# На волоске (Первая мировая война)

Гарри Тертлдав

На волоске


(Первая мировая война)


ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ


(Персонажи с именами, указанными заглавными буквами, являются историческими, остальные вымышлены)


ЛЮДИ


Алоизиус в плену в Фиате, штат Индиана


АНЕЛЕВИЧ, МОРДЕХАЙ, лидер партизан в Варшавском гетто


Аренсвальд, Майкл инженер тяжелого артиллерийского батальона "Дора"


Бэгнолл, Джордж бортинженер в экипаже бомбардировщика королевских ВВС


Бауэр, наводчик Клауса Халла в танке Генриха Ягера


Беккер, Карл инженер тяжелого артиллерийского батальона "Дора"


Белл, Дуглас бомбометатель в экипаже бомбардировщика королевских ВВС


БОР-КОМОРОВСКИЙ, генерал ТАДЕУША, Польской армии крайовой


Бродский, Натан, еврейский рабочий в варшавском аэропорту


Беркетт, доктор , профессор биологии Чикагского университета.


Чейз, рабочий цементного завода Отто в Диксоне, штат Иллинойс


ЧЕРЧИЛЛЬ, Уинстон премьер-министр Великобритании


Коллинз, полковник, офицер армии США


КОМПТОН, АРТУР, научный руководитель металлургической лаборатории Чикагского университета


Дэниелс Пит “Матт” менеджер "Декейтер Коммодорес" (I–I-I лига)


Дафна , барменша в гостинице "Белая лошадь", Дувр, Англия .


Дэвид, ребенок еврейского бойца, Варшава


Дои, полковник, японский следователь Теэрц


Донлан, Кевин, рядовой армии США, Нейпервилл, Иллинойс


Эмбри, Кен, пилот экипажа бомбардировщика королевских ВВС


ФЕРМИ, ЭНРИКО, физик-ядерщик из металлургической лаборатории Чикагского университета


Финкельштейн, Сэм, доктор


Фиоре, Бобби игрок второй базы "Декейтер Коммодорес" (I–I-I лига)


Фукс, Штефан заряжающий в танке Генриха Ягера


Голдфарб, Дэвид радармен королевских ВВС в английском Дувре


Горбунова, Людмила, летчица Красных ВВС


Гордон в плену в Фиате, штат Индиана


ГРОУВЗ, ЛЕСЛИ, полковник армии США


ГИТЛЕР, АДОЛЬФ, немецкий фюрер


Хокер, Максимилиан , подполковник немецкой армии, Париж


ХАЛЛ, КОРДЕЛЛ, государственный секретарь США


Джейкоби, Нейтан, ведущий новостей Би-би-си


Ягер, Генрих, майор шестнадцатой танковой дивизии


Джонс, Джером радармен королевских ВВС в английском Дувре


Карпов, Феофан полковник Красной авиации


Кашерина, красноармейка ВВС Евдокии


Кобаяши, подполковник, японский следователь Теэрц


Кранинов, Виктор, подполковник Красной Армии в Москве


Лейн, Эдвард “Тед”, радист в экипаже бомбардировщика RI4F


Ларссен, Барбара, аспирантка по средневековой литературе; жена Йенса


Ларссен, Йенс, физик-ядерщик, металлургическая лаборатория Чикагского университета


Лия еврейский боец в Варшаве


Лейб, еврей из Грубешова, Польша


Лидов, Борис, подполковник НКВД, Москва


Лю Хань китайская крестьянка


Мари в плену в Фиате, штат Индиана


МАРШАЛЛ, ДЖОРДЖ, начальник штаба армии США


Макс Еврей, переживший Бабий Яр; советский партизан


МОЛОТОВ, Вячеслав нарком иностранных дел СССР


Окамото, главный переводчик японского языка и следователь Teerts


Портной старого Солнца в Китае


ПАТТОН, ДЖОРДЖ, генерал-майор армии США


Павлюченко, Климент, глава колхоза на Украине


Попова, Елена, майор ВВС Красного звания


РИББЕНТРОП, ЙОАХИМ ФОН, министр иностранных дел Германии


Рике, Эрнст, капитан, Шестнадцатая танковая дивизия


Рисберг, солдат Бак в Авроре, штат Иллинойс


Родни в плену в Фиате, штат Индиана


Русси, Мойше , бывший студент-медик в Варшавском гетто


Russie, Reuven Moishe Russie ‘s son


Русси, жена Ривки Мойше Русси -Русси


Сэл в плену в Фиате, штат Индиана


Сандерс, Чарли черный мужчина, кормящий солдат в Нейпервилле, штат Иллинойс


Шмидт, Дитер, водитель танка Генриха Ягера


Шнайдер, сержант Армии США, сержант по набору персонала


Шульц, Георг наводчик танка Генриха Ягера


Себринг, Джеральд, физик-ядерщик, металлургическая лаборатория Чикагского университета


Симпкин, Джо, задний стрелок в экипаже бомбардировщика королевских ВВС


SKORZENY, OTTO SS Hauptsturmfuhrer


Шпигель, Михаэль подполковник немецкой армии в Сату-Маре, Румыния


Стэнсфилд, Роджер, командующий Королевским флотом; командир корабля ее величества "Синимф"


Салливан, Джо питчер "Декейтер Коммодорес" (I–I-I лига)


Сильвия , барменша в гостинице "Белая лошадь", Дувр, Англия


СЦИЛАРД, ЛЕО, физик-ядерщик, металлургическая лаборатория Чикагского университета


ТОМСЕН, ХАНС, посол Германии в Соединенных Штатах


Томсен, Пит, репортер Rockford Courier-Journal


ТОГО, ШИГЕНОРИ, министр иностранных дел Японии


Томпкинс, механик Чарли из Страсбурга, штат Огайо


Вергилий, моряк на торговом судне "Каледония"


Вагнер, Эдди рядовой армии США близ Делфи, штат Индиана


Уайт, старший штурман в экипаже бомбардировщика королевских ВВС


Йегер, Сэм аутфилдер "Декейтер Коммодорес" (I–I-I лига)


И Мин китайский аптекарь


Йоссель, еврейский боец в Польше


ЦИНН, УОЛТ , физик-ядерщик, металлургическая лаборатория Чикагского университета


ГОНКА


Повелитель флота Атвар, флот вторжения


Техник-радарщик Брелтана, 67-й император Сохреб


Оператор разведки Drefsab в штате Atvar


Субарендатор Erewlo, секция коммуникаций


Повелительница кораблей Фенересс - член фракции Страха


Гефрон киллеркрафт пилот, руководитель полета


Командир заставы Gnik в Фиате, штат Индиана


Капитан корабля Хассов - член фракции Кирела


Хорреп капитан корабля - член фракции Страха


Капитан корабля Кирел, 127-й император Хетто


Офицер ракетной батареи Крефак


Командир сухопутного крейсера Крентель


Судовладелец Mozzten, базирующийся в США.


Релек, командир корабля , 16-й император Осьесс


Командующий штурмовым отрядом Релхост в атаке на Чикаго


Солдат Ристин, захваченный армией США


Ролвар пилот корабля-убийцы


Шонар шиплорд - член фракции Страха


Начальник тюрьмы Ssofeg в Китае


Капитан корабля "Страх" 206-й император Йоуэр


Начальник артиллерии Свалла во время атаки на Чикаго


Теертс пилот корабля-убийцы, руководитель полета


Телерепортер, наводчик "лендкрузера"


Тессрек, старший психолог


Солдат Ульхасс, захваченный армией США


Водитель лендкрузера Ussmak


Командир наземного крейсера Votal


Ксарол пилот корабля-убийцы


Зингибер, командующий северным флангом в атаке на Чикаго


Золрааг, губернатор Варшавы


1


Командующий флотом Атвар быстрым шагом вошел в командный пункт знаменосца флота вторжения 127-го императора Хетто . Офицеры застыли на своих местах, когда он вошел. Но из-за того, как его глазные башенки поворачивались в глазницах, одна влево, другая вправо, он не обращал на них внимания. И все же, если бы кто-нибудь был настолько глуп, чтобы пренебречь должным уважением, он бы заметил - и запомнил.


Командир корабля Кирел, только его раскраска тела была менее сложной, чем у Атвара, присоединился к нему у проектора. Как Атвар делал каждое утро, он сказал: “Давайте осмотрим цель”. Кирел послужил повелителю флота, прикоснувшись к панели управления своим указательным когтем. Возникла сине-серо-белая сфера, идеальное изображение мира, несущего жизнь, парящего в космосе.


Все офицеры повернули оба глаза к голограмме. Атвар, по своему обыкновению, обошел проектор, чтобы рассмотреть его со всех сторон: Кирел последовал за ним. Когда они вернулись к тому, с чего начали, Атвар высунул раздвоенный язык. “Холодное на вид место”, - сказал командующий флотом, как он обычно делал. “Холодное и мокрое”.


“И все же это послужит Расе и Императору”, - ответил Кирел. Когда он произнес эти слова, остальные офицеры вернулись к своим заданиям; утренний ритуал закончился. Кирел продолжил: “Жаль, что такая горячая белая звезда, как Тосев, высидела такое холодное яйцо”.


“Действительно жаль”, - согласился Атвар. Этот холодный мир вращался вокруг звезды, более чем в два раза ярче солнца, под которым он вырос. К сожалению, это произошло по направлению к внешнему краю биосферы. На Тосев-3 не только было слишком много свободной воды, но даже кое-где на земле была замерзшая вода. В трех существующих мирах Империи замороженная вода была редкостью за пределами лаборатории.


Кирел сказал: “Даже если на Тосеве-3 в среднем будет холоднее, чем мы привыкли, повелитель флота, у нас не будет никаких реальных проблем с проживанием там, и места будут очень приятными”. Он слегка приоткрыл челюсти, демонстрируя маленькие, острые, ровные зубы. “И туземцы не должны доставить нам никаких трудностей”.


“Клянусь Императором, это правда”. Хотя его повелитель был за много световых лет отсюда, Атвар автоматически опустил оба глаза на мгновение в пол. Кирел сделал то же самое. Затем Атвар тоже разжал челюсти, разделяя веселье капитана. “Покажи мне последовательность изображений с зонда еще раз”.


“Это будет сделано”. Кирел деликатно ткнул пальцем в кнопки управления проектором. Тосев-3 исчез, чтобы быть замененным типичным обитателем: двуногим существом с красно-коричневой кожей, довольно высоким, чем типичный представитель мужской Расы. Двуногое носило полоску ткани вокруг живота и носило лук и несколько стрел с каменными наконечниками. На макушке его головы рос черный мех.


Двуногий исчез. Его место занял другой, закутанный с головы до ног в грязно-серовато-коричневые одежды. На кожаном ремне у него на талии висел изогнутый железный меч. Рядом с ним стояло покрытое коричневой шерстью верховое животное с длинной шеей и горбом на спине.


Атвар указал на пушистое животное, затем на одежду двуногого. “Даже местные существа должны защищать себя от жестокого климата Тосев-3”. Он провел рукой по гладкой, блестящей чешуе своей руки.


В голографической проекции появилось еще больше двуногих, некоторые с черной кожей, некоторые золотисто-коричневые, некоторые красноватого цвета, настолько светлого, что казались почти розовыми. Когда последовательность продолжилась, Кирел снова весело открыл пасть. Он указал на проектор. “Смотрите - сейчас! — на грозного воина Тосев-3”.


“Держите это изображение. Пусть все внимательно на него посмотрят”, - приказал Атвар.


“Это будет сделано”. Кирел остановил поток изображений. Каждый офицер на командном пункте повернул один глаз к изображению, хотя большинство держало другой на стоящих перед ними задачах.


Атвар тихо рассмеялся, изучая тосевитского бойца. Этот туземец принадлежал к розоватой расе, хотя об этом свидетельствовали только одна рука и его лицо, которые были видны. Защитное снаряжение покрывало остальную часть его тела почти так же полно, как и одеяния предыдущего двуногого. На макушке у него был остроконечный железный шлем с несколькими вмятинами. На нем была довольно ржавая кольчуга, доходившая почти до колен, и тяжелые кожаные сапоги под ними. Тонкий плащ из голубоватой материи защищал кольчугу от солнца.


Животное, на котором ехал двуногий, несколько более грациозный родственник горбатого существа, выглядело утомленным всем этим занятием. Из седла двуногого торчало копье с железным наконечником. Его другое вооружение включало прямой меч, нож и щит с нарисованным на нем крестом.


“Как ты думаешь, насколько хорошо его вид может противостоять пулям, боевым бронированным машинам, самолетам?” Риторически спросил Атвар. Все офицеры смеялись, предвкушая легкое завоевание, добавление четвертой планеты и солнечной системы к владениям Императора.


Не желая уступать в энтузиазме своему командиру, Кирел добавил: “Это тоже недавние изображения: им всего около шестнадцати сотен лет”. Он сделал паузу, чтобы порыться в калькуляторе. “Это составило бы около восьмисот оборотов Тосева-3. И насколько, мои собратья-воины, насколько мир может измениться всего за восемьсот оборотов?”


Офицеры снова рассмеялись, на этот раз более широко. Атвар рассмеялся вместе с ними. История Расы насчитывает более ста тысяч лет; династия Ссумаз занимала трон почти половину этого срока, с тех пор как были разработаны методы обеспечения наследников мужского пола. При императорах Ссумаза Раса захватила Работев-2 двадцать восемь тысяч лет назад и захватила Халлесс-1 восемнадцать тысяч лет спустя. Теперь настала очередь Тосева-3. Темп завоеваний ускорился, подумал Атвар.


“Продолжайте, слуги Императора”, - сказал командующий флотом. Офицеры снова напряглись, когда он покинул командный пункт.


Он вернулся в свой номер, занятый бесконечными мелочами, которые сопровождали командование, когда пронзительно заверещал дверной звонок. Он, вздрогнув, оторвал взгляд от экрана компьютера. Никто не должен был прерывать его в это время, и Гонка не слегка нарушила рутину. Чрезвычайная ситуация в космосе была крайне маловероятной, но кто посмел бы беспокоить его из-за чего-то меньшего?


“Войдите”, - прорычал он.


Младший офицер, вошедший в номер, выглядел взволнованным; обрубок его хвоста подергивался, а глаза быстро вращались, то в одну сторону, то в другую, как будто он осматривал комнату в поисках опасности. “Возвышенный Повелитель флота, родственник Императора, как вы знаете, мы приближаемся к системе Тосев”, - сказал он, его голос был едва громче шепота.


“Мне лучше знать это”, - сказал Атвар с сильным сарказмом.


“Д-да, Возвышенный Повелитель флота”. Младший офицер, почти готовый сбежать, заметно собрался с духом, прежде чем продолжить: “Возвышенный Командующий флотом, я младший командир Эревло, из секции связи. За последние несколько корабельных дней я обнаружил необычные радиопередачи, исходящие из этой системы. Они кажутся искусственными по своей природе, и, и” - теперь ему пришлось заставить себя продолжать и столкнуться с определенным гневом Атвара - “судя по крошечным доплеровским сдвигам в частоте сигнала, похоже, исходят от Тосев-3”.


На самом деле, командующий флотом был слишком поражен, чтобы прийти в ярость. “Это смешно”, - сказал он. “Как вы смеете говорить мне, что дикари верхом на животных, которых сфотографировали наши зонды, продвинулись в историческом повороте глазной башни до электроники, когда нам потребовались десятки тысячелетий для того же прогресса?”


“Возвышенный Повелитель Флота, я ничего не предполагаю”, - дрожащим голосом произнес Эревло. “Я просто сообщаю вам аномальные данные, которые могут иметь значение для нашей миссии и, следовательно, для Расы”.


“Убирайся”, - сказал Атвар ровным и смертельно опасным голосом. Эревло сбежал.


Командующий флотом сердито посмотрел ему вслед. На первый взгляд, сообщение было нелепым. Раса менялась, но медленно, крошечными, разумными шагами. Хотя и работевы, и халлесси были завоеваны до того, как они разработали радио, их развитие было сравнительно долгим и сравнительно неторопливым. Несомненно, это было нормой среди разумных рас.


Атвар обратился к своему компьютеру. Данные, упомянутые сублидером, появились на его экране. Он изучил их, запросил машину об их значении. Последствия были такими, как сказал Эревло: с вероятностью, приближающейся к единице, это были искусственные радиосигналы, поступающие с Tosev 3.


Командующий флотом прорычал команду, для выполнения которой компьютер анатомически не был приспособлен. Если уроженцы Тосев-3 каким-то образом наткнулись на радио, что еще они знали?


Точно так же, как голограмма Тосев-3 выглядела как мир, парящий в космосе, так и сам мир, видимый через окно из бронестекла, ни на что так не походил, как на голографическое изображение. Но чтобы сейчас обойти его с другой стороны, Атвару пришлось бы подождать, пока 127-й император Хетто завершит половину оборота.


Командующий флотом свирепо посмотрел вниз, на планету внизу. Он смотрел на нее с тех пор, как прибыл флот, один из его собственных лет назад. Никто за всю обширную историю Расы никогда не сталкивался с такой ядовитой дилеммой. Собравшиеся командиры кораблей стояли, ожидая, когда Атвар отдаст им приказы. Его ответственность, его награды - и риски.


“Аборигены Тосев-3 более технологически развиты, чем мы предполагали, когда предпринимали эту экспедицию”, - сказал он, проверяя, вызовет ли у них реакцию грубое преуменьшение.


Все как один, они слегка склонили головы в знак согласия. Атвар сжал челюсти - хотел бы он перекусить шеи своих офицеров. Они вообще не собирались оказывать ему никакой помощи. Ответственность лежала на нем. Он даже не мог попросить указаний у Императора. Отправке сообщения Домой потребовалось бы двадцать четыре домашних года, чтобы прибыть, а ответу - еще двадцать четыре. Силы вторжения могли снова погрузиться в холодный сон и ждать - но кто мог сказать, что к тому времени изобрели бы тосевиты?


Атвар сказал: “Похоже, что в данный момент тосевиты ведут между собой несколько войн. История говорит нам, что их разобщенность пойдет нам на пользу”. Древняя история, подумал он; в Империи так долго существовало единое правление, что ни у кого не было практики играть на политике разобщенности. Но в руководствах говорилось, что такое возможно, и руководства, как правило, знали, о чем говорили.


Кирел принял почтительную позу сутулости, вежливый способ показать, что он хочет поговорить. Атвар перевел на него оба глаза, радуясь, что кто-то скажет хотя бы часть того, что он думает. Командир корабля 127-го императора Хетто спросил: “Уверен ли ты, что мы сможем успешно победить тосевитов, Командующий флотом? Помимо радио и радаров, у них есть собственные самолеты, а также боевые бронированные машины - наши зонды ясно показали это ”.


“Но это оружие намного уступает нашему аналогичного типа. Зонды также ясно показывают это”. Это был Страх, командир корабля 206-го императора Яуэра. Он занимал второе место среди судоводителей после Кирела и хотел однажды превзойти его.


Кирел тоже знал об амбициях Страхи. Он оставил почтительную позу, чтобы хмуро посмотреть на своего соперника. “Однако великое множество этого оружия находится в действии, и постоянно производится все больше. Наши запасы ограничены тем, что мы доставили за световые годы.”


“Есть ли у тосевитов атомное оружие?” Страхаиронизировал. “Если другие меры не помогут, мы сможем силой заставить их подчиниться”.


“Тем самым уменьшая ценность планеты для колонистов, которые последуют за нами”, - сказал Кирел.


“Что бы вы хотели, чтобы мы сделали?” Сказал Страха. “Форсировать возвращение домой, ничего не добившись?”


“Это во власти повелителя флота”, - упрямо сказал Кирел.


Он был прав; отказаться от вторжения было во власти Атвара. На него не обрушилось бы никакого порицания, если бы он начал отступление - никакого официального порицания. Но вместо того, чтобы пронестись сквозь все века как Атвар завоеватель мира, эпитет, который до него носили всего два за долгую историю Расы, он войдет в анналы как Атвар Уорлдфлер, титул, который он получит первым, но вряд ли тот, которого он жаждал.


Его ответственность. В конце концов, его выбор не был выбором. “Пробуждение и ориентация войск прошли удовлетворительно?” он спросил командиров кораблей. Ему не нужно было их одобрительное шипение, чтобы узнать ответ на свой вопрос; он следил за компьютерными отчетами еще до того, как флот вышел на орбиту вокруг Тосева 3. Оружие и воины Императора были готовы.


“Мы продолжаем”, - сказал он. Судовладельцы снова зашипели.


“Давай, Джо!” Сэм Йигер прокричал слева в сторону своего питчера. “Остался еще один. Ты сможешь это сделать”. Я надеюсь, добавил Йегер про себя.


На насыпи Джо Салливан раскачался в своем движении, завелся, сдал. Несколько дней Салливан не мог найти табличку с картой. Чего вы ожидаете от семнадцатилетнего парня? Йигер задумался. Однако сегодня большой вираж задел внешний угол. Поднялась правая рука судьи. Пара человек из толпы в пару сотен приветствовали.


Салливан выстрелил снова. Отбивающий, крупный игрок первой базы, бьющий левой рукой по имени Кобески, запоздало замахнулся и перевел мяч "ленивой мухой" влево. “Дерьмо!” - громко сказал он и с отвращением отбросил биту, Йегер отступил на несколько шагов. Мяч попал в его перчатку; он мгновенно прикрыл его другой рукой. Он рысцой направился к блиндажу для посетителей. То же самое сделали остальные коммодоры "Декейтера".


“Окончательный счет: Декейтер 4, Мэдисон 2”, - сказал диктор в скрипучий металлический микрофон. “Победитель - Салливан. Проигравший - Ковач. "Спрингфилдские брауни" начинают серию с "Блюз" завтра здесь, на "Бриз Стивенс Филд". Время игры - полдень. Надеюсь увидеть вас тогда ”.


Как только Йигер вошел в блиндаж, он вытащил пачку "Кэмел" из заднего кармана своей шерстяной фланелевой формы. Он прикурил, глубоко затянулся и с довольным видом выпустил облако дыма. “Вот как нужно это делать, Джо”, - крикнул он Салливану, который шел впереди него по туннелю, ведущему в раздевалку посетителей. “Держите мяч ниже и подальше от такого крупного быка, как Кобески, и он никогда не переправит его через то короткое правое поле, которое у них здесь есть”.


“Э-э, да. Спасибо, Сэм”, - бросил питчер-победитель через плечо. Он снял кепку, вытер рукавом вспотевший лоб. Затем начал расстегивать рубашку.


Йигер уставился на спину Салливана, медленно покачал головой в изумлении. Парень даже не знал, что он задумал; он просто. случилось так, что он поступил правильно. Ему всего семнадцать, снова напомнил себе левый полевой игрок. Большинство коммодоров были такими же, как Джо, ребятами, слишком молодыми для драфта. Они заставили Йигера почувствовать себя даже старше своих тридцати пяти лет, которые он носил на самом деле.


Его “шкафчиком” был гвоздь, вбитый в стену. Он сел на табурет для доения перед ним и начал снимать свою форму.


Бобби Фиоре тяжело приземлился на табурет рядом с ним. Игрок второй базы тоже был ветераном и соседом Йигера по комнате. “Я становлюсь слишком старым для этого”, - сказал он с гримасой.


“Ты сколько? На два года моложе меня?” Сказал Йигер. “Думаю, да. Что-то в этом роде ”. Темное, заросшее густой бородой лицо Фиоре, полное углов и теней, было задумано как маска мрака. Это также делало его совершенным контрастом с Йегером, чьи белокурые румяные черты лица кричали о фермере! всему миру. Помрачнев, Фиоре продолжил: “Какой, черт возьми, смысл играть в паршивой лиге класса В, когда тебе столько же лет, сколько нам? Ты все еще думаешь, что станешь игроком высшей лиги, Сэм?”


“Война длится достаточно долго, кто может сказать? Возможно, они призовут всех раньше меня, и они не хотят давать мне винтовку. Я пытался пойти добровольцем шесть месяцев назад, сразу после Перл-Харбора”.


“Ради Бога, у тебя зубы, купленные в магазине”, - сказал Фиоре.


“Это не значит, что я не могу есть или стрелять”, - сказал Йегер. Он чуть не умер во время эпидемии гриппа в 1918 году. Его зубы, ослабленные лихорадкой, сгнили в голове и вылезли в течение следующих нескольких лет; он носил полные верхние и нижние пластины еще до того, как начал бриться. По иронии судьбы, единственными собственными зубами, которые у него теперь были, были четыре зуба мудрости, те, которые доставляли всем остальным неприятности. Они прекрасно срослись еще долго после того, как остальные исчезли.


Фиоре только фыркнул и голышом пошел в душ. Иджер последовал за ним. Он быстро умылся; душ был холодным. Могло быть и хуже, подумал он, вытираясь насухо полотенцем. В паре парков Третьей лиги не было даже душа для команды гостей. Возвращаться в отель в липкой, вонючей форме было удовольствием для буша-лиги, без которого он мог обойтись.


Он бросил свою форму в брезентовую спортивную сумку вместе с шипами и перчаткой. Когда он начал надевать свою уличную одежду, он продолжил разговор с Фиоре: “Что мне прикажешь делать, Бобби, уволиться? Я слишком долго собирался с этим. Кроме того, я мало что умею, кроме игры в мяч ”.


“Что тебе нужно знать, чтобы получить работу на оборонном заводе, где платят лучше, чем здесь?” Спросил Фиоре. Но он тоже запихивал свои спортивные штаны в спортивную сумку.


“Почему бы тебе этого не сделать, если ты так сыт по горло?” Сказал Йигер.


Фиоре хмыкнул. “Спроси меня о дне, когда я не получил ни одного попадания. Сегодня я сделал два на четыре”. Он перекинул синюю сумку через плечо, выбрал свой, выход из переполненной раздевалки.


Йигер пошел с ним. Полицейский у входа к игрокам приподнял свою фуражку, когда они проходили мимо; судя по его седым усам, он мог бы попытаться записаться добровольцем на испано-американскую войну.


Оба игрока одновременно сделали долгий, глубокий вдох. Они улыбнулись друг другу. В воздухе витал сладкий запах булочек и хлеба, выпекаемых в пекарне Гарднера через дорогу от парка. Фиоре сказал: “У меня есть двоюродный брат, который держит небольшую пекарню в Питтсбурге. В его заведении и вполовину не пахнет так хорошо, как здесь ”.


“В следующий раз, когда я буду в Питтсбурге, я передам твоему кузену, что ты это сказал”, - сказал Йигер.


“Ты не поедешь в Питтсбург или любой другой город высшей лиги, даже если война продлится до 1955 года”, - парировал Фиоре. “В какой лучшей лиге ты когда-либо играл?”


“В 1933 году я провел полсезона за ”Бирмингем", - сказал Йегер. “Мяч класса А-1 Южной ассоциации. Сломал лодыжку во второй игре матча четвертого июля ”даблхедер", и я выбыл до конца года." Он знал, что потерял шаг, может быть, полтора, когда вернулся в следующем сезоне. Он также знал, что любой реальный шанс, который у него был попасть в "мейджорс", сломался вместе с костью в лодыжке.


“В конце концов, ты меня опережаешь. Я провел три недели в "Олбани" - клубе класса А Восточной лиги, - но когда я допустил три ошибки в одной игре, меня сразу же отправили оттуда. Ублюдки ”. Фиоре произнес это слово без особого жара. Если ты облажался, другой бейсболист всегда был готов занять твое место. Любой, кто этого не понимал, не имел права играть в игру на деньги.


Йигер остановился у газетного киоска за углом от отеля и купил журнал. “Кое-что, на что можно посмотреть в поезде на обратном пути в Декейтер”, - сказал он, протягивая продавцу четвертак. Годом раньше он получил бы обратно ни цента. Теперь он этого не сделал. Когда ты получаешь зарплату в трех лигах, на счету каждый цент. Он не думал, что переход от формата дайджеста к простыне стоил дополнительных пяти центов.


Губы Фиоре скривились от его выбора материалов для чтения. “Как ты можешь выносить эту чушь Бака Роджерса?”


“Мне это нравится”. Йегер ухватился за новое Поразительное . Он добавил: “Десять лет назад кто бы поверил в блицкриг, авианосцы или танки? Они тогда говорили здесь обо всех подобных вещах ”.


“Да, хорошо, хотел бы я, чтобы они ошибались”, - сказал Фиоре, на что у Йигера не нашлось подходящего ответа.


Пару минут спустя они вошли в вестибюль отеля. Портье включил радио, чтобы послушать вечерние новости. Звучный, властный голос Х.В. Кальтенборна рассказывал о боях в Северной Африке близ Газалы, о боях в России к югу от Харькова, об американской высадке на острове Эсприту-Санто в архипелаге Новые Гебриды.


Йегер пришел к выводу, что Эспфриту-Санту находится где-то в Южной части Тихого океана. Он понятия не имел, где именно. Он также не смог бы найти Газалу или Харкова без большого атласа и терпения. Война имела обыкновение упоминать имя за именем, о котором он никогда не узнавал в школе.


Кальтенборн продолжал: “Отважные чешские патриоты нанесли удар по рейхспротектору оккупированной Чехии, нацистскому мяснику Рейнхарду Гейдриху в Праге. Они говорят, что убили его. Немецкое радио возлагает вину за нападение на ‘вероломных британцев’ и утверждает, что Гейдрих все еще жив. Время покажет ”.


“Приятно слышать, что мы куда-то движемся вперед, даже если я не могу выговорить название этого места”, - сказал Йегер.


“Означает ‘Святой Дух’, ” сказал ему Фиоре. “Должно быть, по-испански, но звучит достаточно по-итальянски, чтобы я понял”.


“Хорошо”, - сказал Йигер, радуясь, что его просветили. Он направился к лестнице, Фиоре последовал за ним. Лифтер усмехнулся им. Это всегда заставляло Йегера чувствовать себя скрягой, но он слишком привык к этому чувству, чтобы позволить ему сильно волноваться. Если уж на то пошло, отель тоже был дешевым, с единственной ванной комнатой в конце коридора на каждом этаже.


Он воспользовался ключом от номера, бросил свою спортивную сумку на кровать, взял чемоданы и бросил их рядом с спортивной сумкой, начал перекладывать одежду из спортивной сумки и шкафа в сумки так же автоматически, как он попал в защитника при броске с дальнего поля. Если бы он думал о том, что делает, ему потребовалось бы вдвое больше времени на работу похуже. Но после того, как он полжизни проверял отели маленького городка, где была необходимость в размышлениях?


На другой кровати Фиоре упаковывал вещи с тем же непринужденным мастерством. Они закончили с разницей в несколько секунд, закрыли свои сумки и потащили их вниз. Они первыми вернулись в вестибюль; для большинства их товарищей по команде собрать вещи было еще не так просто.


“Еще одна поездка завершена”, - сказал Йигер. “Интересно, сколько миль на поезде я проехал за эти годы”.


“Я не знаю”, - ответил Фиоре. “Но если бы я нашел подержанную машину с таким количеством миль на пробеге, я чертовски уверен, что не стал бы ее покупать”.


“Ты отправляешься к дьяволу”. Но Йигер не мог не рассмеяться. Подержанная машина с таким количеством миль пробега, вероятно, даже не проехала бы.


Остальные коммодоры отставали по одному и по двое. Некоторые подошли, чтобы подышать свежим воздухом, но большинство сформировали свою собственную, большую группу; узы молодости были сильнее, чем узы команды. Это опечалило Йегера, но он понимал это еще тогда, когда начал играть в профессиональный бейсбол в давно минувшие дни 1925 года, он тоже не осмеливался подойти к ветеранам. Война только усугубила ситуацию, забрав почти всех, кто был между ним и Фиоре, с одной стороны, и детьми - с другой.


Менеджер, Пит Дэниелс (которого все называли “Остолоп”), рассчитался с портье, затем повернулся к своим солдатам и объявил: “Давайте, ребята, нам нужно успеть на пятичасовой поезд”. Его протяжный говор был таким же густым и липким, как миссисипская грязь, на которой он вырос, занимаясь земледелием. Он провел часть двух сезонов с "Кардиналс" тридцать лет назад, в те дни, когда они всегда были в самом низу турнирной таблицы, а затем долгое время выступал в младших дивизионах.


Йегер задавался вопросом, мечтает ли Матт все еще о работе менеджера высшей лиги. У него никогда не хватало смелости спросить, но он сомневался в этом: война не открыла эти вакансии. Скорее всего, Дэниелс был здесь, потому что не знал, что делать лучше. Это дало им двоим что-то общее.


“Что ж, поехали”, - сказал Дэниелс, как только клерк предъявил ему квитанцию. Он вышел на улицу, парад из одного человека. Коммодоры "Декейтер" потопали за ним. Годом раньше они бы набились в три или четыре такси и поехали на станцию тем же путем. Но из-за нехватки бензина и шин такси с таким же успехом можно было убрать с улиц. Бейсболисты дождались на углу автобуса, идущего через весь город, затем опустили свои пятицентовики в кассу для оплаты проезда, когда поднимались на борт.


Автобус покатил на запад по Вашингтон-авеню. На пересечениях с улицами север-юг Йегер мог видеть воду, смотрящую в любую сторону; Мэдисон располагался на узкой полоске земли между озерами Мендота и Монона. Автобус объехал Капитолийский парк, прежде чем вернуться в Вашингтон, чтобы добраться до центрального вокзала Иллинойса. Сам капитолий, здание из белого мрамора с гранитным куполом в форме греческого креста, возвышался над низким горизонтом города.


Автобус остановился прямо перед вокзалом. Матт Дэниелс помахал билетами на поезд. Он следил за ходом событий в четырех городах, посетив Иллинойс, Айову и Висконсин; теперь "Коммодорес" должны были провести следующий месяц на "Фанс Филд", так что ему какое-то время придется беспокоиться только о составах.


Цветной носильщик подкатил тележку для багажа. Он приподнял кепку и ухмыльнулся, демонстрируя полный рот золотых зубов. “Эй, идите, джентльмены”, - сказал он с акцентом еще более сильным, чем у менеджера. Йигер позволил парню погрузить свои сумки на тележку, дал ему на чай никель. Сияющая ухмылка стала шире.


Сидя рядом с Йигером в пассажирском вагоне, Фиоре сказал: “Когда мой отец впервые приехал в Нью-Йорк из старой Англии, он сел на поезд оттуда до Питтсбурга, где уже был мой дядя Джо. Первый смок, которого он когда-либо видел в своей жизни, - это стюард, и у него золотые зубы, совсем как у здешнего носильщика. Месяцами мой папа думал, что все цветные приходят таким путем ”.


Йигер рассмеялся, затем сказал: “Черт возьми, я вырос между Линкольном и Омахой, и я никогда не видел никого, кто не был бы белым, пока не ушел играть в мяч. Я пару раз выступал против цветных команд, чтобы зимой подзаработать. Некоторые из этих парней, будь они белыми, могли бы играть где угодно ”.


“Возможно, это правда”, - сказал Фьоре. “Но они не белые”. Поезд тронулся. Фьоре поерзал на своем сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. “Я собираюсь немного поспать, а потом вернуться в вагон-ресторан, когда толпа поредела”


“Если ты не проснешься к восьми, я сделаю тебе укол в ребра”, - сказал Йигер. Фиоре кивнул с закрытыми глазами. Он хорошо спал в поездах, лучше, чем Йегер, который достал свой Astounding и начал читать. Месяц назад закончился новый сериал о Хайнлайне, но рассказов Азимова, Роберта Мура Уильямса, дель Рей, Хаббарда и Клемента было предостаточно, чтобы развлечь его. За считанные минуты он оказался за миллионы миль и тысячи лет от обыденной реальности поезда в Центральном Иллинойсе, едущего на юг по плоским прериям между одним городом Среднего Запада и другим.


К танковой роте где-то к югу от Харькова подкатила полевая кухня. После пары недель разъездов на автомобиле туда-сюда, сначала для того, чтобы остановить русскую атаку, а затем заманить нападающих в ловушку, майор Генрих Ягер не смог бы точнее сказать, где он находится, без вызова в отделение связи Шестнадцатой танковой.


Полевая кухня по праву не принадлежала роте. Как и у двух других подразделений, составлявших Второй танковый полк, у нее была моторизованная кухня, которая должна была оставаться при ней, в то время как эта была на конной тяге. Ягеру было все равно. Он махнул водителю, чтобы тот остановился, крикнул, чтобы выводили своих танкистов.


Некоторые мужчины продолжали спать, в своих Panzer III или под ними. Но волшебное слово “еда” и вкусный запах, доносившийся из котелка с тушеным мясом, заставили многих встать и прийти в себя. “Что у вас есть для нас?” Ягер спросил водителя и повара.


“Вареная каша, сэр, с луком и мясом”, - ответил повар.


Ягер никогда не пробовал гречневой каши, пока в июле прошлого года танковая дивизия не ворвалась на юг России. Они по-прежнему не были его лучшим выбором или даже близко к этому, но они прекрасно наполняли желудок. Он знал, что лучше не спрашивать о мясе - конине, осле, может быть, собаке? Он не хотел знать. Будь это говядина или баранина, повар бы этим похвастался.


Он достал свою жестянку для каши, встал в очередь. Повар положил большую порцию дымящегося рагу. Он с аппетитом набросился на него. На мгновение его желудок пожаловался; он не привык брать на себя большую нагрузку в предрассветные часы. Затем он решил, что ему нравится быть сытым, и заткнулся.


Где-то вдалеке застрекотал пулемет, а несколько секунд спустя еще один. Хмурое выражение исказило щетинистое лицо Ягера, когда он ел. Предполагалось, что русским в этих краях большую часть недели был капут. Но с другой стороны, никто не доживал до старости, слишком рано вычеркивая русских. Предыдущая зима это доказала.


Словно притянутый магнитом, Ягер вгляделся сквозь темноту в остов Т-34, который стоял с перекошенной башней примерно в пятидесяти метрах от него. Убитый танк был лишь смутным очертанием в темноте, но даже от одного взгляда на него у него под мышками выступил страшный пот.


“Если бы только у нас были такие танки”, - пробормотал он. Он воткнул ложку в тушеное мясо, все еще стоявшее на его оловянной тарелке, погладил черную ленточку своего раненого значка. Благодаря Т-34 у него была бы борозда на икре до самой смерти. Остальным членам экипажа Panzer III, в котором он служил в то время, повезло меньше; только еще один человек спасся, и он вернулся в Германию, разбираясь по частям в одной операции за раз.


Танк просто сравнивался с танком, даже Panzer III, с новой длинной 50-мм пушкой, не имел права тягаться с Т-34. Русский танк мог похвастаться пушкой в полтора раза больше, более толстой броней, хитроумно наклоненной для отражения снарядов, и двигателем, который был не только мощнее Panzer III, но и дизельным в придачу, так что он не загорелся бы так, как этот. Немецкий Maybach с бензиновым двигателем так часто делал.


“Все не так уж плохо, сэр”. Жизнерадостный голос за его плечом принадлежал капитану Эрнсту Рике, его заместителю.


“Ha. Ты слышал, как я бормотал себе под нос, не так ли?” Сказал Ягер.


“Да, сэр. Если вы спросите меня, то в танках то же самое, что и в траханье, сэр”.


Ягер поднял бровь. “Это я должен услышать”.


“Ну, в обоих случаях знание того, что делать с тем, что у тебя есть, имеет большее значение, чем то, насколько оно велико”.


Командир роты фыркнул. Тем не менее, без сомнения, Рике был прав. Даже после почти года мучительных наставлений со стороны немцев большевики все еще были внутри. привычка использовать свою броню понемногу вместо того, чтобы массировать ее для достижения максимального эффекта. Вот как погибший Т-34 попал в беду: тащась без поддержки, он был атакован и уничтожен тремя танковыми дивизионами III.


Все еще… “Подумай, как было бы прекрасно иметь большую семью и знать, что с ней делать”.


“Это приятно, сэр”, - самодовольно сказал Рике. “Или вы снова говорили о танках?”


“Ты неисправим”, - сказал Ягер, а затем подумал, не потому ли это, что капитану все еще за тридцать. На русском фронте продвижение по службе произошло быстро. Хорошие офицеры вели свои войска вперед, а не отдавали приказы с тыла. Это означало, что хорошие офицеры умирали в большем количестве, извращенный вид естественного отбора, который беспокоил Ягера.


Он чувствовал каждый из своих сорока трех лет. Он сражался в окопах во Франции в 1918 году, в последнем наступлении на Париж, а затем в изнурительном отступлении к Рейну. Тогда он впервые увидел танки, неуклюжих монстров, которыми пользовались британцы, и сразу понял, что если ему когда-нибудь снова придется воевать, он хотел бы, чтобы они для разнообразия были на его стороне. Но они были запрещены послевоенному рейхсверу . Как только Гитлер снял перчатки и начал перевооружать Германию, Ягер сразу же облачился в бронетехнику.


Он откусил еще пару кусков тушеного мяса, затем спросил: “Сколько танков у нас в рабочем состоянии?”


“Одиннадцать”, - ответил Рике. “Может быть, утром мы сможем запустить еще один, если поищем где-нибудь топливопровод”.


“Неплохо”, - сказал Ягер, скорее для того, чтобы утешить себя, чем успокоить Рике. На бумаге его рота должна была иметь двадцать два танка III. На самом деле, когда русские начали свое наступление, их было девятнадцать. На восточном фронте приблизиться к бумажной численности было немалым достижением.


“Красные" тоже не могут быть в хорошей форме”, - сказал Рике. Его голос на мгновение стал обеспокоенным: “Могут ли они?”


“За последние три недели мы собрали их достаточно”, - сказал Ягер. Это было достаточно правдой; пара сотен тысяч русских потащились в плен, когда немцы перекрыли отверстие, через которое они хлынули. Враг бросил более тысячи танков и двух тысяч артиллерийских орудий. Потери большевиков прошлым летом были еще более колоссальными.


Но до того, как он перешел из Румынии в Россию, он никогда не представлял, насколько огромна страна; как равнины, казалось, простираются бесконечно; насколько поредевшая дивизия, корпус, армия могут растянуться только для удержания фронта, не говоря уже о наступлении. И с этих бескрайних равнин хлынули, казалось бы, безграничные потоки людей и танков. И все они сражались, яростно, хотя и без особого мастерства. Ягер слишком хорошо знал, что вермахт далеко не безграничен. Если бы каждый немецкий солдат убил двух красноармейцев, если бы каждый танк подбил два Т-34 или КВ, у русских был бы чистый выигрыш.


Рике закурил сигарету. Вспышка спички на мгновение высветила грязь, растертую в морщины от усталости, которых у него не было месяц назад. И все же каким-то образом он все еще выглядел по-мальчишески. Ягер позавидовал ему в этом; с такой скоростью, с какой он сам седел, он со дня на день стал бы похож на дедушку.


Капитан передал ему пачку. Он взял сигарету, наклонился ближе, чтобы прикурить от сигареты Рике. “Спасибо”, - сказал он, прикрывая тлеющий уголь одной рукой: нет смысла давать снайперу свободную цель. Рике также спрятал свой дым.


После того, как они раздавили сигареты каблуками ботинок, Рике внезапно спросил: “Собираемся ли мы в ближайшее время приобрести новые модели, сэр? Что говорит ваш брат?”


“Ничего такого, чего он не должен был делать, что означает, что я не знаю наверняка”, - ответил Ягер. Его брат Иоганн работал инженером в Henschel. Его письма всегда подвергались цензуре с особым усердием, чтобы они не попали в руки врага на долгом пути между Германией и где-нибудь к югу от Харькова. Но у братьев были способы обращения со словами, за которыми цензоры не могли уследить. Через мгновение Ягер добавил: “Возможно, это возможно, хотя я думал, что размер тебя не волнует ...?”


“О, я буду продолжать с тем, что у нас есть”, - беззаботно сказал молодой человек. Не то чтобы в этом вопросе был какой-то выбор, подумал Ягер. Рике продолжил: “И все же, как ты говоришь, было бы неплохо быть лучше и больше одновременно”.


“Так оно и было”. Ягер плеснул немного воды в свою миску из-под каши из бутылки, вытащил немного свежей весенней травы, чтобы вытереть ее более или менее чисто. Затем он зевнул. “Я попытаюсь проспать до восхода солнца. Не бойся разбудить меня, если появятся какие-либо признаки неприятностей”. Он отдавал Рике этот приказ по меньшей мере сотню раз. Как он всегда делал, капитан кивнул.


Гудение четырех "Мерлинов" заставило каждую пломбу в голове летного лейтенанта Джорджа Бэгнолла почувствовать, как будто у него вываливается зуб. "Ланкастер" подбросило в воздух, когда вокруг него разорвались 88-мм зенитные снаряды, наполнив ночь клубами дыма, которые абсурдно напомнили бортинженеру клецки.


С земли ударили прожекторы, стремясь пронзить бомбардировщик, как жука на коллекционной булавке. Брюхо "Ланкастера" было плоским матово-черным, но недостаточно черным, чтобы обезопасить его, если один из этих лучей света случайно попадет на него. К счастью, Бэгнолл был слишком занят контролем температуры двигателя и оборотов, расхода топлива, давления масла, гидравлических линий и всех других сложных систем, которые должны были работать, чтобы "Ланкастер" продолжал летать, чтобы испугаться так, как испугался бы он, будучи простым пассажиром.


Но даже самый внимательный к технике человек не смог бы смотреть на свои циферблаты и счетчики, исключая зрелище за толстым плексигласовым окном. Пока Бэгнолл наблюдал, в Кельне вспыхнуло еще больше пламени, некоторые из них были почти бело-голубыми отблесками зажигательных смесей, другие распространяли красные пузыри обычного огня.


Примерно в полумиле от самолета Бэгнолла и немного ниже в небе бомбардировщик накренился и рухнул на землю, одно крыло превратилось в полосу пламени. Дрожь бортинженера не имела ничего общего с холодным воздухом, сквозь который летел его Ланк.


Кен Эмбри что-то проворчал рядом с ним. “Возможно, мы перебросили тысячу чертовых бомбардировщиков на Кельн”, - сказал пилот. “Теперь мы должны посмотреть, сколько чертовых людей улетит обратно из этого”. Его голос металлически зазвенел в наушниках внутренней связи.


“Джерри, кажется, не очень доволен нами сегодня вечером, не так ли?” Ответил Бэгнолл, не собираясь позволять своему другу превзойти его в цинизме и преуменьшении.


Под ними, на носу, Дуглас Белл издал вопль, похожий на крик краснокожего индейца. “Вот и железнодорожная станция! Держите ее ровно, ровно - сейчас же!” - закричал наводчик бомбы. "Ланкастер" снова содрогнулся, на этот раз по-новому, когда на немецкий город у Рейна обрушились разрушения.


“Это за Ковентри”, - тихо сказал Эмбри. Полтора года назад он потерял сестру во время немецкого налета на английский город.


“Ковентри и еще кое-кто”, - согласился Бэгнолл. “Немцы бросили на нас не так уж много самолетов, и у них нет бомбардировщика, который мог бы коснуться Lanc”. Он ласково положил руку в перчатке на приборную панель перед собой.


Пилот снова хмыкнул. “Они убивают наших мирных жителей, а мы убиваем их. То же самое с солдатами в пустыне, то же самое в России. Японцы все еще выступают против янки на Тихом океане, а Джерри топит слишком много кораблей в Атлантике. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что мы проигрываем эту кровавую войну ”.


“Я бы не стал заходить так далеко”, - сказал Бэгнолл после нескольких секунд взвешенного размышления. “Но, похоже, это действительно висит на волоске, не так ли? Рано или поздно та или иная сторона совершит что-нибудь чудовищно глупое, и это послужит толчком к разгадке ”.


“Боже милостивый, мы обречены, если это так”, - воскликнул Эмбри. “Можете ли вы представить себе кого-нибудь более монументально глупого, чем англичанин с вскипевшей кровью?”


Бэгнолл почесал щеку под нижним краем очков; эти несколько квадратных дюймов были единственными, которые не были прикрыты одним или несколькими - обычно большим количеством - слоями одежды. Они также были довольно онемевшими. Он напрягал свой мозг в поисках какого-нибудь ответа, но ему ничего не приходило в голову; на этот раз ему придется уступить пальму первенства в цинизме пилоту.


У него было всего несколько секунд, чтобы почувствовать сожаление. Затем крики заднего стрелка, и в ушах у него зазвенело от верхней турели, почти оглушив его: “Вражеский истребитель по правому борту и ниже! Бандит! Бандит! Кровавый гребаный бандит!” Начали стрелять пулеметы, хотя патроны калибра 303 вряд ли принесли бы много пользы.


Кен Эмбри накренил "Ланкастер" на бок и нырнул прочь от угрозы, управляя своим большим, громоздким самолетом настолько, насколько мог, как истребителем. Рама протестующе застонала. Как любой разумный пилот, Эмбри проигнорировал это. У немца наверху было больше шансов убить его, чем оторвать крылья Lanc. Он направил мощность на двигатели одного крыла, отключив ее от двигателей другого. "Ланкастер" камнем рухнул в воздухе. Бэгнолл прижал руку ко рту, как будто пытаясь поймать желудок, который пытался подползти к горлу.


Крики артиллеристов поднялись до крещендо. Внезапно обливаясь потом, несмотря на ледяной воздух снаружи, Бэгнолл почувствовал, как снаряды - один, два, три - попали в крыло и боковую часть фюзеляжа. Двухмоторный самолет с ревом пронесся над ветровым стеклом и исчез в темноте, преследуемый трассерами из орудий Lanc.


“Мессершмитт-110”, - дрожащим голосом произнес Бэгнолл.


“Хорошо, что ты мне сказал”, - ответил Эмбри. “Я был слишком занят, чтобы заметить”. Он повысил голос. “Все присутствующие и отчитались?” Ответы экипажа из семи человек были высокими и пронзительными, но все они вернулись. Эмбри повернулся к Бэгноллу. “И как поживала наша скромная колесница?”


