грифф."

Уиллард побледнел и с тревогой посмотрел на Альберта. "Отдай мне ключи!"

Когда Уиллард открыл дверь, ведущую в коридор, он побежал к камере

#1. И мы были прямо за ним. Он посмотрел через маленькое

окошко в двери на уровне глаз, ахнул, сказал: "О Боже мой!" - и быстро распахнул

дверь в камеру. Пупс и я выхватили револьверы и пробили себе дорогу

сквозь толпу. Доктор вошел позже, Альберт нервно последовал за ним.

Мы с Толстяком посмотрели друг на друга, затем на Уилларда. Мы все посмотрели на Альберта.

"Сукин сын!" - крикнул я. Толстяк зарычал.

Я сказал: "Док, вам и вашему парню Альберту здесь лучше бы чертовски хорошо

объяснение, почему Тернер пропал!"

Мы вернулись в кабинет Уилларда в главном административном здании.

Пупс позвонил Смитти, чтобы тот приехал и взял Альберта под стражу. Я сказал им, чтобы они

выжали из него все, чего он стоит, но червяк, казалось, хранил молчание

по поводу всего этого дела. Скорее всего, священный до смерти. Не хотел закончить

как Рональд Мейер, связанный на складе, как говяжий бок. Мы

немедленно обыскали больницу и территорию, но Тернер так и не появился

. Почему-то мы с Фэтсом не думали, что он это сделает.

Я сказал: "Мы должны рассказать капитану Лэндису; разошлите ориентировку на Тернера. Мы

нельзя допустить, чтобы этот псих разгуливал на свободе, бог знает, что он натворит!"

Толстяк кивнул и позаботился об этом.

Я повернулся к Уилларду: "Я думаю, вам лучше сказать мне сейчас, знаете ли вы

что-нибудь об этом. Ты действительно выпустил Мейера. Почему? Его богатый папаша расплатился с тобой

наличными тайком или он просто пообещал купить тебе новое крыло

для твоей модной больницы?"

Доктор Уиллард сдержал свой гнев и тянул время. Он видел, как

идут дела. Мы почуяли неладное. Взяточничество, нарушение профессиональной этики,

скандал и убийство! Тогда я заметил, что с ним произошла какая-то трансформация. Он

был загнан в угол и знал это. Возможно, у нас еще не было всей истории, но

у меня наверняка были свои подозрения, и это был всего лишь вопрос времени. Уиллард тоже знал это

, но мы не понимали, насколько опасным это сделало бы его.

Пупс вернулся, и мы встали перед доктором, ожидая, когда он

выложит все начистоту. Он сидел за своим большим причудливым столом, нервный, с вытаращенными глазами,

рассказывая нам о больших успехах, которых добилось такое учреждение, как Уиллоу Гроув, для его

пациентов. Меня это не слишком интересовало. Я заинтересовался еще больше, когда почувствовал, как

безошибочно узнаваемая холодная сталь делового конца револьвера упирается в

мой затылок. Я застыла. Я видел, что Пупс тоже приставил пистолет к его голове. Голос

позади нас сказал: "Не двигайтесь. Не оборачивайся. Хватайтесь за оружие, и

вы оба покойники".

Мы посмотрели на Уилларда. Мы видели, как он кивнул мужчине или мужчинам позади нас.

Затем нас с Пупсом ударили сзади, и мы потеряли сознание.

Когда я проснулся, то обнаружил, что мы находимся в соседних запертых камерах. Жиры были

развалился в кресле, только что вернувшись из отпуска в сонной стране.

"Что С-случилось?" - сонно сказал он, чувствуя большую шишку на затылке

у себя на голове. "Господи, Грифф, этот парень здорово меня подкачал. Сбил меня с ног прямо в

завтрашний день!"

Пупс был прав, скорее всего, это было завтра или послезавтра. Я не был

уверен, как долго мы были на свободе, но теперь я заметил, что мы были заперты в

отдельных камерах из железных прутьев, расположенных рядом друг с другом.

"Ты в порядке?" - Спросила я, улыбаясь его очевидному огорчению и дискомфорту.

У Толстяка была твердая голова, и для того, чтобы кто-то дал ему такую тычку,

его ударили сильно.