Бэгнолл изучил показания приборов. “Кажется, все в норме”, - сказал он, удивленный тем, как удивленно прозвучал его голос. Он храбро взял себя в руки: “Мы могли бы оказаться в более затруднительном положении, если бы Джерри решил застрелить нас до того, как мы избавились от нашего груза”.


“Действительно”, - сказал пилот. “Избавившись от него, я не вижу срочной причины больше задерживаться на месте происшествия. Мистер Уайт, вы укажете нам курс домой?”


“С удовольствием, сэр”, - ответил Айф Уайт из-за черной занавески, защищавшей его прибор ночного видения. “На мгновение мне показалось, что вы пытаетесь сбросить меня за борт. Летите курсом два-восемь-три. Я повторяю два-восемь-три. Это должно привести нас на землю в Суиндерби примерно через четыре с половиной часа ”.


“Или, во всяком случае, где-нибудь в Англии”, - заметил Эмбри; навигация на большие расстояния ночью была чем угодно, но только не точной наукой. Когда Уайт возмущенно фыркнул, пилот добавил: “Возможно, мне следовало вышвырнуть тебя за борт; с тем же успехом мы могли бы вернуться с Земли Гензеля и Гретель по следу из хлебных крошек”.


Несмотря на свою тряску, Эмбри вывел бомбардировщик на курс, указанный ему штурманом. Бэгнолл внимательно следил за приборной панелью, все еще беспокоясь, не была ли нарушена линия. Но все указатели оставались там, где должны были быть; четверка "Мерлинов" уверенно вела "Ланкастер" по воздуху со скоростью более двухсот миль в час. Ланк был крепким орешком, особенно по сравнению с "Бленхеймами", в которых он начал войну. И - им повезло.


Он вгляделся в ветровое стекло. Другие "Ланкастеры", "Стирлинги" и "манчестеры" казались более черными силуэтами на фоне темного неба; выхлопы двигателей светились красным. Когда жгучий одеколон отступил за его спиной, он почувствовал первое ослабление страха. Худшее было позади, и он, вероятно, доживет до следующего полета - и снова испытает ужас.


Болтовня команды, полная того же облегчения, что и он сам, звенела в его наушниках. “Чертовски хорошо мы спрятали Джерри”, - сказал кто-то. Бэгнолл обнаружил, что кивает. Были зенитные орудия и были истребители (на мгновение перед его мысленным взором возник Ме-110), но он видел и то, и другое похуже - массированная бомбардировочная авиация наполовину парализовала оборону Кельна. Большинство его друзей - если немного повезет, то все его друзья - вернутся домой, в Свиндерби. Он поерзал на своем сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Теперь под гору, подумал он.


Людмила Горбунова подпрыгнула в воздухе менее чем в ста метрах от земли. Ее биплан U-2 казался не более чем игрушкой; любой истребитель последних двух лет предыдущей войны мог бы с легкостью сбить с неба Кукурузник. Но Wheatcutter был не просто тренажером - он зарекомендовал себя как военный самолет с первых дней Великой Отечественной войны. Крошечный и тихий, он был создан для того, чтобы незамеченным проскользнуть мимо немецких позиций.


Она потянула ручку управления назад, чтобы набрать большую высоту. Это не помогло. Никаких артиллерийских залпов не последовало с того, что было сначала позицией русского наступления, затем позицией русской обороны и, наконец, что унизительно, русским карманом, зажатым в фашистском кольце.


Никто не сообщал об артиллерийском обстреле изнутри котла ни прошлой ночью, ни позапрошлой. Шестая армия, несомненно, была мертва. Но, словно не желая в это верить, Фронтальная авиация продолжала посылать самолеты в надежде, что труп каким-то чудесным образом оживет.


Людмила пошла с радостью. Слезы за защитными очками защипали ей глаза. Наступление началось с таких обещаний. Даже фашистское радио признало страх, что Советы вернут Харьков. Но тогда... Людмила смутно представляла, что произошло тогда, хотя она летала на разведку на протяжении всей кампании. Немцам удалось отщипнуть выступ, который советские войска вбили на их позиции, и затем битва превратилась в битву на уничтожение.


Ее рука в перчатке крепче сжала трость, как будто это была шея фашистского захватчика. Она выбралась из Киева со своей матерью голой за несколько дней до того, как немцы окружили город. Оба ее брата и ее отец были в армии; ни от кого из них месяцами не приходило писем. Иногда, хотя советской женщине, родившейся через пять лет после Октябрьской революции, не подобало думать об этом, она жалела, что не умеет молиться. Вдалеке вспыхнул огонь. Она повернула самолет к нему. Из всего, что она видела, любой, кто включал свет ночью, должен был быть немцем. Какие бы советские войска ни были все еще без пакетов в кармане, они не посмели бы привлечь к себе внимание. Она опустила Кукурузник на высоту верхушки дерева. Время напомнить фашистам, что им здесь не место.


Когда огонь впереди разгорелся ярче, ее внутренности сжались. Она сильно прикусила внутреннюю сторону нижней губы, используя боль, чтобы побороть страх. “Я не боюсь, я не боюсь, я не боюсь”, - сказала она. Но она боялась каждый раз, когда летела.


Нет времени на роскошь страха, больше нет. Люди, сидевшие в круге света вокруг костра, в одно мгновение выросли из муравьев до размеров самой жизни. Немцы, конечно же, в грязно-серой форме и в шлемах с угольными крышками. Они начали разбегаться за мгновение до того, как она нажала кнопку стрельбы, установленную на верхней части ее трости.


Два пулемета ШВАК, установленные под нижним крылом биплана, добавили свой рев к грохоту пятицилиндрового радиального двигателя. Людмила позволила пушкам застрекотать, когда она приблизилась низко над огнем. Когда позади нее потускнело, она оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, чего она достигла.


Двое немцев лежали, распластавшись в грязи, один неподвижно, другой извивался, как заборная ящерица в лапах кошки. “Хорошо”, - тихо сказала Людмила. Триумф заглушил ужас. “Очень хорошо”. Это было очень хорошо. Каждый удар по фашистам помогал отбросить их назад - или, по крайней мере, препятствовал их дальнейшему продвижению вперед.


Вспышки из темноты, из двух мест, затем из трех - не огонь, огнестрельное оружие. Ужас с ревом вернулся. Людмила вложила в Кукурузник всю скудную силу, которая у него была. Винтовочная пуля просвистела мимо ее головы, ужасно близко. Вспышки выстрелов продолжались позади нее, но через несколько секунд она была вне досягаемости.


Она позволила биплану набрать высоту, чтобы она могла поискать другую цель. Ветерок, который свистел над ветровым стеклом открытой кабины, высушил вонючий, наполненный страхом пот у нее на лбу и под мышками. Проблема с немцами заключалась в том, что они были слишком хороши в своем ремесле убийства и разрушения. Они могли получить предупреждение всего за несколько секунд до того, как ее самолет спикировал на них из ночи, но вместо того, чтобы убежать и спрятаться, они побежали, а затем дали отпор - и почти убили ее. Она снова вздрогнула, хотя теперь они были в нескольких километрах позади нее.


Когда они впервые нарушили договор о мире и дружбе и вторглись в Советский Союз, она была уверена, что Красная Армия быстро отбросит их назад. Но поражение и отступление следовали за отступлением и поражением. Над Киевом появились бомбардировщики, ширококрылые "Хейнкели", "Дорнье", тонкие, как летающие карандаши, изящные "Юнкерсы-88", "Штуки", которые визжали, как проклятые души, когда они, подобно ястребам, снижались к своим целям. Они бродили, как хотели. Ни один советский истребитель не подошел, чтобы бросить им вызов.


Однажды в Россоше, вне досягаемости немцев, Людмила случайно упомянула взволнованному клерку, что прошла летную подготовку в Осоавиахиме. Два дня спустя она оказалась зачисленной в Советские Военно-воздушные силы. Она все еще задавалась вопросом, сделал ли этот человек это ради страны или чтобы избавить себя от необходимости искать ей место для ночлега.


Слишком поздно беспокоиться об этом сейчас. Целые полки женщин-пилотов выполняли ночные задания по преследованию фашистских захватчиков. Однажды, думала Людмила, я стану настоящим истребителем вместо моего U-2 . Несколько женщин стали асами, сбив более пяти немецких самолетов каждая.


На данный момент, однако, надежного старого комбайна для стрижки пшеницы будет достаточно. Она заметила еще один костер вдалеке. Кукурузник накренился, качнулся к нему.


Самолеты ревели низко над головой. Красные солнца под их крыльями и по бокам фюзеляжей, казалось, были выкрашены кровью. Пулеметы плевались пламенем. Пули подняли пыль и шлепнулись в воду, как первые крупные капли ливня.


Лю Хань плавала и купалась, когда услышала японские истребители. Со стоном ужаса она погрузилась под воду до упора, пока пальцы ее ног не погрузились глубоко в илистое дно ручья. Она задержала дыхание, пока потребность в воздухе снова не вытолкнула ее на поверхность, сделала быстрый вдох и погрузилась.


Когда ей пришлось снова подняться, она тряхнула головой, чтобы убрать длинные прямые черные волосы с глаз, затем быстро огляделась. Бойцы исчезли так же быстро, как и появились. Но она знала, что японские солдаты не сильно отстанут. Китайские войска отступили через ее деревню за день до этого, отступая к Ханькоу.


Несколько быстрых гребков, и она оказалась на берегу ручья. Она поднялась, вытерлась несколькими быстрыми движениями грубого хлопчатобумажного полотенца, надела халат и сандалии и сделала пару шагов прочь от воды.


Еще один гул моторов, на этот раз выше и дальше, чем истребители, свист в воздухе, который не принадлежал ни одной птице… Бомба взорвалась менее чем в ста ярдах от Лью. Взрывная волна подняла ее, как игрушку, и швырнула обратно в поток.


Оглушенная, наполовину оглушенная, она билась в воде. Она сделала большой глоток. Кашляя, задыхаясь, ее тошнило, она подняла голову в драгоценный воздух, выдохнула молитву Будде: “Амитуофо, помоги мне!”


Вокруг упало еще больше бомб. Земля взметнулась в воздух фонтанами, такими совершенными, красивыми и мимолетными, что они почти заставили ее забыть о разрушениях, которые они представляли. Шум каждого взрыва бил ее по лицу, больше похожий на физически ощущаемый удар, чем на звук. Металлические фрагменты корпуса бомбы дико визжали, разлетаясь. Пара из них плюхнулась в ручей недалеко от Лю. Она снова застонала. Годом ранее осколок бомбы разорвал ее отца надвое.


Взрывы отдалились дальше, в сторону деревни. Неуклюже, халат цеплялся за ее руки и ноги и сковывал каждое движение, она поплыла обратно к берегу, снова выбралась на сушу. Нет смысла вытираться сейчас, не тогда, когда ее влажное полотенце было покрыто землей. Она автоматически подняла его и направилась домой, снова молясь Будде Амида, чтобы ее дом все еще стоял.


Поля были испещрены воронками от бомб. Тут и там рядом с ними лежали мужчины и женщины, истерзанные и искореженные смертью. Грунтовая дорога, как увидел Лю, была нетронута; бомбардировщики оставили ее нетронутой для использования японской армией.


Она пожалела о сигарете. в кармане у нее была пачка "Бэбиз", но теперь они промокли. Вода стекала с ее волос на глаза. Когда она увидела столбы дыма, поднимающиеся в небо, она бросилась бежать. Ее сандалии хлопали-хлюпали, хлопали-хлюпали у ее ног. Впереди, в направлении деревни, она услышала крики, но из-за того, что в ушах все еще звенело, она не могла разобрать слов.


Люди смотрели, как она подбегает. Даже в разгар катастрофы ее первой мыслью было смущение от того, как мокрая ткань халата прилипла к телу. Даже небольшие припухлости ее сосков были отчетливо видны. “Платить за то, чтобы увидеть женское тело” было эвфемизмом для посещения шлюхи. Никому даже не приходилось платить, чтобы увидеть тело Лю.


Но в хаосе, последовавшем за японской воздушной атакой, простое женское тело не вызвало особого беспокойства. Абсурдно, что некоторые люди в деревне, вместо того чтобы быть напуганными и преисполненными ужаса, как Лю, скакали вокруг, словно празднуя. Она крикнула: “Все здесь сошли с ума, Старина Сун?”


“Нет, нет”, - крикнул портной в ответ. “Ты знаешь, что сделали бомбы восточных дьяволов? Можешь догадаться?” Огромная ухмылка обнажила его почти беззубые десны.


“Я бы сказал, что они упустили все, но...” Лю сделал паузу, указал на поднимающийся дым. “Я вижу, что этого не может быть”.


“Почти так же хорошо”. Старина Сун обхватил себя руками от радости. “Нет, даже лучше - почти все их бомбы упали прямо на ямен”.


“Ямен?” Лю разинула рот, затем сама начала смеяться. “О, какая жалость!” Обнесенный стеной ямен располагал резиденцией главы округа, залом для аудиенций, тюрьмой, судом, который отправлял туда людей, казначейством и другими правительственными ведомствами. Тан Вэнь Лань, глава округа, был известен своей коррумпированностью, как и большинство его клерков, секретарш и прислуги.


“Разве это не грустно. Я думаю, что пойду домой и надену белое на похороны Тана”, - сказал Старый Сун.


“Он мертв?” Воскликнул Лю. “Я думал, что такой порочный человек будет жить вечно”.


“Он мертв”, - уверенно сказал Старина Сан. “Призрачная Жизнь-Преходяща" забирает его в следующий мир прямо сейчас - если посланник смерти сможет найти достаточно осколков, чтобы унести их. Одна бомба упала прямо на офис, где он брал взятки. Никто больше не будет нас давить. Как печально, как ужасно!” Его упругие черты лица скривились в маску веселой скорби, которая была уместна в пантомимном шоу.


И Мин, местный аптекарь, был менее оптимистичен, чем Старик Сун. “Подождите, пока придут восточные гномы. Японцы выставят глупого мертвеца Тан Вэнь Лана великодушным принцем. Ему пришлось оставить нам достаточно риса, чтобы дотянуть до следующего года, чтобы он мог снова нас прижать. Японцы оставят все это себе. Им все равно, будем мы жить или умрем ”.


Слишком большая часть Китая, к своему сожалению, узнала об этом. Каким бы алчным и неумелым ни проявило себя правительство Чан Кайши, страны, находящиеся под японским правлением, пострадали еще больше. Во-первых, как сказал И Мин, захватчики в первую очередь забрали себе и оставили китайцам, которых они контролировали, только то, что они не хотели. С другой стороны, хотя они и были жадными, они не были бездарными. Подобно саранче, когда они очищали провинцию от риса, они выметали его дочиста.


- Тогда, может быть, нам убежать? - спросил Лю.


“Крестьянин без своего участка - ничто”, - сказал Старый Сун. “Если мне суждено голодать, я бы предпочел голодать дома, чем где-нибудь на дороге вдали от могил моих предков”.


Несколько других жителей деревни согласились. И Мин сказал: “Но что, если это выбор между жизнью на дороге и смертью у могил твоих предков? Что тогда, Старина Сун?”


Пока двое мужчин спорили, Лю Хань зашла в деревню. Конечно же, все было так, как сказал старый Сун. Ямен представлял собой дымящиеся руины, его стены рушились тут и там, словно от ударов великана. Флагшток был сломан, как ветка метлы; флаг Гоминьдана, белая звезда на синем поле на красном, смятый валялся в грязи.


Через щель в разрушенной стене Лю Хань смотрела на кабинет Тан Вэнь Лана. Если глава округа был там, когда упала бомба, Старик Сун, несомненно, был прав, считая его мертвым. От здания ничего не осталось, кроме дыры в земле и части соломы, сорванной с крыши.


Еще одна бомба упала на тюрьму. За какие бы преступления заключенные ни были заключены, они понесли максимальное наказание. Крики говорили о том, что некоторые все еще страдают. Жители деревни уже рылись в ямене, собирая все, что могли, и вытаскивая тела и куски тел. Густой, мясной запах крови смешивался с запахом дыма и свежевырытой земли. Лю Хань содрогнулась, подумав, как легко другие могли бы учуять ее кровь прямо сейчас.


Ее собственный дом стоял в паре кварталов за яменом. Она увидела дым, поднимающийся с той стороны, но не придала этому значения. Никто добровольно не верит, что с ней может случиться беда. Даже когда она завернула за последний угол и увидела воронку от бомбы на том месте, где раньше стоял дом, она не поверила собственным глазам. Здесь осталось меньше, чем в офисе главы округа.


У меня нет дома . На то, чтобы осознать эту мысль, ушло несколько секунд, и, казалось, она почти ничего не значила даже после того, как Лю сформулировал ее. Она уставилась в землю, тупо соображая, что делать дальше. Что-то маленькое и грязное лежало у ее левой ноги. Она узнала это так же медленно, вяло, как осознала, что ее дом исчез. Это была рука ее маленького сына. От него не осталось никаких следов.


Она наклонилась и подняла ленту, как будто он был там, а не просто изуродованный фрагмент. Плоть все еще была теплой рядом с ее. Она услышала громкий крик, и ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он вырвался из ее собственного горла. Крик продолжался и продолжался, казалось, без нее: когда она попыталась остановиться, то обнаружила, что не может.


Медленно, медленно это перестало быть единственным звуком в ее вселенной. Проникали другие звуки, веселое хлоп-хлоп-хлоп, похожее на взрывы петард. Но это были не петарды. Это были винтовки. Японские солдаты были в пути.


Дэвид Голдфарб наблюдал за зеленым свечением экрана радара на станции Дувр, ожидая появления роя движущихся точек, которые возвестили бы о возвращении армады британских бомбардировщиков. Он повернулся к коллеге-технику, стоявшему рядом с ним. “Я уверен, что чертовски рад возвращению наших самолетов больше, чем в позапрошлом году, когда каждый немец во всем мире направлялся прямо в Лондон”.


“Ты можешь сказать это еще раз”. Джером Джонс потер усталые глаза. “Какое-то время там было немного рискованно, не так ли?”


“Совсем немного, да”. Гольдфарб откинулся на спинку своего неудобного кресла, ссутулив плечи. Что-то в его шее хрустнуло. Он вздохнул с облегчением, затем снова вздохнул, обдумывая ответ Джонса. Все свои двадцать три года он жил в окружении британской сдержанности, даже научился ей подражать, но это все еще казалось ему неестественным.


Его родители-новобрачные бежали в Лондон, спасаясь от польских погромов, незадолго до начала первой мировой войны. Выдержка не входила в тот скудный багаж, который они привезли с собой; они кричали друг на друга, а в конце концов и на Дэвида, его братьев и сестру, иногда сердито, чаще с любовью, но всегда на пределе возможностей. Дома он так и не научился сдерживаться, что в любом другом месте делало трюк еще сложнее.


Улыбка воспоминания, которая на мгновение появилась на его лице, быстро исчезла. К тому времени, как распространились новости, по Польше снова прокатились погромы, при нацистах хуже, чем когда-либо при царях. Когда Гитлер поглотил Чехословакию, Сол Гольдфарб написал своим собственным братьям, сестрам и двоюродным братьям в Варшаву, убеждая их убираться из Польши, пока они могут. Никто не уехал. Несколько месяцев спустя уходить было слишком поздно.


Вспышка на экране вырвала его из невеселых раздумий. “Черт возьми, - выдохнул Джонс, от удивления отбросив королевский английский, - смотрите, как этот ублюдок уходит”.


“Я смотрю”, - сказал Гольдфарб. Он тоже продолжал смотреть, пока цель снова не исчезла. Это не заняло много времени. Он вздохнул. “Теперь нам нужно будет заполнить отчет о пикси”.


“Третий на этой неделе”, - заметил Джонс. “Чертовы пикси становятся все более занятыми, кем бы они, черт возьми, ни были”.


“Неважно”, - эхом отозвался Гольдфарб. В течение последних нескольких месяцев радары в Англии - и, как он неофициально понял, также в Соединенных Штатах - показывали самолеты-фантомы, летящие невероятно высоко и еще более невероятно быстро; 90 000 футов и более 2000 миль в час - вот цифры, которые он слышал чаще всего. Он сказал: “Раньше я думал, что они происходят от чего-то. где-то в схемах что-то не так. Однако сейчас я увидел достаточно, чтобы мне было трудно в это поверить.


“Чем еще они могли быть?” Джонс по-прежнему принадлежал к школе проблем со схемами. Он пустил в ход мощные орудия ее аргументации: “Они не наши. Они не принадлежат янки. И если бы они принадлежали Джерри, они бы сбрасывали нам все на головы. Что тогда остается? Люди с Марса?


“Смейся сколько хочешь”, - упрямо сказал Голдфарб. “Если что-то не в порядке во внутренностях машины, почему специалисты не могут это найти и починить?”


“Черт возьми, я не думаю, что даже парни, которые изобрели это чудовище, знают, на что оно способно, а на что нет”, - парировал Джонс.


Поскольку это было неоспоримой правдой, Гольдфарб не ответил на это напрямую. Вместо этого он сказал: “Так почему же механизм начал находить пикси только сейчас? Почему они не появились на экранах с первого дня?”


“Если ученые не могут разобраться в этом, как, по-твоему, я могу узнать?” Сказал Джонс. “Достань чертову форму отчета пикси, ладно? Если повезет, мы сможем сделать это до того, как обнаружим бомбардировщики. Тогда нам не придется беспокоиться об этом завтра ”.


“Верно”. Гольдфарб иногда думал, что, если бы немцам удалось пересечь Ла-Манш и вторгнуться в Англию, британцы могли бы запереть их за стенами из бумаги, а затем закопать в еще большем количестве. Ячейки под консолью, за которой он сидел, содержали достаточно заявок, директив и отчетов, чтобы годами ставить в тупик самого утонченного бюрократа.


Отчет пикси, нечетко напечатанный на грубой, дрянной бумаге и должным образом названный по имени, нигде не был таким простым. Королевские ВВС вместо этого подготовили документ, озаглавленный "ИНЦИДЕНТ С ОЧЕВИДНЫМ АНОМАЛЬНЫМ ОБНАРУЖЕНИЕМ ВЫСОКОСКОРОСТНОЙ ЦЕЛИ на БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ". Чтобы бланк не попал в руки немцев, в нем нигде не упоминалось, что аномальные обнаружения (кажущиеся обнаружения, поправил себя Гольдфарб) происходили с помощью радара. Как будто Джерри не знает, что у нас это есть, подумал он.


Он нашел огрызок карандаша, вписал название станции, дату, время, азимут и предполагаемую скорость контакта, затем вложил бланк в папку из манильской бумаги, приклеенную скотчем сбоку от экрана радара. Папка, которую туда засунул командир базы, была помечена как ОТЧЕТЫ ПИКСИ. С таким отношением командир никогда больше не получит повышения.


Джонс удовлетворенно хмыкнул, как будто сам заполнил бланк. Он сказал: “Завтра все отправляется в Лондон”.


“Да, чтобы они могли сравнить это с другими, которые у них есть, и вычислить высоту и тому подобное на основе цифр”, - сказал Гольдфарб. “Они бы не беспокоились об этом, если бы это было просто в схемах, не так ли?”


“Не спрашивайте меня, что они будут делать в Лондоне”, - сказал Джонс, и Гольдфарб также счел это отношение разумным. Джонс продолжил: “Я был бы счастлив поверить, что пикси были настоящими, если бы кто-нибудь когда-нибудь видел их где угодно, только не там”. Он указал на экран радара.


“Я бы тоже, ” признал Гольдфарб, “ но посмотрите, какие проблемы у нас были даже с Ju-86”. Широкополосные бомбардировщики-разведчики месяцами летали над южной Англией, обычно выше 40 000 футов - на такой высоте, что "Спитфайрам" было очень трудно подняться, чтобы перехватить их.


Джером Джонс остался при своем мнении. “Junkers 86 - это просто контейнер для мусора. У него хороший потолок, да, но он медленный, и его легко сбить, как только мы доберемся до него. Это не похоже на того парня-Супермена из смешных книжек Янки, быстрее несущейся пули ”.


“Я знаю. Я просто говорю, что мы не можем увидеть самолет на такой высоте, даже если он там есть - и если он летит так быстро, даже наблюдателю с биноклем не придется долго искать, прежде чем он исчезнет. Что нам нужно, так это бинокль, подключенный к радару, чтобы можно было точно знать, куда смотреть ”. Говоря это, Гольдфарб задавался вопросом, практично ли это и как его настроить, если да.


Он настолько погрузился в свою собственную схему, что на мгновение даже не заметил вспышку на экране радара. Затем Джонс сказал: “Снова пикси”. Конечно же, радар сообщал о новых загадочных целях. Голос Джонса изменился. “Они ведут себя странно”.


“Они слишком правы”. Гольдфарб уставился на экран, мысленно переводя его изображение в самолеты (он задавался вопросом, сделал ли то же самое Джонс, который думал о пикси как о чем-то необычном, происходящем внутри радара). “Они проявляются медленнее, чем когда-либо раньше”.


“И их больше”, - сказал Джонс. “Намного больше”. Он повернулся к Голдфарбу. Никто не выглядел здоровым в зеленом свете электронно-лучевой трубки, но сейчас он ’казался особенно бледным; линия усов Дэвида Нивена была единственным цветом на его тонком лице с резкими чертами. “Дэвид, я думаю - они должны быть реальными”. Гольдфарб узнал то, что звучало в его голосе. Это был страх.


2


Голод огнем потрескивал в животе Мойше Русси. Он думал, что посты в постные дни научили его, что такое голод, но они подготовили его к Варшавскому гетто не больше, чем изображение озера научило человека плавать.


Длинное черное пальто развевалось вокруг него, как движущаяся частица ночи, он перебегал от одного участка глубокой тени к другому. Давно миновал комендантский час, который начинался в девять. Если бы его увидел немец, он прожил бы ровно столько, сколько продолжал бы развлекать своего мучителя. Страх раздувал его ноздри при каждом вдохе, заставлял его втягивать большими глотками зловонный воздух гетто.


Но голод двигал сильнее страха - и, в конце концов, он мог стать объектом спортивного интереса немца в любое время дня и ночи, по любой причине или без таковой. Всего за четыре дня до этого нацисты обрушились на евреев, которые пришли к зданию суда на улице Лешно, чтобы заплатить налоги - налоги, установленные самими нацистами. Они отняли у евреев не только то, что, по их утверждению, им причиталось, но и все остальное, что у них случайно оказалось при себе. За грабежом последовали удары и пинки, словно для того, чтобы напомнить евреям, в чьих когтистых лапах они находятся.


“Не то чтобы я нуждался в напоминании”, - прошептал Русси вслух. Он был уроженцем Волынской улицы и находился в гетто с тех пор, как Варшава сдалась немцам. Не многие продержались два с половиной года ада.


Он задавался вопросом, сколько еще протянет. До сентября 1939 года он был студентом-медиком; он мог достаточно легко диагностировать свои собственные симптомы. Шатающиеся зубы и нежные десны предупреждали о начале цинги; плохое ночное зрение означало дефицит витамина А. У диареи могла быть дюжина причин. И голодание не нуждалось в докторе, чтобы дать этому название. Сотни тысяч евреев, собравшихся на четырех квадратных километрах, были слишком близко знакомы с этим.


Единственным преимуществом такой худобы было то, что его пальто облегало его почти вдвое. Ему больше нравилось, когда оно было подходящего покроя.


Его движения стали еще более осторожными по мере того, как он приближался к стене. Красные кирпичи поднимались в два раза выше человеческого роста, а над ними была натянута колючая проволока, чтобы не дать перелезть самому смелому искателю приключений. Как бы сильно он ни хотел, Русси не стремился попробовать это. Вместо этого он развернул мешок, который нес с собой, и. развернулся, как олимпийский метатель молота, затем бросил его в польскую сторону стены.


Мешок взлетел вверх и перевернулся. С колотящимся сердцем Русси слушал, как он приземлился. Он набил серебряный подсвечник тряпками, так что он ударился с мягким, глухим стуком, а не со стуком. Он напрягся, чтобы уловить звук шагов с другой стороны. Теперь он был во власти Поляка. Если парень просто хотел украсть подсвечник, он мог. Если бы у него была надежда на большее, он бы выполнил сделку, которую они заключили на улице Лешно.


Ожидание растянулось, как проволока на стене, и имело столько же шипов. Как Русси ни старался, с другой стороны ничего не было слышно. Возможно, немцы арестовали поляка. Тогда драгоценный подсвечник лежал бы заброшенный, пока на него не наткнулся бы какой-нибудь прохожий ... и Русси впустую растратил бы один из своих последних оставшихся ресурсов.


Мягкий шлепок по булыжникам неподалеку. Русси подбежал. Тряпки, которыми были перевязаны изодранные остатки его ботинок, почти не издавали звуков. Он придерживал шляпу одной рукой; по мере того как он худел, казалось, что даже его голова уменьшилась.


Он схватил сумку и бросился обратно в темноту. Даже когда он бежал, насыщенный, опьяняющий запах мяса заполнил его чувства, заставив рот наполниться слюной. Он нащупал шнурок, сунул руку внутрь. Его паучьи пальцы сомкнулись вокруг куска, оценили его размер и вес. Не те полкило, которые ему обещали, но недалеко от этого. Он ожидал, что поляк обманет хуже: какое средство защиты было у еврея? Возможно, он мог бы пожаловаться в СС. Хотя он был болен и умирал с голоду, эта мысль вызвала у него черный смех.


Он вытянул руку, слизнул прилипшие к ней соль и жир. Вода заполнила его глаза, а также рот. Его жена Ривка и их сын Рувен (и, кстати, он сам), возможно, проживут немного дольше. Слишком поздно для их маленькой Сары, слишком поздно для родителей его жены и его собственного отца. Но они втроем могли бы продолжать.


Он причмокнул губами. Отчасти сладость на его языке была вызвана тем, что мясо испортилось (но лишь слегка; он ел гораздо худшее), остальное - тем, что это была свинина. Раввины в гетто уже давно ослабили запреты на запрещенную пищу, но Русси все еще чувствовал себя виноватым каждый раз, когда это слетало с его губ. Некоторые евреи предпочли скорее умереть с голоду, чем нарушить закон. Будь он один в гетто, Русси, возможно, пошел бы этим путем. Но пока у него были другие, о ком нужно было заботиться, он жил бы, если бы мог. Он обсудил бы это с Богом, когда у него был шанс.


Как лучше использовать мясо? он задумался. Единственным выходом был суп: таким образом, его хватило бы на несколько дней, и гнилая картошка и заплесневелая капуста стали бы сносными (лишь крошечная часть его помнила смутные мертвые дни до войны, когда он с презрением отвернулся бы от гнилой картошки и заплесневелой капусты вместо того, чтобы поглощать их с аппетитом и желать еще).


Он полез в карман пальто. Теперь его мокрый от слюны кулак сжался на пачке злотых, достаточной, чтобы подкупить еврейского полицейского, если понадобится. Банкноты мало на что еще годились; одних денег редко хватало на покупку еды, по крайней мере, в гетто.


“Я должен вернуться”, - напомнил он себе вполголоса. Если бы он не был за своей швейной машинкой на фабрике через пятнадцать минут после отмены комендантского часа, какой-нибудь другой тощий еврей вознес бы хвалу Богу за то, что у него был шанс занять его место. И если бы он был там, но слишком изношенный, чтобы соответствовать своей норме немецких форменных брюк, он не стал бы долго держать свою швейную машинку. Его узкие, ловкие руки были созданы для измерения пульса или удаления аппендикса, но их ловкость с катушкой и тканью была тем, что поддерживало жизнь ему и части его семьи.


Он задавался вопросом, как долго ему будет позволено вести даже ту адскую жизнь, которую он вел. Он не так сильно боялся случайного убийства, которое бродило по гетто в немецких ботинках. Но как раз в тот день слухи на фабрике поползли от скамейки к скамейке. Люблинское гетто, по их словам, перестало существовать: тысячи евреев увезли и - Каждый поселился в своем собственном и, в соответствии со своими кошмарами.


Русси и был чем-то вроде мясокомбината, через который проходили люди, а не скот. Он молился, чтобы он ошибался, чтобы Бог никогда не допустил такой мерзости. Но слишком многие молитвы остались без внимания, слишком много евреев лежали мертвыми на тротуарах, пока, наконец, их, как дрова, не сложили в кучи и не увезли.


“Господь Авраама, Исаака и Иакова”, - тихо пробормотал он, - “Я прошу Тебя, дай мне знак, что Ты не оставил Свой избранный народ”.


Как и десятки тысяч его товарищей по несчастью, он возносил эту молитву в любое время дня и ночи, возносил ее, потому что это было единственное, что он мог сделать, чтобы повлиять на свою ужасную судьбу.


“Я умоляю Тебя, Господи, ” снова пробормотал он, “ дай мне знак”.


Внезапно среди ночи в варшавском гетто наступил полдень. Мойше Русси, не веря своим глазам, уставился на раскаленную солнцем точку света, сверкающую во все еще черном небе. Вспышка парашюта, подумал он, вспоминая немецкую бомбардировку его города.


Но это была не вспышка. Что бы это ни было, оно было больше и ярче любой вспышки, само по себе освещая все гетто - возможно, всю Варшаву или всю Польшу - ярко, как днем. Он неподвижно висел в небе, как не могла бы ни одна ракета. Медленно, медленно, медленно светящаяся точка превратилась в размытое пятно, начала тускнеть от жгучего, ярко-фиолетового цвета до белого, желтого и оранжевого. Блеск полудня мало-помалу уступил место закату, а затем сумеркам. Две или три испуганные птицы, которые разразились песней, снова замолчали, как будто смущенные тем, что их одурачили ”.


Их сладкие ноты в любом случае были почти заглушены криками из гетто и за его пределами, криками удивления и страха. Русси услышал немецкие голоса, в которых звучал страх. Он не слышал немецких голосов, в которых звучал страх с тех пор, как нацисты загнали евреев в гетто. Он и представить себе не мог, что может слышать такие голоса. Каким-то образом это делало их еще слаще.


Слезы полились из его ослепленных глаз, потекли по грязным впалым щекам в завитки бороды. Он прислонился к разорванному плакату с надписью Piwo. Он задался вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как пиво появилось в гетто.


Но ничто из этого не имело значения, ни в каком реальном смысле этого слова. Он попросил у Бога знамения, и Бог дал ему его. Он не знал, как он мог отплатить Богу, но он пообещал провести остаток своей жизни, выясняя это.


Повелитель флота Атвар стоял перед голографической проекцией Тосева 3. Пока он наблюдал, тут и там над смехотворно маленькими массивами суши в мире вспыхивали точки света. Он задавался вопросом, может ли, как только Тосев-3 окажется под властью Расы, манипуляции с тектоникой плит приведут к появлению более пригодной для использования территории.


Однако это был вопрос будущего, на пятьсот лет вперед, или на пять тысяч, или на двадцать пять тысяч. В конце концов, когда все будет решено и спланировано до последней детали, Раса начнет действовать. Этот способ хорошо служил ему на протяжении столетий, нагроможденных на столетия.


Атвар с тревогой осознавал, что ему не хватает такой роскоши, как время. Херд ожидал, что ему это понравится, но тосевиты, каким-то образом с неприличной поспешностью развившие зачатки индустриальной цивилизации, бросили его силам больший вызов, чем он или кто-либо другой на Родине ожидал. Если он не справится с вызовом, в памяти останется только его неудача.


Соответственно, он с некоторым беспокойством повернулся к капитану Кирелу и сказал: “Эти устройства были размещены должным образом?”


“Это так, повелитель флота”, - ответил Кирел. “Все посадочные суда сообщают об успехе и благополучно вернулись к флоту; приборы подтверждают правильное наведение термоядерных устройств и их одновременное воспламенение над основными центрами радиосвязи Тосев-3”.


“Превосходно”. Атвар знал, что у тосевитов не было возможности достичь даже доли высоты посадочных судов. Тем не менее, на самом деле слышать, что все шло так, как было задумано, всегда было облегчением. “Тогда их системы должны быть тщательно взломаны”.


“Как говорит возвышенный повелитель флота”, - согласился Кирел. “Еще лучше, многие части этих систем должны быть навсегда уничтожены. Неэкранированные транзисторы и микропроцессоры чрезвычайно уязвимы к электромагнитным импульсам, и, поскольку у тосевитов нет собственной ядерной энергии, они никогда не увидят необходимости в экранировании.”


“Отлично”, - повторил Атвар. “Наши собственные защищенные самолеты, тем временем, должны иметь редкое преимущество против них, пока они корчатся, как дорожные пожарные с переломанными позвонками. У нас не должно возникнуть проблем с расчисткой территорий для высадки, и как только наши войска окажутся на земле, завоевание станет неизбежным ”. Произнесение этих слов придало командиру новой уверенности. Ничто так не успокаивало гонку, как план, который шел хорошо.


Кирел сказал: “Да будет угодно возвышенному повелителю флота, когда мы приземлимся, должны ли мы передать требования о капитуляции, которые будут приняты теми приемниками, которые остались неповрежденными внизу?”


Это не было частью сформулированного плана. Конечно, сформулированный план в своей основе восходил к тем дням, когда никто не думал, что у тосевитов есть какая-либо технология, заслуживающая упоминания. Тем не менее, Атвар чувствовал почти инстинктивное нежелание отступать от него. Он сказал: “Нет, пусть они придут к нам. Они сдадутся достаточно скоро, когда почувствуют вес нашего металла”.


“Это будет сделано так, как пожелает повелитель флота”, - официально сказал Кирел. Атвар знал, что у капитана корабля есть собственные амбиции, и что Кирел тщательно учтет все ошибки и провалы, особенно те, против которых он выступал. Пусть Кирел поступает так, как он хочет. Атвар был уверен, что это не было ошибкой.


Командир звена Теэрц, не веря своим глазам, уставился на головной дисплей, отраженный на внутренней стороне его лобового стекла. Никогда на тренировках он не представлял себе вылетов в такой насыщенной целями обстановке. Огромное стадо тосевитских летательных аппаратов ползло ниже и впереди него, пребывая в блаженном неведении, что он находится всего лишь в их солнечной системе.


Голос одного из двух других пилотов в полете зазвучал в аудиокнопке, приклеенной к его слуховой диафрагме: “Жаль, что у нас больше нет убийц, которых можно было бы направить в этот район. Они бы повеселились”.


Прежде чем ответить, Теэрц проверил частоту радиосвязи. Как и было приказано, это была не та, которой пользовались тосевиты. Расслабившись, он ответил: “Мы захватываем целый мир, Ролвар; у нас недостаточно убийц, чтобы уничтожить весь местный хлам сразу. Нам просто придется сделать все возможное с тем, что у нас есть ”.


Это наилучшим образом свидетельствовало о том, что зрелище было впечатляющим. Все шесть его ракет уже выбрали цели из стада. Он произвел импульсный выстрел по ним, один за другим. Его истребитель слегка накренился под ним, когда ракеты ушли в сторону. Их двигатели заработали и выплюнули оранжевое пламя; они устремились вниз, к неуклюжим летательным аппаратам тосевитов.


Даже если бы местные знали, что на них напали, они мало что смогли бы сделать, не тогда, когда его ракеты в десять раз превышали скорость их самолетов. На головном дисплее был показан его залп и залпы его напарников, летящих в цель. Затем, внезапно, Теэрцу не понадобился экран, чтобы оценить происходящее: внезапно вспыхнули языки огня, внизу воцарилась темнота, когда с неба упал самолет.


Ролвар завопил в кнопку аудиосвязи Теэрца. “Посмотри, как они падают! Каждый выстрел - чистое попадание!”


Пилоты Killercraft были выбраны за агрессивность. Теэрц получил звание лидера полета, потому что он также следил за деталями. Бросив взгляд на дисплей, он сказал: “Я показываю только семнадцать убийств. Либо одна ракета была неисправна, либо две ’попали в одну и ту же цель”.


“Кого это волнует?” сказал Гефрон, другой участник полета. Гефрон не стал бы руководителем полета, даже если бы дожил до тысячи, даже если считать с учетом тосевитских лет двойной продолжительности. Тем не менее, он был хорошим пилотом. Он продолжил: “У нас все еще есть наши пушки. Давайте воспользуемся ими”.


“Верно”. Теэрц повел стаю на расстояние выстрела. Туземцы все еще не знали, что с ними произошло, но они знали, что произошло что-то ужасное. Словно стая френни, окруженная диким ботором, они разбегались, делая все возможное, чтобы убраться с пути истинного. Челюсти Теэрца раскрылись от смеха. Их усилий было бы недостаточно.


Его двигатели изменили высоту звука, когда задышали гуще, завизжали сервоприводы alt, регулируя размах его крыльев. Его скорость упала чуть больше скорости звука. Цель заполнила его лобовое стекло. Он ткнул в кнопку стрельбы когтем большого пальца своей руки-палки. Нос его самолета на мгновение исчез в отблеске дульного разряда. Когда его зрение прояснилось, то самолет тосевитов с оторванным крылом уже неуправляемо летел к земле.


Он никогда в жизни не был среди такого количества самолетов. Он сбросил еще большую скорость, чтобы избежать столкновения. Еще одна цель, еще одна очередь, еще одно убийство. Несколько мгновений спустя еще и еще.


В стороне он увидел короткие всполохи пламени. Он повернул туда один глаз. Тосевитский самолет стрелял в него в ответ. Он абстрактно восхитился мужеством туземцев. Как только они успокоятся, они сослужат хорошую службу Расе. Они даже не были плохими пилотами, учитывая ограничения неуклюжих самолетов, на которых они летали. Они маневрировали всем, что у них было, пытаясь разорвать контакт и убежать. Но это был его выбор, не их.


Он выстрелил в переднюю часть ранца самолета, начал разворачиваться к нему для следующего пробега. Когда он делал это, вспышка на головном дисплее заставила его обратить на него оба глаза. Где-то там, в ночи, местный самолет с лучшими характеристиками, чем у стада, поворачивал в его сторону и удалялся от него.


Сопровождающий корабль-убийца? Враг, который считал его лучшей мишенью? Теэрц ничего не знал и ему было все равно. Кем бы ни был туземец, он заплатит за свою самонадеянность.


Пушка Теэрца управлялась радаром. Он выпустил очередь. Из тосевитского истребителя вырвалось пламя. В тот же момент он выстрелил в него в ответ. Снаряды не долетели. Туземец, теперь весь в огне, рухнул с неба.


Теэрц еще дважды обстрелял панически бегущее стадо самолетов, прежде чем у него закончились боеприпасы. Ролвар и Гефрон также нанесли весь возможный урон. Они стремились к низкой орбите захвата; достаточно скоро у Гонки появятся посадочные полосы на земле. Тогда бойня тосевитских самолетов была бы действительно великолепной.


“Легко, как самка в разгар сезона”, - ликовала Жефрон.


“Тем не менее, они достаточно храбры”, - сказал Ролвар. “Пара их смертоносных машин попала прямо в меня; возможно, у меня даже будет пара пробоин. Я тоже не уверен, что у меня получилось и то, и другое; они такие маленькие и медлительные, они намного маневреннее, чем я ”.


“Я знаю, что добился своего”, - сказал Теэрц. “Мы немного поспим, а потом спустимся и сделаем это снова”. Его товарищи по полету одобрительно зашипели.


Секунду назад "Ланкастер" ниже и правее "Джорджа Бэгнолла" безмятежно летел, как вам заблагорассудится. В следующую секунду он взорвался в воздухе. На мгновение Бэгнолл увидел, как люди и части машины повисли, подвешенные, словно на ниточках с небес. Затем они исчезли.


“Господи!” - пылко воскликнул он. “Я думаю, весь этот чертов мир сошел с ума. Сначала этот огромный свет в небе ...”


“Зажгло нас, как миллиард звездных снарядов одновременно, не так ли?” Кен Эмбри согласился. “Интересно, как этому дьяволу Джерри это удалось?" Если бы он оставался зажженным намного дольше, каждый чертов нацистский боевик в мире смог бы шпионить за нами здесь ”.


Неподалеку взорвалась еще одна полоса. “Что это было?” Требовательно спросил Бэгнолл. “Кто-нибудь видел самолет Джерри?”


Никто из стрелков не ответил. Наводчик бомбы тоже. Эмбри обратился к радисту: “Там больше повезло, Тед?”


“Ни капельки”, - ответил Эдвард Лейн. “С тех пор как загорелся этот индикатор, я не получаю ничего, кроме хэша на всех частотах”.


“Чертовы разборки, вот что это такое”, - сказал Эмбри. Словно подчеркивая свои слова, еще два бомбардировщика загорелись. Его голос поднялся почти до крика: “Что это делает? Это не зенитная артиллерия и не самолеты, так что же это, черт возьми?”


Бэгнолл, сидевший рядом с пилотом, вздрогнул в своем кресле. Полеты над Германией были достаточно пугающими сами по себе, но когда полосы начали сноситься с неба без всякой причины… Его сердце сжалось до маленького замерзшего комочка в груди. Его голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, пытаясь разглядеть, какой дьявол убивает его друзей. За полированным плексигласом ночь оставалась непроницаемой.


Затем большой, тяжелый "Ланкастер" на мгновение затрясся в воздухе, как лист на журчащем ручье. Даже сквозь рычание четырех "Мерлинов" самолета он услышал пронзительный рев, от которого каждый волосок на его теле попытался встать дыбом. Худощавая акула пронеслась мимо, невероятно быстрая, невероятно грациозная. Две огромные выхлопные трубы сверкали, как красные глаза хищного зверя. У одного стрелка хватило присутствия духа выстрелить в него, но он исчез перед полосой движения в мгновение ока.


“Ты ... видел это?” Тоненьким голоском спросил Кен Эмбри.


“Я... думаю, да”, - так же осторожно ответил Бэгнолл. Он не был вполне уверен, что сам верит в это ужасное видение. “Где немцы до этого додумались?”


“Не может быть немцем”, - сказал пилот. “Мы знаем, что у них есть, так же, как они знают о нас. Мой отец на "Спитфайре" над. Сомма более вероятна, чем Джерри в-этом ”.


“Ну, если он не немец, то кто, черт возьми, он такой?” Спросил Бэгнолл.


“Будь я проклят, если знаю, и я не хочу болтаться поблизости и учиться, на случай, если он решит вернуться”. Эмбри сделал вираж в сторону от, the track of the impossible fighter.


“Наземный зенитный огонь”, - сказал Бэгнолл, наблюдая, как вращается высотомер. Эмбри проигнорировал его. Он заткнулся, чувствуя себя глупо. Когда противостоишь этому монстру, который сметал бомбардировщики с неба, как уборщица метлой рассыпанную соль, о наземном зенитном обстреле вряд ли стоило беспокоиться.


Большой палец Йенса Ларссена сильно пульсировал. Ноготь уже начал чернеть; он подозревал, что потеряет его. Он нахмурился настолько мрачно, насколько позволяли его светлые, солнечные черты лица. Он был физиком, черт возьми, а не плотником. Что ранило сильнее, чем его искалеченный палец, так это смешки молодых панков, которые составляли большую часть рабочей бригады, строившей странные штуки на западных трибунах "Стэгг Филд".


Вечернее солнце светило ему в спину, и он зашагал по Пятьдесят седьмой улице к клубу "Квадрангл". Его аппетит был уже не тот, что до того, как он попробовал загнать ноготь большого пальца в форму два на четыре, но еда и кофе помогли ему собраться с силами вместо сна. Как только он проглатывал свою порцию, он снова возвращался к куче, отбивая молотком - на этот раз, если повезет, чуть более тщательно.


Он набрал полные легкие душного чикагского воздуха. Родившись и выросши в Сан-Франциско, он задавался вопросом, почему три миллиона человек предпочли жить в месте, где половину времени было слишком жарко и липко, а большую часть времени - чертовски холодно.


“Они, должно быть, сумасшедшие”, - сказал он вслух.


Студент, шедший в другую сторону, бросил на него странный взгляд. Он почувствовал, что краснеет. Одетый в грязную майку и брюки чинос, он не был похож ни на кого из кампуса Чикагского университета, не говоря уже о преподавателе. Он привлек бы больше взглядов в клубе "Квадрангл". Слишком плохо для профессоров латыни в их побитом молью твиде от Harris, подумал он.


Он прошел мимо Кобб-Гейт; гротескные изображения, вырезанные на большой каменной груде, которая была северным входом в Халл-Корт, всегда вызывали у него улыбку. Ботанический пруд, окруженный с трех сторон биологическими лабораториями Халла, был приятным местом, где можно было посидеть и почитать, когда у него было время. В последнее время у него нечасто было на это время.


Он поднимался к башне Митчелла, когда его тень исчезла. Секунду назад она простиралась перед ним, вся прекрасная и правильная, а в следующую исчезла. Башня, построенная по образцу колледжа Магдалины в Оксфорде, внезапно залилась резким белым светом.


Ларссен уставился в небо. Светящееся пятно там росло, тускнело и меняло цвет, пока он наблюдал. Все вокруг показывали на него и восклицали: “Что это?” “Что бы это могло быть?” “Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное за всю свою жизнь?” Люди высовывали головы из окон и выбегали на улицу, чтобы посмотреть.


Физик наблюдал и разинул рот вместе со всеми остальными. Мало-помалу новый свет потускнел, и его старая, знакомая тень вновь проявила себя. Прежде чем оно полностью восстановилось, Ларссен развернулся и побежал обратно тем путем, которым пришел. Он увернулся от десятков людей, которые все еще просто стояли и глазели. “Где пожар, приятель?” - крикнул один из них.


Он не ответил. Он просто побежал быстрее к Стэгг Филд. Огонь был в небе. Он также знал, какого рода огонь это должен был быть: огонь, который он и его коллеги пытались вызвать из атома урана. До сих пор ни один атомный реактор в Соединенных Штатах даже не управлял самоподдерживающейся цепной реакцией. Команда на западных трибунах пыталась собрать такой, который мог бы.


Никто в самых ужасных кошмарах не мог представить, что немцы уже изобрели не просто реактор, а бомбу, даже если атом урана впервые был расщеплен в Германии в 1938 году. На бегу Ларссен гадал, как нацистам удалось взорвать бомбу над Чикаго. Насколько он знал, их самолеты не могли долететь даже до Нью-Йорка.


Если уж на то пошло, он задавался вопросом, почему немцы взорвали свою бомбу так высоко над головой - слишком высоко, чтобы она могла причинить какой-либо ущерб. Может быть, подумал он, у них это было на борту какой-нибудь ракеты, пересекающей океан, вроде тех, о которых писали в криминальных журналах. Но никто и не мечтал, что немцы смогут сделать это.


Ничто в этой бомбе не имело никакого рационального смысла. Однако ужасная штука была там, наверху, и должна была быть немецкой. Она, конечно же, не была американской или английской.


Ларссену пришла в голову еще более ужасная мысль. Что, если это был японец? Он не думал, что у японцев есть ноу-хау для создания атомной бомбы, но он и не думал, что у них есть ноу-хау для такой сокрушительной бомбардировки Перл-Харбора, или для того, чтобы отобрать Филиппины, или Гуам, или Уэйк, или Гонконг, Сингапур и Бирму у британцев, или практически изгнать Королевский флот из Индийского океана, или… Чем дальше он заходил, тем длиннее становился список меланхолии в его голове.


“Может быть, это из за чертовых японцев”, - сказал он и побежал быстрее, чем когда-либо.


Сэм Йигер задернул занавеску на окне поезда рядом со своим местом, чтобы заходящее солнце не попадало в глаза Бобби Фиоре, пока его сосед по комнате спал. В дни своей молодости он бы возмутился этим: выросший, не выезжая более чем на пару дней езды от фермы своих родителей, он был вне себя от желания увидеть как можно больше страны, когда начал играть в мяч. Окна поезда и автобуса были для него выходом в более широкий мир.


“Я видел страну, все в порядке”, - пробормотал он. Он прокатился почти по каждому ее участку, в придачу заезжая в Канаду и Мексику. Поиск резины для еще одной прогулки по степенным равнинам Иллинойса больше не значил так много, как когда-то.


Он вспомнил, как солнце поднималось над засушливыми горами близ Солт-Лейк-Сити, отражаясь от озера и белых соляных равнин, светило прямо в его ослепленные глаза. На этот пейзаж стоило посмотреть; он унесет фотографию с собой в могилу. Поля, амбары и пруды просто не могли конкурировать, хотя он не стал бы жить в Солт-Лейк-Сити за зарплату Джо Ди Маджио. Ну, может быть, за зарплату Ди Маджио, подумал он.


Многие коммодоры отправились в вагон-ресторан. Через проход Джо Салливан смотрел в окно с той же жадностью, которую Йегер знал в свои первые дни. Губы питчера шевельнулись, когда он тихо прочитал про себя надпись "Бирманское бритье". Это заставило Йигера улыбнуться. Салливану нужно было намыливаться, возможно, дважды в неделю.


Внезапно яркий свет хлынул через окна со стороны питчера в машине. Он вытянул шею. “Забавная штука в небе”, - сообщил он. “Похоже на фейерверк Четвертого июля, но он чертовски яркий”.


Матт Дэниэлс тоже сидел с той стороны поезда. “Чертовски умный парень прав”, - сказал менеджер. “Никогда не видел ничего подобного за все время моего рождения. Оно просто продолжает висеть там, кажется, не движется в высоту. Довольно симпатичное, на самом деле ”.


Свет из белого стал желтым, затем оранжевым, затем красным, постепенно угасая в течение нескольких минут. Йигер подумал о том, чтобы встать и посмотреть, откуда он исходит. Он мог бы это сделать, если бы Салливан не сравнил это с тем, что вы увидите Четвертого июля. С тех пор, как Четвертого он сломал лодыжку, он не пользовался фейерверками. Он снова уткнулся носом в свое Поразительное.


Восходящее солнце пробралось под веки Генриха Ягера, заставило его открыть глаза. Он застонал, стряхнул с головы паутину и медленно поднялся на ноги. Двигаясь так, словно каждый сустав в его теле заржавел, он встал в очередь за завтраком. Еще тушеной каши, подсказал ему нос. Он пожал плечами. Это помогло бы ему насытиться.


“В небе больше нет огней?” - спросил он Эрнста Рике, который выглядел таким же усталым, как и чувствовал себя.


“Нет, сэр”, - ответил капитан. “Я не знаю, должен ли я был беспокоить вас, но...”


“Ты поступил правильно”, - сказал Ягер, мысленно добавив, даже если это стоило мне еще одного часа в моем одеяле. “Я не знаю, что, черт возьми, это было. Это было похоже на одну из наших сигнальных ракет, но она была в миллион раз больше и ярче. И она тоже не упала. Она оставалась на одном месте, пока не погасла. Интересно, что это было ”.


“Возможно, это один из трюков Ивана”, - предположил Рике.


“Возможно”, но Ягер в это не поверил. “Хотя, если это было так, он должен был довести дело до конца. Ни бомбардировщиков, ни артиллерии… Если русские что-то пытались, это не сработало”.


Как и остальные танкисты, Ягер проглотил тушеное мясо. Когда все были накормлены, он неохотно отправил полевую кухню в путь. Ему не хотелось расставаться с ним, но он не смог бы угнаться за танками.


Один за другим оживали Panzer III. Вся рота издала радостный возглас, когда мотор двенадцатого танка заработал. Ягер кричал так же громко, как и все остальные. Он не думал, что сегодня они столкнутся с вражеской бронетехникой, но в России никогда нельзя было сказать наверняка. И если не сегодня, то когда-нибудь, не слишком долго.


Он забрался в башню танка, которым командовал лично, и связался по рации со штабом дивизии, чтобы узнать, изменились ли приказы со вчерашнего дня. “Нет, мы по-прежнему хотим, чтобы вы переместились в квадрат карты B-9”, - ответил лейтенант связи. “Кстати, как вы читаете мое сообщение?”


“Достаточно хорошо”, - сказал Ягер. “Почему?”


“У нас были некоторые проблемы ранее”, - ответил связист. “После того взрыва в небе приемная на некоторое время отключилась. Рад, что это вас не беспокоило”.


“Я тоже”, - сказал Ягер. “Вне игры”. Он развернул свою карту, изучил ее. Если он был там, где он думал, ему и его танкам нужно было пройти около двадцати километров, чтобы добраться туда, где они должны были быть. Он наклонился в боевое отделение танка, позвал механика-водителя. “Поехали. На восток”.


“Это восток”. Дитер Шмидт включил передачу Panzer III. Рев двигателя Maybach HL12OTR сменил высоту. Танк покатился вперед, прожевывая две очереди в траве и степной грязи. Двигатель двигался вверх и вниз, вверх и вниз, по мере того как Шмидт переключал шесть передних скоростей коробки передач.


Купол мусорного бака в задней части башни обеспечивал приличный обзор, даже когда был закрыт. Как и любой командир танка, достойный своего черного комбинезона, Ягер оставлял его открытым и вставал в нем всякий раз, когда мог. Он не только мог видеть больше, чем даже в хорошие перископы, воздух был свежее и прохладнее, а шум меньше - или, по крайней мере, отличался. Он променял окружающий грохот двигателя на лязг железа и скрежет запасных колес и гусениц, прикрепленных к задней палубе танка.


Он слегка нахмурился. Если бы немецкий поезд материально-технического обеспечения управлялся лучше, ему не пришлось бы таскать с собой запасные части, чтобы убедиться, что они на месте, когда они ему понадобятся. Но восточный фронт тянулся более чем на три тысячи километров от Балтийского до Черного моря. Ожидать, что высоким лбам, которые были вне опасности, будет небезразлично, что случилось с любым командиром танка, было слишком, чтобы надеяться на это.


Танки катились по обломкам битвы, мимо могил, наспех вырытых в плодородной темной почве Украины; мимо вонючих, раздутых русских трупов, все еще непогребенных; мимо разбитых грузовиков и танков как вермахта, так и Красной Армии. Немецкие инженеры роились над ними, как мухи над трупами, спасая все, что могли.


Пологая местность простиралась во всех направлениях, насколько хватало глаз. Даже раны войны не оставили на ней слишком серьезных шрамов. Иногда, когда Ягер смотрел на это море зелени, его дюжина танков казалась совершенно одинокой. Он ухмыльнулся, когда вдалеке заметил немецкую пехотную роту.


Раз или два над головой прожужжали самолеты. Это заставило его ухмыльнуться шире. Где-то к востоку от Изюма Ивану предстояло попасть в ад.


Шум, похожий на конец света - танк в паре сотен метров справа от него взорвался огненным шаром. Секунду назад это было там, а в следующую ничего, кроме красно-желтого пламени и столба черного жирного дыма, поднимающегося к небу. Мгновение спустя раздался лай вторичных взрывов, когда начали расходоваться боеприпасы танка. Экипаж из пяти человек не мог знать, что в них попало. Ягер, во всяком случае, сказал себе это, ныряя внутрь башни.


“Что, черт возьми, это было?” - спросил Георг Шульц. Наводчик услышал взрыв сквозь толстую сталь и рев мотора своего собственного танка.


“Танк Иоахима только что взорвался”, - ответил Ягер. “Должно быть, подорвался на мине, но предполагается, что иваны не устанавливали никаких мин здесь”. В его голосе сквозило сомнение, взрыв был слишком сильным для мины. Может быть, если взрыв попал в бензобак, подумал капитан. Не успела эта идея прийти ему в голову, как другой танк взорвался с еще более громким звуком, чем первый.


“Господи!” - закричал Шульц. Он со страхом уставился на металлический пол резервуара, словно гадая, когда из него вырвется раскаленная добела струя пламени.


Ягер схватился за рацию, которая связывала его с остальной частью роты, включил общую частоту. “Всем стоять!” - заорал он. “Мы натыкаемся на мины”. Он прокричал приказ Дитеру Шмидту, затем встал в куполе, чтобы убедиться, что он выполняется.


Десять уцелевших танков роты действительно остановились. Остальные командиры вскочили точно так же, как Ягер, каждый из них пытался разглядеть, что происходит. За исключением двух пылающих корпусов, ничто не казалось необычным. Ягер собирался позвонить в штаб дивизии, чтобы попросить прислать саперный отряд, когда огненный столб прочертил небо и начисто снес башню с одного из остановившихся танков. Промасленный корпус быстро начал гореть.


Проклиная собственную ошибку, Ягер позволил себе упасть обратно в башню. Он схватил рацию и закричал: “Шевелитесь! Это ракеты с воздуха, а не мины!" Иваны, должно быть, нашли какой-то способ устанавливать Касюшас на свои штурмовики. Если мы останемся на месте, то окажемся легкой добычей ”. На этот раз ему не нужно было передавать приказ Шмидту; его Panzer III уже рванулся вперед, двигатель ревел изо всех сил.


Только когда капитан снова поднялся в купол, он осознал, что огненный след в небе появился с запада, из-за его спины. “Развернуть башню!” он кричал и проклинал гидравлику, когда тяжелый металлический купол очень медленно начал перемещаться. Пара других командиров были более бдительны. Башни их танков уже поворачивались назад.


Ягер сам повернулся в ту сторону. Когда он это сделал, четвертый танк был поражен в моторный отсек. Вырвалось пламя. Двери башни распахнулись; люди начали выпрыгивать. Раз, два, три ... командир, наводчик, заряжающий. Огонь охватил весь танк. У механика-водителя и корпусного наводчика не было ни единого шанса.


Командир роты лихорадочно осматривал небо. Где был "Стормовик", бронированный российский штурмовик, на борту которого, скорее всего, были ракеты "Катюша"? Его сердце подпрыгнуло, когда он заметил летящую фигуру. Спаренные 7,92-мм пулеметы более быстро реагирующих танков компании выплюнули в нее пламя. Они вряд ли повредили бы ему, но могли помешать пилоту выполнить пробег на малой скорости.


Они этого не сделали. Вот и он. Ягер приготовился броситься за броню башни в тот момент, когда орудия Штурмовика начали стрелять в ответ. Затем, когда самолет быстро приблизился, он заметил, что это был не "Штормовик". И когда он выстрелил, весь его тупой нос стал желто-белым от дульной струи. Пыль поднялась фонтаном еще вокруг двух танков. Оба они остановились как вкопанные. Из них повалил дым. Наряду с запахом горящего газа, масла и кордита, нос Ягера уловил вонь горящей человеческой плоти, напоминающую жареную свинину.


Самолет пролетел над головой, почти так близко, что можно было коснуться его. Несмотря ни на что, Ягер уставился на него, не веря своим глазам. Он был размером почти со средний бомбардировщик, и у него не было видимого пропеллера. На нем не было ни немецкого креста и свастики, ни советской звезды; фактически, на его замаскированных крыльях и корпусе вообще не было никаких эмблем. И он не ревел, как любой другой самолет, который он когда-либо знал, - он визжал, как будто его движущая сила исходила от проклятых душ.


Затем он исчез, исчезнув на востоке быстрее, чем любой истребитель, которого знал Ягер. Он уставился ему вслед, открыв рот самым неофициальным образом. Один пас, и половина его роты превратилась в пылающие обломки.


Как и его собственная, танковая машина Эрнста Рике выдержала натиск. Она с грохотом пронеслась мимо. Рике стоял в своей башенке. На лице капитана было то же выражение ошеломленного неверия, Ягер знал, что и на его собственном. “Что...” Рике пришлось дважды попытаться, прежде чем он смог выдавить слова. “Что, черт возьми, это было?”


“Я не знаю”. Ягер нашел еще худший вопрос: “Что, если это вернется?”


Японцы грабили деревню. Они уже застрелили пару человек за протест, когда уносили их имущество. Тела лежали как немые предупреждения на площади у разрушенной стены ямена. Как будто этого было недостаточно, вторгшиеся солдаты расхаживали с примкнутыми штыками, готовые плюнуть в любого, кто бросит на них хотя бы суровый взгляд.


Лю Хань сделала все возможное, чтобы стать невидимой для японцев. Она знала, как они набирали свои увеселительные батальоны. Пепел поседел в ее волосах, уголь добавил не только грязи, но и морщин на ее лице, придав ей вид женщины намного старше. Горе облегчило ей принятие сутулой позы пожилых людей. Она бесцельно бродила по окраинам деревни, отчасти чтобы держаться подальше от солдат, отчасти потому, что дома и семьи больше не было, и ей больше нечем было заняться.


Поскольку она держалась подальше от шумного хаоса, охватившего как захватчиков, так и горожан, она, возможно, была первой, кто услышал грохот в воздухе. Она испуганно вскинула голову - еще бомбардировщики в пути? Но, конечно же, нет, не тогда, когда деревня уже лежала под японским сапогом.


Или это могли быть китайские самолеты? Если бы правительство Гоминьдана хотело удержать Ханькоу, ему пришлось бы отбиваться всем, что у него было. А шум нарастал с юга! Страх и возбуждение боролись внутри Лю Хань. Она хотела смерти японцев, но хотела ли она умереть вместе с ними?


Несмотря на свои страдания, она решила, что хочет жить. Забыв о сутулости, она побежала в лес - чем дальше от деревни, когда начнут падать бомбы, тем лучше. Гул приближающегося самолета отдавался в ее ушах.


Она бросилась вниз, в заросли кустарника и папоротника. К тому времени самолеты были почти над головой. Она смотрела на них сквозь ветви деревьев. Несмотря на боль и ужас, ее глаза расширились. У самолетов, к которым она привыкла, были изящные, похожие на птичьи тела. Эти летающие существа больше походили на стрекоз. Они были угловатыми, на вид неуклюжими, с шасси, торчащими из их тел, как лапки насекомых. И у них не было крыльев! Если что-то, кроме магии, удерживало их в воздухе, то это был вращающийся диск над каждым из них.


Они тоже парили в воздухе, как стрекозы. Лю Хань никогда не слышала о самолете, который мог бы делать такие вещи, но все, что она знала о самолетах, - это смерть и опустошение, которые они приносили.


Эти самолеты "стрекозы" не оказались исключением. Когда они зависли в небе, они обстреляли из пулеметов и ракет по бедной, истекающей кровью деревне Лю Хань. Крики прорвались сквозь грохот орудийной стрельбы и грохот взрывов. То же самое касалось глубоких, резких криков японских солдат. Лю вздрогнула, услышав их; они напомнили ей волчий вой. Вид захватчиков, обрушившихся на нее с таким безжалостным огнем, почти заставил ее забыть о разрушении ее деревни.


Затем в развалинах ямена застрекотал пулемет. Японцы делали все возможное, чтобы дать отпор. Трассирующие пули прочертили огненные линии в направлении самолетов "стрекозы". Две ракеты с рычанием устремились к земле. Рев, вспышка света, и пулемет замолчал. Забыв, что она должна была прятаться, Лю Хань издала восхищенный визг. Когда вокруг царил хаос, кто мог услышать еще один визг?


Пара самолетов "стрекоза" опустилась к земле, паря в воздухе легко, как переносимый ветром снег. Двери открылись в их боках, когда они коснулись земли. Лю Хань увидела движение внутри них. Затаив дыхание, она ждала, когда солдаты выскочат и закончат убивать японцев.


Могли ли они действительно быть людьми Гоминьдана? Лю Хань и представить себе не могла, что ее страна может похвастаться такими замечательными самолетами. Может быть, они прибыли из Америки! Предполагалось, что американцы самые умные из всех иностранных дьяволов, когда дело касалось машин - и они тоже сражались с японцами. Лю Хань однажды видела американца, большого, толстого христианского миссионера, который плохо говорил по-китайски. Она вспомнила, что его голос звучал очень свирепо. Она представила себе огромных, свирепых американских солдат, выпрыгивающих из самолетов "стрекоза", у каждого из которых сверкающий штык длиной в половину его роста. Она обняла себя с ликованием от восхитительной мысли.


Солдаты в шлемах начали выпрыгивать из самолета dragonfly. Они не были крупными, свирепыми американцами. Они также не были китайскими военнослужащими. Ликование Лю Хань за один вдох сменилось ужасом. Китайцы обычно называли иностранцев “дьяволами”; всего за мгновение до этого Лю Хань думала об американских дьяволах. Но здесь были дьяволы на самом деле!


Они были ниже людей и более худые. Их зелено-коричневые шкуры блестели на послеполуденном солнце, как змеиная кожа. У них не было носов; вместо этого нижняя часть их лиц была вытянута в виде коротких мордочек - Лю Хань подумала сначала о кошках, затем о ящерицах. У дьяволов тоже были хвосты, короткие тупые, которые свисали на треть до колен. Лю Хань сильно потерла глаза, но когда она открыла их снова, дьяволы все еще были там. Она застонала глубоко в горле.


Дьяволы тоже двигались не так, как люди. Лю Хань снова подумала о ящерицах; в движениях дьяволов было что-то от того же беспорядочного бега. И когда они были неподвижны, они были абсолютно неподвижны, в чем не мог сравниться ни один человек, кроме медитирующего монаха.


Они вели себя не как монахи. В их руках были предметы, похожие на пистолеты. Это были пистолеты - они начали стрелять по деревне. И какие пистолеты! Вместо бах, бах, бах обычных винтовок, оружие дьяволов выплевывало потоки пуль, как пулеметы.


Несмотря на их заградительный огонь, несмотря на ракеты и артиллерийский обстрел с самолетов dragonfly, японские солдаты в деревне продолжали стрелять. Дьяволы на земле продвигались против захватчиков, некоторые устремлялись вперед, в то время как другие прикрывали их. Лю Хань знала, что если бы на нее напали такие монстры, она бы либо сразу сдалась, либо сбежала. Японцы не сделали ни того, ни другого. Они продолжали сражаться, пока все не были убиты. Это не заняло много времени.


К тому времени, когда небольшая битва закончилась, вся деревня была в огне. Вглядываясь сквозь завесу кустарника, Лю Хань увидела горожан, тех, кто все еще был жив, разбегающихся во всех направлениях, кроме как к ней (самолеты-стрекозы на земле были весомым аргументом против бегства этим путем).


Через несколько минут пара жителей деревни действительно подошли к самолетам "стрекоза", преследуемые дьяволами с пистолетами. Один из этих дьяволов лежал на траве прямо перед домами. Кровь, которая брызнула на его чешуйчатую шкуру, была красной, как у мужчины. Лю Хань снова потерла глаза. Она не думала, что дьяволы могут истекать кровью.


Несколько парящих самолетов "стрекоза" улетели на север. Вскоре они снова начали стрелять. Хорошо, подумала Лю Хань. Они убивают все больше японцев.


Когда сопротивление в деревне - и сама деревня - были уничтожены, маленькие чешуйчатые дьяволы на земле начали рыскать вокруг, как будто хотели убедиться, что поблизости больше нет врагов. Когда кто-то направился в ее сторону, Лю Хань отчаянно попыталась спрятаться под листьями и ветвями. Если бы Будда Амида был добрым, дьявол не увидел бы ее.


Сострадательный Будда, должно быть, смотрел куда-то еще. Чешуйчатый дьявол прокричал что-то на том языке, который дьяволы использовали между собой. Лю Хань задрожала под своим импровизированным укрытием, но не вышла. Затем револьвер дьявола взревел. Пули просвистели сквозь ветви вокруг нее.


Дьявол снова закричал. Она знала, что он мог бы убить ее, если бы захотел, так что, возможно, он приказывал ей сдаться. Она встала, подняла руки над головой. “П-пожалуйста, не стреляй в меня, мастер дьявол”, - дрожащим голосом произнесла она.


Когда дьявол заговорил еще раз, она увидела, что у него много маленьких заостренных зубов и длинный раздвоенный язык, как у ящерицы. Один из его глаз продолжал смотреть на нее. Другой, нервируя, поворачивался то в одну, то в другую сторону. Когда Лю Хань сделала шаг к дьяволу, тот отскочил назад и поднял пистолет в явном предупреждении.


Она поняла, что он едва доставал ей до плеча. “Ты меня боишься?” - спросила она. Мысль о том, что дьявол знает о страхе, была настолько абсурдной, что ей захотелось рассмеяться, несмотря на все бедствия этого ужасного дня.


Маленький чешуйчатый дьявол вел себя так, будто это не было забавно. Он махнул пистолетом, указывая назад, на самолеты "стрекоза". Несколько других жителей деревни уже поднимались на борт. Лю Хань знала, что у нее нет выбора, кроме как идти в этом направлении. Когда она проходила мимо дьявола, тот отступил назад, чтобы убедиться, что она не приблизилась на расстояние вытянутой руки. Если бы оно не боялось ее, Лю Хань не могла понять, почему оно было таким осторожным.


Прежде чем она поднялась по трапу в самолет dragonfly, другой дьявол связал ей руки перед ней. Он последовал за ней внутрь, затем указал ей на сиденье своим пистолетом.


Сиденье было неудобным, неправильной формы для ее спины и слишком маленьким; ей пришлось подтянуть колени к подбородку, чтобы разместить ноги так, чтобы они уместились на одном из маленьких чешуйчатых дьяволов. На сиденье рядом с ней сидела И Мин, которая выглядела еще более стесненной, чем чувствовала себя.


Апотекарий поднял тупой взгляд, когда она присоединилась к нему. Его лицо было в крови из-за пореза у одного глаза. “Так они добрались и до тебя, не так ли?” - сказал он.


“Да”, - ответила Лю Хань. По деревенским меркам И Мин был образованным человеком, поэтому она спросила его: “Что это за дьяволы? Я никогда не видела и не слышала ни о чем подобном”.


“Я тоже”, - сказал он. “На самом деле, я почти не верил в дьяволов - я думал, что они были суеверной чепухой. Они...”


Маленький чешуйчатый дьявол с пистолетом что-то сказал. Он прикрыл одной рукой дуло, закрыв зубастую пасть. Затем он указал на Лю Хань и И Миня. После того, как дьявол проделал это два или три раза, она поняла, что он не хочет, чтобы они разговаривали. Она прикрыла рукой свой собственный рот. Дьявол издал звук, похожий на булькающий чайник, и. сел. Лю Хань решила, что удовлетворила его.


Двигатель самолета dragonfly начал реветь. Лопасти, которые росли из его вершины, начали вращаться, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, пока не стали похожи на один из мерцающих дисков, которые она заметила над самолетами-стрекозами, когда еще была в лесу.


Без предупреждения машина поднялась в воздух. Желудок Лю Хань скрутило. Она испустила испуганный, непроизвольный писк. Маленький чешуйчатый дьявол повернул к ней оба своих глаза-башенки. “Прости, мастер дьявол”, - сказала она. Он продолжал сверкать. Она поняла, что совершила новую ошибку, прижала руку ко рту, чтобы попытаться все исправить. Дьявол снова издал тот кипящий звук, позволив своим глазам блуждать по сторонам. Будь у нее место, она бы расслабилась от облегчения.


Она выглянула в маленькое окошко рядом с Йи Мином. Через него она могла видеть, пугающе далеко внизу, горящие руины своей деревни. Затем самолет-стрекоза развернулся в воздухе и улетел, забирая ее прочь от всего, что она когда-либо знала.


Поезд только что проехал на юг мимо Диксона, когда все полетело к чертям. Сэм Йигер прочитал последнее письмо в своем "Поразительном", отложил журнал на сиденье рядом с собой - Бобби Фиоре проснулся и вернулся в вагон-ресторан. Йигер надеялся, что скоро закончит. Ему самому хотелось спать, но как он мог задремать, когда его сосед по комнате собирался перешагнуть через него - или на него - в любой момент?


Загнанные в угол полным отсутствием фактов, коммодоры "Декейтера" отказались от споров о том, что это был за свет в небе. Некоторые из них спали, некоторые надвинули на глаза кепки, чтобы не падал верхний свет. Йигер зевнул, потянулся, подумывая о том, чтобы сделать то же самое. Может быть, он выйдет к тому времени, как Бобби вернется.


Он только решил, что пойдет спать, когда что-то прогрохотало над головой, настолько громко, что разбудило всех, кто отдыхал. Йигер наклонился и прижался лицом к окну, гадая, увидит ли он, как самолет падает в огне. Этот рев звучал так, как будто исходил прямо над поездом, и он никогда не слышал, чтобы исправный двигатель издавал что-либо подобное.


Конечно же, мгновение спустя перед поездом раздался оглушительный хлопок, а затем еще один, еще громче. “Господи”, - тихо сказал Йигер. По другую сторону прохода Джо Салливан перекрестился.


Пока в голове у Йигера все еще звенело от взрывов, поезд изо всех сил ударил по тормозам. Он врезался в сиденье перед собой. Железо завизжало, когда колеса зацепили рельсы. Искры взлетели достаточно высоко, чтобы он мог видеть их через окно.


Тормоза оказались недостаточно надежными. Легковушка внезапно перевернулась на бок. Йигер камнем рухнул вниз и приземлился прямо на Салливана. Питчер закричал. Йигер тоже закричал, когда его голова ударилась о то, что раньше было дальней стенкой вагона, а теперь внезапно оказалось полом. Его зубы впились в губу. Горячий металлический привкус крови заполнил его рот. Он провел там языком. К счастью, его зубные протезы не сломались.


Сквозь крики своих товарищей по команде и других людей в вагоне он слышал, как остальная часть поезда сошла с рельсов. Череда падений и ухабов заставила его подумать о землетрясении, купленном в рассрочку.


Он проверил каждую конечность, выпутываясь из рук Джо Салливана. “Ты в порядке, малыш?” он спросил.


“Я не знаю. Мое плечо...” Салливан схватился за поврежденную часть. Его глаза были расширены от страха и боли - это была его метательная рука.


“Я думаю, может быть, нам лучше убраться отсюда, если мы можем. Пошли”. В темноте Иджер пошел обратно к задней части машины по тому, что раньше было оконными рамами. Салливан не последовал за ним. Иджер едва ли заметил это; он ступал так осторожно, как только мог. Некоторые окна были разбиты, и он не хотел порезать ногу о зазубренное стекло.


“Это ты, Сэм?” - спросил Матт Дэниэлс, проходя мимо. Потребовалось нечто большее, чем срыв с рельсов, чтобы его голос перестал звучать медленно и расслабленно.


“Да, это я”. Йегер прислушался к стонам и к одной женщине, которая продолжала испускать негромкие вскрики каждые несколько секунд. “Я думаю, у нас здесь есть несколько раненых, Матт”.


“Полагаю, вы правы”, - сказал менеджер. “Как, черт возьми, мы собирались собрать команду завтра, когда с нами происходит такое дерьмо?”


“Ты бейсболист, Матт”, - сказал Йигер. Авария выбила у него из головы все мысли о завтрашней игре. Он решил не говорить Дэниелсу о плече Джо Салливана. Бедняга Матт узнал бы об этом достаточно скоро.


Раздвижная дверь в соседний вагон соскочила с рельсов, когда поезд пошел боком. Она распахнулась. Йигер подтянулся к дверному проему. Он понюхал наружный воздух, не почувствовал запаха дыма. Он также не увидел никакого огня. В любом случае есть за что быть благодарным, подумал он, особенно когда мужчина в передней части машины крикнул: “Кто-то здесь сильно повредил шею!”


“Не двигайте его”, - сказали сразу три человека.


Матт Дэниелс вскарабкался рядом с Йигером. Менеджеру пришлось сложнее, поскольку он был ниже и круглее своего бейсболиста. Он сказал: “Интересно, какого черта мы попали”.


“Если бы это был тот самолет, там было бы пламя”. Йигер склонил голову набок. Этот пронзительный рев все еще был в небе, что означало, что самолет все-таки не разбился. Но в таком случае, откуда взялись взрывы?


Крик стал громче, как будто безумно звучащий самолет возвращался. Как раз в тот момент, когда Йигеру захотелось тоже закричать, к нему присоединился новый звук, глубокий, быстро повторяющийся лай. Сошедший с рельсов поезд затрясся под Йигером и Дэниэлсом, когда в него попали снаряды. Зазвенело стекло. Крики усилились.


“Святой Иисус, боже, это джерпы стреляют в нас!” - закричал менеджер. Он не знал, сказать "немцы" или "японцы", и произнес и то, и другое сразу.


Через ограждение маленькой платформы между вагонами Йегер наблюдал, как самолет - кем бы он ни был - пронесся над головой. Он пролетел так быстро, что был просто неразличимой полосой в небе. Рев его двигателей обрушился на него, затих… затем снова начал нарастать.


“Это возвращается”, - сказал он. Из-за всех этих криков по всей длине поезда, которые должны были прозвучать как рев, вместо этого это было едва ли громче шепота, как будто чем громче он это говорил, тем больше вероятность, что это было правдой.


Он сказал это достаточно громко, чтобы убедить Матта Дэниелса. Менеджер сделал паузу, чтобы просунуть голову обратно в пассажирский вагон и крикнуть: “Вам всем лучше убираться отсюда, пока вы можете!” Затем он последовал собственному совету и спрыгнул с поезда. Его ботинки заскрипели по посыпанному гравием дорожному полотну, затем стали тише, когда он достиг мягкой грязи полей.


Йигер колебался еще мгновение, но нарастающий в небе вопль заставил его двигаться. Он прыгнул вниз, тяжело приземлившись. На мгновение ему показалось, что он снова упадет на свою лодыжку, но ему удалось удержать равновесие и удержаться на ногах. Молодые побеги кукурузы били его по ногам, когда он бежал между рядами. Их сладкий, влажный запах вернул его в детство.


Остолоп Дэниелс схватил его, лег на него сверху в грязь. “Какого черта ты делаешь, остолоп?” он возмущенно потребовал ответа.


“Если он возвращается для еще одного паса, вы же не хотите оставлять ему движущуюся мишень для стрельбы”, - сказал Дэниелс. “Научился этому во Франции в девятнадцатом и восемнадцатом годах. Не думал об этом двадцать с лишним лет, но вонь крови и дерьма в той машине вернула мне эту мысль на вершину сознания ”.


“О”. Значит, Йигер был не единственным, у кого запах освежил память. Однако его извлеченный из глубины кусочек прошлого казался более счастливым, чем у Матта.


В этот момент самолетная пушка выстрелила, обрушив на сошедший с рельсов поезд еще одну струю огня. Йигер уткнулся лицом в прохладную влажную землю. Рядом с ним Дэниэлс сделал то же самое. Вражеский самолет унесся прочь. На этот раз не было похоже, что он возвращается.


“Господи”, - сказал Матт, осторожно вставая на четвереньки. “Никогда не думал, что снова окажусь под артиллерийским огнем, хотя это всего лишь ружье ”белка", если установить его рядом с тем, что немцы бросили в нас".


Йигер уставился на своего менеджера. Он и представить себе не мог, что может быть что-то хуже того, через что он только что прошел. Он попытался взять себя в руки. “Мы должны вытащить оттуда людей, остолоп”, - сказал он. Его ноги дрожали под ним, когда он встал. Это разозлило его; в него никогда раньше не стреляли, и он не понимал, к чему может привести реакция.


“Полагаю, ты прав”, - сказал Дэниелс. “Чудо всего Святого, что весь поезд не в огне”. Он посмотрел на свои руки. “Сукин сын, меня трясет. Я тоже так не делал с девятнадцатого по восемнадцатый год.”


Йигер тоже посмотрел на свои руки. Теперь они были достаточно устойчивы, но это было не то, что он заметил в них: хотя наступила ночь, он мог ясно видеть их. Поезд, возможно, и не был подожжен, но северный горизонт был объят пламенем. Два больших цементных завода в Диксоне были охвачены пламенем, и большая часть остального города, казалось, тоже горела.


Красный мигающий огонек показал Йигеру, что еще больше людей выбираются из сошедшего с рельсов поезда, и другие люди стоят на кукурузном поле, как он и Матт. Он посмотрел вниз, на локомотив, и сразу понял, почему поезд перевернулся: локомотив и вагон с углем позади него провалились в воронку от бомбы.


Голова Матта Дэниэлса совершила такое же медленное, недоверчивое перемещение с севера на юг. “Я много раз видел это so 't of thing во Франции. Мой дедушка рассказывал о том, каково это было во время войны между Штатами. Однако я никогда не предполагал, что США из A. получат это таким образом ”.


Йегер еще не начал думать обо всех Соединенных Штатах. Разрушенный поезд перед ним был достаточной катастрофой, чтобы занять его мысли на данный момент. Он направился к ней, повторяя: “Мы должны помочь этим людям, остолоп”.


Дэниелс сделал с ним пару шагов, затем схватил его за рукав и оттащил назад. “Я слышу, приближаются новые самолеты. Возможно, мы не хотим подходить слишком близко к большой цели”.


Конечно же, в воздухе появился новый беспилотник, или, скорее, несколько беспилотников, похожих на рой глубокоголосых пчел. Они не были похожи на вопящего монстра, который разбомбил рельсы и расстрелял поезд. “Может быть, они наши”, - с надеждой сказал Йигер.


“Может быть”. Гудение стало громче. Дэниелс продолжил: “Вы все можете делать, что хотите, Сэм, но я не собираюсь выходить на улицу, пока не увижу звезды, нарисованные на их боках. В тебя раз или два выстрелят с воздуха, и ты полностью теряешь к этому вкус ”. Менеджер присел на корточки, нырнул под кукурузу.


Йигер подошел немного ближе к поезду, с каждым шагом все медленнее. Он все еще хотел спасти находившихся там людей, но предостережение Дэниэлса имело определенный смысл ... и чем ближе становились эти гудящие двигатели, тем меньше они походили на самолеты, с которыми Йегер был знаком. Он лег на живот. Если бы он ошибся, укрывшись, это стоило бы ему самому и пострадавшим в поезде минуты или двух. Но если бы он был прав…


Он перекатился на бок, чтобы посмотреть вверх сквозь изогнутые зеленые листья кукурузных стеблей. Судя по звуку, приближающиеся самолеты почти не двигались: на самом деле, судя по звуку, они вообще не двигались, просто висели в воздухе. Но это невозможно, подумал Йегер. Затем он увидел один из самолетов, освещенный в ночи горящими цементными заводами Диксона.


Самый короткий взгляд сказал ему, что это не американский самолет. Он вообще не был похож на самолет - скорее на летящего полувога. Затем Йегер заметил вращающийся диск над ним. Его разум зацепился за парящие гироскопы в фильме Хайнлайна “Если так пойдет и дальше ...”, Но что эти летающие чудеса из истории, действие которой происходит в далеком будущем, делали здесь и сейчас, в Иллинойсе?


Он нашел ответ мгновением позже, когда они открыли огонь. Грохот автоматического оружия звучал так, словно великан разрывал бесконечные листы холста. Он не поднял головы, чтобы узнать, что случилось с людьми, стоявшими на кукурузном поле. Он просто поблагодарил свою счастливую звезду - и Матта Дэниэлса - за то, что он не был одним из них.


Пригибаясь, насколько мог, он пополз назад сквозь растения. Он надеялся, что они, колышущиеся над ним во время движения, не выдадут его. Если это произойдет, он надеялся, что конец будет быстрым и чистым.


Он продолжал пятиться, все время задаваясь вопросом, когда же он врежется в. Матта. Конечно же, он отступил мимо того места, где пригнулся менеджер. “Идиот”, - пробормотал он себе под нос. Если у Матта была хоть капля здравого смысла - а у Матта было намного больше, чем унция, - он тоже убегал от сошедшего с рельсов поезда.


Пара гироскопов опустилась на землю, по одному с каждой стороны поезда. Тот, который приземлился с восточной стороны, оказался прямо перед Йигером. Его любопытство взяло верх над собственным здравым смыслом, и он высунул голову достаточно далеко, чтобы заглянуть между рядами кукурузы: он должен был знать, кто нападает на Соединенные Штаты. Немцы или японцы, они бы пожалели об этом.


Его поле зрения было настолько узким, что ему потребовалась почти минута, чтобы впервые увидеть захватчика. Когда он это сделал, он подумал, что солдат, должно быть, японец - он был слишком мал, чтобы быть немцем. Затем Йегер получше рассмотрел то, как двигалась фигура у поезда, форму ее головы.


Он развернулся и пополз через кукурузу так быстро, как только мог. Он хотел встать и убежать, но это наверняка привлекло бы внимание захватчиков. Он не осмеливался этого сделать, не сейчас.


Он почти переполз прямо через Матта Дэниэлса, который все еще медленно и осторожно отступал, головой вперед. “Осторожно, парень”, - прошипел Дэниэлс. “Ты хочешь, чтобы нас обоих убили?”


“Я видел их, остолоп”. Йигеру потребовалась вся сила воли, которой он обладал, чтобы говорить тихо - на самом деле, чтобы не закричать. Он заставил себя сделать глубокий вдох, медленно выдохнул. Затем он продолжил: “Я видел, кто спускался с их самолетов на воздушной подушке”.


“Ну, и кто?” - потребовал ответа менеджер, когда Йегер не стал продолжать. “Это были Боши”, - он произнес это Боаш, - “или чертовы японцы?”


“Ни то, ни другое”, - сказал Йигер.


“Должно быть либо одно, либо другое”, - сказал Дэниелс. Затем он издал хриплый смешок. “Ты же не собираешься сказать мне, что это итальянцы, не так ли?”


Йигер покачал головой. Он пожалел, что оставил свой Astounding в поезде. “Помните радио-шоу Орсона Уэллса на Хэллоуин три-четыре года назад, о марсианах, которое напугало страну до полусмерти?”


“Конечно, я помню. Сам этого не слышал, заметьте, но я уверен, что услышал об этом позже. Но какое это имеет отношение к...” Дэниелс замолчал, вытаращив глаза. “Ты ожидаешь, что я поверю...?”


“Матт, богом клянусь, это правда. Марсиане приземлились, на этот раз по-настоящему”.


Секунду назад Бобби Фиоре заедал ложкой жидкий овощной суп в вагоне-ресторане поезда. Он уже потратил некоторое время на то, чтобы обдумать пренебрежительные мысли по этому поводу. Ладно, шла война, так что вы действительно не могли ожидать многого в плане мяса или курицы. Но овощной суп не обязательно должен был состоять из воды для мытья посуды и вялого сельдерея. Дайте его матери немного цуккини, моркови, может быть, пару картофелин и всего несколько специй - заметьте, всего несколько, - и она приготовит вам суп, который стоит съесть прямо сейчас. Повар здесь был либо скупой, либо ленивый, либо и то, и другое вместе.


В следующую секунду все разлетелось на куски. Фиоре услышал тот же ревущий вой в небе, что и Йегер, те же двойные взрывы. Затем поезд ударил по тормозам, а затем сошел с рельсов. Фиоре пролетел по воздуху. Его голова сбоку ударилась о край стола. Серебряный свет вспыхнул у него перед глазами, прежде чем все по спирали погрузилось во тьму.


Когда он проснулся, он подумал, что умер и попал в ад. Ему хотелось этого; в голове стучало, как в барабане в свинг-группе, а зрение было размытым и искаженным. Размыто или нет, лицо, которое он увидел, было больше похоже на дьявола, чем на что-либо другое, что он мог придумать. Это точно, (как шепнул черт в его голове) не принадлежало ни одному человеческому существу, которого он когда-либо видел.


У существа были более острые зубы, и их было больше, чем может иметь человек, и раздвоенный язык, похожий на змеиный, в дополнение к ним. У него также были глаза, которые напомнили ему те, что он видел у хамелеона в Питтсбургском зоопарке, когда был ребенком: каждый в своем маленьком коническом обрамлении, причем один вполне мог смотреть на север, в то время как другой смотрел на юг.


Воспоминание о хамелеоне было первым, что заставило Фиоре задуматься, действительно ли он оказался в стране сатаны. Дьявол - или даже дьявол - должен был выглядеть более сверхъестественно и меньше походить на ящерицу, даже африканскую ящерицу.


Затем он заметил, что все еще находится в перевернутом вагоне-ресторане, если уж на то пошло, у него на животе лежал нож для масла, а у ботинка - булочка с кунжутом. Он был уверен, что в аду должны быть муки похуже, чем в вагоне-ресторане, каким бы плохим ни был суп в этом. Был, поправил он себя.


Ну, если это был не дьявол, это должно было быть нечто - значит, это нечто направило нечто, похожее на пистолет, на нож для масла рядом с пупком Фиоре. Он понял, что если бы он в данный момент не был в аду, то мог бы попасть туда в спешке. Он улыбнулся улыбкой собаки, проигравшей драку. “С этим нужно быть осторожным”, - сказал он и понадеялся, что был прав.


Существо что-то прошипело в ответ. Четырнадцать лет игры в бейсбол по всей территории Соединенных Штатов, с игроками, родители которых были со всей Европы и Латинской Америки, и против них, позволили Фиоре распознавать двойное количество языков и ругаться на нескольких из них. Это не было тем, что он знал, или чем-то близким.


Существо снова заговорило и дернуло стволом пистолета. Это Фиоре понял. Он, пошатываясь, поднялся на ноги, гадая при этом, отвалится ли его изувеченная голова. Существо не сделало ни малейшей попытки помочь ему, когда он покачнулся. На самом деле, оно отскочило назад, чтобы убедиться, что он не сможет до него дотянуться.


“Если ты думаешь, что я блефую, ты не в своем уме”, - сказал он. Это проигнорировало его. Учитывая, что пуля доходила ему только до середины груди (а ему нужны были ботинки, чтобы сделать пять футов восемь дюймов, как он всегда утверждал), возможно, у пули были причины нервничать с его стороны, хотя он сомневался, что смог бы раздавить пулю, если бы вы дали ей разбежаться.


При очередном движении ствола пистолета он двинулся вперед. Сделав три или четыре шага, он подошел к телу темнокожего стюарда. У парня на спине была дыра в белой куртке, достаточно большая, чтобы через нее могла пролезть кошка. В дыру просунулись его куски. В животе у Фиоре что-то перевернулось. Пистолет за спиной, однако, удивительно сконцентрировал его разум. Сглотнув, он пошел дальше.


Всего несколько человек находились в вагоне-ресторане, когда он сошел с рельсов. Насколько мог судить Фиоре, он был единственным человеком, оставшимся в живых (он не учитывал своего похитителя как квалифицируемого). Бок машины - на самом деле, он только что служил крышей - был пробит в дюжине мест пулевыми отверстиями, через которые проникал теплый ночной воздух. Фиоре поежился. Только слепая удача не позволила ему остановить раунд, или больше одного, пока он лежал без сознания.


Эта тварь заставила его выскочить из вагона-ресторана. Снаружи ждали другие существа, точно такие же, как оно. Без всякой видимой причины это испугало бейсболиста - он и представить себе не мог, что их может быть больше одного.


Он увидел, что он не единственный, кого подталкивают к каким-то странным устройствам, которые стояли на земле у поезда. Только когда еще одно из них прогремело над головой, он понял, что это летающие машины. Они не были похожи ни на какие летательные аппараты, которые он видел раньше.


Один из захваченных людей попытался сбежать. Фиоре тоже думал об этом. Он был рад, что подумал об этом только тогда, когда твари - он все еще не знал, как еще их назвать - выстрелили убегающему человеку в спину. Точно так же, как их летательные аппараты не были похожи на самолеты, их оружие не звучало как винтовки. Они звучали как пулеметы; он слышал пулеметы один или два раза, на ярмарках после первой мировой войны.


Убегать от кого-то - или даже от чего-то - с автоматом было неразумно. Поэтому Фиоре позволил загнать себя в летательный аппарат и усадить на слишком маленькое сиденье. К нему присоединилось немало чешуйчатых тварей, но ни одного человека. Машина тронулась. Его желудок дернулся, не похожий на тот, который он почувствовал, перешагнув через мертвого стюарда. Он никогда раньше не отрывался от земли.


Твари переговаривались между собой, летя сквозь ночь. Фьоре понятия не имел, в какую сторону они летят. Он то и дело украдкой поглядывал на часы. Примерно через два часа, когда снаружи было темно, маленькое окошко осветилось, но не дневным светом, а пятнами, похожими на те, что на футбольном поле.


Однако на этих местах не было трибун. Они показывали -Фиоре разинул рот в поисках подходящего слова. Космические корабли? Ракеты? Они должны были быть чем-то подобным. Сэм Йигер наверняка знал бы, подумал он, и внезапно ему стало стыдно за то, что он дразнил своего друга из-за этого дурацкого научно-фантастического журнала… который, в конце концов, оказался не таким уж глупым.


Затем он задался вопросом, был ли Йигер все еще жив, если бы он был жив, он бы тоже узнал о марсианах.


3


Двигатель "Кукурузника" жаловался на разреженный воздух, которым он дышал; на высоте четырех тысяч метров он превысил надлежащую крейсерскую высоту - фактически, почти до потолка. Легкие Людмилы Горбуновой тоже жаловались. Маленький биплан не был снабжен кислородом, и даже сидя в кабине, она чувствовала себя так, словно только что закончила двадцатикилометровый пробег.


Она бы поднялась выше, если бы могла, хотя. На такой высоте U-2 был едва ли больше точки в небе - но ящеры оказались даже более искусными, чем фашисты, в обнаружении таких точек и сбивании их.


Людмила даже не пыталась пролететь прямо над базой новых захватчиков. Самолеты, которые сделали это, попросту говоря, никогда не возвращались. Основание, гигантский стригущий лишай на гладкой коже степи, было достаточно заметно даже на большом расстоянии, которое давал косой взгляд.


Она сосчитала огромные летающие башни, которые образовывали периметр базы, покачала головой, пересчитала их снова. У нее все еще было двадцать семь. Это на четыре больше, чем она заметила во время своего последнего полета позавчера. С высоты четырех тысяч метров большинство предметов на земле выглядели крошечными, как муравьи. Башни, однако, по-прежнему казались огромными, их тени затемняли огромные полосы лугов.


Они тоже были большими; из них вылетали невероятно смертоносные самолеты и танки, которые отвоевывали огромные участки земли не только у. Русские, которые владели им, но также и немцы, Людмила все еще не знала, как к этому относиться. Она ненавидела немцев всей душой, но против них можно было бороться с надеждой на победу. Как могли простые люди сражаться с Ящерами и их чудесами?


Простые люди продолжали пытаться. Даже сейчас, если верить радио, советские танковые колонны вступали в бой с бронетехникой ящеров и в беспорядке оттесняли ее назад. Людмиле стало интересно, верит ли кто-нибудь еще радио. Годом ранее радио сообщило, что немцев оттесняют от Минска, затем от Киева, затем от Смоленска…


Такие мысли были опасны. Людмила тоже это знала. Чистки тридцатых годов прокатились по Киеву, как и по всему Советскому Союзу. Однажды учитель был там, а на следующий день исчез. Вы научились не спрашивать, куда он ушел, если только вы не хотели присоединиться к нему там.


Людмила покачала головой, как бы отгоняя от себя беспокойство. Она снова уставилась в землю, прищурившись, чтобы обострить зрение настолько, насколько могла. Вон тот столб пыли вдалеке - она прищурилась сильнее. “Да, это резервуары на дне, да убегет с ними чертова бабушка”, - сказала она.


У Кукурузника была установлена рация, когда Людмила перешла от ночного преследования к разведке, она ею не воспользовалась. Самолеты, которые использовали радиосвязь вокруг Ящеров, как правило, потом долго не продержались; ее информация, хотя она и считала ее важной, казалось, не стоила того, чтобы за нее умирать.


Она отклонилась от базы ящеров. Она задавалась вопросом, будет ли ее собственная база все еще там, когда она приземлится. Новые захватчики, как и старые, обстреляли каждую взлетно-посадочную полосу, которую смогли найти. Но так называемая полоса представляла собой всего лишь участок ровной степи, и при необходимости она могла найти другую такую полосу. U-2 не требовалось много места для посадки.