"Ты знаешь, это было нехорошо. Совершенно неуместно. У меня серьезные разногласия с

парнем, который ударил меня, и когда мы встретимся - а мы встретимся, - он, черт возьми,

пожалеет об этом!"

"Прекрасно, я полностью за месть", - сказал я, "но прямо сейчас давайте придумаем способ

убирайся отсюда".

"Да, и верни наше оборудование", - сказал он, ощупывая свое пустое плечо

кобура.

Я кивнул, так оно и было. Мы были безоружны и заперты, в то время как один из маленьких психопатов

Уилларда бегал по его психушке с нашим

оружием. Или, может быть, даже на публике. Теперь мы были заперты и

ни черта не могли со всем этим поделать. Не очень хороший признак грядущих событий.

Стало еще хуже, когда Уиллард и двое его головорезов, оба с пистолетами в руках-

наши пистолеты, судя по их виду, появились снаружи наших камер. С ними был еще один мужчина

, его держали в смирительной рубашке, цепях и маске. Очевидно,

пропавший Элайджа Тернер был найден.

Почему-то я не думал, что они привели его в нашу камеру, чтобы запереть и

выпустите нас.

Я узнал одного из парней с пистолетами и кивнул Пупсу. Это

был Луи Мясник, убийца-насильник, которого мы арестовали много лет назад. Он

должен был получить смертный приговор, но вместо этого отделался заявлением о невменяемости

и был помещен сюда вместе с другими невменяемыми преступниками. Теперь он

работал на Уилларда и наставил на нас мой собственный пистолет. Я могла видеть блеск

сладкой мести в его глазах.

"Силы зла сегодня в зените своего могущества, детективы", - сказал Уиллард

внезапно жутким монотонным голосом.

Толстяк посмотрел на меня, как бы говоря: "Я же тебе говорил".

"Силам Тьмы требуется жертва, кровавое жертвоприношение, для их

голод. Кто это должен быть? Кто из вас бросит вызов адскому зверю

сегодня ночью и при этом найдет ответы на все свои вопросы?" - Смело сказал Уиллард

.

Мы с Толстяком не сказали ни слова.

"На самом деле вы расследуете убийство, много убийств, совершенных с помощью

тьма ликантрофии. Вы не верите? Это нужно понять,

сначала даже я не поверил, но вы увидите. Это правда. И когда ты

увидишь, это преобразит тебя, как преобразило меня. Ты увидишь и рассудишь. Лейтенант

Гриффин, присмотрите за своим напарником сегодня вечером, понаблюдайте за тем, что происходит, поймите

истинный ужас, и мы поговорим утром."

Я покачал головой, не понимая, о чем говорил этот проклятый дурак.

"Послушайте, вам лучше освободить нас обоих прямо сейчас!" - Потребовал я.

Пупс вызывающе рявкнул: "Выпустите меня отсюда!

Однако сейчас Уиллард казался неразумным. Я мог видеть, что он ушел

с точки зрения реальности, с ним произошла перемена. Что - то толкнуло его на

в страну безумцев. С ним было не урезонить.

Уиллард приказал своим головорезам снять цепи и смирительную рубашку с

Тернера. Затем они сняли маску и намордник, разблокировали и сняли

наручники, а затем втолкнули его в камеру с Пупсом и заперли

дверь!

Пупс отступил назад, закатал рукава рубашки и предупредил: "Ты

даже подойди ко мне, парень, и я нокаутирую тебя на следующей неделе".

Я стоял один в соседней камере, наблюдая с беспокойством. Я сказал: "Толстяк, будь

осторожен. Посмотри, есть ли у него какое-нибудь оружие, обыщи его, затем выруби и

свяжи своей рубашкой и одеждой".

Короткая потасовка, а затем Пупс сбил Тернера с ног и оказался в

процесс связывания его крепко и быстро.

"Он сейчас неподвижен, Грифф".

"Хорошо, просто не спускай с него глаз", - добавил я.

Уиллард, который наблюдал за всем происходящим со своими приспешниками

засмеялся и сказал: "Это не принесет тебе никакой пользы. Ибо, когда сила

тьмы исчерпана и происходит трансформация, ничто из того, что вы

сделали, не сможет остановить его. Ваши предосторожности бесполезны. Спи с одним открытым глазом,

предупреждаю тебя. Приятных снов... " он насмешливо рассмеялся.