Даже когда она добралась до взлетно-посадочной полосы, ей пришлось дважды сделать круг, чтобы убедиться, что она на месте. Несколько зданий были замаскированы камуфляжными сетками и дерновыми крышами. В паре километров от нас находилась полоса, замаскированная не очень хорошо. Ящеры уже дважды бомбили ее. Это было хорошо, или лучше, чем хорошо. Самолеты там были пустышками, здания ремонтировались каждую ночь, но были необитаемы.


Ее зубы клацнули друг о друга, когда сеялка остановилась. Людмила спустилась на землю, пока пропеллер все еще вращался. В тот момент, когда он остановился, наземный экипаж набросил на биплан сети, покрытые травой, и оттащил его подальше, чтобы спрятаться под еще большим количеством сетей, которые скрывали земляные противовзрывные заграждения.


Людмила приподняла угол маскировочной сетки командной рубки, поспешила через вход без дверей, позволив сети упасть позади нее. Из-за сетки на всех окнах внутри лачуги было мрачно. “Я возвращаюсь, товарищ майор”, - объявила она.


“Так и есть, товарищ пилот”, - сказала майор Елена Попова, отдавая честь в ответ. “Вы самый опытный, или самый удачливый, или и то, и другое”. Всего за одно предложение она перешла от вежливого приветствия к чисто деловому: “Немедленно расскажите мне, что вы видели”.


Людмила подчинилась. Майор Попова нахмурилась, когда она упомянула о четырех новых летающих башнях на земле. “Эти -существа - набрасываются на землю родины - отечества- как саранча”.


“Да, товарищ майор, и они тоже пожирают все перед собой, как саранча”. Людмила описала колонну танков, которую она наблюдала.


Хмурый взгляд командира эскадрильи, никогда не бывавший приятным, стал прямо-таки устрашающим. “Это жизненно важная информация. Те, кто над нами, должны узнать об этом немедленно. Я воспользуюсь радио. Повторите мне ваше заявление, чтобы я мог быть уверен, что передам его точно ”.


Когда Людмила подчинилась, майор Попова записала то, что она сказала, затем повторила это. Когда Людмила кивнула, показывая, что все правильно, майор подошла к рации. Он и его аккумулятор были уложены в тачку и покрыты сеном. Елена вывела тачку через дверь и направилась в сторону фиктивной взлетно-посадочной полосы. Для любого - скажем, Ящерицы - в самолете она выглядела как ковыляющий крестьянин.


Людмила наблюдала за ее медленным продвижением по равнине. Затем крошечная фигурка, которая была ею, исчезла в одном из потемкинских сараев. Она появилась буквально через минуту, двигаясь намного быстрее, чем по пути сюда.


Казалось бы, из ниоткуда ракета врезалась в пустой сарай. Из него вырвалось пламя. Команде по раскрытию обмана предстоит много работы сегодня вечером, подумала Людмила. После попадания ракеты майор Попова снова сбавила скорость. Людмила ее не винила. Тачка, отягощенная рацией и аккумулятором, была тяжелой.


“Ящерицы очень хороши в улавливании радиосигналов”, - сказала майор, прибыв на настоящую взлетно-посадочную полосу. Она вытерла лоб. Ее рукав потемнел от пота. Но ее глаза, узкие и черные, как у татарки, торжествующе сверкнули.


Несмотря на то, что ветер дул в лицо холодным ветерком, водитель landcruiser Уссмак предпочитал передвигаться расстегнутым, когда мог. Перископы и близко не давали ему того вида, которым он наслаждался, высунув голову. Кроме того, пребывание взаперти в водительском отсеке слишком сильно напомнило ему гроб с холодным сном, в котором он провел годы в спячке между домом и Тосев-3.


К одной слуховой диафрагме у него была приклеена кнопка аудиосвязи. “Лучше пригнись, Уссмак”, - сказал Вотал, командир "лендкрузера". “Разведчики сообщают о больших уродливых ”лэндкрузерах" впереди".


“Это будет сделано”, - сказал Уссмак и скользнул обратно в свой отсек. Даже закрывая люк над головой, он удивлялся, зачем беспокоится. У Big Uglies, особенно у этого набора, эмблемой которого была красная звезда, было много "лэндкрузеров", но они были не очень хорошими или использовались не очень хорошо. Но его командир отдал приказ, поэтому он подчинился. Это укоренилось в нем со дня вылупления.


Стрелок Телереп сказал: “На что вы хотите поспорить, что мы даже не примем участия в веселье? Наш воздух, вероятно, уничтожит их прежде, чем они окажутся в зоне досягаемости для нас”.


“У нас может быть кое-какая работа”, - сказал Вотал. “Чем дальше мы удаляемся от базы, тем тоньше становится наше воздушное прикрытие. И...” Его голос внезапно сорвался на крик. “Большой уродливый самолет!” С помощью аудиокнопки Уссмак услышал, как командир нырнул вниз в башне "лендкрузера", раздался рев над головой, пара снарядов отскочила от металлической и керамической брони, и корабль туземцев умчался, его брюхо почти задевало траву.


Два "лендкрузера" в строю выпустили ракеты вслед за ним. Каким бы быстрым он ни был, они были быстрее. Он рухнул на землю; пыль полетела от коричневого следа, который он пропахал по зеленому. Храбрый, подумал Уссмак, храбрый, но глупый. Тосевиты казались такими.


“Тосевитские сухопутные крейсера!” Сказал Телереп. “Похоже, вы были правы, коммандер”.


“Я вижу их”, - ответил Вотал. Уссмак все еще не видел, находясь в нижней части корпуса, а не в башне. Это не имело значения. Вотал сказал ему, что делать: “Рули 22, Уссмак”.


Уссмак начал поворачивать с севера на запад. Да, они были там. Будучи самими большими и неуклюжими, тосевиты построили большие и неуклюжие, хотя у этих "лэндкрузеров" были неплохие баллистические характеристики по сравнению с некоторыми другими, о которых экипажи были проинформированы. По крайней мере, их башенная броня скошена… не то, чтобы это помогло им сейчас.


“Стрелок!” Громко сказал Вотал. Значит, он выбрал цель, одну из нескольких, которые пытались преградить ему путь. Мгновение спустя он добавил: “Сабо!”


“Сабо!” Повторился телереп. Автоматический заряжающий дослал снаряд в казенную часть пушки. Уссмак услышал это не только с помощью кнопки аудиосвязи, но и всем своим телом - лязг-лязг! Еще один металлический звук возвестил о том, что затвор закрылся. Телереп сказал: “Встал и готов”.


“Лендкрузер-вперед!” Это означало, что Вотал взял на прицел цель -тосевит.


“Идентифицирован”. Телереп тоже это увидел. Над головой Уссмака ствол пистолета слегка качнулся, приближаясь к центру масс противника.


“Огонь!”


Через свои перископы Уссмак увидел, как из дула орудия вырвалось пламя. Броня защитила его от грохота выстрела. Отдача заставила "лендкрузер", казалось, на мгновение заколебаться. Алюминиевые сабо отлетели от вольфрамовой стрелы-пенетратора. Уссмак этого, конечно, не видел. Мгновение спустя он действительно увидел, как турель отскочила от тосевитского "лендкрузера". “Попадание!” - крикнул он вместе с Воталом и Телерепом.


Еще один тосевит был убит, на этот раз в результате пиротехнической демонстрации взрывающихся боеприпасов. Большие уроды потеряли все построение, которое пытались сохранить. Некоторые из них остановились, как и должны были, если надеялись стрелять точно. Теперь их яйца разбиты, подумал Уссмак с холодным ликованием. Их было достаточно легко убить на ходу. Остановились… “Лендкрузер-вперед!” Сказал Вотал.


“Идентифицирован”, - ответил Телереп.


Когда автоматический заряжатель с грохотом пришел в действие, тосевитский "лендкрузер" плюнул огнем. Челюсть Уссмака отвисла в смехе. Еще один ранен, подумал он и задался вопросом, кто из других "лендкрузеров" в его подразделении совершил убийство. Затем -бац! Что-то ударило по пластине glacis, как удар по зубам.


“Уссмак!” Сказал Вотал. “Ты в порядке?”


“Д-да”, - ответил водитель, все еще более чем слегка потрясенный. “Не проник, хвала Императору”. Иначе меня размазало бы по всему отсеку, добавил он про себя. Большие Уроды делали все возможное, чтобы дать отпор. Их лучших результатов, к счастью для Уссмака, было недостаточно.


Должно быть, он был слишком ошеломлен, чтобы выслушать всю последовательность команд, потому что в этот момент большая пушка выстрелила. Он с удовлетворением наблюдал, как начал гореть "лендкрузер", который его чуть не убил. Он задавался вопросом, выбрался ли кто-нибудь из команды. В некотором смысле, они были его товарищами по гильдии и поэтому заслуживали уважения. С другой стороны, они были всего лишь Большими Уродами и не знали имени Императора.


Когда большинство тосевитских "лэндкрузеров" были мертвы, некоторые из выживших развернулись и бросились бежать. Уссмак снова рассмеялся. Они не могли убежать от пушечных снарядов.


Странный шум в его кнопке аудиосвязи, что-то вроде мокрого шлепка. Затем крик недоверия и ярости из Телереп: “Вотал! Во-они убили командира!”


В животе Уссмака стало странно пусто, как будто он внезапно попал в невесомость. “Как они могли?” - спросил он у стрелка. “Мы уничтожаем их "лендкрузеры". Они больше почти не сопротивляются”.


“Снайпер, или я ошибаюсь в своих предположениях”, - сказал Телереп. “Они не могут встретиться с нами в честном бою, поэтому вместо этого затаились в засаде”.


“Мы заставим их заплатить”, - яростно сказал Уссмак. “Прошлые Императоры узнали имя Вотала. Сейчас он с ними”.


“Конечно, он здесь”, - ответил стрелок. “А теперь заткнись и веди машину, ладно? Я собираюсь управлять этим "лендкрузером" и заодно управлять пушкой, так что я слишком занят, чтобы болтать. На самом деле, я собираюсь быть занятее, чем однорукий мужчина, страдающий зудом от недержания мочи ”.


Уссмак был за рулем. Когда он вошел в звездолет и бросил свое снаряжение рядом со своим гробом для холодного сна, он ожидал, что Гонка обгонит Тосев-3, не потеряв ни одного мужчины. Все оказалось не так просто, по крайней мере, с учетом того, что Большие Уроды знали больше, чем кто-либо подозревал. Но они знали недостаточно. Гонка все еще могла вести их так же легко, как Уссмак вел свой landcruiser.


Удар по турели - “Руль 25, Уссмак!” Прокричал Телереп. “Я видел вспышку!”


Водитель послушно повернул строго на запад. Еще один занос, на этот раз в сторону от номерного знака glacis. Получив попадание из пушки "лендкрузера", Уссмак проигнорировал крошечную помеху. Он изо всех сил нажал на акселератор. На этот раз он тоже заметил дульную вспышку. Он поехал прямо на него. Большой Уродец выстрелил еще раз, бесполезно, затем развернулся и попытался убежать.


Телереп зарубил его пулеметным огнем. Уссмак пробежал по туше, вдавив ее в траву и грязь. Его челюсти широко раскрылись. Вотал был отомщен. Строй "лендкрузеров" покатил дальше по степи.


Даже малейший шум или мелькание движения в небе привлекали полное и обеспокоенное внимание Генриха Ягера - он был слишком упрям, чтобы признать такое слово, как "боязливый". На этот раз это была просто коноплянка, пролетевшая мимо, щебеча на ходу. На этот раз.


У него осталось три танка, три танкетки и боевая группа пехоты. “Боевая группа” - так в вермахте называли остатки военного мяса, спрессованного вместе в надежде, что получится сосиска. Иногда это даже срабатывало - но когда это удавалось, колбаса снова отправлялась обратно в мясорубку.


Очередное движение по небу оказалось еще одной птицей. Ягер покачал головой. Он чувствовал, как нервничает. Но самолетам ящеров не обязательно было находиться прямо над головой, чтобы убивать. Компания, к своему сожалению, тоже узнала об этом.


Он выдавил что-то среднее между смехом и кашлем, наклонился к турели. “Интересно, чувствовали ли себя иваны такими же обнаженными после того, как мы разбили так много их самолетов о землю в прошлом году”, - сказал он.


“Если и так, то они чертовски хорошо это спрятали”, - ответил его стрелок. Георг Шульц тоже носил ленту вместо значка о ранении.


“Мы тоже - я надеюсь”, - сказал Ягер.


Отделение пехоты было размещено на возвышенности в нескольких сотнях метров перед танками. Один из пехотинцев обернулся и настойчиво замахал рукой. Сигнал означал только одно - танки "Ящериц" движутся через степь. Яички Ягера попытались заползти в брюхо. Шульц поднял на него глаза. Стрелок был грязный и небритый. “Мы должны попытаться”, - сказал он. “Ради Отечества”.


“За Отечество”, - эхом повторил Ягер. Учитывая, что альтернативой было выпрыгнуть из своего танка и попытаться пройти пешком через Украину через Ящеров и партизан одновременно, борьба за Отечество выглядела лучшим выбором, который у него был. Он наклонился в башню, крикнул Дитеру Шмидту: “На подготовленную позицию”.


Panzer III медленно покатился вперед. То же самое сделали двое других выживших из танковой роты. В щелях, вырытых в обратном склоне подъема, они выставляли противнику только верхушки своих башен. Ягер встал в куполе и посмотрел вперед в полевой бинокль. Он использовал еще меньше шансов, чем против русских. Кусты, привязанные к его кожаному головному убору, нарушали его очертания; свободной рукой он прикрывал бинокль, чтобы солнце не отражалось от его линз.


Конечно же, там были Ящеры, численностью в восемь или десять танков, с большим количеством машин, спешащих позади, чтобы поддержать их. Ягер узнал те, что с небольшими башнями, как бронетранспортеры для войск, по типу немецких SdKfz 251, но гораздо более опасные - они могли сражаться с его танками в основном на равных условиях. И танки ящеров…


“Знаешь, что самое смешное, Георг?” сказал он, опускаясь еще раз.


“Расскажите мне что-нибудь смешное о ящерах, герр майор”, - проворчал стрелок. “Я буду смеяться, обещаю вам”.


“Они паршивые танкисты”, - сказал Ягер. Он сам был паршивым танкистом, но только в буквальном смысле этого слова. Никто из тех, кто был паршивым в переносном смысле, не смог бы продержаться почти год на восточном фронте.


Конечно же, Шульц рассмеялся. “Они были достаточно хороши, чтобы надрать нам задницу”.


“Дело в танках, а не в экипажах”, - настаивал Ягер. “У них пушки лучше наших, броня лучше, и одному Богу известно, как они делают двигатели, которые не дымят, но тактика - пфуй?” Он презрительно скривил губы. “У русских больше здравого смысла. Они просто едут дальше, стреляя во все, что попадается им на пути. Они даже не смотрят в нашу сторону, хотя это очевидное место для неприятностей. Глупо!”


“Без сомнения, пробежка через учебную дивизию Panzer Lehr улучшила бы их навыки, герр майор”, - сухо сказал Шульц. “Но если сами танки достаточно хороши, насколько хорошими должны быть танкисты?”


Ягер хмыкнул. Это был убедительный вопрос. В Panzer III маленькие недоумки из Гитлерюгенда, мальчишки, слишком юные, чтобы бриться, могли вывести из строя целые дивизии британских танков из. Великая война: ромбовидные монстры были слишком медлительны, чтобы бегать, и слишком слабо вооружены, чтобы сражаться. Он считал Panzer III отличным танком, пока не столкнулся со своим первым русским Т-34, и даже после этого был хорошим танком. Сейчас-сейчас он с таким же успехом мог бы сам оказаться в одном из этих устаревших ромбоидов.


“Мы делаем, что можем, Георг”, - сказал он. Стрелок кивнул.


Ягер снова высунул голову из купола. Ящерицы радостно катились мимо его опорного пункта, не более чем в пятистах метрах от него, не имея ни малейшего представления о том, что он там. Он взглянул на Эрнста Рике и Уве Танненвальда, других своих выживших командиров танков, и поднял палец. Оба солдата помахали рукой, показывая, что поняли. Торчать здесь более одного раза против Ящеров было приглашением на похороны.


Командир роты указал на один из бронетранспортеров. “Вон тот, Георг”, - тихо сказал он.


“Да”, сказал наводчик. Он обратился к заряжающему. “Бронебойный”.


“Бронебойный”, - эхом повторил Стефан Фукс. Он вытащил патрон с черным наконечником из ящика для боеприпасов, зарядил его в пятисантиметровое ружье, закрыл затвор.


Стрелок повернул башню на несколько градусов, чтобы она была направлена на бронетранспортер. Он на мгновение отвел глаза от прицела, чтобы убедиться, что Фукса не коснулась отдача, затем оглянулся и почти одновременно нажал на спусковой крючок.


Взревела пушка. В свой полевой бинокль Ягер увидел, как в боку бронетранспортера появилась дыра. “Попадание!” - взвизгнул он. Бронетранспортер вильнул вбок, остановился. Он горел. Сзади открылся люк. Ящеры начали выпрыгивать. Немецкие пехотинцы открыли по ним огонь, убивая их, когда они появлялись.


“Назад!” Крикнул Ягер. Если бы он подождал поблизости, чтобы посмотреть, как действуют пехотинцы, один из этих танков "Ящер" разнес бы его на куски. Их башни уже двигались с ужасающей скоростью, нацеливаясь на его позицию. Дитер Шмидт включил задний ход. Танк покатился вниз по невысокому склону. Как и у сержанта Танненвальда. Эрнст Рике промедлил на долю секунды. Ягер в смятении наблюдал, как башня слетела с его танка и раздавила пехотинца, который пытался убраться с дороги.


Позже, сказал себе Ягер, я буду горевать. Это предполагало, что для него будет позже. На данный момент предположение выглядело неудачным. Одна из вещей, которой он научился, сражаясь с русскими, заключалась в том, что при любой возможности нужно иметь в наличии более одной огневой позиции. Его вторая позиция находилась у основания холма.


“Может быть, мы преподнесем им сюрприз, майор”, - сказал Шульц. У него и Фукса уже был заряжен и готов еще один патрон AP. Орудие было нацелено на то место, где танки "Ящеров" с наибольшей вероятностью могли атаковать подъем.


Пара пехотинцев бросилась вперед с ранцевыми зарядами. Значит, танки были близко. Яростно застучали пулеметы. Раздался взрыв, поднявший дым и грязь, затем еще один. Ягер надеялся, что храбрецы не зря пожертвовали своими жизнями.


Затем у него не было времени ни на надежду, ни на страх, потому что танк "Ящериц" показался из-за горизонта именно там, где он и предполагал - ящерицы действительно были паршивыми танкистами. Пушка Panzer III взревела, когда он набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть: “Огонь!”


Шульц был настоящим художником с длинным ружьем. Он всадил патрон прямо в середину крошечного кусочка брюшной пластины вражеского танка, обнажившегося при подъеме. Пластина гласиса смеялась даже над высокоскоростными пятисантиметровыми снарядами. Пластина брюха, как и на обычных человеческих танках, была тоньше. Снаряд пробил ее. Танк остановился. Им придется вытаскивать водителя оттуда ложкой, подумал Ягер.


Две ящерицы выскочили из башни, одна за другой. Корпусной пулемет с танка Ягера срезал их.


Танк Танненвальда действовал почти так же хорошо, как и командир роты. Его первый выстрел сбил гусеницу с опорных колес танка "Лизард". Подбитый танк вильнул, потеряв управление. К нему подбежал пехотинец, бросил гранату для измельчения картофеля в открытый купол. За небольшим взрывом мгновение спустя последовал большой, когда сработали боеприпасы танка.


“Снова назад!” Ягер сказал Шмидту. В этом бою они уже причинили Ящерам больше вреда, чем когда-либо прежде. Это было важно, но это имело бы значение лишь в том случае, если бы он оказался мертв… как он, вероятно, и сделал бы, как только танк "Ящер" выбрался на обратный склон того небольшого подъема.


Крик в небе - Значит, смерть наступила бы даже без танков ящеров. Их самолеты были такими же смертоносными. Ягер смирился. Бомбы разрывались повсюду - по другую сторону подъема, по той стороне, по которой все еще взбирались Ящеры.


“Штука!” Георг Шульц закричал голосом человека, который знает, что приговор ему вынесен.


“Клянусь Богом, это так”, - сказал Ягер. Он, напротив, говорил тихо, потому что едва мог поверить, что может прожить еще немного. Ящеры нанесли такой же ужасный урон люфтваффе, как и вермахту. Но этот пилот каким-то образом все еще поднимал свой пикирующий бомбардировщик в воздух и все еще имел наглость направить его прямо в глотки ящерам.


В быстрой последовательности взорвалось еще больше бомб - он выпустил всю шашку. Только прямое попадание могло вывести из строя танк, но даже опытным танкистам приходилось колебаться, прежде чем продвигаться вперед сквозь этот внезапный шквал взрывчатки.


Пилот Stuka находился не более чем в ста метрах от земли, когда выходил из пике. Два танка "Ящер" выпустили по нему управляемые ракеты, но ракеты пролетели мимо его самолета, не причинив вреда. Он скользнул прочь, его шасси находились чуть выше колышущейся степной травы.


“Забери нас отсюда”, - сказал Ягер Дитеру Шмидту. Двигатель Panzer III взревел, когда водитель подчинился. Ягер почувствовал зуд между лопатками. Он знал, что это глупо. Если бы один из снарядов Ящерицы попал в него, он был бы мертв слишком быстро, чтобы понять это.


Он оглянулся на подъем. Если его танк сможет преодолеть следующий подъем до того, как ящеры поднимутся на этот и заметят его, у него действительно будет шанс уйти. Он бы не поверил в это, когда началось сражение, но это было правдой. Он почувствовал прилив гордости. Его войска нанесли урон ящерам, и не многие подразделения могли этим похвастаться. Gott mit uns, подумал он, мы могли бы даже сделать это снова.


Две танковые машины "Ящер" преодолели подъем. Его собственный танк был только на полпути к следующему склону. Башня развернулась в его сторону. Его глаза поднялись к небу, ища, молясь о другой Штуке. Но Бог живет не во многих машинах. Ящерам даже не нужно было замедляться, чтобы выстрелить.


Менее чем через мгновение после того, как большая пушка плюнула дымом и пламенем, Ягер почувствовал мать всех пинков под зад. Его верный танк, который так хорошо служил так долго, погиб под ним. Дым поднимался вверх через вентиляционные отверстия двигателя на задней палубе.


“Вон, вон, вон!” - закричал он. Его чуть не выбросило наружу, прямо на голову. Только две бронированные стенки и весь вес двигателя не позволили вражескому снаряду попасть в боевое отделение. Как только огонь разгорался, ничто не могло удержать его на расстоянии.


Пулеметные пули прошили воздух вокруг него, когда он выбрался из купола и нырнул в высокую траву. Открылись другие люки. Его команда начала выпрыгивать вместе с ним. Пуля попала в цель со звуком, похожим на шлепок по голой мокрой спине. Кто-то взвизгнул.


Чистый зеленый запах сорняков, через которые продирался Ягер, заполнил его ноздри. У него были две несколько противоречивые цели. Он хотел поставить корпус убитого танка между собой и приближающимися Ящерами, но он также хотел убраться как можно дальше от этого корпуса - и от Ящеров - насколько это было возможно. Боеприпасы в Panzer III могли начать расходоваться с минуты на минуту, может быть, в любую секунду, и ящеры вряд ли были благосклонны к немецким танкистам, особенно к экипажу, которому удалось уничтожить одну из их навороченных машин.


Еще один снаряд угодил в Panzer III. Он с грохотом взорвался. Глупо, подумал Ягер, глупо и расточительно. Этот танк был уже мертвым мясом. Тем временем, однако, пулеметные пули прошивали траву. Они издавали тихие, шепчущие тик-тик-тик звуки, когда подрезали листья. Ягер задумался, какие звуки он издал бы, если бы они подрезали его.


Танк ящеров величественно прокатился мимо, менее чем в пятидесяти метрах. Ягер лежал лицом вниз и не двигался. Если бы враг увидел его, возможно, они подумали бы, что он уже мертв. Он был не только быстрее, чем его Panzer III и Т-34, но и сверхшумный в придачу.


Где-то в нескольких сотнях метров от нас залаял MG-34. Пули рикошетом отскакивали от брони танка "Ящер". Его пулемет открыл ответный огонь. Сам танк развернулся в сторону немецкой пулеметной позиции.


Когда он пополз в противоположном направлении, Ягер чуть не столкнулся с Георгом Шульцем. После мгновенного испуга двое мужчин ухмыльнулись друг другу. “Рад видеть вас, сэр”, - сказал стрелок с широкой белой улыбкой на грязном лице.


“И ты”, - ответил Ягер. “Ты видел Фукса?” Усмешка Шульца погасла. “Он не смог выбраться”.


“Значит, это был крик”, - сказал Ягер. Стрелок кивнул. Ягер продолжил: “А как насчет тех двоих впереди?”


“Не знаю”.


Они нашли Дитера Шмидта несколько минут спустя. Клаус Бауэр, корпусной стрелок, пропал без вести. “Мы оба выбрались”, - настаивал Шмидт. “Я не знаю, что с ним случилось потом”. Он не сказал ничего хорошего, но слова повисли в воздухе.


“Повезло, что мы не взорвались, когда в нас попали”, - сказал Ягер.


Шмидт удивил его, рассмеявшись. “Повезло, черт возьми, сэр. У нас почти закончился бензин, вот и все. Возможно, его хватило еще на километр или два, не больше”.


“О”, - сказал Ягер. Он сам начал смеяться, хотя на самом деле это было не смешно. Здесь он только что участвовал в том, что должно было стать одной из самых успешных операций малого подразделения, когда-либо проводившихся против ящеров, и к какому результату? Всего лишь окончательное уничтожение его танковой роты. Сколько подобных действий мог предпринять вермахт, прежде чем никакого вермахта больше не было?


Если уж на то пошло, даже это сражение еще не закончилось. Пехота ящеров продвигалась вперед вместе со своей бронетехникой. У Ягера в кобуре был пистолет, из которого он не стрелял месяцами. Шульц и Шмидт оба сжимали свои личные "Шмайссеры". Пистолеты-пулеметы были лучше, чем ничего, но у них не было радиуса действия, чтобы сделать настоящее пехотное оружие.


“Что теперь, сэр?” Спросил Шульц.


“Теперь мы выбираемся из мешка”, - сказал Ягер. “Если сможем”.


Мойше Русси поднял Библию и громким голосом прочитал отрывок из Книги Иисуса Навина: “И было так, что, когда люди услышали звук трубы, и люди закричали громким криком, стена рухнула плашмя, так что люди пошли в город”.


Толпа евреев позади него зааплодировала. Рядом с ним сияла его жена Ривка, ее милые карие глаза казались огромными на худом лице. Их сын, Реувен, был еще худее, его глаза, так похожие на глаза его матери, были еще больше. Голодающий ребенок не мог не вызывать ужаса и жалости у любого взрослого, который его видел, - за исключением, возможно, Варшавского гетто, где это зрелище стало настолько привычным, что даже ужас и жалость в конце концов отступили.


“Что теперь, реб Мойше?” - позвал кто-то.


“Я не ребекка”, - сказал он, скромно глядя в землю.


“Нет реб?” - хором воскликнули несколько человек с недоверием. Один добавил: “Кто, кроме тебя, попросил Господа о знамении и получил ответ?” Эта история распространилась по гетто почти до того, как чудесный свет в небе померк. Каждая история, в которой была надежда, распространялась даже быстрее, чем тиф. Имея единственную надежду выжить, евреи устроили из этого банкет.


Кто-то другой, женщина, сказала: “Он не ребе; он пророк. Подобно Иисусу Навину, книгу которого он читает, он заставил рухнуть стены”.


Евреи снова зааплодировали. Русси почувствовал, как у него запылали уши. Он не заставлял стены гетто рушиться, и он знал это. Но бомбы, которые с визгом падали с неба и крошили кирпичи в порошок, казалось, были выпущены одними и теми же - людьми? монстрами? — кто зажег свет в небе, который он принял за сигнал Свыше.


Единственные сообщения о них в гетто поступали из искаженных коротковолновых сообщений. По слухам, которые он слышал, Русси знал, что Ящеры (название, о котором он задумался) бомбили укрепления по всему миру. Однако нигде их взрывчатка не сработала так эффективно, как в Варшаве.


Он задавался вопросом, думали ли ящеры, что нацисты держат врага в осаде в центре города (если так, то они были правы, хотя, возможно, не так, как они верили). Каковы бы ни были их причины, они атаковали стену менее чем через неделю после того, как обнаружили свое присутствие.


Русси вспомнил, как немецкие бомбардировщики почти в случайном порядке сбрасывали свой бесконечный груз смерти над Варшавой (хотя они уделяли особое внимание еврейским кварталам). Налет ящеров был другим. Несмотря на то, что они пришли ночью, их бомбы попали в стену, и только в стену, почти так, как если бы они были нацелены не людьми - или даже ящерицами, - а рукой Всемогущего.


Ривка улыбнулась ему. “Помнишь, как мы дрожали под нашими одеялами, когда начали раздаваться взрывы?”


“Я вряд ли забуду”, - ответил Русси. С тех пор как Варшава капитулировала, гетто не знало звуков настоящей войны. Страшный грохот бомб напомнил всем, кому удалось выстоять с 1939 года, что в мире существуют более простые способы смерти, чем голод, болезни и избиения. Русси продолжил: “А потом, когда комендантский час отменили… О, когда комендантский час отменили!”


Бомбы или не бомбы, но если он не доберется до своей швейной машинки, он потеряет работу. Он знал это и отправился в обычное время. В то утро улицы, казалось, заполнялись с поразительной скоростью. Люди двигались в своем обычном темпе; никто из тех, у кого была работа, не рискнул бы ее потерять, и никто из тех, у кого ее не было, не упустил бы шанса ее найти. Но каким-то образом всем удалось остановиться на несколько секунд и поглазеть на одну - или несколько - дыр, проделанных в стене, которая отделяла гетто от остальной Варшавы.


Сейчас Русси стоял перед одной из таких ям, трехметровым участком, где не было стены. Когда он ступил в воронку от бомбы, подошвы его ног почувствовали каждый острый осколок кирпича сквозь тряпки, которыми они были обернуты. Ему было все равно. Все еще держа перед собой Священное Писание, он прошел через неглубокий кратер и вышел из гетто.


Повернувшись, он сказал: “Стены Иерихона не смогли удержать евреев, так же как стены Варшавы не могут удержать нас. Господь освободил нас!”


Толпа евреев снова зааплодировала. Он упивался криками “Реб Мойше! Реб Мойше!” Чем больше он их слышал, тем лучше они звучали в его ушах. В конце концов, Бог дал ему знак.


Однако кто-то из толпы крикнул: “Может быть, Господь и освободил нас, но потрудился ли Он сообщить об этом нацистам?”


Самого слова было достаточно, чтобы заставить людей тревожно оглядываться в ту или иную сторону, в том числе русских. Даже без стен немцы могли бы сохранить гетто закрытым, установив пулеметы на улицах вокруг него. Они этого не сделали, что показалось Русси еще одним признаком божественного вмешательства.


Он сделал короткий, испуганный вдох. Как будто мысли о немецком было достаточно, чтобы вызвать их в воображении, вот появились двое. Толпа позади него начала таять. “Мойше, вернись сюда!” - настойчиво сказала его жена.


Слишком поздно. Один из немцев, офицер, судя по фуражке с козырьком, указал на Русси. “Ты, еврей, иди сюда”, - сказал он повелительным тоном. У его товарища, рядового, была винтовка. Если бы Русси побежал, парень мог бы выстрелить, и вряд ли его заботило, попадет ли он в человека, в которого целился, или в какого-нибудь другого убегающего еврея.


Русси снял шляпу перед офицером - армейцем, как он увидел с облегчением, а не членом СС. Некоторые армейцы были порядочными. Тем не менее, отказаться от жеста уважения, которого требовали нацисты, было слишком опасно, чтобы рисковать. Если бы он был на тротуаре, он бы вышел на улицу. Как бы то ни было, он склонил голову и сказал: “Да, сэр. Чем я могу вам помочь, сэр?” на чистом немецком, который он выучил в медицинской школе: он также не хотел рисковать разозлить мужчину, заставляя его пытаться следовать идишу или польскому.


“Что ты думаешь об ...этом?” Офицер - он был майором, Русси понял это по его погонам, которые были расшиты, но без косточек, - махнул рукой в сторону обломков стены, окружавшей гетто.


Русси некоторое время молчал, обдумывая тон вопроса. Немцы были похожи на любой другой народ в том смысле, что некоторые хотели услышать только то, что согласуется с тем, что они уже думали, в то время как другие спрашивали в надежде узнать что-то, чего они еще не знали, - и в этом первые значительно превосходили вторых численностью. Безопаснее всего ничего не говорить, и говорить это приятным образом.


Безопаснее, да, но он внезапно обнаружил, что больше не может выносить простой безопасности, только не сейчас, когда немец в кои-то веки задает вопрос еврею и звучит так, как будто ответ для него важен. Русси протянул Библию, которую нес с собой. “Я так понимаю, это означает, что Бог все-таки не забыл нас”.


Под выступающим краем стального шлема рыжеватые брови рядового гневно сошлись на переносице. Майор, однако, медленно и задумчиво кивнул. “Возможно, вы правы. По правде говоря, вам потребовалась бы помощь Бога, чтобы вырваться из наших рук ”.


“Это я знаю”. Русси не потрудился скрыть свою горечь. Когда весь мир перевернулся с ног на голову, почему-то заключенному не казалось неправильным высказать свое мнение своему тюремщику.


Немецкий майор снова кивнул, как будто думал в том же направлении. Он сказал: “Знаешь ли ты, еврей, Ящеры, которые разбомбили эти стены, даже не люди, а существа из какого-то другого мира?”


Русси пожал плечами. “Какое это может иметь значение для нас, запертых там?” Он полуобернулся и указал подбородком на гетто. “И почему это должно иметь значение и для вас, немцев?" Вы назвали нас унтерменшами- недочеловеками. В чем разница между недочеловеками и существами из какого-то другого мира?” Он повторил фразу майора, по-настоящему не понимая, что она может означать.


“Какая разница? Вот что я тебе скажу. По общему мнению, Ящеры достаточно уродливы, чтобы быть недочеловеками, но они сражаются как сверхчеловеки, как супермены”.


“Судя по всему, русские тоже”, - сказал Русси. Просто стояние по ту сторону стены гетто делало его безрассудным.


Ему это тоже сошло с рук. Хмурый взгляд немецкого рядового стал еще глубже, но майор принял насмешку. С почти британским преуменьшением он сказал: “Проблема с ящерицами гораздо серьезнее”.


Хорошо, подумал Русси. Если бы таинственные Ящерицы когда-нибудь лично появились в Варшаве, евреи гетто встретили бы их с распростертыми объятиями. Однако, каким бы безрассудным он ни стал, он не сказал этого вслух. Вместо этого он спросил: “И что, сэр, вы думаете по этому поводу?”


“Мы все еще точно решаем, что с этим делать”, - ответил майор. “У меня пока нет приказов”.


“Ах”, - сказал Русси. В бою немец без приказов был так же опасен, как и тот, у кого они были, поскольку немецких солдат бесконечно учили реагировать и перехватывать инициативу, когда и как они могли. Однако в политических вопросах немцы без приказов были беспомощны, как многие младенцы, которых не кормили грудью, боясь сделать шаг в любом направлении. Странный народ, подумал Русси, и тем более опасный из-за своей странности. Он спросил: “Значит, у вас нет приказа не пускать нас из гетто, нихт вар?”


“Это так”, - признал майор глухим голосом человека, с которым слишком многое произошло слишком быстро. “В любом случае, с учетом того, что ящеры создали базу внутри польского генерального правительства, у вермахта в данный момент больше поводов для беспокойства, чем у вас, евреев”.


“Спасибо, сэр”, - выдохнул Русси. Собственная искренность поразила его. Через мгновение это разозлило и его: почему он должен благодарить этого нациста за то, что тот соизволил позволить ему то, что должно было принадлежать ему по праву?


И, действительно, немец умерил свою собственную сдержанность: “Вам, вероятно, не мешало бы помнить, что у СС нет поводов для беспокойства больше, чем о вас, евреях. Будьте осторожны”. Будь очень осторожен, казалось, добавляли холодные серые глаза молчаливого рядового. Будь очень осторожен ... жид.


“Мы научились быть осторожными”, - сказал Русси. “Иначе мы все были бы уже мертвы”.


Ему было интересно, как майор отреагирует на это. Мужчина просто кивнул, как на любое утверждение очевидного факта. Его рука взметнулась вверх в немецком приветствии. “Heil Hitler!”


Русси не смог заставить себя ответить нацистским прощанием. Но офицер разговаривал с ним как мужчина с мужчиной, а не как хозяин с рабом. Он сказал: “Да хранит вас Бог от ящериц, майор”.


Немец снова кивнул, на этот раз резко, развернулся по-военному и зашагал прочь. Рядовой последовал за ним. Они оставили Мойше Русси все еще стоять в польской Варшаве, за пределами гетто. “Мойше, с тобой все в порядке?” его жена позвала с другой стороны забора. Она не убежала, но Реувена нигде не было видно - разумная предосторожность, поскольку он был всем, что у них осталось.


“Со мной все в порядке”, - ответил он с удивлением в собственном голосе. Он повторил слова громче: “Со мной все в порядке”. Просто стоять средь бела дня на запретной земле было так же опьяняюще, как водка в Пурим.


Ривка робко перебралась через воронку от бомбы и присоединилась к нему на дальней стороне стены. “Они говорили с тобой, и ты не пострадал”. Она казалась такой же изумленной, как и он. “Может быть, даже они почувствовали, что Бог действует через тебя”.


“Может быть, они и сделали”, - сказал Русси, обнимая ее за плечи. Часом ранее он высмеивал идею о том, что он - студент-медик, который ел свинину, если нуждался в ней достаточно отчаянно, - может каким-то образом стать пророком. Теперь он тоже начал сомневаться. Бог не вмешивался активно в дела Своего избранного народа со времен Библии. Но когда с тех пор Его народ подвергался такой опасности?


И почему, подумал Русси, Бог выбрал его? Он покачал головой. “Кто я такой, чтобы задавать Ему вопросы?” - сказал он. “Да будет воля Его”.


“Так и есть”, - гордо сказала Ривка. “Через тебя”.


В аудитории Мемориального центра Миллса и Петри был выключен свет; с тех пор, как самолеты "Ящеров" начали летать над Средним Западом, с подачей электроэнергии были проблемы. Тем не менее мрачный зал был битком набит молодежью и мужчинами из деревни Эштон, а также беженцами вроде Сэма Йигера и Матта Дэниелса.


Йигер остро осознавал, что несколько дней носил одну и ту же одежду, что в последнее время он не стирал ни ее, ни себя, что он много ходил, бегал и прятался в ней. Видеть множество таких же чумазых мужчин, как он, и ни один из них не обращает на это никакого внимания, было чем-то вроде облегчения.


Мужчина средних лет с мрачным лицом в хаки пересек сцену и остановился в центре. Шум толпы прекратился так внезапно, как будто его выключили выключателем. “Спасибо, что были здесь этим утром”, - сказал мужчина. “Я хочу, чтобы вы все встали и подняли свои правые руки”.


Йигер уже стоял; в зале было больше людей, чем мест. Он поднял правую руку. Человек в хаки сказал: “Повторяйте за мной: ‘Я’ - назовите свое имя ...”


“Я, Сэмюэль Уильям Йигер, - повторил Йигер, - гражданин Соединенных Штатов, настоящим подтверждаю, что восьмого июня 1942 года добровольно поступил на службу в Регулярную армию Соединенных Штатов Америки в качестве солдата на период четырех лет или на всю продолжительность этой войны на условиях, предусмотренных законом, если только меня не уволят раньше надлежащими властями; и также соглашаюсь принять от Соединенных Штатов вознаграждение, денежное довольствие, пайки и одежду, которые предусмотрены или могут быть предусмотрены законом. И я торжественно клянусь”, - гулкий хор усилился, на мгновение оборвавшись, когда несколько мужчин сказали подтверждаю: “что я буду проявлять истинную веру и преданность Соединенным Штатам Америки; что я буду честно и преданно служить им против всех их врагов, какими бы они ни были; и что я буду подчиняться приказам Президента Соединенных Штатов и приказам офицеров, назначенных выше меня, в соответствии с Правилами и Статьями военного устава”.


Огромная ухмылка растянулась на лице Йигера, потребовалось вторжение с Марса или откуда там, черт возьми, взялись ящеры, но, в конце концов, он попал на службу.


“Когда мы получим наше оружие?” - крикнул кто-то в толпе, Йегер дрожал от того же горячего нетерпения; он еще не был на войне, если не считать обстрела его поезда. Но тогда он не смог выстрелить в ответ. Рядом с ним спокойно стоял Матт Дэниэлс. Он не горел желанием - он делал это раньше.


На сцене суровый сержант-вербовщик - его звали Шнайдер - поднял брови к безмолвным небесам: “Солдат, у нас не так уж много оружия, чтобы раздавать, или формы, или еще чего-нибудь. Мы создавали армию для войны за границей с тех пор, как японцы напали на нас, и теперь все это дерьмо попадает на наш собственный задний двор ...”


“Угу”, - тихо сказал Матт Дэниелс. “Они делали то же самое в прошлой войне, хватали людей прежде, чем им было с чем сражаться”.


“Я хочу, чтобы вы построились в две шеренги”, - сказал сержант Шнайдер. “Одна шеренга для ветеранов Великой войны, вон там, другая для всех остальных, вон там. Шевелитесь, люди, и помните, что вы теперь в армии; ложь больше не просто шутка ”.


Дэниелс направился “в ту сторону”, к столу, за которым сидел молодой человек в хаки, капрал; вместе с большинством мужчин в аудитории Йигер направился “туда”, к более длинной очереди к столу, за которым сидел сам Шнайдер. Он подозревал, что Матт и остальные ветераны первыми получат преимущество в любых винтовках, которые станут доступны. Это было только справедливо. У них была лучшая идея о том, что с ними делать.


Его собственная очередь двигалась гораздо медленнее. Он поболтал с мужчинами впереди и сзади него. Он проезжал через деревушку Франклин-Гроув по пути в Эштон и услышал вызывающую речь президента Рузвельта “откуда-то из. Соединенных Штатов Америки”. “Он, конечно, может ввернуть фразу”, - сказал парень перед Йигером. “Эта Земля наша, эта нация наша. Никто не отнимет их у нас, да поможет мне Бог”.


“Это именно то, что он сказал”, - восхищенно сказал Йигер. “Как ты запомнил это прямо на кнопке, вот так?”


“Я репортер - это ремесленный прием”, - сказал мужчина. Ему было под тридцать, с резкими лисьими чертами лица, тонкими усиками, очень голубыми глазами и песочного цвета волосами, гладко зачесанными близко к черепу. Он протянул руку. “Меня зовут Пит Томсен. Я из Rockford Courier-Journal. ”


Йигер пожал протянутую руку, затем представился. То же самое сделал парень позади него, лысый мускулистый мужчина по имени Отто Чейз. Он сказал: “Я как раз направлялся на цементный завод в Диксоне, когда они взорвались у меня на глазах. Тогда-то я и получил вот это”. Он осторожно коснулся глубокой раны на макушке тупым указательным пальцем.


Наконец Йегер предстал перед сержантом Шнайдером. Сержант сделал паузу, чтобы заточить свой карандаш перочинным ножом, затем записал имя Йегера и дату рождения. “Женат?” он спросил.


“Нет, сэр. Разведен”, - ответил Йигер и скорчил кислую мину. Луизе наконец надоели его кочевые привычки, и когда он не остепенился-


“Дети?”


“Нет, сэр”, - повторил он.


Шнайдер поставил галочку, затем спросил: “Род занятий?”


“Бейсболист”, - ответил он, что заставило Шнайдера оторвать взгляд от формы. Он продолжил: “Я играю - полагаю, играл - за "Декейтер Коммодорес". Вон там мой менеджер”. Он указал на Матта Дэниелса, который уже прошел свою очередь и болтал с несколькими другими ветеранами Первой мировой войны.


Сержант-вербовщик потер подбородок. “На какой позиции ты играешь? Ты питчер?”


“Нет, сэр. В основном, на левом фланге”.


“Хм. Ты довольно хорошо бросаешь, правда?”


“Да, сэр. С моей рукой все в порядке”, - без ложной скромности ответил Йигер. Он не был быстрым, он не был лучшим полевым игроком в мире, он обожал медленный вираж на внешнем углу (или, что еще хуже, сразу после него), но, клянусь Богом, он умел бросать.


“Хорошо”, - сказал Шнайдер. “Я полагаю, ты сможешь бросить гранату дальше, чем большинство”. Он нацарапал записку, затем сам указал в направлении Матта. “Ты отправляешься с этими парнями. У нас есть несколько гранат, и мы привезем еще - если ящеры, во всяком случае, не расстреляют грузовики. Давай, сейчас же”. Сержант повысил голос. “Следующий”.


Довольно нерешительно Йигер подошел к группе мужчин с Дэниелсом. Он был новичком в этой команде; эти люди, многие из которых были полноватыми, лысеющими или седыми, видели и делали то, чего не видел он. Внезапно то, что они знали, снова оказалось востребованным. Его собственный вкус боя был исключительно на стороне противника, убегающего от смерти в небе, подобно ордам разбомбленных беженцев в Европе.


Матт кое-кому помог, представив его. Оказалось, что один из пухлых серых мужчин там, парень по имени Фред Уолтерс, несколько недель играл в мяч класса D примерно в 1912 году. “Я не смог отказаться от горчицы, и они меня отпустили”, - сказал он. “Ты зарабатывал этим на жизнь семнадцать лет? Это довольно неплохо”. Его восхищение также помогло Сэму почувствовать себя более непринужденно.


И, конечно, у всех у них была война - или, скорее, войны - о которых можно было поговорить. “С этими ящерами мы все еще сражаемся с немцами и японцами?” - Спросил Йегер, добавив: “Что касается речи Рузвельта, я мало что слышал о новостях, пока не попал сюда вчера”.


“Я тоже”. Матт Дэниэлс провел рукой по своим рваным штанам и грязной куртке. “Можно сказать, мы были в разъездах последние несколько дней”.


Это вызвало у него несколько кривых смешков. Несколько мужчин, стоявших там, были намного более потрепанными, чем он. Фред Уолтерс, напротив, был чистым и ухоженным; он жил в Эштоне. Он сказал: “Факт в том, что никто на самом деле не знает, что, черт возьми, происходит. Однако я слышал, что японский флот, направлявшийся на Гавайи, поспешил обратно в Страну восходящего Солнца, когда ящеры бомбили Токио.”


“Они нанесли удар по Токио”, - сказал Йигер. “Первое хорошее, что я о них услышал”.


“Они также нанесли удар по Берлину, - сказал Уолтерс, - и по множеству других мест”.


“Единственное, что это дает, - сказал кто-то, имени которого Йегер не разобрал, “ это стрелять Ленд-лизу прямо в голову. С проклятыми ящерицами прямо здесь, в центре Соединенных Штатов, у нас недостаточно средств для самих себя, не говоря уже о ком-либо еще ”.


“Известнякам и русским будет тяжело”, - заметил Дэниелс.


“В первую очередь мы должны беспокоиться о себе”, - сказал другой мужчина. Головы качались вверх-вниз, среди них Йигер. Парень продолжил: “Простой факт в том, что мы тоже невысокого роста. Если бы это было не так, мы бы не проходили через эту процедуру отделения тех, кто знает, как сражаться, чтобы убедиться, что они первыми получат оружие ”.


“Вон тот сержант Шнайдер столько же раз говорил мне, что у нас недостаточно оружия для всех мужчин, которые присоединяются сюда”, - сказал Йигер.


“Очевидный факт в том, джентльмены, что у нас неприятности”, - сказал Дэниелс. “Это и есть простой факт, и ничего больше”. Головы снова качнулись вверх и вниз.


Что-то быстро двигалось в воздухе - тревога пробежала по телу Дэвида Голдфарба, когда он уловил движение. Он поднес бинокль к глазам, пригляделся повнимательнее и расслабился. “Всего лишь морская чайка”, - сказал он с облегчением в голосе.


“Какой вид?” С интересом спросил Джером Джонс. События последних нескольких дней превратили его в страстного любителя понаблюдать за птицами.


“Одна из черноголовых”, - равнодушно ответил Гольдфарб; его интерес к птицам начинался и заканчивался домашней птицей.


Он сидел на шатком складном стуле из брезента и дерева в нескольких футах от края утесов Дувра, где Англия обрывалась прямо в море. Наблюдатель мог бы сидеть так четверть века назад с таким же биноклем, может быть, даже на таком же складном стуле, вглядываясь в сторону Европы в надежде заметить цеппелины. Только полевой телефон у кресла был модели, невозможной в 1917 году.


Джером Джонс рассмеялся, когда сказал это вслух. “Скорее всего, это тот же самый складной стул; формы для нового еще не поступили в соответствующий офис”. Он снова рассмеялся, на этот раз безрадостно. “Как в отчетах кровавого Пикси”.


“Я говорил вам, что ошибка была не в радаре”, - сказал Гольдфарб.


“Это ты сделал - и если ты будешь продолжать в том же духе ‘Я же тебе говорил’, однажды ты сделаешь какую-нибудь милую девушку очень несчастной”, - парировал Джонс. “Кроме того, разве ты не жалеешь, что ошибся?”