Затем Уиллард и его головорезы ушли, оставив нас с Пупсом одних. Я в

своей отдельной камере, а Жирс в своей камере с маньяком Элайджей Тернером, который

считал себя оборотнем. До сих пор для Фэтса Тернер не был проблемой, с которой можно было справиться

. На самом деле, это было почти слишком просто, но я чувствовал, что все было не так,

как кажется, и мне было интересно, что Уиллард приготовил для нас.

Я думал о том, что мы собираемся со всем этим делать. Я знал, что мы

очень мало что могли сделать. Может быть, подкупить или захватить охранника? Если кто-нибудь когда-нибудь проходил

мимо с едой или водой. Но у меня было предчувствие, что это будет долгая ночь

и что никто не придет сюда до утра.

"Я знаю, что я должен сделать, Грифф. Сделай Крест, а затем жди

превращения", - хрипло сказал Толстяк, наблюдая за неподвижной формой Тернера, которая тихо лежала,

связанная, на полу его камеры.

"Трансформация?" - Спросила я.

"Зельда рассказала мне о нем. Когда она упомянула мне о зле

силы, она сказала мне, что всегда есть трансформация. Она сказала, что в тех модных книжках о докторах это называется

крайним расстройством личности, но

нетренированному глазу это может показаться неотличимым от магии.

Я посмотрел на Толстяка с удивлением и новым уважением. Я не думал, что у него хватило

сил разобраться в этих сложных медицинских синдромах, но я все еще не

был полностью уверен, о чем он говорил.

"Грифф, Зельда сказала мне, что злые силы исходят от человека, который

был превращен в монстра. Это началось с тех пор, когда он был ребенком, младенцем. Там

было ужасное насилие, пытки, которые причинили вред телу и превратили

разум во что-то ... во что-то другое. Что-то не совсем человеческое.

Что-то, чего мы никогда не могли понять. Но эта невероятная боль и

пытка разума могут изменить и тело, трансформировать его. Злые силы, Грифф,

предельная ярость невыносимой и невероятной боли. Оборотень."

Я покачал головой.

Тернер застонал и слегка пошевелился, просто чтобы напомнить нам, что он все еще там.

Было тихо, уже темнело.

"Я не верю в оборотней, Толстяк".

"Я тоже, Грифф, но Тернеру никто этого не говорил".

"Ха!"

Тернер внезапно открыл глаза. От них исходило странное свечение;

зрачки были желтыми.

"Jesus, Griff!" Толстяк прошептал: "Вот это странно".

я кивнул. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Предполагалось , что это будет

сегодня полнолуние. Я знал, что нас ждет тяжелая ночь.

"Толстяк, если он нападет на тебя, перебирайся на мою сторону решетки. Если ты сможешь

подведи его поближе ко мне, я могу протянуть руку помощи через решетку."

Пупс был занят тем, что связывал две палочки вместе в виде креста. Когда он закончил

, он поднял его и показал мне. Когда он показал это Тернеру, мужчина просто издал

гортанный рык. Это звучало совсем не по-человечески.

"Будь осторожен, Толстяк".

"Конечно, Грифф, я большой мальчик".

Время шло. Никто не приходил в нашу камеру, чтобы дать нам еду или воду или даже

чтобы подразнить нас. За решетками наших камер просто стало темнее, но полная луна

давала некоторое освещение.

Когда снаружи совсем стемнело, я заметил странную перемену в

Тернере. Его внешность стала отчетливо дикой; в

его глазах появился хитрый блеск, в чертах лица и

позе появилось что-то злобное и почти звериное. Простая пятичасовая тень, которая была на его лице несколько часов

назад, теперь, казалось, превратилась в темный налет ... меха?

Толстяк тоже это заметил и сказал: "Мне это не нравится. Его лицо, его руки, он не

у него были все эти волосы, когда Уиллард поместил его сюда с нами, не так ли, Грифф?"

Я не знал, что сказать. Я едва верил в доказательства, которые показывали мне мои собственные

глаза. Это было сверхъестественно, но там происходила какая-то

трансформация!