Получив два солидных удара в таком количестве предложений, Гольдфарб ответил только ворчанием. Его взгляд вернулся к тому, что когда-то было радарной станцией, которая заменила наблюдателей, вооруженных ничем иным, как полевыми биноклями. Теперь там ничего нет, кроме обломков и слабого зловония, как от протухшего мяса. Единственная причина, по которой Гольдфарб мог сидеть здесь, глядя на эти руины, заключалась в том, что он был не на дежурстве, когда ракеты "Ящеров" попали в цель.


Вдоль и поперек английского побережья история была одна и та же: везде, где был активный радар, появлялась ракета и уничтожала его. Это означало только одно: ракеты, способные попадать в радиолокационные лучи, даже в новые коротковолновые, которые Джерри все еще не придумал.


“Кто бы мог подумать, что ящеры могут быть настолько умнее немцев?” Сказал Гольдфарб; независимо от того, насколько сильно он ненавидел Гитлера и нацистов, он испытывал глубокое уважение к техническим возможностям противника по ту сторону Ла-Манша.


“Радио сообщает, что мы сбили пару их самолетов над Лондоном”, - с надеждой заметил Джонс.


“Хорошо”, - сказал Гольдфарб; любые новости такого рода были обнадеживающими. “Скольких мы потеряли?”


“Комментатор не объявил полный счет матча”, - сказал Джонс. “Военная безопасность, разве вы не знаете?”


“О, действительно”, - сказал Голдфарб. “Интересно, заработал ли их игрок с битой свою сотню; без сомнения, это счет в крикете, равный тому, который могли бы набрать футболисты. Да поможет нам всем Бог”.


“Они не пытались приземлиться здесь”, - сказал Джонс, все еще рассматривая светлую сторону.


“Это всего лишь очень маленький остров”. Гольдфарб мысленно представил земной шар и сразу понял, какой маленькой должна была выглядеть Англия из космоса.


Недостаточно маленький, чтобы помешать им бомбить нас, с горечью сказал Джонс. Они с Гольдфарбом оба покачали головами. Они помогли своей стране отразить самую жестокую воздушную атаку, которую когда-либо знал мир, затем помогли начать расплачиваться с немцами. Теперь они снова подверглись нападению. Это вряд ли казалось справедливым.


“Там что-то есть!” Воскликнул Голдфарб, указывая. Они с Джонсом оба направили свои полевые бинокли в сторону движущихся точек в небе. Пятнышки - даже в бинокль они были немногим больше этого - направлялись на юг. “Думаю, наш, ” сказал Гольдфарб, “ направляется в логово ящеров во Франции”.


“Ящерицы и лягушки”. Джонс рассмеялся над собственным остроумием, но быстро протрезвел. “Интересно, сколько бедных храбрых жукеров снова полетят обратно на север после своей пробежки. Говорят, хуже, чем зенитный огонь над Берлином”.


“Интересно, Джерри тоже наносит ответный удар ящерицам”. Гольдфарбу пришло в голову кое-что еще. “Если его самолеты и наши пытаются поразить их одновременно, будем ли мы стрелять и друг в друга тоже?”


“Надеюсь, что нет”, - воскликнул Джонс. “Разве это не было бы ошибкой?”


“Действительно, было бы”, - сказал Гольдфарб. “Я тоже надеюсь, что нет”. Он рассмеялся, не совсем уверенно. “Впервые за годы осла я пожелал немцам чего угодно, но не быстрой поездки к дьяволу”.


“Немцы, они люди. Поставьте их против вещей с Марса, и я знаю, в чем заключается мой выбор”, - сказал Джонс.


Гольдфарб ответил ворчанием. Он не хотел ни в чем уступать нацистам; он был полностью согласен с колкостью Черчилля о том, что, если сатана объявит войну Гитлеру, он, по крайней мере, благосклонно упомянет дьявола в Палате общин. Но остроты давались легко. Теперь весь мир столкнулся с дьяволами, которых он не знал. Британия была в союзе с Красной Россией, когда Германия вторглась: Германия была хуже. Если бы ящеры были хуже Германии, пошатнулись бы союзы снова?


Он нахмурился. “Будь я проклят, если хочу видеть нас в постели с нацистами”. Он снова задумался о судьбе своих двоюродных братьев в Польше.


“Ты бы предпочел оказаться в постели с Ящерицами?” Требовательно спросил Джонс. Прежде чем это могло перерасти в спор, он добавил: “Что касается меня, то я бы предпочел оказаться в постели с барменшей в гостинице ”Белая лошадь"".


Этого было достаточно, чтобы отвлечь Гольдфарба. “Которая из них?” спросил он. “Дафна или Сильвия?”


“Дафна по собственному выбору. Я предпочитаю блондинок, и ей есть за что подержаться”. Руки Джонса проиллюстрировали, какие именно части тела он имел в виду. “Но, конечно, если бы Сильвия улыбнулась мне в совершенно надлежащей манере - рыжие интересны, потому что они необычны, что?”


“Им обоим нравятся пилоты”, - угрюмо сказал Голдфарб. Как и, без сомнения, многим другим мужчинам, не летавшим в королевских ВВС, обе девушки превратили его ухаживания в отступление. Если уж на то пошло, то и Джером Джонс тоже.


Другой специалист по радару сказал: “Теперь, во всяком случае, есть что сказать в защиту ящериц”. Гольдфарб вопросительно поднял бровь. Джонс объяснил: “если они продолжат в том же духе, у нас скоро не останется пилотов”.


“Это не смешно”, - сказал Гольдфарб. Словно противореча самому себе, он начал смеяться.


Затем он подавился смехом. Что-то просвистело над головой на высоте чуть выше верхушки дерева. Он схватился за полевой телефон, нажал на кнопку, как будто от этого зависела его жизнь, в то время как другие самолеты "Ящеров" проносились на северо-запад над ним. Он прокричал свое предупреждение, перекрывая вой их двигателей.


“Если это снова Лондон, ублюдки будут там через минуту”, - заорал Джонс во всю мощь своих легких. С таким же успехом он мог бы говорить шепотом; Гольдфарбу пришлось читать по губам.


Гольдфарб изо всех сил старался, чтобы его голос звучал обнадеживающе: “Не потребуется много времени, чтобы скомпрометировать эскадрильи ”Спитфайров"".


“Может быть, и нет, но мы не сможем поймать их самолеты, даже если нам удастся поднять наши”.


“Что сработало лучше всего, так это слоняться без дела по их обратным маршрутам, а затем наносить удары по ним, когда они проезжают мимо”.


“Преследую и атакую”, - сказал Джонс, понизив голос, когда самолет "Лизард" скрылся вдали. Голдфарб снова поднял бровь. Его друг продолжил: “Я немного изучал историю в Кембридже наряду с математикой. Видите ли, старые византийцы впускали арабов в Малую Азию, а затем ждали на перевалах, пока они выйдут со своей добычей.”


“А, ” сказал Гольдфарб. “И это сработало?”


“Иногда. Но даже когда это случалось, конечно, Малой Азии приходилось немного скрываться”.


“Да. Что ж, у нас и раньше бывали укрытия. Надеюсь, мы сможем переждать еще одно”, - сказал Гольдфарб. “Не то чтобы у нас был большой выбор в этом вопросе”.


После этого никто из них почти ничего не сказал. Голдфарб засунул палец в ухо, пытаясь заставить его перестать звенеть. Ему не повезло - двигатели "Ящериц" были просто слишком громкими. Он задавался вопросом, везет ли королевским ВВС, и жалел, что сам не может сесть в "Спитфайр". Однако его способности заключались не в этом. Он утешал себя мыслью, что сделал все, что мог, засек полет бомбардировщиков.


Он посмотрел на юг, над Ла-Маншем. Весенний воздух - сейчас почти лето, напомнил он себе - был сладким, мягким и прозрачным. Французское побережье было низким, темным пятном на горизонте. Он поднес бинокль к глазам. Франция подскочила ближе. Три года назад это побережье было щитом Англии. Затем, ужасно, неожиданно, щит упал, и это послужило основой для удара в сердце Англии.


И что теперь? Еще один удар в сердце Англии, но также и в сердце Германии. Гольдфарб пожелал, чтобы ящеры оставили его страну в покое и пошли против нацистов со всем, что у них было. Желание изменило ситуацию примерно настолько, насколько это обычно делают желания.


Он вздохнул. “Это ромовый мир, конечно же”.


“Да, так и есть”. Джонс посмотрел на часы. “Наши рельефы должны быть здесь с минуты на минуту. Когда мы закончим, не отправиться ли нам в "Белую лошадь"? То, что они называют best bitter, пошло коту под хвост после войны (судя по вкусу, прошло через их почки), но всегда есть Дафни, на которую можно поглазеть, может быть, даже поболтать ”.


“Почему бы и нет?” Гольдфарб намеревался еще раз попробовать Сильвию - его собственный вкус принадлежал рыжеволосым. Она не была еврейской девушкой, которую можно было привести домой, в его семью (он гораздо больше думал об этом с тех пор, как началась война), но он и не стремился жениться на ней - какими бы привлекательными ни были некоторые сопутствующие этому отношения.


Он посмеялся над собой. Следующий интерес к нему, который проявит Сильвия, будет ее первым. Ну, подумал он, она не сможет проявить интерес, если меня не будет рядом, чтобы быть интересной.


“Есть за что еще поблагодарить ящеров”, - сказал Джонс. “Если бы они не разбили радар, мы бы проводили все эти часы простоя, возясь с ним, вместо того чтобы гоняться за юбками. Радар - это все очень хорошо, но рядом с юбкой...


“Правильно”, - сказал Голдфарб. Он указал. “А вот и Редж со Стивеном, так что давайте отправляться”.


Вставая со своего парусинового стула, Джонс спросил: “Не могли бы вы одолжить мне десять шиллингов?”


Голдфарб уставился на него. Он улыбнулся в ответ, нахально уверенный в себе. Голдфарб достал бумажник, передал записку. “Если бы у тебя была такая же наглость с Дафной, как у тебя со мной ...”


“С десятью шиллингами в кармане, может быть, я так и сделаю”.


“Тогда давай”. Шла война - в эти последние несколько безумных дней было две войны, - но жизнь тоже продолжалась. Гольдфарб поспешил доложить о своем решении следующей вахтенной команде, затем поспешил с Джеромом Джонсом в сторону гостиницы "Белая лошадь".


Я лечу навстречу своей смерти. Эта мысль приходила в голову Джорджу Бэгноллу каждый раз, когда "Ланкастер" совершал неуклюжий прыжок с летного поля, направляясь в Германию. Теперь, летя против Ящериц, он был гораздо более сфокусирован. Смерть таилась в воздухе над Германией, да, но случайная смерть: зенитный снаряд, который разорвался как раз там, где вы находились, или ночной истребитель, подлетевший достаточно близко, чтобы заметить ваш выхлоп.


Сражаясь с ящерами, смерть не была случайной. Это была третья вылазка Бэгнолла во Францию, и он убедился в этом сам. Если бы Ящеры выбрали ваш самолет, вы бы погибли. Их ракеты полетели за вами, как будто они знали ваш домашний адрес. Ты не мог убежать; стрельба по ракетам не приносила пользы, о которой стоило говорить; Бэгнолл хотел спрятаться.


Он взглянул на Кена Эмбри. Лицо пилота осунулось, кожа туго натянулась на скулах, рот превратился в бескровную щель. Сегодня вечером они заходили низко, слишком низко, чтобы беспокоиться о кислороде, так что было видно все лицо Эмбри. Заход на большую высоту просто делал их лучшими мишенями. Королевские ВВС усвоили этот урок на собственном горьком опыте.


Бэгнолл вздохнул. “Жаль, что мы не могли столкнуться с падением магнето или чем-то подобным, а?”


“Вы инженер, мистер Бэгнолл”, - сказал Эмбри. “Организация удобной механической неисправности должна быть вашей специальностью”.


“Жаль, что я не подумал об этом, когда мы просматривали контрольные списки”, - пробормотал Бэгнолл. Ответная улыбка Эмбри растянула его рот шире, но не сделала ничего, чтобы изгнать выражение затравленной решимости с его лица. Как и Бэгнолл, он знал, каковы шансы. Им повезло дважды-трижды, если считать дикую схватку в воздухе над Кельном в ту ночь, которую все начали называть Ночью высадки марсиан. Но как долго могла продержаться удача?”


Эмбри сказал: “Странное ощущение, вылетаешь не в строю”.


“Это действительно было похоже на выстраивание всех уток в линию, чтобы их сбивали одну за другой”, - сказал Бэгнолл. Первая атака на Ящеров - в которой, к счастью, не участвовал его Ланк - потерпела неудачу, достаточно ужасную, чтобы заставить командование бомбардировочной авиации в спешке сменить тактику, чего бортинженер ранее не предполагал возможным.


И атака низко и рассеянно сработала лучше, чем вливание высоко и в строю, как будто "ящеры" были ничем иным, как немцами, которых сокрушало огромное количество. Бомбардировщик Бэгнолла дважды возвращался в Англию.


“Пять миль до начала целевой зоны”, - объявил штурман по внутренней связи.


“Спасибо тебе, Альф”, - сказал Кен Эмбри. Впереди них из земли начали подниматься огненные полосы. Полностью загруженные бомбардировщики взрывались в воздухе один за другим, вспыхивая в ночи, как огромные оранжевые хризантемы пламени. Они были бы еще красивее, если бы каждое из них не означало смерти стольких мужчин.


Бэгнолл ждал, когда одна из этих огненных полос полыхнет прямо по его Ланку. Этого еще не произошло, но-


Эмбри вскрикнул, ударив себя кулаком по бедру. “Ты это видел? Ты, черт возьми, видел это? Один из них промахнулся. Кто-то увернулся. ” Конечно же, одна из ракет продолжала взлетать все выше и выше, а затем взорвалась взрывом, не намного более впечатляющим, чем фейерверк в День Гая Фокса, Эмбри быстро протрезвел. “Но есть так много таких, которые не промахиваются”.


Из своего застекленного окна в нижней части носа Lanc Дуглас Белл сказал: “Приближаемся к чему-то, что выглядит так, будто принадлежит ящерицам”.


Для Эмбри этого было достаточно. “Начинаю бомбометание под твоим руководством, Бомбометатель”.


“Очень хорошо”, - сказал Белл. “Направьтесь немного на запад, к этому - черт возьми, я не знаю, что это такое, но это никогда не прилетало с Земли”.


“Немного западнее; корректирую курс на объект впереди”, - подтвердил пилот.


Вглядываясь вперед сквозь Плексиглас, Бэгнолл тоже увидел на фоне горизонта огромную башню впереди. Это больше походило на беременный небоскреб, чем на что-либо другое, что он мог придумать, хотя даже знаменитое здание "Эмпайр Стейт Билдинг" Янкиз, возможно, уменьшилось в сравнении с ним, потому что башня все еще была на много миль впереди. Это, безусловно, не принадлежало французской сельской местности, довольно далеко к югу и востоку от Парижа.


Это была не единственная башня- космический корабль, Бэгнолл предположил, что подходящее слово было - в округе. Ящеры продолжали опускать их все больше и больше. И атаковать сами космические корабли было верной смертью. Никому не удалось подбить ни одного; никто также не вернулся после попытки.


Бомбометатель, хотя и храбрый человек, на которого можно было надеяться, - в конце концов, он был здесь, наверху, разве не был? — не пытался активно покончить с собой. Он сказал: “Немного больше к западу, если вам угодно, сэр - градуса на три или около того. Я думаю, это тот танковый парк, о котором нам говорили на брифинге, не так ли?”


Эмбри и Бэгнолл теперь оба наклонились вперед, чтобы посмотреть. Внизу, на земле, происходило что-то большое и упорядоченное, это было несомненно. Если это были не немцы, то это должно было принадлежать ящерам. И если это был немецкий, подумал Бэгнолл, что ж, очень плохо для Джерри. Его взгляд метнулся к Эмбри. Пилот кивнул, сказал: “Я думаю, ты прав, наводчик бомбы. Продолжай”.


“Очень хорошо”, - повторил Белл. “Ровный курс, ровный...” Его голос повысился до крика. “Начинайте бомбардировку!” Фюзеляж задребезжал и застонал, когда бомбы дождем посыпались на цель. Бэгнолл воспользовался моментом, чтобы пожалеть бедных французских крестьян внизу. В конце концов, они были его союзниками, теперь страдающими под двойным игом нацистов и ящеров, и некоторые из них с большой вероятностью могли погибнуть во время бомбардировки, которая на данный момент была единственной надеждой освободить их.


Ланк пошатнулся в воздухе. На ужасное мгновение Бэгноллу показалось, что в него попали. Но это было всего лишь преодоление турбулентности, вызванной взрывами бомб - самолет обычно находился на высоте двух-трех миль над ними, когда они взрывались.


“Давайте убираться отсюда”. Эмбри накренил бомбардировщик и развернул его носом в сторону Англии. “Дайте нам курс на дом, мистер Уайт”.


“Пока достаточно держать курс на север; я немного поправлю”, - сказал штурман.


“Это прямо на север. Интересно, сколько человек приземлятся вместе с нами”, - сказал Эмбри.


Интересно, нам повезет ли приземлиться, подумал Бэгнолл. Он не стал бы придавать силы злому предзнаменованию, произнося его вслух. Зелено-желтые трассирующие пули проносились мимо ветрового стекла, слишком близко для комфорта. Наряду со своими ракетами "ящеры" могли похвастаться грозным огнем легких зенитных установок. Эмбри бросил "Ланкастер" в серию уклончивых рывков, от которых у всех застучали зубы.


Задний стрелок крикнул: “У нас истребитель по правому борту, осматривает нас”.


Остатки слюны во рту Бэгнолла пересохли, когда его глаза метнулись вправо. Но самолет там, более густая чернота на фоне черной ночи, не был реактивным самолетом "Лизард", только-только! — Фокке-Вульф 190. Он махнул крыльями в сторону Ланка и умчался со скоростью, с которой британский бомбардировщик и надеяться не мог сравниться.


Когда он снова вздохнул, Бэгнолл обнаружил, что на некоторое время забыл об этом. Затем внизу заработала еще одна зенитная батарея "Ящериц". Со звуком, словно великан пробивает кулаком жестяную крышу, снаряды врезались в левое крыло "Ланкастера". Там из обоих двигателей вырвалось пламя. К его последующему изумлению, бортинженер действовал точно так, как его учили. Взгляд на датчики сказал ему, что эти "Мерлины" больше никогда не полетят, Он выключил их, прекратил подачу топлива к ним, заменил подпорки.


Эмбри щелкнул переключателем, скорчил гримасу. “Закрылки с той стороны не реагируют”.


“Гидравлического давления нет”, - сказал Бэгнолл после очередной проверки своих приборов. Он наблюдал, как пилот борется с управлением; Lanc уже пытался развернуться против часовой стрелки. “Похоже, у нас небольшая проблема”.


“Немного, да”, - сказал Эмбри, кивая. “Поищи поле или дорогу. Я собираюсь попытаться посадить ее”. Все еще звуча спокойно, он продолжил: “Скорее выберу для этого свое время, чем позволю самолету выбирать за меня, а?”


“Как скажете”, - согласился Бэгнолл. Пара предложений пилота говорили о том же, что и его собственный список приборов: самолет не вернется в Англию. Он указал. “Там, скорее всего, есть участок шоссе, какой мы сможем найти. Одно можно сказать в пользу войны - мы вряд ли переедем "Ситроен" дяди Пьера”.


“Правильно”. Эмбри повысил голос. “Экипажу приготовиться к аварийной посадке. Мистер Бэгнолл, уберите шасси, пожалуйста”.


Правое колесо плавно опустилось; без гидравлики левое отказывалось сдвигаться с места. Бэгнолл повернул рукоятку. Из нижней башни стрелок сказал: “Оно опущено. Я могу это видеть ”.


“На одну вещь меньше поводов для беспокойства”, - заметил Эмбри, как показалось Бэгноллу, с излишним добродушием. Затем пилот добавил: “Остается всего двести или триста тысяч, если я не ошибаюсь в подсчете”.


“Мы могли бы попробовать это в Нормандии, где ряды живой изгороди растут прямо вдоль дорожного полотна”, - услужливо подсказал Бэгнолл.


Эмбри поправил себя: “На две вещи меньше. Ты действительно так облегчаешь мне душу, Джордж”.


“Рад быть полезным”, - ответил Бэгнолл. Шутить по поводу того, что должно было произойти, было проще, чем просто сидеть сложа руки и наблюдать за этим. Нелегко было хладнокровно обдумать вынужденную посадку поврежденного самолета на французской дороге посреди ночи без огней.


Как бы подчеркивая это, Эмбри сказал: “Экипаж самолета может выпрыгнуть, если сочтет это предпочтительнее попытки посадки. Я постараюсь продержаться в воздухе еще минуту или две, чтобы позволить им воспользоваться этой возможностью. Если бы нас постигло это несчастье месяц назад, я бы сам выпрыгнул и допустил крушение самолета, тем самым лишив немцев права на это. Однако, как вы видели сегодня вечером, на данный момент ситуация изменилась. Если вы действительно намерены прыгнуть с парашютом, пожалуйста, сообщите мне об этом прямо сейчас ”.


Интерком молчал, пока кто-то в хвостовой части самолета не сказал: “Вы хорошо посадите нас, сэр”.


“Будем надеяться, что такая трогательная уверенность не является неуместной”, - сказал Эмбри. “Благодарю вас, джентльмены, всех до единого, и удачи вам”. Он выдвинул клюшку вперед, уменьшив мощность двух оставшихся в живых мерлинов.


“Для нас”, - поправил Бэгнолл. Дорога, темно-серая линия, пересекающая черные поля, была почти так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. Эмбри немного приподнял нос Lanc, еще больше снизив мощность. Бомбардировщик столкнулся с дорогой с ухабом, но Бэгноллу доводилось совершать посадки и похуже в Суиндерби. В интеркоме раздались радостные возгласы.


Затем, как раз в тот момент, когда "Ланкастер" замедлился перед остановкой, его правое крыло задело телеграфный столб. Его развернуло по часовой стрелке. Левое шасси оторвалось от асфальта и врезалось в мягкую грязь. Оно подогнулось. Крыло отломилось там, где его сильно пожевали снаряды. Обрубок вонзился в землю. Лонжероны самолета застонали, как у человека на дыбе. Бэгнолл задавался вопросом, перевернется ли он. Этого не произошло. Даже когда он вращался, Эмбри полностью выключил двигатели.


Во внезапной тишине раздался второй взрыв приветствий. “Спасибо вам, друзья”, - сказал Эмбри. Наконец-то, когда это больше не имело значения, он позволил себе казаться выжатым. Он повернулся к Бэгноллу с усталой усмешкой. “Est-ce que vous parlez francais, monsieur?”


“Черт возьми, нет”, - ответил Бэгнолл. Они оба рассмеялись, как школьники.


4


Металлический грохот эхом разнесся по 127-му императору Хетто, когда воздушный шлюз транспортного корабля сцепился с одним из стыковочных узлов знаменосца. В кабинете командующего Флотом Атвара тихо зазвенел динамик. “Тосевит здесь, Возвышенный Командующий Флотом”, - объявил младший офицер.


“Приведи его сюда”, - сказал Атвар.


“Это будет сделано”.


Атвар завис в воздухе, ожидая прибытия тосевитского чиновника. Он приказал убрать вращение знамени, когда начал принимать туземцев. Он привык к невесомости; хотя ему это не особенно нравилось, он перенес это без проблем, как и его команда. Тосевиты, однако, были лишены космических путешествий. То, что они оказались в невесомости, могло взволновать их и поставить в невыгодное положение. Атвар, во всяком случае, на это надеялся.


У него отвисла челюсть от изумления, когда он вспомнил несчастного уроженца империи под названием Дойчланд, который потерял все содержимое своего желудка, к счастью, еще находясь в транспортном корабле. Этот бедный одурманенный Риббенс Нечто был не в том состоянии, чтобы даже пытаться вести переговоры о подчинении своей империи Империи.


Дверь в кабинет открылась. Офицер, которому было поручено выучить соответствующий тосевский диалект, выплыл наружу вместе с туземцем, для которого он должен был переводить. Офицер сказал: “Возвышенный Командующий Флотом, я представляю вам эмиссара империи, именуемого Союзом Советских социалистических Республик - сокращенно СССР. Его зовут Вячеслав Михайлович Молотов”.


“Передай ему мои вежливые приветствия”, - ответил Атвар, думая, что империя тосевитов слишком мала, чтобы заслуживать такого громкого имени. Однако, как и большинство тосевитов, сам эмиссар был значительно крупнее повелителя флота.


Переводчик сбивчиво говорил в речи Молотова. Частично проблема заключалась в том, что тосевитские языки плохо вписывались в уста представителей Расы: для Атвар все тосевиты звучали так, как будто у них рот набит папайей. Тосевитские языки также были трудны для Расы, потому что они были настолько невыносимо неправильными; они не потратили долгие тысячелетия на то, чтобы их сгладили до эффективной рациональности. И даже без этих трудностей языки оставались неполностью знакомыми офицерам, назначенным для их изучения. Вплоть до фактической высадки на Тосев-3 у них были только радиопередачи, с помощью которых они могли работать (первая удобная вещь, которую Атвар смог увидеть об обладании тосевитами радио), и понимание постепенно появлялось из них, даже с помощью компьютеров, запрограммированных на вывод вероятных значений слов по статистике.


Молотов выслушал приветствие командующего флотом, ответил на свое. В отличие от тосевита из Германии, у него хватило ума говорить медленно, чтобы не перегружать переводчика. Также, в отличие от того тосевита, он не выказал никаких признаков замешательства от того, что впервые в жизни покинул свою родную планету и оказался в свободном падении.


На обзорном экране появилась голограмма Тосев-3 в том виде, в каком она появилась с 127-го императора Хетто, но Молотов даже не соизволил взглянуть на нее. Сквозь корректирующие линзы, закрепленные перед его плоскими неподвижными глазами, он смотрел прямо на Атвара. Командир флота одобрил. Он не думал встретить такую целеустремленность среди этих больших варваров.


Молотов заговорил снова, все так же медленно и не повышая голоса. Переводчик в замешательстве повернул обе турели глаз к Атвару; командующему флотом следовало бы воспользоваться привилегией выступить первым. Но что Большой Урод может знать о надлежащем протоколе? Атвар сказал: “Не обращай внимания на его манеры. Просто скажи мне, что он говорит”.


“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель флота. Вячеслав Михайлович - это вежливый способ обращаться к тосевитам, которые говорят по-русски: по их собственному имени и имени их отца - ну, неважно это; тосевиты требуют немедленного безоговорочного вывода всех наших войск с земли и воздуха, принадлежащих империи СССР ”.


“О, он хочет, не так ли?” Командующий флотом разинул рот в хохоте. “Напомните ему, что он не в том положении, чтобы выдвигать требования. Если бы он оккупировал Дом, у него могло бы быть право подчинить нас своей воле. Но обсуждается капитуляция СССР, а не наша ”.


Молотов выслушал перевод переводчика, не меняя выражения лица. По мнению Атвара, тосевиты, которых он видел и с которыми встречался, обладали необычайно подвижными чертами лица; его собственная мимика и мускулатура были гораздо менее гибкими. Но этот туземец, возможно, был высечен из камня. Все еще упрямо игнорируя свое окружение, он сделал паузу, чтобы подумать, затем ответил:


“Мы не уступим. Мы сражались с гитлеровцами [”Под которыми он имеет в виду немецких тосевитов, возвышенный командующий флотом”, - объяснил переводчик] до застоя, когда они ожидали, что мы потерпим поражение. Наша земля обширна, наши ресурсы широко распространены. Нас нелегко победить ”.


“Скажи ему, что его обширная империя”, - Атвар наполнил это слово презрением, - “исчезнет почти без следа в любом из трех миров Империи”.


Молотов снова выслушал, подумал, ответил: “Все три ваших мира не здесь, с вами, и вы стремитесь завоевать не только СССР, но и весь этот мир. Подумайте, не переутомились ли вы ”.


Атвар впился взглядом в бесстрастного тосевита. Туземец мог быть варваром, но он не был дураком. Целый мир - даже мир с таким большим количеством воды, как Тосев-3, - был большим местом, большим, чем действительно понимал командующий флотом, пока не начал эту кампанию. Он также не ожидал столкнуться с промышленно развитым сопротивлением.


Тем не менее, у него и у Расы тоже были преимущества. Он ударил ими Молотова: “Мы наносим вам удары, когда нам заблагорассудится, но вы попадаете в беду всякий раз, когда пытаетесь нанести нам ответный удар. Когда все ваши фабрики окажутся в руинах, как вы вообще предлагаете нанести ответный удар? Уступите сейчас, и у вас все еще останется что-то для вашего собственного народа ”.


Молотов был одет в ту же громоздкую одежду, которую предпочитало большинство тосевитов. Его лицо было влажным и блестящим от воды, выделяемой в качестве метаболического хладагента; у 127-го императора Хетто температура была комфортной для Расы, но не для туземцев. Но он все равно ответил достаточно смело: “У нас много заводов. У нас много людей. Вы выигрывали у нас сражения, но вы далеки от победы в своей войне. Мы будем сражаться дальше. Даже у гитлеровцев больше здравого смысла, чем уступить вам”.


“На самом деле, я недавно разговаривал с министром иностранных дел Германии”, - сказал Атвар. Этот тосевит также был слишком упрям, чтобы уступить, пока его империя не будет стерта с лица земли, но Молотову не обязательно было это знать.


Туземец пристально посмотрел на командующего флотом. “И что он хотел сказать?” Поскольку СССР и Германия находились в состоянии войны до того, как Раса достигла Tosev 3, само собой разумелось, что у них было мало причин доверять друг другу.


“Мы обсуждали возможность признания Германией власти императора”, - ответил Атвар. Говоря о своем суверене, он на мгновение опустил глаза. Переводчик сделал то же самое.


“Император, вы говорите? Я хочу быть уверен, что правильно вас понял”, - сказал Молотов. “Вашу -нацию - возглавляет человек, который правит, потому что он является членом семьи, которая правила много лет до него? Это то, что вы мне говорите?”


“Да, это верно”, - сказал Атвар, озадаченный замешательством тосевита. “Кто еще мог бы править империей - Империей - кроме Императора? Тосевит по имени Сталин, как я понимаю, является императором вашего СССР ”.


Насколько мог видеть командующий флотом, выражение лица Молотова по-прежнему не изменилось. И голос его не отличался ничем, кроме обычной слащавой монотонности. Но то, что он сказал, заставило переводчика зашипеть от ярости и изумления и даже замахать обрубком хвоста взад-вперед, словно в смертельной схватке. Офицер овладел собой и заговорил на языке Молотова. Ответил Молотов. Переводчик задрожал. Медленно он овладел собой. Еще медленнее он повернулся к Атвару.


Он все еще не решался заговорить. “Что говорит Большой Уродец?” Потребовал ответа Атвар.


“Возвышенный Командующий Флотом”, - запинаясь, пробормотал переводчик, - “это ... эта вещь тосевита просит меня сказать вам, что народ - народ его СССР - что они, они казнили -убили - своего императора и всю его семью двадцать пять лет назад. Это составило бы около пятидесяти наших лет”, - добавил он, вспомнив о своей функции переводчика. “Они убили своего императора, и этот Сталин, этот их лидер, вовсе никакой не император, а глава группы бандитов, которые его убили”


Атвар был зрелым, дисциплинированным мужчиной, поэтому он не стал демонстрировать свои чувства шипением, как это сделал переводчик. Но он был потрясен до глубины души. Представить правительство без императора во главе было почти за его пределами. Дом был объединен на протяжении десятков тысячелетий, и даже в далекие дни до объединения бад видел только борьбу между одной империей и другой. Халлесс 1 был единой империей, когда Раса завоевала его; Работев 2 был разделен, но также и среди конкурирующих империй. Какой еще способ существовал для организации разумных существ? Командующий флотом не мог придумать ничего подобного.


Молотов сказал: “Ты должен знать, захватчик из другого мира, что в Германии также нет императора, как и в Соединенных...” Переводчик немного походил с ним взад-вперед, затем объяснил: “Он имеет в виду империю - или, я бы сказал, не-империю - в северной части небольшого массива суши”.


“Эти тосевиты совершенно безумны”, - взорвался Атвар. Он добавил: “Вам не нужно это переводить. Но они безумны. Императором” - простое произнесение имени было утешением - “это, должно быть, связано с ужасным климатом в мире и избытком воды”.


“Да, Возвышенный Повелитель Флота”, - сказал переводчик. “Может быть и так. Но что мне сказать здешнему существу?”


“Я не знаю”. Атвар чувствовал себя оскорбленным даже от мысли о разговоре с кем-либо, неважно, насколько инопланетянином, кто был замешан в убийстве - преступлении, о существовании которого он не думал до этого момента. В одночасье уничтожение всего мира Tosev 3 ядерным оружием выглядело гораздо привлекательнее, чем было на самом деле. Но у флота их было лишь ограниченное количество - для того боя, который ожидали развязать тосевиты, даже нескольких было бы больше, чем необходимо. А поскольку площадь суши Тосев-3 была настолько ограничена, разрушать что-либо из этого было против его воли.


Он собрался с духом. “Скажите этому Молотову, что то, что он и его бандиты делали до прибытия Гонки, нас не коснется, если только они не откажутся уступить и тем самым не заставят нас обратить на это внимание. Но если понадобится, мы отомстим за их убитого императора. Думая об убитом императоре, командующий флотом впервые в жизни почувствовал жалость к какому-либо тосевиту.


Если его угроза и напугала Молотова, Большой Уродец не подал виду; у туземца действительно было такое же застывшее выражение лица, как у любого представителя Расы. Он сказал: “Значит, это правда, что, когда вы говорите об империи, вы имеете в виду ее в точном и буквальном смысле этого слова, с императором, двором и всеми атрибутами изношенного прошлого?”


“Конечно, это правда”, - ответил Атвар. “Как еще мы могли бы это понимать?”


“Просвещенный народ СССР выбросил правление деспотов на свалку истории”, - сказал Молотов.


Атвар рассмеялся в его плоское лицо. “Раса процветала при своих Императорах в течение ста тысяч лет. Что вы знаете об истории, когда вы были дикарями, когда мы в последний раз осматривали вашу жалкую заразную планету? Командующий флотом искренне желал, чтобы тосевиты тоже остались дикарями.


“История может быть медленной, но она несомненна”, - упрямо сказал Молотов. “Однажды неизбежная революция придет и к вашему народу, когда его экономические условия продиктуют ее необходимость. Я думаю, что этот день наступит скоро. Вы империалисты, а империализм - это последняя фаза капитализма, как показали Маркс и Ленин”.


Переводчик запнулся в переводе последнего предложения и добавил: “У меня проблемы с переводом религиозных терминов туземцев на наш язык, Возвышенный Повелитель флота. Маркс и Ленин - боги или пророки в СССР”. Он коротко переговорил с Молотовым, затем сказал: “Пророки. Вячеслав Михайлович лично знал этого Ленина”.


Молотов сказал: “Ленин возглавил революцию, которая свергла нашего императора и установила правление народа и трудящихся СССР. Я с гордостью могу сказать, что помогал в выполнении этой достойной задачи”.


Атвар с отвращением уставился на тосевита. Он обратился к переводчику: “Скажи бандиту, что мне больше нечего ему сказать. Если он и его убийцы не сдадутся нам, их наказание будет только суровее”.


Переводчик медленно, запинаясь, перевел четкие слова на мягкий родной язык. Молотов ответил одним словом. “Нет”. Командующий флотом бросил быстрый взгляд на переводчика, чтобы понять, означает ли это то, что он подумал. Так и было.


“Уберите его с этого корабля”, - отрезал Атвар. “Мне жаль, что он прибыл сюда по условиям перемирия, иначе я обошелся бы с ним так, как он заслуживает”. Мысль о бессмысленном убийстве императора - даже императора-тосевита - вызвала у него атавистическое желание откусить что-нибудь: Молотов по собственному выбору, хотя Большой Уродец выглядел совсем не аппетитно.


Дверь из кабинета Атвара с шипением открылась. Переводчик оттолкнулся от стула, за спинку которого держался, и пролетел сквозь него. Молотов последовал за ним более неуклюже, его некрасивая одежда развевалась вокруг него. Как только он ушел, Атвар закрыл за ним дверь. Довольно резкий запах его тела остался, как плохое воспоминание. Командир флота включил воздухоочистители, чтобы избавиться от него.


Пока это еще продолжалось, он позвонил Кирелу. Когда на экране появилось лицо командира корабля, он сказал: “Вы немедленно придете в мою каюту”.


“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель флота”. Кирел выключил экран. Он сдержал свое слово. Когда он позвонил, чтобы его впустили, Атвар впустил его, затем снова закрыл дверь. Кирел спросил: “Как продвигаются переговоры с тосевитами, Возвышенный Повелитель флота?”


“Хуже, чем я надеялся”. Атвар издал долгий разочарованный вздох. “Все их величайшие империи по-прежнему отказываются признавать славу Императора”. Он опустил глаза в ритуальном жесте. Он не расскажет Кирелу о том, что узнал от Молотова, пока нет; его собственная боль оставалась слишком сильной, чтобы позволить это.


“Это в целом более сложная задача, чем мы ожидали, когда отправлялись из дома”, - сказал Кирел. У судовладельца был такт. Он воздержался напоминать Атвару, что настаивал на капитуляции до того, как началось настоящее наземное сражение. Через мгновение он продолжил: “Прошло слишком много поколений с тех пор, как Раса вела настоящую войну”.


“Что ты имеешь в виду?” Атвар попытался скрыть внезапную подозрительность в своем голосе. Тактично это было или нет, Кирел жаждал увидеть богато раскрашенный корпус, который носил повелитель флота. Атвар продолжил: “Мы подготовлены к этой миссии настолько хорошо, насколько это возможно”.


“Действительно, так и есть”, - серьезно согласился Кирел, что только усилило подозрения Атвар. “Но тосевиты не просто обучены; они опытны. Оружие за оружие, мы намного превосходим их. Однако в мастерстве на поле боя они превосходят нас. Это причиняет нам боль снова и снова ”.


“Я знаю. Они худшие враги, чем я ожидал, даже после того, как мы узнали об их аномальном технологическом росте. Они не только коварны, как вы говорите, они упрямы. Я был уверен, что они сломаются, когда поймут, какими преимуществами мы обладали над ними. Но они продолжают бороться, как могут ”.


“Это так”, - сказал Кирел. “Возможно, то, что они уже сцепились в бою между собой, придало им дисциплину, необходимую для борьбы с нами. Наряду с упрямством, они хорошо обучены и умелы. Мы можем продолжать громить их еще долго; один из наших "лендкрузеров", один из наших самолетов стоит где-то от десяти до двадцати пяти их. Но у нас не так много боеприпасов. Если мы не сможем внушить им благоговейный страх, мы можем столкнуться с трудностями. В моих самых холодных снах я вижу, как наша последняя ракета уничтожает неуклюжий тосевитский ”лендкрузер", в то время как другой такой "лендкрузер" выезжает с завода и направляется к нам ".


Сами по себе когтистые руки Атвара дернулись, словно собираясь разорвать врага перед собой. “Это холодный сон. Тебе следовало оставить это в своем гробу, когда ты проснулся. Ты знаешь, мы разместили наши корабли-фабрики здесь и там. По мере того, как мы будем получать сырье, мы сможем увеличивать наши запасы ”.


“Как скажете, Возвышенный Повелитель флота”, - ответил Кирел. Он не сказал - вероятно, потому, что знал, что Атвар знает это так же хорошо, как и он сам, - что фабрики, даже с максимальной производительностью, не могли производить в день больше, чем небольшую часть запасов, которые вооруженные силы Расы использовали в течение этого дня. Дома никто не предполагал, что армада израсходует столько, сколько у нее было.


Словно для того, чтобы отвлечься от этого неприятного размышления, Атвар сказал: “Несмотря на все бахвальство, которое демонстрируют Большие Уродливые посланцы, они все еще могут оказаться сговорчивыми. Мужчина из империи под названием Дойчланд, несмотря на свою болезнь, продемонстрировал некоторое понимание нашей мощи ”. Внезапно он вспомнил, что Молотов сказал, что Дойчланд не является империей. Он с тошнотой подумал, не был ли убит и его император.


Командир корабля Кирел сказал: “Германия? Интересно. Могу я использовать ваш экран, чтобы показать вам изображение, полученное для нас вчера разведывательным спутником?” Атвар раскрыл рот, широко разведя руки в знак согласия. Кирел ввел команды в систему хранения данных 127-го императора Хетто.


Экран засветился, показывая зеленую землю и сероватое море. В одном из уголков суши, недалеко от группы больших деревянных зданий, появилось огненное пятно. Огонь внезапно распространился и стал ярче, затем гас медленнее. “Один из наших заходов на бомбежку?” Спросил Атвар.


“Нет. Позвольте мне показать это вам снова, на этот раз в замедленной съемке с максимальным увеличением и обработкой изображения”.


На экране появилось увеличенное изображение. Атвар уставился на него, затем на Кирела. “Это ракета, - сказал он обвиняющим тоном, как будто это была вина командира корабля. Он не хотел верить в то, что только что увидел.


Но Кирел сказал: “Да, Возвышенный Повелитель флота, это ракета, или, по крайней мере, предполагалось, что это ракета. Поскольку ракета взорвалась на стартовой площадке, мы не можем оценить ее дальность или систему наведения, если таковая имеется, но, судя по ее размерам, она, скорее всего, носит стратегический, чем тактический характер ”.


“Я полагаю, мы уничтожили этот сайт”, - сказал Атвар.


“Это было сделано, Возвышенный Повелитель флота”, - согласился Кирел.


Скорбный голос командира корабля сказал Атвару то, что он уже знал: даже несмотря на то, что этот объект был уничтожен, у Расы не было точного способа определить, сколькими еще обладали немцы - пока в их сторону не проревела ракета. И сбивать ракеты с неба было на порядок сложнее, чем иметь дело с этими медленными, неуклюжими самолетами тосевитов. Даже самолеты время от времени наносили ущерб его войскам, потому что Большие Уроды продолжали посылать их, независимо от того, сколько их было сбито. Как сказал Кирел бад, их мужество и мастерство отчасти компенсировали их низкую технологию.


“Мы должны уничтожить заводы, на которых производится это оружие”, - сказал Атвар.


“Да, Возвышенный Повелитель флота”, - ответил Кирел.


Нет, отметил Атвар, “Это должно быть сделано”. С воздуха одна фабрика выглядела как другая. Уничтожить все заводы в Германии было непростой задачей. По сравнению с размерами планеты, Дойчланд была маленькой империей, но даже маленькие империи, как выяснил Атвар, занимали большую территорию. В других империях тосевитов тоже были фабрики. Насколько близки они были к созданию ракет?


Командующий флотом сделал все возможное, чтобы посмотреть на ситуацию с другой стороны. “Их неудача дает нам предупреждение, в котором мы нуждаемся. Мы не будем захвачены врасплох, даже если им удастся запустить по нам ракеты ”. Лучше бы нам этого не делать, говорил его тон.


“Наши приготовления адекватны”, - сказал Кирел. Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал по-деловому и по-военному, но в нем чувствовалась резкость, которую Атвар прекрасно понимал: если это и была светлая сторона, то вряд ли на нее стоило обращать внимание.


Поезд, пыхтя, остановился где-то в южнорусской степи; люди в полевой серой форме соскочили и деловито принялись за работу. Они были бы еще более эффективны, подумал Карл Беккер, если бы им позволили действовать в их обычной методичной манере, а не с мертвой точки. Но приказ фюрера был приказом фюрера. Они пошли мертвой дорогой.


“Земля не будет должным образом подготовлена, Карл”, - печально сказал Майкл Аренсвальд. Оба мужчины были частью инженерного подразделения тяжелого артиллерийского батальона "Дора".


“Это, конечно, верно”, - сказал Беккер с фаталистическим кивком, - “но сколько выстрелов мы, вероятно, сможем сделать, прежде чем Ящеры нападут на нас?” Они находились в шестидесяти километрах от базы Ящеров. Однако с самолетами, особенно теми, на которых летали Ящеры, шестьдесят километров пролетели в мгновение ока. Карл Беккер был далек от глупости; он распознал миссию самоубийцы, когда услышал о ней.


Если Аренсвальд тоже это сделал, он держал это при себе. “Мы могли бы даже отделаться от полудюжины, прежде чем они поймут, что с ними происходит”.


“О, кватч!” - воскликнул берлинец Беккер. Он ткнул указательным пальцем в своего друга. “Ты мертвец, я мертвец, мы все мертвецы, весь наш батальон. Единственный вопрос, оставшийся без ответа, - сможем ли мы взять с собой достаточно ящериц, чтобы наши смерти чего-то стоили ”.


“Рано или поздно мы все покойники”. Аренсвальд рассмеялся. “В любом случае, мы преподнесем им сюрприз, прежде чем уйдем”.


“Если повезет, нам это удастся”, - признал Беккер. “Мы...” Он замолчал и начал кашлять. Батальону было придано химическое подразделение, которое должно было запускать, задымлять и прятать его от наблюдения с воздуха, пока оно готовилось к действию. Часть дыма исходила от ничего более сложного, чем горящие ведра с моторным маслом. Вдыхание дыма, вероятно, не пошло на пользу легким Беккера, но были шансы, что это не убьет его раньше, чем он умрет от других причин. Он снова кашлянул, затем проигнорировал это.


Люди кишели на трамвае, как муравьи, для батальона тяжелой артиллерии были проложены специальные рельсы - четыре плавно изогнутые дуги, каждая на постоянном расстоянии от соседних. Два внутренних ряда рельсов находились ровно в двадцати футах друг от друга. Бригады начали перемещать специально сконструированные дизельные строительные краны на внешнюю пару путей для помощи в предстоящем процессе сборки.


Глядя на всю эту целенаправленную деятельность, Аренсвальд снова рассмеялся. “Неплохо, учитывая, насколько мы слабы”. От дыма его лицо уже стало черным от сажи.


“Много людей, которые нам не нужны, учитывая, что мы здесь долго не пробудем”. Когда батальон тяжелой артиллерии "Дора" прибыл в Россию, его сопровождало подразделение безопасности, включавшее триста пехотинцев и тайную полицию с собаками, а также усиленный зенитный батальон численностью в четыреста человек. Ни то, ни другое сейчас не имело значения. Если бы ящеры выбрали этот путь, немецкая пехота не смогла бы их сдержать, а зенитный батальон не смог бы удержать их самолеты на расстоянии. Единственной надеждой Доры добиться чего-либо было вступить в бой до того, как враг заметит это. И учитывая, кем была Дора…


Беккер тоже рассмеялся. Аренсвальд бросил на него любопытный взгляд. Он объяснил: “Хранить тайну Доры - это все равно что вывести слона из вольера в берлинском Тиргартене и выгулять его из зоопарка, не обращая на вас никакого внимания”.


“Что-то в этом роде”. Аренсвальд махнул рукой в сторону все более густого дыма вокруг. “Но видишь ли, Карл, у нас здесь очень большой карман”.


“У нас тоже есть очень большой слон”. Беккер спрыгнул с поезда и прошел между двумя центральными путями, теми, которые должны были выдержать вес Доры. Рельсы были проложены с близко расположенными шпалами, чтобы укрепить дорожное полотно, но грунт был далеко не таким каменистым, каким должен был быть. Это имело бы большое значение, если бы Дора задержалась здесь надолго. Для тех нескольких бросков, которые, скорее всего, прошли мимо цели, площадка была менее важна.


Следующие несколько дней прошли в бешеной работе, со сном, урываемым в случайные моменты, часто под поездом, чтобы обеспечить некоторую защиту на случай, если мимо все-таки пронесутся самолеты Lizard. В инструкциях говорилось, что на сборку "Доры" требовалась неделя. Движимый страхом за отечество, батальон тяжелой артиллерии сделал это за четыре с половиной дня.


Две части нижней половины лафета легли на две центральные колеи и были выровнены друг с другом. Они опирались на двадцать рельсовых тележек, опять же для того, чтобы распределить массу Доры как можно шире. Беккер был частью команды, которая гидравлически выровняла нижнюю опору.


Дизельные краны подняли поперечные балки на нижнюю опору, затем установили верхнюю опору, состоящую из двух частей, на свое место. В верхней части тележки находился погрузочный узел Dora и опоры цапф. Он был соединен с нижним креплением десятками тяжелых болтов. Беккер спустился по одной стороне каретки, а Аренсвальд - по другой, проверяя, все ли они на месте.


Они встретились в хвосте, ухмыльнулись, обменялись рисунками, затем поднялись вверх по вагону, чтобы проверить бока друг друга. Все должно было сработать, как только начались съемки; достаточно скоро после этого все пошло бы наперекосяк.


Сборка пошла быстрее, как только лафет был собран. Цапфы, рама орудия, казенная часть и секции ствола были подняты в нужное положение. Когда "Дора" была наконец закончена, Беккер восхищался пушкой-монстром сквозь клубы дыма. Несмотря на всю эту бойню, 80-сантиметровая пушка имела пятьдесят метров в длину и одиннадцать метров в высоту; один только ее ствол был длиной в тридцать метров. Где-то далеко над дымом Беккер услышал, как мимо со свистом пролетел самолет-ящер. Его плечи поникли; руки бесполезно сжались в кулаки. “Нет, Боже”, - сказал он, почти как угроза, “не сейчас, не тогда, когда мы были так близки”.


Майкл Аренсвальд похлопал его по плечу. “Они уже пролетали над нами раньше, Карл. Все будет хорошо, вот увидишь”.


На них не упало ни одной бомбы; ни одна управляемая ракета не взорвалась рядом с лафетом. Кран поднял из грузового вагона семитонный снаряд, медленно опустил огромный снаряд длиной более пяти метров и толщиной почти в метр на загрузочный узел. На взгляд Беккера, это не было похоже на артиллерийский снаряд. Это выглядело как нечто более первобытное, как будто Tyrannosaurus rex перевоплотился в артиллерию.


Казенник, в который попал снаряд, закрылся с лязгом, похожим на шум фабрики. Весь батальон зааплодировал, когда ствол орудия медленно поднялся, теперь его кончик, без сомнения, выступал из дымовой завесы. Смеясь, Аренсвальд сказал: “Это напоминает мне о том, как самый большой член в мире становится твердым”.


“Это чертовски тяжело, все верно”, - сказал Беккер.


Ствол достиг угла почти в сорок пять градусов, остановился. Вместе со всеми остальными вокруг Беккер отвернулся: от этого заткнул уши, открыл рот.


Взрыв был не похож ни на что из того, что он когда-либо представлял. Он высосал весь воздух из его легких, встряхнул его, как терьер встряхивает крысу. Ошеломленный, он пошатнулся, споткнулся и тяжело сел на землю. В голове у него шумело. Он задавался вопросом, услышит ли он когда-нибудь что-нибудь снова сквозь этот океанический шум. Но он все еще мог видеть. Распластавшийся в грязи рядом с ним Майкл Аренсвальд поднял вверх большой палец.


Техник-радарщик с приземлившегося транспортного корабля 67-й император Сохреб уставился на экран перед собой и испуганно зашипел. Автоматические сигналы тревоги начали пищать еще до того, как Брелтан прокричал: “Приближается ракета!” Пришло предупреждение, что Большие Уроды играют с ракетами, но он никак не ожидал так скоро столкнуться с одной из их игрушек. Он ошеломленно поднял обе глазные турели к потолку. Большие Уроды просто не были похожи на Расу. Они всегда спешили.


Их ракета тоже спешила, сокращая расстояние до приземлившихся кораблей. Челюсти Брелтана снова открылись, на этот раз от удовольствия. Значит, тосевиты обнаружили ракеты, не так ли? Ну и хорошо, но они еще не обнаружили, что ракеты тоже могут быть уничтожены.


Не успела эта мысль прийти ему в голову, как радары показали ракеты, взлетающие, чтобы уничтожить нарушителя. Брелтан снова рассмеялся, сказав: “Вам придется придумать что-нибудь получше, Большие Уроды”.


Ракета, как правило, хлипкая штука, не прочнее, чем должна быть - любой лишний вес ухудшает характеристики. Если в него попадет другая ракета - или даже осколок взорвавшейся боеголовки - то, скорее всего, он будет разрушен.


Снаряд с "Доры", однако, должен был быть бронированным, чтобы выдержать чудовищную силу, которая отправила его в путь. Ракета взорвалась в паре метров от него. Осколки отскочили от его латунных боковин. Другая ракета нанесла ему скользящий удар, прежде чем взорваться, и отлетела в сторону, разрушенная.


Снаряд, не потревоженный, полетел дальше.


Брелтан смотрел на экран радара с недоверием, смешанным с равной долей ужаса и восхищения. “Это не может сделать этого”, - сказал он. Но это могло случиться - тосевитская ракета отбросила все, что в нее бросала Раса, и продолжала приближаться. Направляясь прямо к Брелтану.


“Император, спаси меня”, - захныкал он и нырнул под свое сиденье в разрешенной позиции для защиты от нападения с воздуха.


Снаряд приземлился примерно в десяти метрах перед 67-м императором Сохребом. Чуть меньше тонны его массы составляла бризантная взрывчатка. Остальное за время, измеряемое микросекундами, превратилось в острые, раскаленные осколки любой формы и размера.


Как и все звездолеты флота вторжения, 67-й Император Сохреб черпал свою основную энергию из атомной батареи. Но, как и большинство кораблей, приземлившихся на Тосев-3, он использовал значительную часть энергии из этого источника для электролиза воды в кислород и водород, которые питали воздушные и наземные транспортные средства Расы.


Когда он взорвался, он взлетел до небес. Никто так и не нашел ни следа Брелтана - или его места.


Огненный шар был достаточно велик, чтобы быть видимым на расстоянии шестидесяти километров. Когда оно осветило северный горизонт, бойцы тяжелого артиллерийского батальона "Дора" завопили от восторга, достаточно громко, чтобы Карл Беккер услышал их даже своими измученными ушами. “Попадание! Попадание! Удар!” - крикнул он и закружился в неуклюжем танце с Майклом Аренсвальдом.


“Вот это то, что я называю оргазмом”, - завопил Аренсвальд.


Бригадир, командующий батальоном тяжелой артиллерии, взобрался на огромный орудийный лафет с мегафоном в руке. “Назад!” - крикнул он своей прыгающей команде. “Мы хотим ударить по ним еще раз, прежде чем они ударят по нам”.


Ничего не могло быть лучше рассчитано, чтобы отправить батальон обратно на работу на полной скорости. В отличие от танкового орудия, "Дора" не могла передвигаться. Локомотив, прикрепленный к переднему концу вагона, продвинулся вперед на несколько метров, потянув за собой почти 1500 тонн орудия и переместившись по изогнутому пути на заранее запланированную следующую огневую позицию.


Даже когда флагман заглушил двигатель прямо у отметки, нарисованной на трассе, Беккер рванулся вперед, чтобы убедиться, что перестрелка осталась на прежнем уровне после напряженного раунда и переезда. Пузырьки на уровнях спирта во всех четырех углах вагона не сдвинулись ни на миллиметр. Он махнул рукой бригаде перезарядки. “Здесь все в порядке!”


Длинный ствол приподнялся на градус или два. Кран уже вытаскивал стреляную гильзу из казенника. “Чисто!” - крикнул крановщик. Люди бросились врассыпную. Гильза с глухим стуком упала на землю рядом с лафетом. В инструкциях не говорилось, что от таких гильз нужно избавляться таким образом, но это был самый быстрый способ. Кран качнулся, чтобы поднять новый снаряд.


Карл Беккер поглядывал на часы. Через двадцать девять минут после того, как Дора заговорила в первый раз, большое ружье заговорило снова.


Крефак почувствовал жар от горящего 67-го императора Сохреба, хотя его ракетная батарея была размещена на приличном расстоянии от незадачливого звездолета. Он был искренне рад этому; взрыв, когда корабль взлетел на воздух, уничтожил несколько единиц, расположенных ближе к нему.


Крефак также почувствовал гнев своего собственного командира, который красноречиво поведал о своей неудаче в сбивании ракеты Больших уродов. Он все сделал правильно; он знал, что сделал. Батарея перехватила тосевитский снаряд по меньшей мере дважды. Записи с радаров подтверждали это. Но как он должен был сказать это, когда остались только дымящиеся обломки там, где всего несколько ударов сердца назад стоял гордый звездолет?


Один из самцов на экране радара испуганно зашипел. “Существа без яиц запустили еще одно!” - воскликнул он.


Крефак разинул рот от шокированного удивления. Одного раза было достаточно, но дважды - Он не мог представить дважды. Он не хотел представлять дважды. Его голос поднялся до визга, совсем не похожего на офицерский:


“Сбей его!”


Рев пусковых установок показал ему, что компьютеры не ждали его приказов. Он подбежал к экрану, наблюдая за полетом ракет. Как и раньше, они попали прямо в цель и взорвались… и исчезли. Что касается тосевитской ракеты, то с таким же успехом можно было никогда не запускать ее. Она неумолимо следовала своим предопределенным курсом.


Под экраном радара, отмечавшим его траекторию в воздухе, был другой, который оценивал наземную цель, на которую он был нацелен. “Нет”, - тихо сказал он. “Во имя Императоров, запускайте больше ракет!”


“Батарея израсходовала все, что у нас было на пусковых установках, превосходящий сэр”, - беспомощно ответил мужчина. “Приближаются новые”. Затем он тоже взглянул на то, куда направлялась тосевитская ракета. “Не 56-й император Джоссано”. Его глазные башенки задрожали от страха, когда он уставился на Крефака.


“Да, с большей частью нашего ядерного оружия на борту. К предательству с колонизацией этой вонючей планеты; мы должны были стерилизовать ее, чтобы избавиться от тосевитов раз и навсегда. Мы... ” Его голос потонул в реве взрывающейся ракеты и в гораздо, гораздо большем реве, который поглотил его.


56-й император Джоссано погиб в результате такого же взрыва, какой унес 67-го императора Сохреба. Оружие деления и термоядерного синтеза хранилось в самом сердце корабля, в сильно бронированном помещении. Это их не спасло. Когда 56-й император Джоссано разлетелся на куски и сгорел, взрывчатка, которая вызвала быстрое соединение точно обработанных кусков плутония, начала срабатывать, как если бы это были патроны в пылающем резервуаре.


Сами бомбы не сработали; пусковые заряды не сработали в точном порядке или с той скоростью, которая требовалась. Но оболочки были разрушены, куски плутония потеряли форму и были разбиты и, действительно, разбросаны по значительной части тосевитского ландшафта, когда взрыв за взрывом разрушал 56-го императора Джоссано.


Они, скорее всего, были самыми ценными кусками металла на поверхности Земли, или были бы ими, если бы хоть одно человеческое существо знало, что они там есть и что с ними делать. Ни одно человеческое существо не знало, по крайней мере тогда.


Еще больше криков ликования раздалось со стороны огневой команды Доры. Они не стали тратить время на танцы при виде этого нового пламени на далеком горизонте, а немедленно приступили к перезарядке 80-сантиметровой пушки.


Майкл Аренсвальд проревел в ухо Беккеру. “Шесть! Разве я не говорил тебе, что мы отделаемся шестью?”


“Нам повезло дважды”, - сказал Беккер. “Это больше, чем я ожидал прямо сейчас. Может быть, мы пойдем снова - говорят, в третий раз самое лучшее”.


На мгновение, слишком долгое, он подумал, что крик в небе был частью того, как звенела его голова после второго взрыва чудовищной пушки. Локомотив только что закончил везти "Дору" на следующую обозначенную огневую позицию. Беккер направился к лафету, чтобы проверить, выровнялся ли он еще раз.


Первый взрыв бомбы, в нескольких метрах позади него, швырнул его лицом вперед в эту огромную гору металла. Он почувствовал, как что-то сломалось - его нос, скула, несколько ребер, бедро. Он открыл рот, чтобы закричать. Взорвалась еще одна бомба, на этот раз еще ближе.


Квартира Йенса Ларссена находилась в нескольких кварталах к западу от Юнион Скоттъярдс. Район был невелик, но он все равно был удивлен, насколько дешево ему досталась квартира. В тот день с запада налетел непрекращающийся чикагский ветер. Пару дней спустя он начал дуть с озера Мичиган, и он понял. Но к тому времени было слишком поздно - он уже подписал договор аренды.


Ветер подул с озера в тот день, когда его жена Барбара тоже приехала в город. Он все еще помнил, как расширились ее глаза. Она вложила запах в одну поднятую бровь и четыре слова: “Эссенция испуганной коровы”.


Сегодня вечером ветер дул с озера, но Ларссен едва замечал густую вонь навоза. Он чувствовал запах своего собственного страха и страха Барбары. Самолеты-ящеры снова были над Чикаго. Он слушал Эдварда Р. Марроу на потрескивающих коротковолновиках из Англии, слушал этот глубокий, скрипучий голос и его фирменное начало: “Это Лондон”. Магия Марроу была такова, что он воображал, будто понимает, на что похоже быть лондонцем в Блице. Теперь он знал лучше.


Мимо с визгом пронеслись новые самолеты; упало еще больше бомб, некоторые, судя по тому, как задребезжали окна, совсем рядом. Он прижался к Барбаре, а она к нему, под кухонным столом. В Чикаго не было убежищ. “Снова попадаем на скотные дворы”, - сказала она ему на ухо.


Он кивнул. “Все, что имеет рельсы”. Ящеры были нечеловечески методичны в обклеивании транспортных узлов, а Чикаго был ничем иным, как. Это также было близко к зоне высадки, которую они выбрали для себя в северной части штатов Иллинойс, Миссури и Кентукки. Благодаря обоим этим фактам город подвергся сильному удару.


Всего пара свечей освещала квартиру с одной спальней. Их свет не проникал сквозь одеяла, подобранные так, чтобы они служили затемняющими занавесками. В одеялах не было бы электрических лампочек, но электричество отключалось чаще, чем в последние несколько дней. В кои-то веки Ларссен порадовался, что у него всего лишь старомодный холодильник, а не навороченный электрический. Пока ледяной человек продолжал приходить в себя - пока у ледяного человека все еще был лед - его еда оставалась свежей.


Зенитные орудия, жалко немногочисленные и жалко неэффективные, добавили свой лай к какофонии. Шрапнель обрушилась на крыши, как град из раскаленного металла. Завыли сирены воздушной тревоги, заблудшие души в ночи.


Через некоторое время Ларссен заметил, что он больше не слышал самолетов Lizard, хотя остальная часть фейерверка продолжалась, поскольку артиллеристы давали волю своему воображению. “Я думаю, что все кончено”, - сказал он.


“На этот раз”, - ответила Барбара. Он почувствовал, как она дрожит в его объятиях; если уж на то пошло, он и сам чувствовал себя довольно неуверенно. Одна за другой сирены смолкли. Его жена продолжала: “Я не знаю, сколько еще я смогу с этим справляться”. Как туго натянутый провод, ее голос вибрировал от скрытого напряжения.


“Англичане выстояли”, - сказал он, снова вспомнив Марроу.


“Бог знает как”, - сказала она. “Я не знаю”. Она сжала его еще крепче, чем во время падения бомб.


Будучи вполне рациональным молодым человеком, он открыл рот, чтобы объяснить ей, как сильно пострадал Лондон и как долго, и что ящеры, по крайней мере на данный момент, гораздо более избирательны в нанесении ударов по гражданским объектам, чем нацисты. Но каким бы рациональным он ни был, упругая твердость ее тела, прижатого к его, напомнила ему, что он молод. Вместо объяснений он поцеловал ее.


Ее рот приоткрылся навстречу его рту; она слегка застонала, глубоко в горле, то ли от страха, то ли от желания, то ли от того и другого одновременно, он так и не понял. Она прижала теплую ладонь к его волосам. Он перекатился на нее сверху, даже тогда стараясь не удариться головой о нижнюю часть стола. Когда, наконец, их поцелуй прервался, он прошептал: “Пойдем в спальню?”


“Нет”, - сказала она, напугав его. Затем она хихикнула. “Давай сделаем это прямо здесь, на полу. Это напомнит мне о тех временах на заднем сиденье твоего старого ”Шевроле" ".


“Хорошо”, - сказал он, к тому времени слишком нетерпеливый, чтобы сильно беспокоиться о том, куда. Он переместил свой вес. “Приподнимись, совсем чуть-чуть”. Когда она пошевелилась, он расстегнул пуговицы на ее блузке сзади и расстегнул лифчик одной рукой. Он не пробовал этого с тех пор, как они поженились, но легкость, с которой он это сделал, говорила о том, что его рука тоже помнила заднее сиденье старого "Шевроле".


Он отбросил хлопчатобумажную блузку и лифчик в сторону. Вскоре он сказал: “Подними еще раз”. Он медленно спустил трусики вниз по ее ногам. Вместо того, чтобы стянуть с нее юбку, он задрал ее. Это снова заставило ее рассмеяться. Она поцеловала его, долго и медленно. Его руки блуждали, где хотели.


Она сделала то же самое, расстегнув его ремень, расстегнув пуговицу брюк и, сделав несколько восхитительных пауз, расстегнув молнию. Он стянул с себя брюки и жокейские шорты, достаточно далеко. К тому времени они оба смеялись. Продолжая смеяться, он погрузился в нее, ненадолго оставив позади ужас за пределами затемненной квартиры.


“Мне следовало снять рубашку”, - сказал он, когда они закончили. “Теперь она вся вспотела”.


“Это? А как насчет меня?” Барбара поднесла обе руки к его груди, сделав вид, что хочет вертикально оттолкнуть его от себя. Он приподнялся на локтях и коленях - и на этот раз действительно ударился затылком о нижнюю часть кухонного стола, достаточно сильно, чтобы увидеть звезды. Он выругался, сначала по-английски, затем на обрывках норвежского, которым научился у своего дедушки.


Барбара, чья девичья фамилия Бейкер и у которой было несколько прадедушек, сражавшихся в революции, всегда считала это самой забавной вещью в мире. “Ты сейчас не в том положении, чтобы смеяться, девка”, - сказал он и пощекотал ее удобно обнаженные ребра. Линолеум издавал влажные хлюпающие звуки под ее задом, когда она пыталась вывернуться. Это тоже заставило его рассмеяться. Он схватил ее. Они могли бы начать снова, но телефон выбрал именно этот момент, чтобы зазвонить.


Ларссен вздрогнул от неожиданности - он не думал, что телефон работает - и нанес себе еще один удар по голове. На этот раз он начал ругаться по-норвежски. Брюки болтались у него на лодыжках, он заковылял в спальню. “Алло?” - прорычал он раздраженно, как будто звонивший был виноват в том, что тот вышиб ему мозги.


“Это ты, Йенс? С вами все в порядке, с тобой и Барбарой?”


Голос с акцентом на другом конце линии обдал его ледяной водой. “Да, доктор Ферми”, - сказал он и поспешно схватился за штаны. Конечно, Ферми не мог его видеть, но ему было неловко даже разговаривать с итальянским физиком, достойным человеком, если таковой когда-либо существовал, в приспущенных брюках. “Мы снова вышли из положения невредимыми, спасибо”.


“Безопасно?” С горечью повторил Ферми. “В современном мире это слово не имеет значения. Я думал, что он у него есть, когда мы с Лорой приехали сюда четыре года назад, но я ошибаюсь. Но это неважно. Вот причина, по которой я звоню: Сцилард говорит - и он прав - что мы все должны встретиться завтра, и завтра рано. В семь часов. Он бы сказал в шесть, если бы мог ”.


“Я буду там”, - пообещал Ларссен. “Что случилось?”


“Ящеры, они движутся в сторону Чикаго”.


Слова, казалось, повисли на волоске. “Но они не могут”, - сказал Йенс, хотя прекрасно знал, что они могут. Что, черт возьми, могло их остановить?


Ферми понял, что имелось в виду. “Вы правы - они не должны. Если они придут сюда, все, что мы делаем с самого начала, будет потеряно. Слишком много времени потеряно, времени, которое мы не должны тратить даже на Германию, не говоря уже об этих существах ”.


“Германия”. Ларссен старался говорить ровным голосом. Он испытал невероятное облегчение, когда оказалось, что на корпусе атомной бомбы, взорвавшейся над Чикаго, не было нарисовано свастики. Он снова понятия не имел, как далеко продвинулись нацисты в своей программе создания бомбы. Однако для человечества было бы чертовски неприятно зависеть только от них в выборе оружия, с помощью которого можно нанести ящерам реальный урон. Он задавался вопросом, не скорее ли он увидит завоеванную Землю, чем Адольфа Гитлера ее спасителем. Просто возможно, подумал он. На линии Ферми прочистил горло. Это вернуло Ларсена сюда-и-сейчас. “Я буду там”, - повторил он снова.


“Хорошо”, - сказал Ферми. “Тогда я иду звонить многим другим, пока телефоны работают. Увидимся утром”. Он повесил трубку, не попрощавшись. Ларссен сел на кровать, напряженно размышляя. Его брюки сползли обратно к лодыжкам. Он не заметил.


Его жена вошла в спальню. Она несла свечу, чтобы освещать себе путь. Снаружи всю ночь раздавался вой сирен пожарных машин, пока их экипажи пытались потушить пожар, устроенный ящерами. “Что случилось?” Спросила Барбара. Она бросила блузку и нижнее белье в плетеную корзину для белья.


“Завтра важная встреча”, - ответил он, затем повторил мрачные новости Ферми.


“Это нехорошо”, - сказала она. Она понятия не имела, над чем он работал под руководством Стэгга Филда; она изучала средневековую английскую литературу, когда они встретились в Беркли. Но она знала, что проект важен. Она спросила: “Как мы собираемся их остановить?”


“Ты придумываешь ответ на этот вопрос и выигрываешь шестьдесят четыре доллара”.


Она улыбнулась этому, затем поставила свечу в серебряном подсвечнике - свадебный подарок, о котором Ларссен никогда не думал, что они будут им пользоваться, - на комод. Обеими руками она сняла юбку и бросила ее в корзину для белья. Она посмотрела на него. “Ты все еще не подтянул брюки”.


“Я так и сделал”, - сказал он, затем был вынужден неубедительно добавить: “Должно быть, они снова упали”.


“Ну, мне теперь надеть ночную рубашку или нет?”


Он поразмыслил. Утренняя встреча была ранней, но если он нальет себе достаточно кофе, то справится с ней нормально… а Барбара, обнаженная при свечах, все равно заставила его захотеть забыть о завтрашнем дне. “Нет”, - сказал он.


“Хорошо. На этот раз тоже сними рубашку”.


На следующее утро, когда Ларссен направился в Чикагский университет, ничего не работало: ни автобусы, ни надземка, ничего. Лишь несколько машин осторожно ползли по улице, сдерживаемые не только нехваткой бензина, но и риском попадания под завалы.


Вооруженный винтовкой начальник воздушной разведки в жестяной шляпе в британском стиле и с нарукавной повязкой гражданской обороны кивнул Йенсу, когда тот проходил мимо. Стражи расцвели, как сорняки после засухи, в тревожные недели после Перл-Харбора, а затем почти так же быстро исчезли, когда в их услугах не оказалось необходимости. Но в эти дни они действительно были нужны. Этот выглядел так, как будто не спал месяц. Его лицо покрывала седеющая щетина; из уголка рта свисала незажженная сигарета. Но он делал все, что мог, как и все остальные.


Час быстрой ходьбы привел Ларссена в университетский городок. Хотя он полагал, что это пошло ему на пользу, он также серьезно задумался о том, чтобы взять в руки велосипед. Чем скорее, тем лучше, решил он, пока всем не пришла в голову одна и та же идея и цена не взлетела до небес. У него не было двух свободных часов каждый день, чтобы ходить туда-сюда на работу.


Экхарт-холл находился в юго-восточном углу четырехугольника. Это было новое здание, открытое в 1930 году. Новый или нет, однако, он не мог похвастаться кондиционером; окна в общей комнате были открыты, позволяя свежему теплому душному воздуху заменить затхлый теплый душный воздух, который уже был внутри. Из уважения к позднему часу кто-то поставил большой кофейник со сладкими булочками и поднос на стол, установленный под этими окнами.


Ларссен прямиком направился к тому столику, налил себе в бумажный стаканчик кофе, залпом выпил его горячим и черным, затем взял булочку и взял вторую чашку. Поскольку кофеиновый толчок подействовал, он выпил эту порцию медленнее.


Но, неся кофе и сладкий рулет к стулу, он задавался вопросом, как долго подобные вещи будут существовать в Чикаго. Кофе, конечно, был импортным, как и некоторые ингредиенты в булочке - конечно, корица. Как долго торговля могла продолжаться даже на уровне военного времени, когда базы ящеров были разбросаны по Соединенным Штатам подобно растущим опухолям?


Он кивнул Энрико Ферми, одному из двух или трех человек, которые опередили его на встрече. Итальянский физик вытирал рот бумажной салфеткой (мякоть, из которой она была сделана, была еще одним импортным продуктом, подумал Ларссен). “Нам лучше наслаждаться жизнью, пока мы можем”, - сказал молодой человек и объяснил свои доводы.


Ферми кивнул. Его залысины и овальное лицо делали его буквальным воплощением слова яйцеголовый, а также заставляли его выглядеть старше своих сорока одного года. Теперь его улыбка была милой и довольно грустной. “Мой мир за последнее время уже один раз перевернулся с ног на голову. Другой раз кажется каким-то менее печальным - и я сомневаюсь, что Ящериц волнует религия моей жены”.


Выросший в уютном лютеранстве в стране, где можно было вполне комфортно быть кем угодно, Йенс никогда особо не интересовался религией. Но Лаура Ферми была еврейкой в фашистской Италии. Итальянцы не были такими бешеными в этом вопросе, как немцы, но они достаточно осложнили ситуацию, чтобы Ферми были рады выйти из нее.


“Интересно, как далеко продвинулась бы Ось по этому пути, если бы у Гитлера хватило ума оставить в покое некоторых из своих самых ярких людей и позволить им работать на него”, - сказал Ларссен.


“Я не в большой степени политик, но мне всегда казалось, что фашизм и здравый смысл не смешиваются”, - сказал Ферми. Он повысил голос, обращаясь к новичку: “Разве это не так, Лео?”


Лео Силард был невысоким и коренастым и носил костюм с подбитыми плечами, который подчеркивал этот факт. “Что ты скажешь, Энрико?” он спросил. Когда Ферми повторил свои слова, он задумчиво скривил свое широкое мясистое лицо, прежде чем ответить: “Я полагаю, авторитаризм в любой форме создает плохую науку, поскольку его постулаты не рациональны. Нацисты не годятся для этого, да, но любой, кто думает, что американское правительство - и, следовательно, его проекты вроде нашей так называемой металлургической лаборатории здесь - свободны от такого предвзятого идиотизма, сам идиот ”.


Ларссен энергично кивнул в ответ на это. Если бы Вашингтон действительно верил в то, что делает Met Lab, он выделил бы на исследования в три раза больше денег и поддержки, чем в тот день, когда Эйнштейн впервые предположил, что возможно насильственное высвобождение атомной энергии.


Кивок также помог Йенсу сохранить невозмутимое выражение лица. Сцилард был одновременно блестящим и культурным человеком и самовыражался этим. Но акцент венгерского ученого никогда не переставал напоминать Ларссену акцент Белы Лугоши в "Дракуле". Ему было интересно, видел ли Сцилард когда-нибудь этот фильм, но у него не хватило смелости спросить.


Приходило все больше людей, по одному и по двое. Сцилард демонстративно поглядывал на часы каждые несколько минут; его отношение говорило о том, что подвергнуться бомбардировке существами с другой планеты - недостаточно веский предлог для того, чтобы пропустить важную встречу.


Наконец, примерно в двадцать пять минут восьмого, он решил, что больше не может ждать. Он громко сказал: “Сегодня нам предстоит ответить на вопрос: в свете наступления ’Лизардс" на Чикаго, каков наш правильный курс? Должны ли мы прекратить наши исследования здесь и поискать какое-нибудь новое засушливое безопасное место для их продолжения, принимая все потери времени и усилий, а возможно, и материала, которые это повлечет за собой? Или нам попытаться убедить правительство защищать этот город всеми силами ради нас, зная, что армия вполне может потерпеть неудачу, а ящеры добьются успеха здесь, как и во многих других местах? Обсуждение, джентльмены?”


Джеральд Себринг сказал: “Видит бог, мне нужен предлог, чтобы уехать из Чикаго”, - Что вызвало общий смех. Себринг планировал вернуться к некоторым исследованиям в Беркли в начале июня - и, между прочим, жениться на секретарше другого физика, пока он будет там. Прибытие "Ящериц" изменило его планы, как и планы многих других (если уж на то пошло, Лора Ферми все еще была в Нью-Йорке).


Себринг подождал, пока утихнут смешки, прежде чем продолжить. “Тем не менее, все, что мы здесь делаем, кажется, вот-вот принесет свои плоды. Не так ли, люди? Мы потеряли бы год, может быть, больше, если бы нам пришлось повышать ставки сейчас. Я не думаю, что мы можем себе это позволить. Я не думаю, что мир может себе это позволить ”.


Несколько человек кивнули. Ларссен поднял руку. Лео Силард увидел его и ткнул в его сторону коротким указательным пальцем. Он сказал: “Мне кажется, это не обязательно должно быть предложением "или-или". Мы можем продолжить большую часть нашей работы здесь в то же время, когда будем готовы уйти как можно быстрее, если потребуется ”. Он обнаружил, что ему трудно прямо сказать, если ящерицы возьмут Чикаго.


“Это разумно и практично для некоторых наших проектов”, - согласился Силард. “Например, химическое извлечение плутония, хотя оно требует самых тонких балансов, может осуществляться в другом месте - не в последнюю очередь потому, что у нас пока очень мало плутония для извлечения. Другие направления исследований, однако, куча, которую вы собираете среди них...”


“Снести его сейчас было бы крайне прискорбно, тем более, если в этом окажется необходимость”, - сказал Ферми. “Наш коэффициент k в этом случае должен быть как минимум выше 1,00, возможно, до 1,04. Прервать работу как раз тогда, когда мы, наконец, находимся на грани достижения устойчивой цепной реакции, это было бы очень плохо ”. Его широкий подвижный рот скривился, показывая, насколько плохо, по его мнению, это было бы.


“Кроме того, - сказал Себринг, - где, черт возьми, мы вообще можем быть в безопасности от ящериц?” Он был далеко не красавцем, с вытянутым лицом, густыми бровями и торчащими зубами, но, как обычно, говорил убедительно и серьезно.


Сцилард сказал: “Значит, мы согласны с тем, что, хотя, как говорит Йенс, мы принимаем все возможные меры предосторожности, нам следует оставаться здесь, в Чикаго, до тех пор, пока это остается возможным?” Никто не произнес ни слова. Сцилард прищелкнул языком между зубами. Когда он продолжил, в его голосе звучал гнев: “Мы здесь не авторитарны. Любой, кто считает, что уходить разумнее, скажите нам, почему это так. Убеди нас, если сможешь - если ты докажешь свою правоту, ты окажешь нам большую услугу ”. Артур Комптон, который отвечал за металлургическую лабораторию, сказал: “Я думаю, Себринг выразил это лучше всего, Лео: куда мы можем убежать, чтобы Ящерицы не последовали за нами?”


Опять же, никто не выразил несогласия. Это произошло не потому, что Комптон возглавлял проект, и не из-за его внушительной физической формы - он был высоким, худощавым и сурово красивым и больше походил на Бэрримора, чем на физика-лауреата Нобелевской премии, которым он был. Но остальная талантливая команда в зале общего собрания была слишком независима, чтобы следовать за лидером просто потому, что он был лидером. Здесь, однако, все они пришли к одному и тому же выводу.


Сцилард видел это. Он сказал: “Если тогда будет решено, что Чикаго должен быть удержан, мы должны убедить армию в важности и этого”.


“Они все равно будут сражаться за удержание Чикаго”, - сказал Комптон. “Это шарнир, на котором держатся Соединенные Штаты, и они это знают”.


“Это важнее этого”, - тихо сказал Ферми. “С тем, что мы здесь делаем, Чикаго - это шарнир, на котором вращается мир, и армия, она не знает этого. Мы должны послать кого-нибудь, чтобы сказать им”.


“Мы должны послать кого-нибудь двоих”, - сказал Сцилард, и Ларссен сразу же убедился, что они с Ферми заранее спланировали свою совместную стратегию. “Мы должны отправить двоих, причем по отдельности, на случай, если с одним из них по пути случится несчастье. Война сейчас здесь, среди нас; это может случиться”.


Конечно же, Ферми заговорил снова, как будто со следующей строкой диалога в древнегреческой пьесе: “Мы должны послать также коренных американцев; офицеры, скорее всего, выслушают их со вниманием, чем какого-нибудь иностранца, какого-нибудь враждебного пришельца, которому нельзя полностью доверять даже сейчас, когда пришли Ящеры, настоящие пришельцы”.


Ларссен кивал, впечатленный логикой Ферми и в то же время сожалея о лежащих в ее основе истинах, когда Джеральд Себринг поднял руку и сказал: “Я ухожу”.


“Я тоже”, - услышал Ларссен свой голос. Он удивленно моргнул; он не знал, что собирается стать добровольцем, пока эти слова не слетели с его губ. Но высказывание, как оказалось, имело смысл даже для него: “Уолт Зинн может оседлать стадо, банду хулиганов, работающих на свалке”.


Зинн кивнул. “Пока я могу уберечь их от тюрьмы, у меня все будет хорошо”. Он выдал свое канадское происхождение, сказав oat вместо out.


“Тогда все решено”. Сцилард удовлетворенно потер руки. Ферми тоже выглядел довольным. Сцилард продолжил: “Вы уйдете как можно скорее. Один из вас поедет на машине - Ларссен, я думаю, это будешь ты. Джеральд, ты сядешь на поезд. Я надеюсь, что вы оба доберетесь до Вашингтона в целости и сохранности - и я надеюсь, что Вашингтон все еще будет в человеческих руках, когда вы прибудете ”.


От этого у Ларсена по спине пробежал неприятный холодок. Он и представить себе не мог, что Ящерицы маршируют по Пенсильвания-авеню мимо Белого дома. Но если они могли двинуться на Чикаго, то наверняка могли двинуться и на Вашингтон. Он задавался вопросом, выяснили ли захватчики из другого мира, что это столица Соединенных Штатов.


Глядя на самодовольное выражение лица Сциларда, он понял, что венгр получил именно то, что хотел. Несмотря на всю свою преданность демократии, Сцилард управлял встречей, как чикагский надзиратель. Ларссен усмехнулся. Ну, если это была не демократия, то что же это было? Возможно, в Чикаго этот вопрос лучше оставить без ответа.


Смешок перешел в хохот, который Ларссену, к счастью, удалось подавить до того, как он вырвался наружу. Если бы вы немного поиграли с буквами в имени доктора Силарда… Ларссену стало интересно, заметил ли это сам Сцилард и как по-мадьярски произносят "ящерица".


Я могу сообщить, что одна загадка решена, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал Кирел.


“Это будет приятным новшеством”; Атвар огрызнулся; чем дольше он боролся с Тосевом 3, тем раздражительнее становился. Но он не мог позволить себе чрезмерно раздражать Кирела. Все кланялись императору, да, но те, кто был ниже его, конкурировали. Даже интриги офицеров не были неизвестны. И поэтому Атвар смягчил свой тон: “Тогда что нового ты узнал о Больших Уродцах?”


“Наши техники выяснили, почему ядерные заряды большой мощности, использовавшиеся при нашей первоначальной бомбардировке, не смогли полностью нарушить их радиосвязь”.


Кирел поманил к себе одного из техников, который всплыл с захваченной тосевитской рацией. Атвар разинул пасть в издевательском смехе. “Большой, уродливый и неуклюжий, прямо как сами тосевиты”, - сказал он.


“Вы говорите правду, Возвышенный Повелитель Флота”, - сказал техник. “Также неуклюже и примитивно. Электроника даже не твердотельная, какой наша была на протяжении почти всей нашей записанной истории. Тосевиты используют в качестве неуклюжих приспособлений вот эти большие трубки, заполненные вакуумом ”. Он снял заднюю панель набора, чтобы указать на детали, которые он имел в виду. “Как вы видите, Возвышенный повелитель флота, они громоздки, и количество выделяемого ими тепла ужасает - они крайне неэффективны. Но именно потому, что они такие большие и такие-то грубые, если можно употребить неточное слово, они гораздо менее восприимчивы к электромагнитным импульсам, чем были бы неэкранированные интегральные схемы ”.


“Благодарю вас, техник-второй”, - сказал Атвар, прочитав надпись на теле мужчины, обозначающую его ранг. “Ваши данные ценны. Служба Императору”. Услышав, что его отпустили, техник опустил глаза в знак приветствия повелителю, затем забрал рацию и отодвинулся подальше от присутствия командующего флотом.


“Видите ли, Возвышенный Повелитель флота, система связи тосевитов сохранила свою полезность только потому, что она настолько примитивна”, - сказал Кирел.


“Их радиоприемники примитивны, и это в конечном итоге оказывается полезным для них. Они еще не знают, как делать приличные ракеты, поэтому вместо этого они бросают крупногабаритные артиллерийские снаряды, и это в конечном итоге оказывается полезным. Сейчас они пытаются создавать ракеты. Чем это закончится, командир корабля?”


“В нашей победе”, - решительно сказал Кирел.


Атвар бросил на него благодарный взгляд. Возможно, единственная причина, по которой Кирел действовал так лояльно, заключалась в том, что он не хотел командовать тем, что выглядело как усилие, сулящее больше неприятностей, чем славы. На данный момент Атвару было все равно. Просто наличие кого-то, кому он мог пожаловаться, творило чудеса.


И пожаловался, что он это сделал: “Когда тосевиты не примитивны, они причиняют нам боль тоже. Клянусь памятью всех древних императоров, кто был бы настолько безумен, чтобы вообразить, что можно делать лодки, достаточно большие, чтобы устанавливать на них самолеты? Я имею в виду кого, кроме Больших Уродцев?”


У Home, Rabotev 2 и Halless 1 была бесплатная вода, да, но в виде рек, прудов и озер (у Rabotev 2 даже была пара небольших морей). Никого из них не беспокоили бескрайние океаны Тосев-3, покоряющие весь мир, и ни Раса, ни Работевы, ни Халлесси не использовали свои воды в той степени, в какой это делали Большие Уроды. Появление самолетов из ниоткуда, как при налете на базу на китайском побережье, было грубым сюрпризом. Так же как и корабли с большими пушками, которые обстреливали базы в любом месте вблизи воды.


Кирел пошевелил пальцами, пожимая плечами. “Теперь, когда мы знаем, что они сражаются с моря, мы можем потопить их большие лодки, и быстрее, чем они надеются их построить. Лодки тоже не совсем незаметны. Эта проблема исчезнет, и очень скоро ”.


“Да будет так”. Но как только Атвар начал беспокоиться вслух, он не собирался позволять так легко себя успокоить: “Эти ракеты, которые они пытаются создать, - как мы должны их все сбить? Мы пришли сюда с намерением сразиться с дикарями, чьи снаряды выпускаются только из луков. И знаете, какие есть последние новости?”


“Скажи мне, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал Кирел тоном мужчины, который понимает, что ему лучше сочувственно выслушать, если он знает, что для него хорошо.


“За последние несколько дней впервые против наших самолетов поднялись реактивные самолеты как из Германии, так и из Великобритании, они все еще сильно уступают нашим - особенно британским, - но далеко не настолько, как примитивные ящики с вращающимися крыльями, с которыми мы столкнулись”.


“Я ... не слышал этого, Возвышенный Повелитель флота”. Теперь Атвар действительно снова привлек внимание Кирела. После этого момента удивления командир корабля продолжил: “Подождите немного. Германия и Великобритания были врагами друг другу до того, как мы высадились, я прав?”


“Да, да. Британия, США, СССР и Китай против Германии и Италии; Британия, США и Китай против Японии; но по какой-то непонятной причине Япония не против СССР. Если бы тосевиты не продолжали придумывать новые штуки, чтобы бросить в нас, я бы поклялся именем Императора, что они все были сумасшедшими.”


“Подожди немного”, - повторил Кирел. “Если бы Германия и Великобритания были врагами до того, как мы приземлились, маловероятно, что они поделились бы технологией реактивных самолетов, не так ли?”


“Я бы так не думал, но кто может сказать наверняка, что сделали бы Большие Уроды? Может быть, именно наличие такого количества разных империй на такой маленькой территории делает их такими, какие они есть ”. Запутанный способ, которым тосевиты вели политическую игру, по сравнению с которым даже маневры императорского двора были незначительными. Имея дело с любым тосевитским чиновником, Атвар чувствовал себя не в своей лиге. Что касается того, чтобы натравливать их друг на друга, как предлагалось в руководствах, он считал, что ему повезло, что они его не эксплуатировали.


Но Кирел все еще беспокоился о самолетах: “Возвышенный повелитель флота, если они не делятся технологиями, это означает, что каждый из них может разрабатывать их независимо. Они подобны опасному вирусу, Повелитель Флота; они мутируют - не физически, но технически, что еще хуже - слишком быстро, возможно, быстрее, чем мы можем справиться. Возможно, нам следует стерилизовать от них планету.”


Командующий флотом повернул обе глазницы, чтобы посмотреть на своего подчиненного. Это от мужчины, который настаивал дать Большим Уродам шанс сдаться, прежде чем Раса отключит их связь? — или, скорее, не удалось перекрыть их связь? “Вы думаете, они представляют для нас такую большую опасность, командир корабля?”


“Да, Возвышенный Повелитель флота. Мы находимся на высоком уровне и были устойчивы там целую вечность. Они ниже, но быстро растут. Мы должны сокрушить их, пока еще можем ”.


“Если бы только эти мерзкие твари не напали на 56-го императора Джоссано”, - печально сказал Атвар. Если бы только мы не держали так много наших бомб на борту одного корабля, мысленно добавил он. Но нет, он не был виноват в этом; древняя доктрина предписывала доверять большие запасы ядерного оружия только самым надежным командирам кораблей. Как и подобает офицеру Расы, он следовал этой древней доктрине. Никто не мог думать о нем хуже из-за этого - за исключением того, что, поступая таким образом, он потерпел катастрофу. То, как древняя доктрина разъедалась всякий раз, когда касалась вопросов Тосевита, беспокоило его даже больше, чем сражение на поверхности Тосев 3.


“У нас все еще осталось кое-что из устройств”, - настаивал Кирел. “Возможно, Большие Уроды будут более охотно подчиняться, если увидят, что мы можем сделать с их городами”.


Атвар запрокинул голову в знак несогласия. “Мы не уничтожаем мир, к которому уже движется флот поселенцев”. Так гласила древняя доктрина, доктрина, основанная на завоеваниях Работевса и Халлесси.


“Возвышенный командующий флотом, мне кажется, Тосев-3 не похож на наши предыдущие кампании”, - сказал Кирел, "подталкивая своего начальника к грани вежливости". “Тосевиты обладают большей способностью к сопротивлению, чем другие подчиненные расы, и поэтому, похоже, требуют более жестких мер. В частности, "Возвышенный повелитель флота" - пушка, которая уничтожила "56-й император Джоссано", принадлежала им, даже если это было на земле СССР, и ракета, которую пытались запустить Большие Уроды, а теперь, как вы мне говорите, они еще и летают на реактивных самолетах ”.


“Нет”, - сказал Атвар. Древняя доктрина гласила, что новые планеты не должны быть испорчены радиоактивностью, которая могла сохраняться еще долго после окончания войны за порабощение. В конце концов, Раса жила бы здесь вечно, интегрируя Тосев в структуру Империи ... А у Тосев 3 изначально было не так уж много земли.


Но там действительно были ужасно беспокойные аборигены. Всего несколько мгновений назад командующий флотом подумал, как плохо работает древняя доктрина, когда имеешь дело с Большими Уродами. Уход от этого пугал его так, как никогда раньше, как будто он был отрезан от благосклонности Императора, брошен на произвол судьбы и одинок. И все же заслужил бы он благосклонность Императора, если бы привел Расу к еще большим бедствиям?


“Подожди, командир корабля - я передумал”, - сказал он Кирелу, который начал отворачиваться. “Давай, используй один на - как называется это место?”


“Берлин, Возвышенный повелитель флота”, - ответил Кирел. “Это будет сделано”.


5


“Париж”, - устало сказал Джордж Бэгнолл. “Я был здесь в отпуске за пару лет до начала войны. Это не то же самое”.


“Все уже не так, как было до начала войны”, - сказал Кен Эмбри. “Черт возьми, все уже не так, как было до прихода ящеров, а это было всего несколько недель назад”.


“Это тоже хорошо, иначе мы все уже были бы криги, сидели бы за колючей проволокой и ждали наших следующих посылок Красного Креста”, - сказал Альф Уайт. Штурман поднял ногу и потряс уставшей ступней, затем криво усмехнулся. “Если бы мы были криги с посылками Красного Креста, мы, вероятно, увидели бы еду получше, чем та, что была у нас по пути сюда”.


“Верно по обоим пунктам”, - сказал Бэгнолл. Немецкие оккупанты северной и центральной Франции могли дюжину раз перехватить английские летательные аппараты во время их похода на Париж, но не потрудились. Некоторые, по сути, подбадривали людей, которых они могли бы застрелить при других обстоятельствах. Французские крестьяне делились с англичанами тем, что у них было, но у них была в основном картошка и зелень. По сравнению с их рационом те, кто остался дома, были сибаритами, что является истинным свидетельством того, насколько скудными они были.


Кен Эмбри сказал: “Кстати, о ящерах, кто бы мог подумать, что ему будет жаль услышать, что Берлин превратился в пепел?”


Французские газеты, в которых по-прежнему доминировали немецкие, последние несколько дней только и кричали, что об огненном шаре, поглотившем город, стенали по поводу невероятных разрушений, оплакивали сообщения о сотнях тысяч погибших. Бэгнолл понял большую часть того, что говорилось в газетах; его французский был лучше, чем он легкомысленно утверждал в момент облегчения после того, как Ланк благополучно приземлился. Теперь он сказал: “Я бы не проронил ни слезинки, если бы им удалось поднять тост за Гитлера вместе со всеми остальными”.


“Я тоже”, - согласился Эмбри. “Я бы тоже не возражал нести одну из этих чертовски больших бомб, когда мы пролетали над Кельном. Пока это были мы или нацисты - но Ящеры все усложняют ”.


“Слишком правильно они делают”. Бэгнолл бросил настороженный взгляд на небо, как будто высматривая самолет-ящер. Не то, чтобы от одного из них было бы что-то хорошее, если бы на борту была супербомба, подобная той, что сбила Берлин. Если верить газетам - что всегда было рискованным делом во Франции, а тем более после 1940 года, - одна единственная бомба сравняла с землей территорию в несколько миль в поперечнике. Вы даже не смогли бы убежать от такой бомбы, не говоря уже о том, чтобы спрятаться. Тогда какой смысл наблюдать за небом?


Когда Бэгнолл вернул свой взгляд на землю, он остановился на выцветшем, потрепанном пропагандистском плакате правительства Виши; хотя оно никогда не имело влияния в оккупированных немцами частях Франции, это был не первый подобный плакат, который он видел. In big, tri-color letters, it proclaimed, LABOURAGE ET PTURAGE SONT LES DEUX MAMELLES DE LA FRANCE. Внизу кто-то аккуратно вывел мелом комментарий: Merde.


Бортинженер проигнорировал редакторское замечание. Он с удивлением и зачарованностью уставился на слоган, поражаясь тому, что кто-то вообще мог его написать, не говоря уже о том, чтобы напечатать и распространить по радио. Но вот оно, буквами высотой в четыре дюйма, все навороченное и сделанное так, чтобы выглядеть патриотично. Совершенно не в силах сдержаться, он разразился оглушительным хохотом.


“Что тут такого чертовски смешного?” - спросил Джо Симпкин, задний стрелок Lanc.


Бэгнолл все еще не мог говорить. Он просто указал на плакат Виши. Их внимание привлекло это, Эмбри и Альф Уайт тоже начали смеяться.


Симпкин этого не сделал. Он действительно не знал французского, хотя и выучил несколько слов, не все из них для печати, поскольку бомбардировщику пришлось приземлиться. Однако назидательное настроение плаката все еще оставалось за его пределами. Он нахмурился и спросил: “Что там написано?”


Что-то вроде работы и фермерства - две козыри Франции, - ответил Бэгнолл между вздохами. Перевод этого на английский снова привел его в восторг, а вместе с ним и всех остальных. Худой француз в рваной куртке и черном берете нахмурился при виде того, как семеро очевидных иностранцев разваливаются на куски посреди улицы. Поскольку их было семеро, он не сделал ничего, кроме как нахмурился.


“Сиськи, не так ли?” Спросил Симпкин. Он был из Глостера и говорил с западным акцентом. “Во Франции сиськи получше, чем у них, и ноги тоже”.


Словно в доказательство его правоты, мимо на дребезжащем велосипеде проехала симпатичная девушка, которая, вероятно, была старше ее. Ее юбка обнажала загорелую ногу. Бэгнолл мог слышать каждый щелчок велосипедной цепи, когда она скользила по звездочке. Он мог слышать другие велосипеды, завернувшие за угол и скрывшиеся из виду. Он мог слышать цокот лошадиных копыт и скрежет железных шин по булыжникам, когда фургон, запряженный лошадьми, медленно двигался по улице. Он слышал, как кто-то работает на ручной швейной машинке, и как пожилая женщина зовет своего кота, которого звали Клод и который, по ее словам, был очень непослушным парнем. Ему казалось, что он может слышать весь город.


“Париж - это не Париж без орды автомобилей, которые пытаются вас задавить одновременно”, - сказал он.


“Нет, но здесь чище, чем было раньше, потому что машин больше нет”, - сказал Эмбри. “Почувствуй, какой свежий воздух. С таким же успехом мы могли бы все еще быть за городом. В прошлый раз, когда я был здесь, пары бензина были ужасными, как в Лондоне ”.


“Теперь не о чем беспокоиться из-за паров бензина”, - согласился Бэгнолл. “О бензине тоже беспокоиться не о чем - джерри забрали его весь для своих самолетов и танков”.


Шаги из-за угла говорили о чьем-то приближении. Шаги звенели, как будто даже ботинки парня были пропитаны чувством его важности. Когда он появился несколько секунд спустя, он оказался более сытым и гораздо лучше одетым, чем большинство французов, которых Бэгноллу доводилось видеть. На лацкане его пиджака что-то блеснуло серебром. Подойдя ближе, Бэгнолл увидел, что это было: маленькая булавка в форме двуглавого топора - франциска, символа Виши и сотрудничества.


Мужчина начал проходить мимо, но вид людей в незнакомой униформе, даже такой грязной и оборванной, какой стала униформа экипажа Lanc, пробудил его любопытство. “Pardonnez-moi, messieurs, mais-etes-vous allemands?” спросил он, затем переключился на другой язык: “Sind Sie deutsche?”


“Non, monsieur nous sommes anglais,” Bagnall answered.


Глаза француза широко раскрылись. Его левая рука сама собой дернулась к булавке на лацкане, как будто пытаясь спрятать франциску. Бэгнолл задавался вопросом, что происходит у него в голове, как он себя чувствует, приспособившись к немецкому игу, при встрече с мужчинами из страны, которая отказалась его носить.