Я был рад видеть, что Тернер все еще надежно связан, потому что, если бы он когда-нибудь

освободился, я не был уверен, что Фэтс смог бы теперь так легко справиться с ним. Особенно, если он

находился в том маниакально-животном состоянии, когда он не чувствовал боли, не знал причины

и обладал огромной силой безумца.

"Он с трудом сдерживается", - предупредил я своего партнера.

Пупс кивнул, он вооружился ножкой от стола. "Он скоро освободится.

Когда он это сделает, я буду готов к встрече с ним ".

Я не был так уверен.

Прошел еще час, и тьма покрыла небо за пределами нашего крошечного

окно. Полная луна частично просвечивала сквозь густые черные тучи, которые

неслись по небу, подхваченные завывающим ветром. Это была бы жуткая ночь

, даже если бы Пупса не заперли в камере с безумным маньяком-убийцей

, который считал себя оборотнем.

Я заметил, что перемена во внешности Тернера теперь стала

невероятной и глубокой. Он уже почти не выглядел человеком. Пупс и

я оба были поражены этой трансформацией и пристально и со

страхом наблюдали за ее развитием.

Время шло. Мы были потрясены, наблюдая за преображением Тернера.

Никто из нас и представить себе не мог, что такое может случиться с мужчиной. Это было совсем не

естественно. И мы знали, что это не был какой-то трюк или салонное волшебство. Это было

реально, и это напугало нас. И это заставило меня забеспокоиться о Жирах. Тернер теперь

действительно выглядел как какая-то сверхъестественная смесь человека и волка, какой-то тип

дочеловеческого дикого человека в его самом диком и злобном проявлении, готового нанести смертельный удар

в любой момент.

"Самая проклятая вещь, которую я когда-либо видел, Грифф", - сказал Толстяк, и теперь я впервые услышал страх

в его голосе. Он пристально наблюдал за Тернером, ожидая

нападения, которое, как мы оба знали, скоро последует. "Он превращается в монстра

прямо на наших глазах!"

Я посмотрел на свои часы. "Уже почти полночь, Толстяк".

"Да, " он сглотнул, - говорят, силы зла в разгаре в

полночь".

"Силы зла, моя задница! Давай, Толстяк, приди в себя, он просто ненормальный

! Как только Лэндис обнаружит, что мы опоздали, парни спустятся сюда

и вытащат нас. Тогда мы упрячем Уилларда и всех его психов из психушки

навсегда. Нам просто нужно пережить эту ночь".

"Да, легче сказать, чем сделать", - сказал Толстяк.

Я хотела сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, но мне нужно было успокоиться

я спущусь первым. Моя бравада мгновением раньше растаяла, когда я

еще раз взглянула на Тернера. В нем было что-то

порочное, злобное и голодное, и сейчас это смело проявлялось. Бесстрашный. Почти

насмехался над Фэтсом и мной. Когда он посмотрел на меня, я познал настоящий страх и, да поможет мне Бог

, я был рад, что в той камере с ним был Фэтс, а не я!

Внезапно Тернер издал душераздирающий вой, который, казалось,

разорвал ночь на части, поскольку он легко разорвал все свои путы и теперь был

свободен. Одним быстрым прыжком он оказался на моем партнере и вцепился

Толстяку в горло.

Я закричал, чтобы предупредить Фэтса, но Тернер был на нем так быстро, что я понял, что он в

борьба за его жизнь.

Толстый попытался сбросить сумасшедшего с себя ножкой стола, но Тернер,

волкоподобная тварь, обладал явной сверхчеловеческой силой. Он легко вырвал дубинку

из рук Пупса, отбросил ее в сторону и набросился на моего партнера в такой же ярости,

как и раньше.

Пупс закричал, теперь в нем был явный ужас, когда он посмотрел в холодные желтые

глаза Тернера и заметил длинные желтые клыки у него во рту, которые когда-то были

зубами.

"Держись, Толстяк! Отбивайся от него! Ты можешь это сделать!" Я кричал, взбешенный тем, что

не мог попасть туда и помочь своему партнеру и другу, испуганный за его жизнь,

расстроенный тем, что все, что я мог делать, это смотреть. Наблюдайте за битвой, которую, как я боялся, он

проиграет.

Я попытался просунуть руки сквозь прутья в попытке ударить Тернера с

сзади, но он был слишком далеко от моей стороны камеры, чтобы я мог дотянуться до него.