Он тоже говорил по-английски. “Весь мир сегодня - часть человечества”. Кивнув, он протиснулся мимо англичан и поспешил прочь, один раз оглянувшись через плечо.


“Скользкий попрошайка”, - пробормотал Альф Уайт. “Весь мир, моя левая рука. Я бы хотел дать ему ботинком под зад”.


“Я бы тоже”, - сказал Бэгнолл. “Но, черт возьми, он прав, иначе как долго, по-твоему, мы бы продержались здесь, шатаясь в RAF blue?" Для нас это был бы Шталаг быстрее, чем вы успеете сказать: ‘Руки вверх!”


“Может быть, и так, но мне не очень хочется причислять таких негодяев к человечеству”, - сказал Уайт. “Если бы в Париже были ящеры, он бы подлизывался к ним, а не к немцам”.


Штурман не потрудился понизить голос. Француз дернулся, как ужаленный пчелой, и зашагал еще быстрее. Теперь его шаги звучали как шаги простого смертного, а не того, кто был господином всего, что он видел.


Кен Эмбри прищелкнул языком между зубами. “Мы должны считать, что нам повезло. Последние два года нам не приходилось жить под каблуком у Джерри. Осмелюсь предположить, что если бы Гитлер вторгся и победил, он нашел бы свою долю английских коллаборационистов и многих других, которые сделали бы то, что должны были, чтобы остаться в живых ”.


“Я не возражаю против второго сорта”, - сказал Бэгнолл. “Ты должен жить, а это значит, что ты должен заниматься своей работой и всем прочим, Но будь я проклят, если увижу, что кто-то из нас щеголяет серебряными ботинками или чем там еще пользуются маньяки Мосли. Есть разница между ладить и подлизываться. Никто не заставляет тебя носить францисканец, ты делаешь это, потому что тебе так хочется ”.


Остальная часть экипажа самолета кивнула. Они зашагали вглубь Парижа. Почти пустые улицы были не единственным, что заставляло Бэгнолла чувствовать себя странно. Когда он бывал здесь раньше, Депрессия все еще царила; одной из вещей, которую он никогда не забывал, было зрелище мужчин, многие из которых были хорошо одеты, внезапно наклонившихся, чтобы подобрать окурок из сточной канавы. Но хорошо одетые мужчины в Лондоне делали тогда то же самое. Каким-то образом французам удавалось вкладывать деньги, даже воруя с щегольством.


“Вот что пропало”, - воскликнул Бэгнолл, настолько довольный своим открытием, как если бы он был физиком, играющим с радием. Его товарищи повернулись, чтобы посмотреть на него. Он продолжил: “О чем мы всегда думали, когда думали о Париже?”


“Фоли-Бержер”, - тут же ответил Эмбри. “Как там ее зовут, негритянскую девчонку - Джозефин Бейкер, которая разгуливает с несколькими бананами на голове и, черт возьми, со всем остальным. Все девушки позади нее одеты еще меньше. Оркестр пиликает в партере, и никто не обращает на это внимания ”.


“По-моему, звучит неплохо”, - сказал Джо Симпкин. “Как нам добраться туда отсюда?”


Не без усилий Бэгнолл проигнорировал замечание стрелка. “Не совсем то, что я имел в виду, Кен, но достаточно близко. Париж олицетворял хорошие времена - гей-пара и все такое. У тебя всегда было ощущение, что все, кто жил здесь, знали, как получать удовольствие, лучше, чем ты. Бог знает, было ли это на самом деле правдой, но ты всегда так думал. Сейчас это не так ”.


“Трудно быть геем, когда ты голоден и занят”, - сказал Альф Уайт.


“Занят, да”, - мягко сказал Кен Эмбри. “Выпрямитесь, ребята, а вот и сам Джерри. Давайте будем выглядеть для него как солдаты, хорошо?”


Немецкая пехота на пропагандистских фотографиях выглядела скорее обработанной, чем рожденной мужчиной и женщиной: все линии и углы; все движения абсолютно идентичны; жесткие, невыразительные лица под шлемами из тесаного угля, которые добавляли последний устрашающий штрих. Отделение, неторопливо идущее вверх по улице к экипажу самолета, сильно не соответствовало идеалу герра Геббельса. Двое из них были толстыми; один носил усы, в которых было больше седины, чем каштана. У нескольких были расстегнуты верхние пуговицы на мундирах, чего солдат Геббельса скорее пристрелил бы, чем мог себе представить. У некоторых вообще не хватало пуговиц; у большинства ботинки нуждались в полировке.


Войска третьей линии, понял Бэгнолл, может быть, четвертой... Настоящая немецкая армия в прошлом году завязла в боях с русскими или продвигалась то вперед, то назад через Сахару. Побежденная Франция получила остатки немецкой живой силы. Бэгнолл задавался вопросом, насколько счастливы были эти оккупационные воины от перспективы сдержать ящеров, худшего врага, чем когда-либо мечтала Красная Армия.


Он также задавался вопросом, скорее по существу, соблюдается ли негласное англо-германское перемирие на земле так же, как и в воздухе. Немцы впереди могли быть великовозрастными и полноватыми, но у всех у них были винтовки Маузера, по сравнению с которыми пистолеты летного состава казались игрушками.


У фельдфебеля, командовавшего немецким отделением, был животик, который придавал ему вид члена семьи. Он поднял руку, чтобы обуздать своих людей, затем подошел к британским летчикам один. У него было три подбородка, а глаза с отечностью, но они также были очень проницательными; Бэгнолл не захотел бы сесть с ним за карточный стол.


“Sprechen Sie deutsch?” the sergeant asked.


Англичане посмотрели друг на друга. Все они покачали головами. Кен Эмбри спросил: “Кто-нибудь из ваших людей говорит по-английски?" Или переговоры по-французски?”


Фельвебель покачал головой; его дряблое тело задрожало. Но, как и подозревал Бэгнолл, он был находчивым парнем. Он вернулся к своему отделению, зарычал на своих людей. Они поспешили в магазины на бульваре. Менее чем через минуту один из солдат появился с худым, испуганного вида французом, чьи огромные уши, казалось, были готовы унести его прочь при малейшем дуновении ветра.


Однако солдат схватил его не за это. Оказалось, что он говорит не только по-французски, но и свободно по-немецки. Фельдфебель говорил через него: “В кафе Веплер на площади Клиши есть Солдатенхайм, военная столовая. Именно там разбираются с английскими летчиками. Пожалуйста, пройдите с нами ”.


“Мы пленники?” Спросил Бэгнолл.


Француз передал вопрос немецкому сержанту. Теперь, когда он увидел, что ему предстояло выполнять роль переводчика, а не, скажем, заложника, ему стало спокойнее. Сержант ответил: “Нет, вы не заключенные. Вы гости. Но это не ваша страна, и вы пойдете с нами”.


Это не прозвучало как просьба. Эмбри сказал по-английски: “Должен ли я указать, что это тоже не его чертова страна?” Вместе с остальным экипажем Бэгнолл обдумал это. Немцы превосходили его товарищей численностью и вооружением. Никто ничего не сказал. Пилот вздохнул и перешел на французский: “Скажите сержанту, что мы полетим с ним”.


“Кишка, кишка”, - экспансивно произнес фельдфебель, баюкая свой огромный живот, как будто это действительно был ребенок. Он также приказал французу следовать за ним, чтобы тот мог продолжать переводить. Парень бросил тоскующий взгляд на свое маленькое хранилище багажа, но у него не было выбора, кроме как подчиниться.


Это была долгая прогулка Солдатенхайм располагался на правом берегу Сены, к северу и востоку от Триумфальной арки. И немцы, и англичане уважали памятники Парижа. Ящеры не знали подобных угрызений совести; из Арки был вырван кусок, как из полости в гниющем зубе. Эйфелева башня все еще стояла, но Бэгнолл задавался вопросом, сколько дней еще она будет возвышаться над парижским горизонтом.


Однако, в конце концов, самым долгим воспоминанием бортинженера о поездке в столовую была мелочь: старик с густыми седыми усами, медленно идущий по улице. На первый взгляд он выглядел как маршал Петен или чей-нибудь любимый дедушка. Он держал в руках трость, был одет в хомбург и элегантный двубортный костюм в тонкую полоску с острыми, как нож, складками. На левом нагрудном кармане этого костюма была пришита желтая шестиконечная звезда с одним словом: Juif.


Бэгнолл перевел взгляд со старого еврея с его позорным знаком на толстого фельдфебеля и французского переводчика. Он открыл рот, затем снова закрыл его. Что он мог сказать такого, что не ухудшило бы положение как для него самого, так и, что слишком вероятно, также и для еврея? Он ничего не нашел, но молчание было для него горьким, как полынь.


Немецкие военные знаки, белые деревянные стрелы с угловатыми черными буквами, выросли как грибы на каждом углу парижской улицы. Экипаж британского самолета, вероятно, мог бы найти военную столовую через них без сопровождения, но Бэгнолл предположил, что не может винить сержанта за то, что он взял на себя ответственность за них. Если и не совсем враги, то и не совсем друзья они тоже были.


На столовой была большая вывеска, опять же белым по черному, которая сообщала, что это такое: Солдатская комендатура Гросс-Париж. На другой панели знака был изображен черный крест в круге. Внизу входили и выходили люди в серой полевой форме. Те, кто узнал форму летчиков королевских ВВС, остановились, чтобы посмотреть. Никто не сделал ничего большего, чем просто уставился, за что Бэгнолл был должным образом благодарен.


Фельдфебель отпустил переводчика сразу за дверью, даже не дав чаевых. За полтора часа, которые потребовались, чтобы добраться сюда, парень перевел не более полудюжины предложений, по большей части банальных. Теперь ему предстоял столь же долгий обратный путь. Но он ушел, не оглянувшись и не сказав ни слова жалобы, как будто побег без проблем был достаточной платой. Для человека на его месте, возможно, так оно и было.


Недалеко от входа был установлен стол с табличкой, написанной на немецком и английском языках. В английском разделе было написано "для британских военных, желающих репатриироваться из Франции". За столом сидел офицер в очках в стальной оправе; единственный золотой значок на его вышитых погонах выдавал его звание подполковника.


Немецкий сержант отдал честь, пару минут говорил на своем родном языке. Офицер кивнул, задал несколько вопросов, снова кивнул, несколькими небрежными словами отпустил фельдфебеля. Затем он повернулся к англичанам. “Расскажите мне, как вы попали в Париж, джентльмены”. Его английский был точным и почти без акцента. “Я подполковник Максимилиан Хокер, если, зная мое имя, вам будет спокойнее”.


Как пилот, Кен Эмбри говорил от имени экипажа самолета. Он рассказал историю нападения на базу "Лизард" со значительными подробностями, хотя Бэгнолл отметил, что он не назвал базу, с которой стартовал "Ланкастер". Если Хокер и заметил это - а он, вероятно, заметил; он выглядел крутым, как все выходцы из игры, - он пропустил это мимо ушей.


Его серые глаза слегка расширились, когда Эмбри описал вынужденную посадку на французской дороге. “Вам очень повезло, лейтенант авиации, и, без сомнения, вы также очень искусны”.


“Спасибо, сэр”. Эмбри снова продолжил рассказ, опустив имена французов, которые помогали экипажу самолета на этом пути. Они выучили только пару из них, и то только христианские имена. Несмотря на это, Эмбри не упомянул их. И снова Хокер отказался давить на него. Пилот закончил: “Затем ваш сержант нашел нас, сэр, и привел сюда. Судя по знаку перед вами, вы не собираетесь держать нас в плену, поэтому, я надеюсь, вы не обидитесь, если я спрошу вас, как мы собираемся добираться домой ”.


“Ни в коем случае”. Улыбка немецкого офицера не совсем коснулась его глаз - или, может быть, это была игра света, отражавшегося от линз его очков. Его голос звучал достаточно приветливо, когда он продолжил: “Мы можем посадить вас на поезд до Кале сегодня вечером. Если позволят Бог и Ящерицы, завтра вы будете на британской земле”.


“Это не может быть так просто”, - выпалил Бэгнолл. После трех лет войны с нацистами - и после того, как он увидел старого еврея с желтой звездой - он не был склонен принимать на веру что-либо немецкое.


“Почти”. Хокер взял со стола перед собой семь копий формы и отдал их Эмбри, чтобы тот раздал их своей команде. “Вам нужно только подписать это, и мы отправим вас восвояси”.


Бланк, наспех отпечатанный на самой дешевой бумаге, был озаглавлен "Условно-досрочное освобождение". В нем были параллельные столбцы текста, один на немецком, другой на английском, английская версия представляла собой витиеватый юридический язык, усугубленный каким-то сохранившимся немецким порядком слов, но сводилась она к обещанию не воевать с Германией до тех пор, пока Лондон или - нет, не Берлин, но страна, столицей которой он был, - остается в состоянии войны с ящерами.


“Что произойдет, если мы не подпишем это?” - Спросил Бэгнолл.


Если улыбка и появилась в глазах подполковника Хокера, то теперь она исчезла из них. “Тогда вы тоже сядете на поезд этим вечером, но не на тот, который направляется в Кале”.


Эмбри сказал: “Что произойдет, если мы подпишем контракт, а потом все равно окажемся против вас?”


“При таких обстоятельствах вам было бы разумно избегать поимки”. Лицо Хокера было слишком круглым и мягким, чтобы соответствовать киношному клише немецкого офицера; он казался скорее баварским крестьянином, чем прусским аристократом. Но в его голосе было достаточно угрозы для любых трех кинематографических охотников.


“Получали ли вы какое-либо сообщение от королевских ВВС или правительства Его Величества, разрешающее нам подписать такой документ?” Спросил Эмбри.


“Я этого не делал”, - сказал Хокерс. “Формально мы все еще находимся в состоянии войны. Однако я даю вам слово чести, что мне известно о каком-либо наказании, назначенном любому, кто подписал такое соглашение”.


“Пожалуйста, будьте так добры, изложите это заверение в письменной форме, чтобы мы могли представить его нашему начальству. Если это окажется ложным, мы будем считать себя вправе считать наши условно-досрочные освобождения недействительными, и против нас не должны применяться санкции в случае, если мы будем захвачены с оружием в руках против вашей страны ”.


“Просто молодец, Кен”, - восхищенно прошептал Бэгнолл.


Хакер обмакнул ручку, быстро написал на обороте другого бланка об условно-досрочном освобождении. Он протянул его пилоту. “Я надеюсь, это заслуживает вашего одобрения, лейтенант авиации?” Он произнес это "левый", как произнес бы коренной англичанин.


Эмбри прочитал то, что он написал. Прежде чем ответить, он передал это Бэгноллу. Почерк Хокера, в отличие от его речи, был явно германским; бортинженеру пришлось разгадывать его слово за словом. Но, похоже, в нем было изложено то, чего требовал Эмбри. Бэгнолл отдал его Альфу Уайту.


Немецкий подполковник терпеливо ждал, пока весь экипаж "Ланкастера" прочтет его. “Ну что, джентльмены?” он спросил, когда Эмбри получил его обратно.


Пилот переводил взгляд с одного летчика на другого. Никто ничего не сказал. Эмбри вздохнул, повернулся обратно к Хокеру. “Отдай мне эту чертову ручку”. Он подписал свое условно-досрочное освобождение несколькими хлесткими ударами. “Вот”.


Хокер поднял бровь. “Вы недовольны таким соглашением?”


“Нет, я не доволен”, - сказал Эмбри. “Если бы не Ящерицы, мы бы сражались друг с другом. Но они здесь, так что я могу сделать?”


“Поверьте мне, лейтенант авиации, мои чувства одинаковы во всех деталях”, - ответил немец. “Однако в Берлине у меня была сестра и две племянницы. Поэтому я на время отложу свою ссору с вами. Возможно, мы вернемся к ней снова в более благоприятный момент ”.


“Ковентри”, - сказал Эмбри.


Подполковник ответил: “Рядом с Берлином, англичанин, Ковентри - это как поцарапанная коленка малыша”. Хокер и Эмбри почти минуту смотрели друг другу в глаза.


Бэгнолл взял ручку, написал свое имя в бланке об условно-досрочном освобождении. “По одному врагу за раз”, - сказал он. Остальные члены экипажа самолета также подписали свои подписи. Но даже когда Хокер вызвал эскорт, чтобы отвезти англичан на железнодорожную станцию, Бэгнолл задавался вопросом, сколько племянниц у старого еврея с желтой звездой и как у них дела.


Эскадрон дьяволов топал по главной улице лагеря для военнопленных. Как и все остальные, кто их видел, Лю Хань низко поклонился. Никто не знал, что произойдет, если маленьким чешуйчатым дьяволам будет отказано во всех внешних проявлениях уважения, которые могли оказать их пленники. Никто, и меньше всего Лю Хань, не хотел это выяснять.


Когда дьяволы ушли, мужчина подошел к Лю Хань и что-то сказал. Она покачала головой. “Извините, но я не понимаю вашего диалекта”, - сказала она. Он, должно быть, тоже не смог последовать ее примеру, потому что ухмыльнулся, развел руками и ушел.


Она вздохнула. Вряд ли кто-нибудь здесь говорил на ее диалекте, за исключением нескольких жителей деревни, которых она взяла с собой. Чешуйчатые дьяволы собрали людей со всего Китая в своих лагерях; они либо не знали, либо не заботились о различиях между ними. Для немногих образованных людей, тех, кто умел читать и писать, отсутствие общего диалекта не имело большого значения. Они общались с помощью кисти и бумаги, поскольку все использовали одни и те же символы.


Невежество демонов было таково, что они даже поместили японцев в лагерь. Японцев больше не осталось. Некоторые покончили с собой в отчаянии от того, что попали в плен. Те, чье отчаяние было менее глубоким, все равно умирали, один за другим. Лю Хань не знала, как именно они встретили свой конец. Пока они были мертвы, а маленькие дьяволы ни о чем не догадывались, она была удовлетворена.


Через две улицы от той, которую дьяволы чаще всего патрулировали, вырос рынок. Люди прибывали в лагерь не более чем с тем, что у них было на спине, но вскоре они начинали торговать этим - без чего мужчине с золотым кольцом или женщине, кошелек которой был полон монет, обойтись. В течение нескольких дней также появлялись цыплята и даже поросята в дополнение к рису, который раздавали дьяволы.


Лысый мужчина с тонкими усами сидел на земле, его соломенная шляпа была перевернута перед ним. В ней лежали три прекрасных яйца. Увидев, что Лю Хань смотрит на них, он кивнул и заговорил с ней. Когда он увидел, что она не следует за ним, он попробовал другой диалект, затем другой. Наконец он дошел до того, что она тоже могла понять: “Что ты даешь за это?”


Иногда даже понимание не помогало. “Мне жаль”, - сказала она. “Мне нечего дать”.


Там, в ее родной деревне, это было бы началом торга, за которым можно было скоротать большую часть утра. Здесь, подумала она, это была не что иное, как правда. Ее муж, ее ребенок, погибшие от рук японцев. Ее деревня, опустошенная сначала восточными варварами, а затем дьяволами на их самолетах-стрекозах - и теперь исчезнувшая навсегда.


Мужчина с яйцами склонил голову набок и улыбнулся ей вкрадчивой улыбкой торговца. Он сказал: “Красивой женщине никогда нечего дать. Ты хочешь яичницу, может быть, ты позволишь мне осмотреть твое тело для них?”


“Нет”, - коротко ответила Лю Хань и ушла. Лысый мужчина рассмеялся, когда она повернулась к нему спиной. Он был не первым на рынке, кто попросил у нее такую плату.


Она вернулась в палатку, которую делила с И Мином. Аптекарь становился важным человеком в лагере для военнопленных. Маленькие чешуйчатые дьяволы часто навещали его, чтобы выучить письменный китайский и диалекты, на которых он говорил. Иногда он давал им советы о том, как правильно что-то делать. Они очень часто слушали - именно это делало его важным. Если он хотел яйца, у него было влияние, чтобы обменять их.


Тем не менее, Лю Хань иногда жалела, что не переехала к другим заключенным из своей деревни или к людям, которых она никогда раньше не видела. Но она и он прибыли сюда в брюхе одного и того же самолета-дракона, он был частичкой знакомого в огромном незнакомом океане - и поэтому она согласилась. Он был неуверен в себе, когда спрашивал ее. Он больше не был неуверенным.


Она подняла полог палатки. Ее приветствовало испуганное шипение. Она поклонилась почти вдвое. “Мне очень жаль, лорд дьявол, сэр. Я не хотела тебя беспокоить, ” быстро сказала она.


Слишком быстро. Демон повернулся обратно к И Мин, от слов которой она отвлекла его. “Она сказала -что?” - спросил он на китайском с отвратительным акцентом.


“Она извиняется - говорит, что сожалеет - за то, что побеспокоила тебя”. И Мину пришлось повторить это пару раз, прежде чем маленький дьявол понял. Затем он издал шум, похожий на кипящий котел. “Вот как сказать то же самое на вашем языке?” спросил он, снова переходя на китайский.


Чешуйчатый дьявол зашипел на него в ответ. Урок языка продолжался некоторое время, и И Мин, и дьявол игнорировали Лю Хань так же полностью, как если бы она была циновкой для сна, на которой они сидели на корточках. Наконец маленький демон выпалил, что, должно быть, было прощанием, потому что он поднялся на когтистые лапы и выбежал из палатки. Даже уходя, он пронесся мимо Лю Хань, не сказав ни слова ни на китайском, ни на дьявольском наречии.


И Мин похлопал по коврику. С некоторой неохотой Лю Хань села рядом с ним на то место, которое только что занял маленький чешуйчатый демон. Коврик был все еще теплым, почти горячим; дьяволы, что вполне уместно, были более вспыльчивыми существами, чем люди.


И Мин был в экспансивном настроении. “Я буду богат”, - усмехнулся он. “Гонка...”


“Что?” Спросила Лю Хань.


“... Раса. Это то, как дьяволы называют себя. Им понадобятся мужчины, чтобы служить им, быть их наместниками, люди, которые смогут научить их тому, как говорят настоящие люди, а также выучить их уродливый язык. Это трудно, но Ссофег - дьявол, который только что был здесь, - говорит, что я схватываю это быстрее, чем кто-либо другой во всем этом лагере. Я буду учиться, и помогать дьяволам, и стану великим человеком. Ты поступила мудро, поддержав меня, Лю Хань, по-настоящему мудро”.


Он повернулся к ней и поцеловал ее. она не ответила, но он едва ли заметил; его язык проник в ее рот. Она попыталась отбиться от него. Его больший вес навалился на нее, придавив к циновке. Он уже дергал ее за тунику. Она вздохнула и подчинилась, уставившись в серую ткань потолка палатки и надеясь, что он скоро закончит.


Он думал, что был хорошим любовником. Он делал все, что должен делать хороший любовник, лаская ее, помещая свое лицо между ее ног. Но Лю Хань не хотела ни его, ни его внимания, и поэтому им не удалось ее расшевелить. Опять же, И Мин был настолько полон собой, что ее реакция, или, скорее, ее отсутствие, даже не дошло до него. Если бы она не оказалась рядом в удобный момент, она была уверена, что он просто взял бы себя в руки. Но она была там, поэтому он взял ее вместо этого.


“Давай попробуем сегодня парящих бабочек”, - сказал он, имея в виду, что хотел, чтобы она была сверху. Она снова вздохнула. Он даже не дал бы ей шанса просто безвольно лежать там. Она еще раз пожалела, что чешуйчатые дьяволы не загнали кого-нибудь еще вместе с ней в самолет-стрекозу. она не знала, почему уступила, когда он в первый раз навязался ей, за исключением того, что он был последней ниточкой, связывающей ее с исчезнувшей жизнью, к которой она привыкла. Уступив однажды, сказать "нет" с каждым разом становилось все более практически невозможным.


Глядя во все стороны, кроме его раскрасневшегося, довольно сального лица, она оседлала его, опустилась. Он заполнил ее, но это было все, что она чувствовала: никакого наслаждения, которое она испытывала от своего мужа. Она двигалась все так же энергично - это был способ покончить с этим как можно скорее.


Он бился под ней, как пойманный карп, когда клапан палатки открылся. Она ахнула и схватилась за свои хлопчатобумажные брюки в тот самый момент, когда И Мин, как обычно, забывший обо всем, кроме себя, застонал от своего последнего удовольствия.


Лю Хань хотела умереть. Как она могла показать свое лицо где-либо в лагере теперь, когда ее тело было видно на самом деле? Ей хотелось убить И Мина за то, что он взвалил такое унижение на ее плечи. Может быть, сегодня вечером, после того, как он уснет-


Шипение со стороны входа вывело ее из мрачных фантазий и вернуло в настоящее. Там был не человек, видевший ее позор, а маленький чешуйчатый дьявол. Когда она скатилась с Йи Мин и унеслась прочь, натягивая брюки и тунику, она задавалась вопросом, лучше это или хуже. Лучше, предположила она, - человек наверняка стал бы сплетничать о ней, в то время как чешуйчатый дьявол - нет.


Дьявол зашипел и забормотал что-то на своем дьявольском языке, затем попытался заговорить по-китайски: “Что ты делаешь?”


“Мы наслаждались моментом Облаков и дождя, могущественный повелитель дьяволов Ссофег”, - ответил Йи Мин так хладнокровно, как если бы он сказал: Мы пили зеленый чай. “Я не ожидал, что ты вернешься так скоро”. Гораздо медленнее, чем Лю Хань, он начал надевать свою одежду обратно.


“Облака и дождь? Не понимаю”, - сказал маленький дьявол по имени Ссофег. Лю Хань едва могла это понять.


“Похоже, с таким же успехом можно ожидать, что луна отразится в зеркале, как стихи маленького дьявола”, - тихо и быстро сказал И Мин, обращаясь к Лю Хань. Он повернулся обратно к Ссофег. “Мне очень жаль, могущественный лорд дьявол. Я скажу тебе простыми словами: мы занимались любовью, делали то, что делает ребенка, совокуплялись, кувыркались, трахались. Имеет ли что-нибудь из этого для тебя смысл?”


Желая, как и она, найти все, что касается И Мина, отвратительным, Лю Хань должна была заметить, что он хорошо использует простые слова, и при этом использует целую группу из них в надежде, что дьявол поймет хотя бы одно.


Ссофег тоже. “Зачать ребенка?” - эхом повторил он.


“Да, это верно”, - с энтузиазмом сказал И Мин. Он широко улыбался искусственной улыбкой и делал экстравагантные жесты, чтобы показать, как он доволен.


Маленький чешуйчатый дьявол попытался еще что-то сказать по-китайски, но ему не хватило слов. Он переключился на свой собственный язык. Теперь И Мин был тем, кому приходилось нащупывать смысл. Ссофег тоже был терпелив, говоря медленно и просто, как апотекарий раньше. В какой-то момент он нацелил когтистый палец на Лю Хань. Она в тревоге отшатнулась, но чешуйчатый дьявол, казалось, просто задавал вопрос.


Через некоторое время И Мин задал пару вопросов в ответ. Ссофег ответил парой коротких слов. Без предупреждения И Мин разразился громким смехом. “Ты знаешь, о чем думает эта глупая черепаха?” ему удалось прохрипеть между приступами хохота. “Ты можешь догадаться? Ты бы никогда не догадался, даже за тысячу лет”.


“Тогда расскажи мне”, - сказала Лю Хань, боясь, что шутка обернется против нее.


Но этого не произошло. И Мин сказал: “Маленький чешуйчатый дьявол хотел знать, был ли у тебя сезон размножения, наступала ли у тебя течка в определенное время года, как у лисицы или овцы. Если я правильно его понимаю, так устроены женщины его вида, и когда для них не сезон, он сам не может испытывать желания. Апотекарий снова рассмеялся, громче, чем когда-либо. “Бедный, бедный дьявол!”


“Это странно”, - признала Лю Хань. Она никогда не задумывалась о личной жизни маленьких чешуйчатых дьяволов; они были настолько уродливы, что она не думала о том, что у них что-то есть. Теперь, почти против своей воли, она обнаружила, что улыбается. “Бедняги”.


И Мин снова обратил свое внимание на Ссофэг. Он смешал китайский и язык дьяволов, чтобы донести идею о том, что женщины могут быть восприимчивыми в любое время. Ссофэг зашипел и пискнул. То же самое сделал И Мин. Затем он сказал по-китайски: “Я даю тебе клятву, мастер дьявол, что я говорю тебе здесь правду”.


Ссофег снова пискнул перед этим - нет, он, подумала Лю Хань, - тоже попробовал китайский: “Правда, что все женщины?" Не просто, - он указал на Лю Хань, - здесь женщина?”


“Верно для всех женщин”, - торжественно согласился И Мин, хотя Лю Хань все еще видела искорки смеха в его глазах. Чтобы убедиться, что его собственный пол не был унижен, он добавил: “Также верно, что у мужчин - человеческих мужчин - нет определенного сезона спаривания, но они могут спариваться с женщинами в любое время года”.


Это снова заставило Ссофега издавать звуки приготовления пищи. Вместо того, чтобы задавать еще больше глупых вопросов, маленький чешуйчатый дьявол развернулся и выбежал из палатки. Лю Хань услышала, как его когтистые лапы топочут прочь с бешеной скоростью. Она сказала: “Я рада, что он ушел”.


“Я тоже”, - сказал И Мин. “Это позволяет мне подумать - как я могу наилучшим образом использовать в своих интересах эту странную и прискорбную слабость чешуйчатых дьяволов? Если бы они были настоящими мужчинами, я мог бы продать им подходящее лекарство, чтобы укрепить их несравненные столпы. Но если я правильно понимаю Ссофега, без женщин-дьяволов он и его братья с таким же успехом могли бы быть евнухами - хотя, говорят, даже у евнухов есть желания. Хм...”


Не прошло и пяти минут после того, как его сущность ян смешалась с инь Лю Хань, как он с таким же успехом мог забыть, что она осталась в палатке. Для Йи Мина Йи Мин был всем, что действительно имело значение, а все остальное можно было переставлять по его прихоти для его удобства. Теперь он сидел, скрестив ноги, на коврике, почти закрыв глаза, лихорадочно планируя, как превратить слабость "дьяволов" в деньги или влияние для себя.


Внезапно он издал крик, почти такой же сильный, как тот, который он издал, когда кончил в нее. “У меня это есть!” - воскликнул он. “Я буду ...”


Лю Хань так и не узнал, в чем заключался последний план И Мина. Прежде чем он успел объявить об этом, Ссофег ворвался обратно в палатку. Еще три маленьких чешуйчатых дьявола были прямо за ним, у всех у них было оружие. Кишечник Лю Хань превратился в воду. Теперь И Мин блеял, как овца, попавшая под нож мясника. “Пощади, добрый дьявол!” - завыл он.


Ссофег указал на улицу, затем на И Мина. “Ты идешь”, - сказал он по-китайски, и Мин был так напуган, что с трудом поднялся на ноги. Он, спотыкаясь, вышел из палатки на негнущихся, онемевших ногах. Двое вооруженных дьяволов сопровождали его по бокам, пока он шел.


Лю Хань уставилась на Ссофэга, разинув рот. Одним махом маленький дьяволенок дал ей то, чего она хотела больше всего - свободу от И Мина. И если он уйдет, то эта прекрасная палатка будет в ее полном распоряжении. Ей захотелось поцеловать Ссофега. Если бы у него не было полного рта острых зубов и рядом с ним не стоял вооруженный слуга, она могла бы это сделать.


Затем дьявол указал на нее. “Ты тоже приди”, - сказал он.


“Я?” Ее внезапные надежды рухнули. “О, нет, добрый дьявол, я тебе не нужна, я тебе не нужна, я просто бедная женщина, которая ничего не знает во всем мире”. Она знала, что говорит слишком быстро, чтобы этот невежественный маленький дьяволенок мог понять, но слова лились из нее, как пот, который внезапно начал струиться у нее подмышками.


Ссофег уделяла тому, чего она хотела, не больше внимания, чем И Мин, когда он раздевал ее и удовлетворял свои собственные желания. “Ты тоже кончаешь, женщина”, - сказал он. Чешуйчатый дьявол позади него переместил пистолет так, чтобы он был направлен на нее. Дьяволы не имели привычки принимать отказ в качестве ответа. Застонав, она последовала за И Мин на улицу.


Люди пялились, показывали пальцами и восклицали, когда маленькие дьяволы повели ее за аптекарем. Она поняла пару их замечаний: “Фу, это выглядит не очень хорошо!” “Интересно, что они сделали?” Лю Хань тоже задавалась вопросом, что она сделала, помимо того, что была достаточно глупа, чтобы позволить И Мин воспользоваться ею. И почему чешуйчатых дьяволов это должно волновать?


Никто не делал ничего большего, чем пялился и восклицал. Дьяволы были маленькими, но они были могущественными. Трое с оружием могли бы убить многих китайцев в одиночку, и даже если бы они каким-то образом были разбиты, остальные чешуйчатые дьяволы сожгли бы лагерь военнопленных огнем со своих самолетов "стрекоза". Лю Хань видела, что такой огонь сделал с японцами в ее деревне, и у них было оружие, чтобы дать отпор. Люди в лагере были совершенно беззащитны перед нападением с воздуха.


И Мин закричал: “Помогите мне, кто-нибудь! Я ничего не сделал. Спасите меня от ужасных дьяволов!” Лю Хань сердито фыркнула и сердито посмотрела ему в спину. Ему было все равно, что случится с кем-то еще, пока он спасал свою собственную никчемную шкуру. Она снова фыркнула. Не то чтобы она уже не знала этого.


Несмотря на то, что он ревел, как свинья с перерезанным скакательным суставом, никто не сделал ничего глупого, чему Лю Хань был искренне рад. Но она чувствовала себя очень одинокой, когда вооруженный эскорт дьяволов вывел ее из лагеря военнопленных, подальше от ее собственного народа, к самолету "стрекоза". “Внутрь!” Сказал Ссофег. Не имея выбора, сначала И Мин, а затем Лю Хань подчинились.


Несколько минут спустя самолет dragonfly с шумом поднялся в воздух. Несмотря на то, что ее желудок сжимался каждый раз, когда самолет менял направление, она не была так полностью ошеломлена, как в первый раз, когда маленькие чешуйчатые дьяволы силой втолкнули ее на борт одной из своих летательных машин. В конце концов, некоторые из них тоже были здесь, и не важно, насколько мало они заботились о ней, она видела, что они ценили свои собственные раскрашенные шкуры.


“Это все твоя вина!” И Мин накричал на нее. “Если бы ты не выставляла себя напоказ там, в моей палатке, я бы никогда не попал в такое затруднительное положение”.


От несправедливости этого у нее перехватило дыхание. Прежде чем она смогла ответить, один из дьяволов издал зловещее шипение. Это подорвало бахвальство аптекаря, как булавка, протыкающая раздутый мочевой пузырь свиньи. Он заткнулся, хотя и не перестал свирепо смотреть на нее. Она ответила ему тем же.


Примерно через полчаса полета самолет dragonfly приземлился недалеко от нескольких гораздо более крупных машин чешуйчатых дьяволов. Дьяволы с пистолетами вынудили ее и И Мин выйти, подвели их к одной из этих больших машин и подняли по лестнице в ее брюхо. В отличие от тех, что были в самолете dragonfly, сиденья там были мягкими, хотя все еще недостаточно большими для нее.


На этих сиденьях тоже были ремни. Маленький дьявол, поджидавший их, застегнул эти ремни так, что Лю Хань не могла дотянуться до пряжек, как бы она ни извивалась. Ее страх вернулся. И Мин извивалась еще более яростно, чем под ней. Здесь, однако, его удары не принесли облегчения.


Дверь во внешний мир захлопнулась. Дьявол повернул ручку, чтобы убедиться, что так оно и останется. Затем он вскарабкался по внутренней лестнице в комнату повыше, оставив двух людей одних и беспомощных.


“Твоя вина”, - настаивал И Мин. Он продолжал в том же духе еще некоторое время. Лю Хань перестала его слушать. Очевидно, что он ни в чем не был виноват за все время своего рождения, и если вы в это не верили, вам нужно было только спросить его.


Без предупреждения машина содрогнулась под ними. “Землетрясение”, - взвизгнула Лю Хань. “Мы будем раздавлены, мы будем убиты” - Она никогда не слышала ничего подобного реву, сопровождавшему ужасную, нескончаемую тряску.


Без предупреждения она почувствовала, как будто два или три человека - или, может быть, кирпичная стена, разрушенная землетрясением, - упали на нее сверху. Она попыталась закричать, но издала не более чем бульканье; из-за ужасной, бесконечной тяжести было трудно дышать вообще, не говоря уже о том, чтобы набрать достаточно воздуха для крика. Через некоторое время большая часть шума прекратилась, хотя более приглушенный гул и несколько средне-громких механических шумов сохранялись.


“Что с нами происходит, И Мин?” Выдохнула Лю Хань. Как бы сильно он ей не нравился, он был единственным человеком, попавшим в эту дьявольскую ловушку. Кроме того, с его образованием он, возможно, даже знал ответ.


“Я ездил по железной дороге”, - ответил он, его голос также звучал как натужное ворчание. “Когда поезд трогается, он вдавливает вас обратно в сиденье. Но - никогда вот так.”


“Нет, никогда так. Это не поезд”, - презрительно сказала Лю Хань. Его слова удовлетворили ее не больше, чем его тело.


Грохот из-под них резко оборвался. В то же мгновение сокрушительное давление на грудь Лю Хань также исчезло. Ее собственный вес, казалось, тоже каким-то образом исчез. Если бы не удерживающие ее ремни, ей казалось, что она могла бы оторваться от своего места, возможно, даже улететь, как сорока. Возбуждение, которого она никогда не испытывала, захлестнуло ее. “Это замечательно”, - воскликнула она.


Единственным ответом Йи Мин был болезненный, судорожный звук, который напомнил ей о рыбе, пытающейся вдохнуть после того, как ее вытащили из пруда. Она повернула шею, чтобы посмотреть на него. Его лицо было бледным, как сыворотка. “Меня не вырвет”, - яростно прошептал он, словно пытаясь заставить себя поверить в это. “Меня не вырвет”.


Крупные капли пота выступили на его щеках и лбу. Он вздрогнул, все еще пытаясь совладать со своим взбунтовавшимся желудком. Лю Хань зачарованно наблюдала, как одна из капель оторвалась. Она не упала. Он просто почти неподвижно висел в воздухе, как будто был прикреплен к потолку невидимой нитью из паутинного шелка. Но нет, никакого шелка здесь не было.


И Мин сделал еще один глоток, на этот раз громче предыдущего. Внезапно Лю Хань понадеялся, что его не стошнит. Если бы его рвота висела так, как капля пота, она могла бы задушить его - и если бы она дрейфовала по воздуху, она могла бы задушить ее.


Затем аптекарь дрожащим голосом произнес: “Л- посмотри на дьявола, Лю Хань”.


Лю Хань повернулся обратно к лестнице, по которой взобрался маленький чешуйчатый дьявол. Он снова был там, в люке, глядя вниз на двух людей своими нервирующими, независимо подвижными глазами. Но эти глаза, в данный момент, были наименее пугающей чертой в нем. Он парил головой вниз, в паре ярдов над Лю Хань, ни руками, ни ногами ни за что не держась. Он не упал, не больше, чем капля пота Йи Мина.


Когда он увидел, что люди не могут убежать, он развернулся в воздухе так, чтобы его ноги были направлены к ним. Отработанный маневр мог быть частью танца в трех измерениях; впервые Лю Хань обнаружил дьявольскую грацию. Он протянул руку, схватился за перекладину лестницы, оттолкнулся. Конечно же, как и предполагал Лю Хань, он взлетел наверх, в свою собственную каюту.


“Разве это не самая удивительная вещь, которую ты когда-либо видел?” - сказала она.


“Это невозможно”, - заявил Йи Мин.


“Кто знает, что невозможно для дьяволов?” Спросила Лю Хань. Несмотря на болезнь, И Мин уставился на нее. Ей понадобилось мгновение, чтобы прочитать выражение его лица. Затем она поняла, что, не задумываясь об этом, говорила с ним как с равным. Это было неуместно, но это была правда; здесь, пойманные в дьявольские сети, они были равны, равные, ничто. И из них двоих она лучше справлялась с этим странным (она не сказала бы, что невозможным) местом.


Если бы И Мин сделала ей выговор, толкнула обратно в подчиненную роль, которую она играла всю свою жизнь, скорее всего, она приняла бы это безропотно. Но он этого не сделал; он был слишком переполнен собственной тошнотой, слишком переполнен собственным страхом. Из-за этого некоторые вещи - не все, но некоторые вещи - навсегда изменились между ними в следующие несколько тихих минут.


она не знала, как долго они путешествовали со своим весом, оставшимся позади. Она наслаждалась каждой секундой этого, и желала только, чтобы она могла свободно парить и попробовать извилистое движение, которое использовал маленький чешуйчатый дьявол. И Мин лежал, съежившись, на своем сиденье. Время от времени он издавал очередной болезненный сглатывающий звук. Лю Хань изо всех сил старалась не смеяться над ним.


Самолет, в котором они летели, издавал собственные звуки. Хлопки и шипение ничего не значили для Лю Хань, поэтому она едва обратила на них внимание. Но металлические удары и скрежещущий звук, которые доносились из передней части через некоторое время, было невозможно игнорировать. Она спросила: “Мы разобьемся?”


“Откуда мне знать?” Раздраженно ответил И Мин, снова уменьшаясь в ее глазах.


Они не разбились. Из передней части самолета донеслись еще более странные звуки, затем резкие звуки речи маленьких чешуйчатых дьяволов. Три дьявола вплыли обратно в отсек, где была пристегнута Лю Хань, хотя она и не знала, что в самолете было больше одного. Ее страх вернулся вместе с ними, потому что двое дьяволов были вооружены длинными ножами, которые были почти мечами. она представила, как рвота Йи Мина плывет по воздуху, как вонючий туман. Теперь мысленным взором она увидела красный туман из ее собственной крови, заполняющий комнату. Она вздрогнула и попыталась стать как можно меньше.


Дьявол с мечом-ножом скользнул к сиденью, на котором она лежала, протянул руку. Она снова вздрогнула. Ласки Йи Миня в тысячу раз лучше прикосновений чешуйчатого дьявола. Но все, что он сделал, это расстегнул ремни, которые удерживали ее на месте, а затем те, что удерживали аптекаря. Когда они оба были свободны, дьявол указал вверх, в том направлении, откуда он и его спутники пришли.


Внезапно, в почти ослепительной вспышке просветления, Лю Хань увидела, что вооруженные дьяволы были там, чтобы защитить другого от нее и от И Мин. Точно так же, как ей не приходило в голову, что она могла бы возразить Йи Мину, она и представить себе не могла, что простые люди могут быть опасны для дьяволов. Снова что-то изменилось навсегда в том, как она смотрела на мир.


И Мин нерешительно заговорил на языке дьяволов. Ответил тот, кто освободил его. “Что он говорит?” Спросила Лю Хань; ее тон говорил о том, что она имела право знать.


“Он говорит нам идти туда”, - ответил И Мин, указывая в том же направлении, что и маленький дьявол. “Он говорит, что они не причинят нам вреда, если мы сделаем, как они говорят”.


Лю Хань оттолкнулась от подлокотников своего кресла. Она всплыла, легкая, как перышко. Чешуйчатый дьявол действительно схватил ее, но только для того, чтобы выровнять курс. И Мин последовал за ним, все еще издавая тошнотворные звуки в глубине горла.


Комната, из которой пришли дьяволы, была меньше той, в которой они держали людей. На одной стене не было ничего, кроме циферблатов, кнопок и экранов. Чешуйчатый дьявол с коротким мечом парил перед ним. Он зашипел на Лю Хань, как бы предупреждая ее не подходить ближе. Она хотела посмеяться над ним - у нее не было намерения этого делать.


Маленькое, тощее тело дьявола не закрывало все экраны. На одном были показаны покрытые облаками голубые и коричневые, медленно проплывающие мимо, как будто их видели издалека. Красивые цвета имели острый, изогнутый край; сверху был только черный: “Смотри, И Мин”, - сказала Лю Хань. “Они могут делать красивые картинки. Интересно, что это такое”.


И Мин посмотрел на экран, указал на него, опробовал свое небольшое владение языком дьяволов на том, кто его охранял. Тот отвечал довольно долго, И Мин пару раз перебивал новыми вопросами. Аптекарь сказал: “Это наш мир, вращающийся на много миль под нами, Лю Хань, весь наш мир. Похоже, западные дьяволы, у которых я учился, были правы - мир действительно круглый, как мяч ”.


Лю Хань оставила свое собственное мнение об этом при себе. Мир всегда казался ей плоским. Но сейчас у него определенно были округлые края. Сейчас было не время беспокоиться об этом, не сейчас, когда так много более неотложных забот под рукой.


Чешуйчатый дьявол зашипел и указал своим клинком, подталкивая ее вперед. Она схватилась за то, что должно было быть опорой для рук, и прошла через другое отверстие. Еще два вооруженных дьявола ждали в гораздо большем пространстве снаружи. Они указали на открытый круглый дверной проем в изогнутой стене этого помещения. Лю Хань послушно двинулась к нему. Вокруг были зацепы для тех, кто плохо целился.


Ее не было. Она чуть не столкнулась с дьяволом, поджидавшим внутри туннеля. Йи Мин промахнулась мимо дверного проема и была вынуждена цепляться за поручни. Он нянчился с вывихнутым запястьем и ругался себе под нос, когда появился. Два парящих дьявола последовали за ним.


Путешествие по этому коридору было самым странным путешествием, которое когда-либо знала Лю Хань, даже превосходящим полет в невесомости в ревущем самолете. С каждым футом, который она преодолевала, удаляясь от двери, она становилась тяжелее. От парения она перешла к прыжкам, затем к ходьбе большими шагами, затем к обычным шагам с тем, что, по ощущениям, соответствовало ее нормальному весу.


“Как они это делают?” - спросила она И Мина; в конце концов, он был единственным доступным человеком, а также мог разговаривать с дьяволами, чего не могла она - хотя, теперь, когда она подумала об этом, что удерживало ее от того, чтобы выучить их слова самостоятельно?


Он говорил, слушал, говорил, слушал, наконец сдался. “Я не понимаю. Это как-то связано с вращением по кругу, но как это может сделать нас тяжелее или легче?” Он вытер вспотевший лоб рукавом. “Здесь тоже слишком жарко”.


“Это, безусловно, так”, - сказала Лю Хань. Было так же плохо, как в любой день середины лета, хотя летом в ее деревне было менее влажно, чем обычно. Это помогло, но недостаточно. Дьяволы казались совершенно счастливыми в жару. Она вспомнила, каким теплым был коврик, на котором сидел дьявол, всего несколько часов назад. И христианский священник, вспомнила она, сказал, что дьяволы живут в жарком месте. Она не восприняла его всерьез, но он, должно быть, знал, о чем говорил. Возможно, будучи самим западным дьяволом, он имел более близкое знакомство с другими видами дьяволов, чем это возможно для китайца.


Вооруженные дьяволы вывели двух людей из коридора в другой. Другие дьяволы суетились мимо по своим делам. Некоторые из них повернули один глаз с башенкой в сторону Лю Хань и И Мин. Большинство просто игнорировало этих двух людей.


Сопровождающий провел Лю Хань и И Миня в большую комнату. Внутри уже было несколько дьяволов с более причудливой раскраской для тела, чем когда-либо видела Лю Хань, и коврик, покрытый не хлопчатобумажной тканью, а каким-то гладким блестящим материалом, явно дьявольского производства. Один из ожидающих дьяволов удивил Лю Хань, заговорив по-китайски. То, что он сказал, удивило ее еще больше: “Теперь вы двое идите к черту”.


Она уставилась на него, разинув рот, задаваясь вопросом, правильно ли она расслышала (у него был ужасный акцент) и понимает ли он, что говорит. Она испытала определенное облегчение, увидев, что Йи Мин выглядела такой же озадаченной и встревоженной, как и она сама. Пережить и ужас, и удивление, чтобы попасть сюда, только для того, чтобы получить прямой приказ прелюбодействовать… Она размышляла о маленьких чешуйчатых дьяволах таким образом, который никогда не приходил ей в голову раньше.


“Теперь ты иди к черту”, - повторил дьявол.


“Нет”, - сказала она, это слово слетело с ее губ прежде, чем она успела задуматься о его последствиях.


И “Нет”, - эхом повторила И Мин, что ее очень мало удивило. Это было вскоре после того, как он взял ее раньше, и с тех пор ему пришлось через довольно многое пройти. Немногие мужчины хотели попробовать, когда у них вряд ли получится.


“Не трахаться, не уходить”, - сказал чешуйчатый дьявол.


Лю Хань и И Мин потрясенно уставились друг на друга. Каким бы интересным ни было путешествие сюда, Лю Хань не хотела провести остаток своих дней в компании дьяволов и И Мин. Но у нее также не было желания выставлять себя напоказ дьяволам. “Вы извращенцы, если думаете, что мы будем выступать для вас”, - взорвалась она. “Уходи и оставь нас в покое; тогда посмотрим”.


“Вы не можете так с ними разговаривать”, - испуганно сказал И Мин. Но дьявол, говоривший по-китайски, зашипел на остальных. Они один за другим вышли из комнаты. Последний из них закрыл дверь. Раздался звук, похожий на щелчок замка. Дьяволы, возможно, и ушли (и даже это удивило ее), но они не передумали.


Лю Хань огляделась. Без чешуйчатых дьяволов в комнате было ужасно пусто: ни еды, ни воды, ни даже горшка для ночной почвы. Только этот проклятый блестящий коврик. Она перевела взгляд с него на Йи Мин, снова обратно. Ей хотелось бы убедить себя в обратном, но она была убеждена, что дверь не откроется снова, пока она и аптекарь не сделают то, чего хотят дьяволы.