"Подвинь его поближе ко мне, Толстяк", - рявкнул я.

Толстый, с широко раскрытыми белыми глазами и, очевидно, в битве всей своей жизни, крикнул в ответ,

"Черт возьми, Грифф, этот ублюдок силен! Я не могу сдвинуть его с места! Он двигает мной!"

Итак, дело пошло: оборотень - я уже с трудом мог думать о нем как о человеке,

являющемся Элайджей Тернером - прижал Толстяка к решетке напротив

моей камеры и безжалостно колотил и рвал его. Я был не в состоянии

помочь, превратившись в испуганного зрителя. Мне это совсем не понравилось. Я наблюдал в

ярость, когда алые брызги крови падали на стену и разлетались по воздуху

с каждым полученным Фэтсом ударом и разрывом. Это было ужасно. Пупс был бы буквально

забит до смерти и разорван на части прямо у меня на глазах, если бы что-то не было

сделано для его спасения в ближайшее время.

"Толстяки!" - Крикнул я.

Ответа не последовало.

Я мог видеть, что мой напарник все еще стоял, все еще пытаясь защититься,

но это не могло продолжаться долго. Он испытывал огромное количество оскорблений и боли. Я

видел его лицо, и он был в ужасе, почти прикованный к месту, когда он посмотрел в

мохнатую морду Элайджи Тернера и увидел только бессердечные, дикие желтые глаза, клыки,

когти, мокрые от его собственной красной крови.

Наконец-то у меня появилась идея. Я видел, что Толстяк был смертельно напуган. Если бы только

я мог использовать этот страх, чтобы разозлить этого жирного ублюдка - разозлить до чертиков! безумнее, чем

ад! - тогда он мог бы дать отпор!

"Жиры! Жиры!" - Рявкнул я. "Ты позволишь такому пушистому уродцу ударить тебя

, не ответив ему тем же? Ты что, большая киска? Ты

собираешься просто лечь и позволить этому психопату выбить из тебя дерьмо? Давай

, парень, сопротивляйся! Надери его волосатую задницу! Сожми кулак, черт возьми! Сожми кулак

и ударь им ему в лицо и никогда не прекращай колотить!"

Оборотень стукнул Пупса по голове. С каждым ударом, который получал Пупс, он все еще

как-то там держался. Он подвергался ужасному наказанию, но у Пупса была самая

твердая чертова голова, которую я когда-либо видел. Обычно это помеха для полицейского, но

в данном случае это было именно то, что прописал доктор.

Мне было интересно, какого черта он делает. Почему он принимал такое

бить и не сопротивляться?

"Жиры?" - Рявкнул я.

"Я в порядке. Ублюдок по-настоящему выводит меня из себя, ты знаешь, что я

в смысле?"

"Я надеюсь на это".

"По-настоящему взбешен, Грифф!"

Затем я увидел, как мой партнер сжал кулак и занес его для сокрушительного удара по

сбоку от головы Тернера. Это был сокрушительный удар по уху, и Тернер издал

громкий визг. Теперь ужас сошел с лица Пупса. Это сменилось яростью и

гневом, которых я никогда раньше у него не видел. Его ярость росла и отражала

ярость оборотня, и вскоре стала сильнее, чем у оборотня.

"Мой старик побил меня, Грифф! Когда я был ребенком! Он сильно избил меня,

черт возьми! Я тебе когда-нибудь рассказывал?"

Он этого не сделал.

"Это было некрасиво!"

"Жиры! Защищайся, черт возьми!"

"Я никогда не сопротивлялся!"

Я видел, как он поднял кулак. Это был массивный молот; сплошь мускулы, сухожилия и

кость.

Затем он крикнул: "Не до сих пор. Теперь я сопротивляюсь!"

Затем сержант Герман Стаббс, сильно разозленный и в по-настоящему отвратительном

настрой, выпущенный с помощью огромной свайной дробилки прямо в лицо

оборотню. Голова Тернера откинулась назад, затряслась. Тернер зарычал от боли, но

прежде чем он смог сделать что-то еще, Пупс выпустил непрерывный поток ударов

в голову монстра. Это было избиение, которое сломало кость и разорвало

сухожилия. Это разрывало плоть и вызывало потоки крови. На этот раз кровь принадлежала

Тернеру, оборотень был в беде, а Фэтс просто становился сильнее с

каждой атакой. Толстяк никогда не останавливался, никогда не смягчался. И человек , и волк были

теперь покрытый запекшейся кровью, кровоточащий от десятков порезов и укусов; оба сошлись

в смертельной дуэли, в которой мог выжить только один.

"Вот и все, черт возьми!" Я подбадривал.

Теперь Пупс боксировал с существом, его массивные кулаки врезались в

Лицо Тернера, проникающее в его голову и разбивающее ее на части. Тернер - полный

животной силы оборотня - продолжал наступать, но ход битвы изменился. Животная

свирепость в Тернере на этот раз была встречена и преодолена человеческим гневом

в Фэттсе. Человеческий гнев и боль, которые использовал Жирс, чтобы победить

в этой битве. А колодец Фэтса был чертовски глубок. Толстяк продолжал сражаться, отбиваясь

, разбивая голову оборотня о металлические прутья его камеры,

выбивая жизнь из существа и, наконец, перенеся битву на

прутья моей камеры.

Теперь я увидел лицо Тернера вблизи, массу запекшейся крови и разорванных

тканей. Я видел лица в лобовых столкновениях на шоссе, которые выглядели лучше.

Дикая ярость в глазах оборотня теперь каким-то образом рассеялась, скорее

чем ярость, я увидела страх. Страх загнанного в угол животного, перепуганного зверя, на которого охотятся

опытные охотники, которые никогда не сдадутся и никогда не проиграют бой.

Тернер зарычал, как свирепый зверь, которым он и был, но Пупс только дрался

сильнее.

Затем Толстяк зарычал в ответ, и его звуки напугали даже меня.

Они снова сцепились, Жиры врезались в плоть

Тело Тернера. Мех разлетелся клочьями. Они пытались разорвать друг

другие отдельно. Оборотень использовал свои когти, чтобы рвать плоть Толстяка. У моего толстого

партнера было много набивки, но она была сильно порвана. Теперь, лишенный страха и

переполненный праведным гневом, он просто протянул руку, схватил когтистую лапу оборотня

и переломил ее, как прутик. Я услышал, как сломалась кость, а затем дикий собачий

визг боли.

Теперь Пупс прижимал оборотня к прутьям моей камеры. Наконец

Тернер оказался в зоне досягаемости, и у меня появился свой шанс. Я быстро обернула руку

вокруг мохнатой шеи существа и сжимала все крепче и крепче, пока Толстяк

набрасывался на него. Теперь Тернер был пойман, и мы не позволили ему

сбежать. Я сжала сильнее, крепче, выбивая воздух из его легких, пока Пупс

безжалостно колотил его. После пары минут этого безжалостного

избиения я мог сказать, что он слабеет. Еще несколько минут, и тварь

начала задыхаться. Затем борьба внезапно прекратилась. Безжизненное

тело Тернера замертво упало на пол камеры.

Я покачал головой и посмотрел на своего партнера. Он был весь в запекшейся крови

беспорядок.

"Ты в порядке, Толстяк?"

"Думаю, да, Грифф. Я выгляжу ужасно, но я полагаю, что это должно выглядеть хуже, чем это

на самом деле, если я все еще жив и в состоянии встать самостоятельно ".

Я кивнула, радуясь, что он просто жив, понимая теперь, что Зельда была права.

Я был потрясен и сбит с толку тем, что произошло. Произошло ли это на самом

деле? Тело Тернера уже трансформировалось обратно, потеряв мех

и облик оборотня.

Толстяк улыбнулся, как будто прочитал мои мысли. "Черт, мы ни за что не сможем

скажи правду по этому поводу, Грифф."

Только утром капитан Лэндис и пара упряжных быков

пришел, чтобы отпереть наши камеры и выпустить нас.

"Конечно, рад видеть тебя и мальчиков, Кэп", - сказал Толстяк, когда Лэндис помогал

его туда, где док Картен начал над ним работать.

Док Картен бросил один взгляд на Пупса и сказал: "Что, черт возьми, случилось с

ты?"

Толстяк только улыбнулся и сказал: "Я изложу все это в своем отчете капитану".

"Итак, как вы нас нашли, кэп?" - Спросил я.

"Когда вы со Стаббсом не явились, " сказал Лэндис, - я подумал, что вы

вляпался в очередную переделку. Уиллард доставил нам немного хлопот, но мы заставили

его заговорить и держали весь его штат психов в секрете. Он провернул здесь хорошую

аферу, используя невменяемых преступников для выполнения заданий, заставляя их убивать

любой, кто создавал ему проблемы. Рональд Мейер собирался рассказать своему отцу

, что здесь происходит, поэтому Уиллард использовал одного из пациентов, чтобы убить его ".

"Это был Элайджа Тернер. Уиллард в конце концов взбесился из-за Тернера: " Я

сказал. "он перешел черту, он поверил, что Тернер настоящий оборотень".

"Да, Грифф, злые силы добрались и до него", - добавил Толстяк.

Лэндис посмотрел на Пупса. Док Картен уже полностью перевязал его. Тогда

Лэндис указал на комок на полу в камере Фэтса.

"Что это?" - спросил я. - Спросил Лэндис, пытаясь различить массу плоти и

наконец с отвращением осознав, что это было мужское тело.

"Все, что осталось от Элайджи Тернера. Психически больной, склонный к убийству. Он страдал

от какого-то расстройства личности, " сказал я. "Я точно не знаю, как

это называется, но это есть в медицинских книгах. Он убил Мейера. Это тот человек,

которого Уиллард использовал, чтобы убивать людей, которые создавали ему проблемы. Тернер думал, что он

оборотень. Как и Уиллард. Уиллард посадил его здесь в камеру вместе с Фэтсом. У

этих двоих была ужасная ссора, и что ж, Фэтс взял над ним верх ".

Лэндис кивнул: "Уилларду следовало бы знать лучше, он, должно быть, действительно

был не в себе. Любой может увидеть, что парень не был оборотнем, то, что осталось

от его лица, выглядит так, будто он едва успел побриться ".

Я улыбнулся. Толстяк не сказал ни слова.

Лэндис скептически хмыкнул и ушел. "Ладно, ребята, почему

не вздумай пойти привести себя в порядок и отдохнуть пару дней. Мне нужны ваши отчеты

к пятнице".

"Конечно, Кэп", - сказал я.

"Абсолютно, Кэп", - добавил Толстяк.

Затем мы с Фэтсом ушли, чтобы прояснить нашу историю.

Содержание

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

"ЛЕОПАРД", Джей Лейк

ГЭБРИЭЛ-ЭРНЕСТ, Саки

СИМПАТИЯ К ВОЛКАМ, Джон Грегори Бетанкур

"БЕСПИЛОТНИК", Абрахам Мерритт

"ОБОРОТЕНЬ", Клеменс Хаусман

И "ТВОЙ ДЯДЯ" БОБА, Челси Куинн Ярбро

"МЕТКА ЗВЕРЯ", Редьярд Киплинг

"ПОГРУЖЕНИЕ В МУСОРНЫЙ КОНТЕЙНЕР", Нина Кирики Хоффман

"ОБОРОТЕНЬ", Юджин Филд

"ВОЛК", Ги де Мопассан

"ВОЛКИ ТЬМЫ", Джек Уильямсон

"ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БЫЛ ПРЕВРАЩЕННЫЙ В ВОРОНУ, автор Пи у Сон-

линг

ХЬЮЗ, ВЕРВОЛЬФ, Сазерленд Мензис

"БЕЛЫЙ ВОЛК С ГОР ГАРЦ" Фредерика

Жениться

"ВОЛЧИЦА" Саки

МОРРАХА, Джозефа Джейкобса

"ДРУГАЯ СТОРОНА: БРЕТОНСКАЯ ЛЕГЕНДА" Эрика Стенбока

"БЕЛЫЙ ВОЛК Из КОСТОПЧИНА" сэра Гилберта Кэмпбелла

"ВОЖАК ВОЛКОВ" Александра Дюма

"ЛУНА ОХОТНИКА" Майкла Маккарти и Терри Ли

Relf ( Релф )

ОБОРОТЕНЬ Из САХАРЫ, автор Г. Г. Пендарвес

СИЛЫ ЗЛА, автор Гэри Ловиси