Она покорно начала раздеваться. “Что ты делаешь?” Спросила И Мин.


“Как ты думаешь, что я делаю? Я заканчиваю с этим”, - парировала она. “Если выбирать между тем, чтобы заполучить тебя или остаться взаперти здесь, среди дьяволов, я бы предпочла заполучить тебя. Но как только мы вернемся в лагерь, Йи Мин, ты никогда больше не прикоснешься ко мне ”.


Это предупреждение было ничем иным, как блефом, и она знала это, у нее не было семьи в лагере, чтобы защитить ее от апотекария, а он был больше и сильнее ее. Но он не спорил. Пробормотав “Как скажешь”, он расстегнул пояс брюк, позволив им упасть на металлический пол камеры.


Ему пришлось нелегко. Ей пришлось помочь ему рукой, а затем ртом, прежде чем он вообще смог подняться. Он двигался в ней медленно и осторожно, собирая свои силы, и продолжал почти бесконечно, прежде чем, наконец, ему удалось истратить их.


Возможно, именно этот долгий, медленный переход помог Лю Хань испугать саму себя, также поднявшись к Облакам и дождю. Однако, более вероятно, решила она позже, что позволила себе уйти, потому что впервые совокупление было по ее выбору, а не навязано ей. Правда, выбор - Йи Мин или "дьяволы" - не был удачным, но это был ее собственный выбор. Это имело большое значение.


Аптекарь все еще отдувался, когда скатился с нее. “Интересно, что это за маленькая мигающая оранжевая лампочка вон там, в углу потолка”, - сказал он, указывая.


“Я этого не заметила”, - призналась она. Это раздражало ее; каждый раз до сих пор ее больше интересовало, где она была, чем то, что И Мин делал с ней. Теперь, когда они наконец оказались в новой и завораживающей обстановке, ее глупое тело мешало ей видеть все, что можно было увидеть. Она посмотрела на потолок. “Сейчас этого там нет”.


“Так и было”, - сказал Йи Мин.


Лю Хань оделась, затем подошла к двери и постучала в нее, снова и снова. “Мы выполнили свою часть сделки”, - сказала она. “Теперь вы, дьяволы, выполняете свою”.


То ли благодаря поднятому ею шуму, то ли нет, дверь открылась пару минут спустя. Дьявол, который ее открыл, был тем, кто говорил по-китайски. “Ты идешь”, - сказал он, указывая на нее и Йи Мин.


Она последовала за ним без суеты; любой другой выбор выглядел хуже. И Мин шла прямо за ней. Она долго и медленно кивала, когда заметила это. она взяла на себя инициативу здесь, как и в их только что завершившемся соединении, просто действуя так, как будто у нее было на это право. Она задавалась вопросом, всегда ли это было так просто.


Конечно, это было не при столкновении с маленькими чешуйчатыми дьяволами, особенно здесь, в их логове. Здесь она слишком хорошо осознавала, что находится в их власти. она пригнулась, чтобы пройти через вход в комнату, в которую привел ее дьявол. То же самое сделал и Мин; будучи выше, ему пришлось наклоняться дальше. Если бы им пришлось оставаться в этом странном месте еще какое-то время, она была уверена, что они оба в конечном итоге время от времени разбивали бы лбы о дверные проемы.


Дьяволы, которые были в первоначальной комнате (или, по крайней мере, столько же дьяволов; Лю Хань все еще не могла отличить их друг от друга), теперь собрались вокруг чего-то похожего на высокий пьедестал без статуи наверху. Их головы повернулись, когда вошли двое людей. Их рты открылись почти в унисон.


Лю Ханю не понравился вид всех этих заостренных зубов. Чешуйчатый дьявол, говоривший по-китайски, сказал: “Смотри, как ты трахаешься”.


Для Лю Хань это не имело смысла. Она повернулась к И Мин. “Что пытается сказать этот маленький дьяволенок? Попробуй и узнай, поскольку ты говоришь на его языке”.


И Мин издавала шипящие и булькающие звуки. Лю Хань слушала, ошеломленная. Заставить его сделать то, что она хотела, было легко - все, что ей нужно было сделать, это твердо сказать ему. В этом странном месте его мужское высокомерие иссякло и улетучилось: он не был здесь хозяином, и он знал это.


“Дьявол говорит, что мы собираемся посмотреть, как мы совокупляемся”, - сообщил Йи Мин после пары минут хождения взад-вперед. “В его речи то же самое, что и в китайском. Он кажется очень уверенным. Он -”


Аптекарь заткнулся. Один из других маленьких чешуйчатых дьяволов, раздраженный всей этой болтовней, засунул когтистый палец в углубление у вершины пьедестала. Над ним возникло изображение - изображение двух людей, занимающихся любовью на блестящем коврике в другой комнате.


Лю Хань смотрела и смотрела. Она потратила медяки, чтобы посмотреть движущиеся картинки два или три раза, но это была не обычная движущаяся картинка. Во-первых, он не был выдержан в оттенках серого, но идеально воспроизводил оттенки загара, золота и розового цвета плоти. С другой стороны, изображение выглядело цельным, а не плоским, и, как она обнаружила, сделав шаг, ее взгляд на него менялся всякий раз, когда она двигалась. Она обошла весь пьедестал и увидела себя и И Мин со всех сторон.


Дьяволы наблюдали за ней, а не за изображением. Их рты снова открылись. Внезапно она была уверена, что они смеются над ней. И неудивительно - там она лежала в миниатюре, делая публично то, что считала личным. Наблюдение за собой имело третье отличие от просмотра обычной движущейся картинки и заставляло ее ненавидеть маленьких дьяволов за то, что они ее так обманули.


“Вы, люди, трахаетесь в любое время, независимо от сезона?” - требовательно спросил дьявол, говорящий по-китайски. “Это верно для всех народов?”


“Конечно, это так”, - отрезала Лю Хань. И Мин ничего не сказал. Он наблюдал, как его довольно мускулистые ягодицы двигаются вверх и вниз, поворачивая голову, чтобы получить наилучший обзор. Насколько он был обеспокоен, находиться в движущемся кадре было просто прекрасно.


Дьявол сказал: “Любой мужчина трахает любую женщину в любое время?”


“Да, да, да”. Лю Хань захотелось накричать на мерзкое маленькое существо. Разве в этом не было приличия? Но тогда, кто мог сказать, что прилично для дьявола?


Дьяволы переговаривались между собой. Время от времени тот или иной из них указывал на двух людей, что заставляло Лю Хань нервничать. Голоса дьяволов становились громче. И Мин сказал: “Они спорят. Некоторые из них в это не верят”.


“В любом случае, какое это может иметь для них значение?” Сказала Лю Хань.


Аптекарь покачал головой; он тоже понятия не имел. Но говорящий по-китайски чешуйчатый дьявол ответил на вопрос чуть позже: “Может быть, это винт, так что же вы, Большие Уроды, так отличаетесь от расы. Может быть, трахни любого мужчину, женщина все время делает тебя таким...” Ему понадобилась краткая беседа с И Мином, прежде чем он нашел нужное слово: “Таким прогрессивным. ДА. Прогрессивный”.


Слова, предложения имели смысл для Лю Хань, но она на самом деле не ухватилась за концепции, стоящие за ними. Прогрессивным для нее было слово из коммунистической пропаганды, которое означало “наш путь”. Насколько она могла видеть, у людей и маленьких чешуйчатых дьяволов не было ничего общего. На самом деле, они, похоже, использовали progressive для обозначения “противоположного нашему пути”.


Она также не могла попросить их объяснить, потому что они снова спорили между собой. Затем тот, кто говорил по-китайски, сказал: “Мы выясняем, говорите ли вы правду. Мы проводим тест. Сделай... ” Он снова отправился на словесный поиск с Йи Мином. “Сделай эксперимент. Приведи сюда для мужчины много женщин, для женщины - много мужчин. Посмотрим, будет ли трахаться все время, как ты говоришь ”.


Когда он услышал это, когда он понял это с помощью плохой грамматики и извращенного синтаксиса, И Мин блаженно улыбнулся. Лю Хань в неверящем ужасе уставился на маленького дьявола, который, казалось, был доволен собственной сообразительностью. она задавалась вопросом, что может быть хуже, чем приехать в это странное, неприятное место. Теперь она знала.


Бобби Фиоре поднял камень и швырнул его в смятый клочок бумаги в сорока или пятидесяти футах от себя. Он промахнулся не более чем на пару дюймов. Его смешок был кислым. Бросать камни было самым близким к тому, чтобы захватить инфилд с тех пор, как Ящерицы схватили его. Он даже не осмелился сделать это вблизи периметра лагеря. В последний раз, когда кто-то бросил камень в Ящерицу, сразу после этого пять человек были застрелены. Это остановило это.


Один из самолетов’вертушек ящеров налетел с северо-запада. Он приземлился в их лагере, прямо за забором, который отделял полуостров, на котором располагался Каир, штат Иллинойс. Фиоре нашел еще один камень, тоже бросил его, издал новый смешок, более кислый, чем прежний. Он никогда не ожидал, что вернется в ... приедет в ... Каир снова. Он играл там в кошачьей лиге класса D в - это было в 1931 или 1932 году? Он больше ничего не помнил. Он помнил, что это был забавный городок. Он все еще был таким.


Место было окружено дамбой, чтобы защитить его от наводнений на Миссисипи и Огайо, в месте слияния которых находился Каир. Поверх восточного барьера Фиоре мог видеть магнолии и гинкго. Они придавали городу южную атмосферу, которая казалась неуместной для Иллинойса. Также на Юге чувствовалось, что хорошие времена давно прошли. Каир думал, что в конечном итоге станет столицей пароходства на Миссисипи. Этого не произошло. Теперь это был просто лагерь для военнопленных ящеров.


Он предположил, что получилось неплохо. Поскольку с трех сторон там была вода, ящеры только что разрушили шоссейный мост через Миссисипи и быстро перебрались через перешеек Каир-Пойнт. У них не было канонерских лодок на реке, но у них были солдаты с пулеметами и ракетами на дамбе и на дальних берегах. Предполагалось, что несколько лодок переправились ночью, но затонуло гораздо больше, чем пара.


Фиоре брел, пока не добрался до изгороди Ящериц. Это была не совсем колючая проволока; это было больше похоже на длинные полосы узкого обоюдоострого лезвия бритвы. Тем не менее, он выполнял ту же работу, что и колючая проволока, и делал это так же хорошо.


На дальней стороне - на свободной стороне - забора ящерицы взобрались на сторожевые вышки. Они выглядели точно так же, как, скажем, выглядели бы сторожевые вышки нацистского лагеря для военнопленных. Солдат в ближайшем из них повернул дуло своего автомата в сторону Фиоре.


“Вперед, вперед, вперед!” - сказал он. Возможно, это было единственное английское слово, которое он знал. Пока у него был этот автомат, он, безусловно, был единственным, в чем он нуждался.


Бобби уходил, уходил, уходил. Ты не ослушался тюремного охранника, не более одного раза. Плечи Фиоре поникли, когда он медленно шел по шоссе 51 обратно в город. Соединенные Штаты собирались надрать задницы Японии и Германии. Все это знали. Все чувствовали себя хорошо по этому поводу. И затем, внезапно, без малейшего предупреждения в мире или за его пределами, лагерь для военнопленных - вероятно, множество лагерей для военнопленных - прямо в центре США.


Дело было не столько в том, что это казалось неправильным. Скорее, это казалось невозможным. От вершины мира до сидения в лагере для военнопленных, как поляк, или итальянец, или русский, или несчастный проклятый филиппинец. Американцы не должны были проходить через подобную ерунду. Его родители покинули старую страну, чтобы убедиться, что они никогда не пройдут через подобную ерунду. И вот это пришло к ним.


Он топал по середине шоссе, гадая, как там его родители; он не слышал ни слова о Питтсбурге с тех пор, как пришли ящеры. Когда он добрался до Каира, шоссе 51 сменило название на Сикамор-стрит, Фиоре продолжал идти по белой черточке центральной линии. Ни одна машина не работала, хотя от тех, кто пытался это сделать, осталась пара сгоревших гильз. Лишь горстка мужчин в возрасте девяноста лет помнила, когда война в последний раз посещала Соединенные Штаты у себя дома. Это было здесь снова, совершенно незвано.


Цветной мужчина поднимался по Платану к Фиоре. Парень толкал тележку, которая выглядела так, словно начинала свою жизнь как детская коляска. Старый коровий колокольчик, прикрепленный к погнутой вешалке, звякнул, оповещая о его присутствии. Как будто этого было недостаточно, он каждые несколько шагов выкрикивал: “Тамалес! Давай свои горячие тамалес!”


“Сколько вы берете сегодня?” Спросил Фиоре, когда продавец горячего тамале подошел ближе.


Негр поджал губы. “Думаю, по доллару за штуку будет достаточно”.


“Господи. Ты чертов вор, ты знаешь это?” Сказал Фиоре. Мужчина с горячим тамале одарил его взглядом, который в другое время он никогда бы не перенес от негра. Его голос был холодным и отстраненным, когда он ответил: “Тебе ничего не нужно, друг, есть много того, что делает”.


“Черт”. Фиоре расстегнул клапан на заднем кармане, достал бумажник. “Дай мне два”.


“О'кей, босс”, - сказал цветной, но не раньше, чем долларовые купюры оказались у него в руке. Он откинул стальную крышку тележки, воспользовался щипцами, чтобы вытащить жирные тамале. Он подул на них, чтобы остудить, прежде чем отдать Фиоре, за что в другое время Департамент здравоохранения обрушился бы на него, как тонна кирпичей.


Бобби тоже не очень-то нравилось, что от его горячих тамале пахнет негром, но он держал рот на замке. Он был рад, что у него есть деньги на их покупку. Когда Ящеры столкнули его со своего вращающегося летательного аппарата, у него в карманах было 2,27 доллара, и это считалось его счастливой четвертью. Но этого было достаточно, чтобы втянуть его в игру в покер, а бесконечные часы в бесконечных поездках на поезде и автобусе из одного города низшей лиги в другой отточили его навыки острее, чем у местных парней, с которыми он играл. Теперь в его бумажнике больше двух банкнот, потертых друг о друга.


Он вгрызся сквозь кукурузную шелуху в острый томатный соус, лук и мясо. Он медленно пережевывал, пытаясь определить, что это за вкус. Это была не говядина и не курица; в последних тамале, которые он купил пару дней назад, была курица. Вкус у них был другой, почему-то более крепкий, почти как у почек, но и не такой.


То, что обычно говорил его отец, фраза, о которой он не думал годами, всплыла у него в голове: в такие тяжелые времена нам приходилось есть кролика с крыши. В одно мгновение подозрение переросло в уверенность: “Ты сукин сын!” - крикнул он, почти задыхаясь, потому что не мог решить, проглотить или сплюнуть. “Там кошачье мясо!”


Продавец горячего тамале не стал тратить время на отрицание этого. “А что, если это так?” сказал он. “Это единственное мясо, которое у меня есть. На случай, если вы не заметили, мистер, в наши дни никто не привозит еду в Каир ”.


“Я должен был выбить из тебя все дерьмо, дав белому человеку кошачьего мяса”, - прорычал Фиоре, если бы он все еще не держал по тамале в каждой руке, он, возможно, сделал бы это.


Одна только угроза должна была заставить негров съежиться. Каир не только выглядел как южный город, он и действовал как таковой. Джим Кроу был здесь жив и здоров. Цветные дети ходили в свою собственную школу. Их матери были домашней прислугой, а отцы в основном портовыми грузчиками, рабочими на фабриках или издольщиками. Они знали, что лучше не беспокоить власть имущих.


Но любитель горячего тамале просто пристально смотрел в ответ на Бобби Фиоре. “Мистер, я не могу продать вам то, чего у меня нет. И если ты будешь бить меня, возможно, я не стану отвечать, хотя ты не такой уж большой человек, как этот. Что я делаю, мистер, я рассказываю Ящерицам. Вы все, может быть, и белые, но эти ящерицы, они относятся ко всем людям так, как будто они ниггеры. Белые, черные, не обращайте на них никакого внимания. Мы больше не свободны, но мы равны ”.


Фиоре уставился на него, разинув рот. Он оглянулся, по-прежнему невозмутимый. Затем кивнул так миролюбиво, как будто они говорили о погоде, и начал толкать свою тележку вверх по Платановой улице. Звякнул колокольчик коровы. “Горячие тамале! Давай свои горячие тамале!”


Фьоре посмотрел на те два, которые он купил. Его отцу пришлось пережить трудные времена. Он думал, что ему тоже приходилось, но до сих пор он ошибался. Были трудные времена, когда ты ел кошку и радовался, что у тебя есть что съесть. Он съел оба тамале, затем намеренно дочиста облизал пальцы.


Он пошел дальше в город. Затем он услышал позади себя цоканье когтей ящериц по асфальту. Он обернулся, чтобы посмотреть. Это была ошибка. Все ящерицы направили на него свои пистолеты. Один сделал безошибочный жест - иди сюда. Сглотнув, он подошел. Ящерицы окружили его. Ни один из них не прошел дальше его плеча, но с их оружием это не имело значения.


Они повели его обратно к своему забору с лезвиями бритвы. Когда он проходил мимо медленно двигающегося мужчины с тамале, тот только ухмыльнулся. “Я доберусь до тебя, даже если это будет последнее, что я сделаю!” Крикнул Фиоре. Мужчина с горячим тамале громко рассмеялся.


6


Варшава снова познала неприкрытую войну, треск винтовок, резкий, отрывистый рев гаубиц, визг и вой летящих снарядов, грохот при попадании и медленный грохот рушащейся каменной кладки после этого. Почти, Мойше Русси тосковал по дням закрытого гетто, когда смерть наступала скорее медленно, чем внезапно. Почти.


Иронично, что евреи могли приходить и уходить по всему городу сейчас, как раз тогда, когда весь город превратился в поле битвы. Как поляки сражались до последнего в Варшаве против значительно превосходящих нацистских сил, так и теперь немцы, вступившие в бои в свою очередь, превращали Варшаву в крепость против подавляющей мощи ящеров.


Самолет-ящер с визгом пронесся над головой, достаточно низко, чтобы коснуться, но слишком быстро, чтобы по нему могли ударить зенитные орудия. Бомбы падали одна за другой. Последовавшие взрывы были сильнее, чем обычные бомбы "Ящерица", произведенные без посторонней помощи (как и все остальные в Варшаве - немец, поляк или еврей -Русси стал знатоком взрывов); Ящерицы, должно быть, привели в действие какие-то немецкие боеприпасы.


“Что же нам делать, реб Мойше?” - причитал мужчина в убежище (на самом деле это была всего лишь комната на первом этаже довольно крепкого здания, но, назвав ее безопасной, можно было бы так выразиться - имена, как знал любой каббалист, обладали силой).


“Молись”, - ответил Русси. Он начал привыкать к титулу, которым евреи Варшавы настаивали на том, чтобы украшать его.


Новые взрывы. Сквозь них мужчина кричал: “Молись за кого? Для немцев, которые убьют нас в частности, или для Ящеров, которые убьют каждого, кто встанет у них на пути, то есть все человечество?”


“Такой вопрос, Ицхак”, - упрекнул другой мужчина. “Как ребе может ответить на подобный вопрос?”


С еврейской любовью к спорам даже перед лицом смерти Ицхак возразил: “Для чего нужен ребе, как не для того, чтобы отвечать на подобные вопросы?”


Это действительно был вопрос момента. Русси знал это, слишком хорошо. Найти удовлетворяющий ответ было трудно, очень трудно. Под разнозвучный рев и треск самолетов, снарядов, пуль и бомб люди прижимались друг к другу и проводили ужасающее время в спорах. “Почему мы должны что-то делать для нацистов феркакте? Они убивают нас только по той причине, что мы евреи”.


“Это делает их лучше Ящеров, которые убили бы нас без всякой причины, кроме того, что мы люди? Вспомните Берлин. В одно мгновение столько страданий, сколько потребовалось немцам, чтобы причинить нам за три года”.


“Они это заслужили. Бог создал немцев бичом для нас, и Бог создал ящериц бичом для немцев”. В результате близкого попадания бомбы куски штукатурки дождем посыпались с потолка на головы и плечи людей в убежище. Если Ящерицы были Божьим бичом для немцев, то они также наказывали евреев, подумал Русси. Но тогда бичи не были метлами и не подметали чисто.


Кто-то перевел спор в новое русло: “Бог создал ящериц? Я не могу в это поверить”.


“Если не Бог, то кто?” - возразил кто-то другой.


Россия знала ответ, который дали на это поляки за разрушенными стенами гетто. Но независимо от того, что думали гои, евреи не придавали большого значения дьяволу. Бог был Богом; как у Него мог быть соперник?


Но вписать ящериц в Божий план вещей тоже было нелегко, даже в качестве бичей. Немцы плохо обклеили Варшаву плакатами с изображением солдата вермахта, наложенными поверх фотографии обнаженных обгоревших трупов в руинах Берлина. На немецком, польском и даже идиш надпись ниже гласит: "ОН СТОИТ МЕЖДУ ВАМИ - И ЭТИМ".


Это был хороший, эффектный плакат. Русси счел бы его еще более эффектным, если бы имел.он не видел так много обнаженных еврейских трупов в Варшаве, трупов, погибших по вине немцев. Тем не менее, он сказал: “Я буду молиться за немцев, как я бы молился за любого человека, который сильно грешит”.


Его слова были встречены шипением и насмешками. Кто-то - он подумал, что это Ицхак - крикнул: “Я тоже буду молиться за немцев - чтобы подхватить холеру”. Крики согласия звучали громко и часто нечестиво- о молитве и говорить нечего, неодобрительно подумал Русси.


“Позвольте мне закончить”, - сказал он и выиграл если не тихим, то пониженным голосом: преимущество того, что его считали ребом, человеком, чьи слова считались достойными внимания. Он продолжал: “Я буду молиться за немцев, но я не буду им помогать. Они хотят стереть нас с лица земли. Как бы плохо эти Ящерицы ни обращались со всем человечеством, они будут обращаться с нами не хуже, чем с любой другой его частью. Таким образом, я вижу в них Божий суд, который может быть суровым, но никогда не бывает несправедливым ”.


Евреи в убежище слушали Русси, но не все следовали его образу мыслей. Спор продолжался, прерываемый взрывами снаружи. Кто-то похлопал Русси по руке: гладко выбритый молодой человек (Русси был почти уверен, что парню меньше его собственных двадцати шести лет, хотя безбородые щеки также подчеркивали его молодость) в матерчатой кепке и потертом твидовом пиджаке. Он сказал: “Ты сделаешь больше, чем просто будешь стоять в стороне, пока ящеры и немцы сражаются, реб Мойше?” Из-под заляпанных полей кепки его глаза сверлили Русси, пока он ждал ответа.


“Что еще я могу сделать?” Осторожно спросил Русси. Он хотел переступить с ноги на ногу. Он не подвергался такому пристальному изучению со времени своего последнего устного экзамена перед войной, а может быть, и не тогда; у этого молодого еврея светского вида были глаза, острые и пронзительные, как осколки стекла. “А ты кто такой?”


“Я Мордехай Анелевичс”, - ответил молодой человек с гладким лицом, из-за его небрежного тона его имя казалось мелким и неважным. “Что касается того, что вы можете сделать ...” Он приблизил свою голову к голове Мойше - нет, подумал Русси, была большая опасность, что кто-нибудь подслушает их в шумном хаосе импровизированного убежища. “Что касается того, что вы можете сделать - вы можете помочь нам, когда мы ударим по немцам”.


“Когда ты что?” Русси уставился на него.


“Когда мы ударим по немцам”, - повторил Анелевич. “У нас есть гранаты, пистолеты, несколько винтовок, даже один пулемет. У Армии Крайовой ” - Армии крайовой, польских сил сопротивления -“гораздо больше. Если мы восстанем, нацисты не смогут сражаться ни с нами, ни с Ящерами одновременно, и Варшава падет. И мы свершим свою месть ”. Все его лицо, худое и бледное, как и у всех остальных, светилось предвкушением.


“Я– я не знаю”, - заикаясь, пробормотал Русси. “Что заставляет вас думать, что из ящеров получатся лучшие хозяева, чем из немцев?”


“Как они могли быть хуже?” Каждая линия тела Анелевичс была криком презрения.


“Этого я не знаю, но после того, как мы видели столько страданий, кто знает, что может быть возможным?” Сказал Русси. “А поляки - они действительно восстанут вместе с вами или будут сидеть сложа руки и позволят нацистам убивать вас?" На каждого человека Армии Крайовой приходится еще один в темно-синей полиции ”. Возглавляемая немцами полиция Порядка носила форму почти темно-синего цвета. Русси добавил: “Иногда человек Армии Крайовой служит в темно-синей полиции. Предатели есть повсюду”.


Анелевич пожал плечами, как будто не услышал ничего такого, чего бы он уже не знал. “Большинство из них ненавидят немцев больше, чем евреев. Что касается тех, кто этого не сделает, что ж, после восстания у нас будет больше оружия, чем сейчас. Если мы будем сражаться с немцами, мы сможем сражаться и с поляками. Да ладно, реб Мойше - ты все время говорил, что ящерицы были Божьим средством избавления нас от нацистов. Скажи это снова, когда мы восстанем, чтобы ободрить нас и привлечь новых бойцов к нашему делу ”.


“Но Ящерицы даже не люди”, - сказал Русси.


Анелевич пронзил его еще одним пристальным взглядом. “Это нацисты?”


“Да”, - сразу ответил он. “Злые человеческие существа, но все равно человеческие существа. Я не знаю, что тебе сказать. Я... ” Русси остановился, в замешательстве качая головой. С тех пор, как Бог даровал ему знамение - с тех пор, как Ящеры пришли на Землю, - к нему относились как к кому-то важному, как к тому, чье мнение имело значение. Реб Мойше: даже Анелевичу называл его так. Теперь он обнаружил, что с важностью приходит ответственность; сотни, скорее тысячи, жизней будут зависеть от того, что он решит. Внезапно ему захотелось, чтобы он снова был просто умирающим с голоду бывшим студентом-медиком.


Но это было не то желание, которое Бог имел обыкновение исполнять. Русси тянул время: “К тому времени, когда я должен принять решение?”


“Мы наносим удар завтра ночью”, - ответил Анелевичу. Затем, сделав пару быстрых движений, он выскользнул из рук Русси и затерялся в битком набитом укрытии.


Через некоторое время бомбы с ящерами перестали сыпаться дождем. Сирены не завыли, объявляя, что все чисто, но это ничего не доказывало. В эти дни в Варшаве были перебои с подачей электроэнергии. Если уж на то пошло, власть в гетто всегда была неустойчивой. Люди воспользовались затишьем, чтобы совершить побег, попытаться воссоединиться со своими близкими.


Направляясь к двери вместе с остальными, Русси поискал взглядом Мордехая Анелевича. Он его не нашел; один потрепанный еврей был слишком похож на другого, особенно сзади. Русси вышел на улицу Глиниана, в паре кварталов к востоку от переполненного еврейского кладбища.


Он взглянул в сторону кладбища. Немцы установили там пару 8,8-сантиметровых зенитных орудий; их длинные стволы торчали из-за поваленных надгробий, как хоботы чудовищного слона. Русси мог видеть, как орудийные расчеты перемещаются теперь, когда обстрел ослаб.


Солнце тускло отражалось от матовой отделки их шлемов. Нацисты, подумал Русси, источник бесконечных страданий, смерти и разорения. От одного из них поднимался шлейф сигаретного дыма. Они были нацистами, но они также были людьми. Была бы жизнь лучше при существах, называемых ящерицами?


“Пошли мне знак, Боже”, - безмолвно взмолился он, как и в ту ночь, когда пришли Ящерицы. Один из артиллеристов принял позу с вытянутыми ногами, которую Русси узнал: парень мочился. До ушей Русси донесся хриплый немецкий смех. Это наполнило его яростью - как похоже на нацистов мочиться на мертвых евреев, а потом смеяться над этим.


Внезапно он понял, что получил свой знак.


Офицер разведки положил перед Атваром новую стопку документов. По своей привычке он бегло просмотрел резюме, пока не нашел то, которое привлекло все его внимание. На этот раз это не заняло много времени. Он прочитал каждое слово второго отчета в стопке, затем повернул один глаз к мужчине из разведки. “Этот отчет подтвержден как точный?”


“Который у вас там, Возвышенный Повелитель флота?” Офицер посмотрел вниз, чтобы увидеть, где остановился Атвар. “О, этот. Да, Возвышенный Повелитель Флота, ошибки быть не может. Большие Уроды в городе в империи Дойчланд сражаются между собой - тоже довольно свирепо.”


“А радиоперехваты? Они тоже надежны?”


Разведчик нервно дернул обрубком хвоста. “Здесь мы менее уверены, Возвышенный Повелитель Флота. Один из языков кажется близким к немецкому, другой несколько дальше от русского - у этих проклятых тосевитов в целом слишком много языков. Но если мы правильно понимаем значение этих сигналов, одна фракция в городе, похоже, ищет нашей помощи против другой ”.


“Это ведь не сами немцы взывают к нашей помощи, не так ли?”


“Клянусь Императором, нет, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал офицер разведки. “Это другие, те, кто сражается против них. По нашим оценкам, империя Дойчланд в ее нынешнем виде представляет собой сооружение, построенное на скорую руку, большая часть ее территории была присоединена в ходе продолжавшейся межтосевитской войны, когда прибыл наш флот. Некоторые жители этой империи остаются беспокойными под контролем Германии ”.


“Я понимаю”, - сказал Атвар, хотя он не понимал, не совсем. Продукт империи - той Империи, - которая была самой собой на протяжении десятков тысячелетий, он чувствовал, что не в состоянии понять, каково это - пытаться построить ее за пару лет (в большинстве случаев даже без символа императора, который связывал бы все воедино), или, если уж на то пошло, внезапно выйти из-под контроля одной империи и перейти к другой.


Офицер разведки сказал: “Группы, участвующие в боевых действиях против немцев, по-видимому, широко представлены в лагере, захваченном нашими войсками к востоку от города, который сейчас вовлечен в беспорядки”.


“Какой лагерь ты имеешь в виду?” Спросил Атвар; жизнь командующего флотом полна мелочей. Затем он зашипел. “Да, я помню. Тот лагерь. Как он назывался?”


Офицеру разведки пришлось проверить компьютер, прежде чем ответить. “Это место называется Треблинка, Возвышенный Повелитель Флота”. Даже произнесенное мужчиной этой Расы, тосевитское слово звучало резко и уродливо. “Вы хотите, чтобы я вызвал изображения, которые наши боевые группы записали, когда они захватили это место?”


“Клянусь Императором, нет”, - быстро сказал Атвар. “Одного раза было достаточно”.


Один раз, на самом деле, это было чрезмерно. Атвар думал, что он ожесточился к ужасам войны. Даже такая закаленность, какую он приобрел, далась нелегко; его собственные силы несли гораздо больше потерь, чем прогнозировали самые мрачные оценки до того, как флот покинул Родину. Но тогда никто не ожидал, что тосевиты смогут вести индустриальную войну.


Однако то, что наступающая бронетехника Расы обнаружила в Треблинке, не было индустриальной войной. Это даже не было индустриальной эксплуатацией преступников и пленников. У Расы были лагеря такого рода на всех своих планетах, и еще больше они захватили на Тосеве 3; особенно СССР, казалось, был полон ими, и все они были гораздо более жестокими, чем все, что Император, в своем милосердии, позволил бы.


Но Треблинка… командиру флота не нужен был экран компьютера, чтобы воспроизвести изображения Треблинки. Как только ему напомнили об этом месте, его разум вызвал картины, и он не смог отвести глаз от того, что увидел его разум. Треблинка не была индустриальной войной или индустриальной эксплуатацией. Треблинка была индустриализированным убийством - массовые захоронения, полные тосевитов, убитых выстрелами в голову, грузовики, сконструированные таким образом, что отходы их неэффективных, грязных двигателей отводились в герметичный отсек, чтобы убить тех, кто внутри, и камеры, установленные незадолго до того, как Гонка захватила Треблинку, для одновременного уничтожения большого количества Больших уродов ядовитым газом. Казалось, что немецкие власти продолжали работать над поиском наиболее эффективного способа избавиться от как можно большего количества других крупных уродов за один прием.


Даже если Треблинка представляла собой не более чем одну группу варваров, мучающих другую, этого было достаточно, чтобы вызвать отвращение у Атвара. Это также заставило его задуматься. “Вы говорите, что группы, которые сейчас выступают против дойче в этом городе, - это те же самые, которых дойче уничтожали?”


“Лингвистические данные и предварительные допросы показывают, что это так, да, Возвышенный Повелитель флота”, - ответил офицер разведки.


“Тогда мы пообещаем им помощь и доставим ее”, - сказал Атвар.


“Как пожелает возвышенный повелитель флота”. Офицер разведки заслуживал более высокого ранга, подумал Атвар. Он сохранил в своем голосе любые следы того, что он думал о приказе повелителя флота. Независимо от того, соглашался ли он с этим или считал это безумием, он повиновался бы этому, поскольку самцов Расы учили повиноваться с птенцовых дней.


Атвар сказал: “Наконец-то у нас есть возможность использовать несколько Больших Уродов в качестве перчаток, засунув руки внутрь. Несмотря на свои потери, ведущие империи отказываются уступать нам. Италия колеблется, но...”


“Но в Италии слишком много немецких солдат, чтобы быть полностью свободным агентом. Да”, - сказал мужчина.


Он был не только покорным, но и увлеченным, радостно подумала Атвар, прощая ему вмешательство, потому что он был прав. “Именно так. Возможно, мы вскоре поможем им, поскольку мы пойдем на помощь этому, этому...


“Полька и иегудим”, - подсказал мужчина.


“Спасибо, да, именно таких Больших Уродов я имел в виду”, - сказал Атвар. “И наша помощь им тоже не должна быть скупой. Если они предоставят нам безопасную зону, из которой мы сможем безнаказанно нападать как на Германию, так и на СССР, мы извлекем из этого большие выгоды. Мы можем пообещать им все, что они захотят. Как только Tosev 3 будет полностью под нашим контролем… ну, это не значит, что они принадлежат к Расе ”.


“Или даже Работевы или Халлесси”, - сказал офицер разведки.


“Совершенно верно. Они остаются дикими, и поэтому у нас нет перед ними никаких обязательств, кроме тех, которые мы сами решаем взять на себя”. Атвар изучала мужчину. “Ты проницателен. Напомни мне свое имя, чтобы я мог записать твое усердие”.


“Я Дрефсаб, Возвышенный командующий флотом”, - сказал офицер. “Дрефсаб. Я не забуду”.


Георг Шульц приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на созревающие поля пшеницы, овса и ячменя, и скорчил кислую гримасу. “Урожай в этом колхозе в этом году будет дерьмовый”, - сказал он с уверенностью человека, выросшего на ферме.


“Это, на данный момент, наименьшая из наших забот”, - ответил Генрих Ягер. Он взвесил "Шмайссер", принадлежавший Дитеру Шмидту. Сам Шмидт последние два дня пролежал под черноземом Украины. Ягер надеялся, что они с Шульцем собрали достаточно, чтобы удержать диких собак от растерзания тела, но он не был уверен. Он и его стрелок спешили.


В смешке Шульца прозвучала горечь. “Ja, мы пара, купленная на распродаже, не так ли?”


“Вы можете повторить это еще раз”, - ответил Ягер. Оба мужчины были одеты в поношенные пехотные шлемы и полевые туники серого цвета, а не черного, как у танкиста; у Шульца также была пехотная винтовка. Новая, колючая борода Ягера все время чесалась. Шульц тоже жаловался на свою. Она стала морковно-рыжей, хотя волосы у него были светло-каштановыми. Любой инспектор, который увидел бы их, запер бы их в караульном помещении и выбросил ключ.


Танкисты обычно аккуратны до суетливости. Танк, в котором вещи не уложены просто так, а рабочие части грязные и плохо обслуживаются, - это танк, ожидающий поломки или взрыва. Но Ягер выбросил за борт слюну и полироль, когда выпрыгивал из своего подбитого Panzer III. Его "Шмайссер" был чист. Как и его пистолет. После этого он перестал беспокоиться. Он был жив, и для немца в южнорусской степи это было немалым достижением.


Словно напоминая ему, что он все еще жив, в животе у него заурчало. В последний раз он был сыт в ту ночь, когда наелся каши, в ночь перед приходом Ящериц. Он знал, что у него было в плане пайков: ничего. Он знал, что было у Шульца: то же самое.


“Мы должны что-то получить от этого колхоза”, - сказал он. “Взять это силой, тайком, ночью или подойти и просить милостыню - мне уже все равно, что именно. Но нам нужно поесть ”.


“Будь я проклят, если хочу быть похитителем цыплят”, - сказал Шульц. Затем, более прагматично, он добавил: “Это не должно быть слишком сложно, просто продолжайте. Большинство мужчин, они будут на передовой ”.


“Это правда”, - сказал Ягер; почти все фигуры, которых он видел работающими в поле, были одеты в бабушек. “Но это Россия, помните. Даже женщины носят винтовки. Я бы предпочел получить что-нибудь мирным путем, чем путем грабежа. Поскольку ящерицы повсюду, нам может понадобиться помощь Иванов ”.


“Вы офицер”, - сказал Шульц, пожимая плечами.


Ягер знал, что он имел в виду: тебе платят за то, чтобы ты думал. Проблема была в том, что он не знал, что думать. Ящеры воевали с Россией не меньше, чем с Рейхом, что означало, что у него и у этих колхозников был общий враг. С другой стороны, он не слышал ничего, что дало бы ему знать, что Германия и Советский Союз больше не воюют друг с другом (если уж на то пошло, он вообще ничего не слышал с тех пор, как погиб его танк).


Он поднялся на ноги. Южнорусская степь казалась ошеломляюще огромной, когда он пересекал ее в танке. Теперь, когда он был на ногах, он чувствовал, что может вечно бродить по слегка холмистой местности, не доходя до ее конца.


Георг Шульц встал рядом с ним, хотя стрелок пробормотал: “С таким же успехом можно быть жуком, идущим по тарелке”. Это была другая сторона необъятности России: если кто-то мог видеть далеко, его можно было видеть так же далеко.


Крестьяне заметили двух немцев почти мгновенно; Ягер заметил, что их движения стали резкими еще до того, как они повернулись в его сторону. Он держал пистолет -пулемет опущенным , шагая к скоплению деревянных строений с соломенными крышами , которые составляли сердце колхоза . “Давайте сохраним это мирно, если сможем”.


“Да, сэр”, - сказал Шульц. “Если мы не сможем, независимо от того, что мы возьмем у Иванов сейчас, они могут преследовать нас по траве и убить”.


“Именно то, о чем я думаю”, - согласился Ягер.


Рабочие на полях напали на немцев. Никто из них не отложил мотыги, лопаты и другие инструменты. У нескольких, молодых женщин и стариков, было огнестрельное оружие - пистолеты, заткнутые за пояса, пара винтовок, перекинутых через плечо. Некоторые из мужчин, должно быть, участвовали в предыдущей войне. Ягер думал, что они с Шульцем все равно могли бы справиться со многими из них, но он не хотел выяснять это на собственном горьком опыте.


Он повернулся к стрелку. “Вы хоть немного говорите по-русски?”


“Руки вверх! — руки вверх! Вот, пожалуй, и все. Как насчет вас, сэр?”


“Еще немного. Не намного”.


Невысокий парень с большим животом важно подошел к Ягеру. Это действительно был марш: голова запрокинута, руки качаются, ноги выбрасываются вперед одна за другой. Председатель колхоза, понял Ягер. Он выдал пару фраз, которые могли быть на тибетском, за все хорошее, что они сделали майору.


Ягер знал одно слово, которое могло бы здесь пригодиться. Он использовал его: “Khleb - хлеб”. Он потер живот рукой, которая не держала "шмайссер".


Все колхозники заговорили разом. В бормотании снова и снова всплывало слово “фриц”; это было почти единственное слово, которое понял Ягер. Это заставило его улыбнуться - точный русский эквивалент немецкого жаргонного “Иван”.


“Хлеб, да,” - сказал председатель с широкой улыбкой облегчения на его широком потном лице. Он произнес еще одно слово по-русски, которого Ягер не знал. Немец пожал плечами, сохраняя непроницаемое выражение лица. Председатель попробовал снова, на этот раз на ломающемся немецком: “Молоко?”


“Спасибо”, сказал Ягер. “Спасибо. Da.”


“Молоко?” Шульц скорчил гримасу. “Что касается меня, то я бы предпочел выпить водки - вот, это еще одно русское слово, которое я знаю”.


“Водка?” Глава колхоза ухмыльнулся и указал на одно из зданий позади себя. Он сказал что-то слишком быстрое и сложное, чтобы Ягер смог разобрать, но его жесты не оставляли сомнений в том, что, если немцам нужна водка, колхоз может ее предоставить.


Ягер покачал головой. “Нет, нет”, сказал он. “Молоко”. Обращаясь к своему стрелку, он добавил: “Я не хочу, чтобы мы здесь напивались, даже самую малость. Они могут дождаться, пока мы заснем, а затем перерезать нам глотки”.


“Вероятно, вы правы, сэр”, - сказал Шульц. “Но все же - молоко? Я снова почувствую себя шестилетним”.


“Тогда придерживайтесь воды. Мы пьем ее уже некоторое время, и у нас пока не подхватили флюс”. Ягер был благодарен за это. Он был отрезан от медицинской службы с тех самых пор, как произошла битва - перестрелка, как он полагал, было действительно лучшим словом для этого - которая стоила его роте последних танков. Если бы он и Шульц не остались здоровыми, их единственным шансом было лечь и надеяться, что им станет лучше.


Другая пожилая женщина - бабушка в бабушкином смысле этого слова - ковыляла к немцам. В фартуке она несла несколько ломтиков темного, похожего на жевательный, хлеба. В животе у Джагера заурчало, как только он это увидел.


Он взял два кольца. Шульц взял три. Он знал, что это была еда, подходящая для крестьян; раньше, в Мюнстере, до войны, он бы воротил нос от черного хлеба. Но по сравнению с некоторыми блюдами, которые он ел в России, - и особенно по сравнению с тем, что он вообще ничего не ел, чего в последнее время было слишком много, - это была манна небесная.


Георг Шульц каким-то образом умудрился запихнуть в рот сразу целый ломоть хлеба. Его щеки раздулись так, что он стал похож на змею, пытающуюся проглотить жирную жабу. Колхозники хихикали и подталкивали друг друга локтями. Стрелок с блаженным лицом не обращал на них внимания. Его челюсти все работали и работали. Время от времени он глотал. Его огромная жвачка начала уменьшаться.


“Это не лучший способ сделать это, сержант”, - сказал Ягер. “Видите, мне почти удалось прикончить оба моих блюда, пока вы ели это”.


“Я был слишком голоден, чтобы ждать”, - невнятно ответил Шульц - его рот все еще был изрядно набит.


Бабушка ушла и вернулась с парой резных деревянных кружек молока. Оно было таким свежим, что согрело чашку Ягера. Его сливочная насыщенность хорошо сочеталась с землистым вкусом хлеба, от которого захватывает дух. Крестьянская еда ’ да, но крестьянин, который ел ее каждый день, скорее всего, был довольным человеком.


Из вежливости Ягер отказался от большего, хотя мог бы съесть еще две дюжины колечек - по крайней мере, так он думал - не наедаясь. Он осушил кружку молока, вытер рот рукавом и задал главе колхоза самый важный вопрос, который только мог прийти ему в голову: “Эйдехсен?” Он обязательно использовал немецкое слово, обозначающее ящериц; он не знал, как сказать это по-русски. Он махнул рукой вдоль горизонта, показывая, что хочет выяснить, где находятся инопланетяне.


Колхозники этого не поняли. Ягер изображал пантомимами низкорослых существ, как мог, имитировал безошибочный визг их самолетов. Глаза главы колхоза загорелись. “А-яшерици”, - сказал он. Крестьяне, столпившиеся вокруг него, воскликнули. Ягер запомнил это слово; у него было чувство, что оно понадобится ему снова.


Вождь указал на юг. Ягер знал, что в том направлении водятся ящерицы; именно этим путем он и пришел. Затем вождь указал на восток, но сделал руками отталкивающие движения, как бы говоря, что ящерицы вон там не близко. Ягер кивнул, показывая, что понял. А затем глава колхоза указал на запад. Он не стал устраивать никакого дурацкого представления, чтобы показать, что ящерицы поблизости тоже были далеко.


Ягер посмотрел на Георга Шульца. Шульц тоже смотрел на него. Он подозревал, что тот выглядел таким же несчастным, как и стрелок. Если бы между ними и основной частью вермахта были ящеры ... Ягер не хотел доводить эту мысль до логического завершения. Если уж на то пошло, если бы в той стороне были ящеры, у вермахта, возможно, не так уж много осталось бы сил.


Глава колхоза сообщил ему еще одну плохую новость: “Берлину капут, по-немецки. Яшерици. ” Он использовал свои выразительные руки, чтобы показать, как город взлетает на воздух в результате одного мощного взрыва.


Шульц хрюкнул, как будто его пнули в живот. Ягер сам почувствовал пустоту внутри. Он не мог представить, что Берлин исчез, или Германию с исчезновением Берлина. Он пытался не верить в это. “Может быть, они лгут”, - хрипло сказал Шульц. “Может быть, это просто проклятое русское радио”.


“Может быть”. Но чем больше Ягер изучал колхозников, тем меньше он в это верил. Если бы они позлорадствовали над его реакцией на новость, он бы усомнился в них еще больше, подумал бы, что они пытаются одурачить его. Но в то время как некоторые выглядели довольными его замешательством (что было вполне естественно, когда его страна и они сами провели год, заключенные в огромные, порочные объятия), большинство смотрело на него и его спутницу сочувственными глазами и с мрачными лицами. Это убедило его, что ему нужно беспокоиться.


Он нашел полезное русское слово: “Ничево”. Он знал, что произносит его плохо; по-немецки приходилось использовать неуклюжую буквенную группу tsch даже для того, чтобы приблизить звучание, лежащее в его основе.


Но колхозники поняли. “Товарищ, ничево”, один из них сказал: товарищ, с этим ничего не поделаешь, с этим ничего не поделаешь. Это было действительно очень русское слово: русские были - и должны были быть - давно готовы к отставке.


Он не совсем это имел в виду. Он объяснил, что имел в виду: “Берлин да, яшерици...” Он втоптал каблук своего ботинка в грязь. “Берлин нет, яшерици...” Он снова вонзил каблук в грязь.


Некоторые из русских захлопали в ладоши, восхищаясь его решимостью. Некоторые посмотрели на него как на сумасшедшего. Может быть, я и сумасшедший, подумал Ягер. Он и представить себе не мог, что кто-то может причинить Германии такой вред, какой причинили ей Ящеры. Польша, Франция и Нидерланды пали, как кегли. Англия продолжала сражаться, но была отгорожена от Европы стеной. И хотя Советский Союз оставался на ногах, Ягер был уверен, что немцы покончат с этим к концу 1942 года. Бои к югу от Харькова показали, что иваны многому не научились, независимо от того, сколько их было.


Но ящерицы - Ящерицы были невесомы. Они не были солдатами, какими могли бы быть, но их снаряжение было настолько хорошим, что это не всегда имело значение. Он понял это сам, на собственном горьком опыте.


Слабое гудение в небе, далеко на севере. Голова Ягера резко повернулась. В эти дни любой шум в небе вызывал тревогу, особенно когда он мог исходить от почти неуязвимого самолета "Лизард". Однако это был не самолет "Лизард". “Всего лишь одна из летающих швейных машинок Ivans, майор, не стоит того, чтобы ради нее выпрыгивать из кожи вон”.


“Все, что там есть без свастики, заставляет меня нервничать”.


“Я думаю, не могу винить тебя за это. Но если мы не в безопасности от Красных ВВС здесь, посреди колхоза, то мы не в безопасности нигде”. Наводчик танка провел рукой по своим рыжеватым бакенбардам. “Конечно, в эти дни мы действительно нигде не в безопасности”.


Советский биплан не пошел на бреющий заход, хотя Ягер видел, что на нем установлены пулеметы. Он пронесся над колхозом в паре сотен метров от земли. Его маленький моторчик действительно издавал шум, похожий на перестук швейной машинки.


Самолет накренился, описал то, что выглядело как невероятно узкий круг, вернулся над группой людей, собравшихся вокруг двух немцев. На этот раз он пролетел ниже. Несколько колхозников помахали пилоту, которого было хорошо видно в открытой кабине, защитных очках, кожаном летном шлеме и всем остальном.


Биплан снова накренился, теперь снова к северу от колхоза. Когда он развернулся еще раз, было ясно, что он идет на посадку. Пыль взметнулась вверх, когда его колеса коснулись земли. Он подпрыгнул, замедлился и остановился.


“Не знаю, насколько мне это нравится, сэр”, - сказал Шульц. “Иметь дело с русскими здесь - это одно, но этот самолет, это часть ВВС Красной Армии. Мы не должны иметь ничего общего с чем-то, подобным образом связанным с большевистским правительством ”.


“Я знаю, что мы не должны, сержант, но все полетело к чертям с тех пор, как сюда добрались ящеры”, - ответил Ягер. “Кроме того, какой у нас выбор?” Слишком много колхозников носили оружие, чтобы позволить ему думать об угоне игрушечного самолета с красной звездой на боку, даже если предположить, что он знал, как им управлять - чего он не знал.


Пилот выбирался из самолета, вставляя ногу в ботинке в стремя сбоку пыльного фюзеляжа под своим сиденьем. Его ботинок, его сиденье? Нет, Ягер видел: светлая коса выбивалась из-под задней части летного шлема, а щеки под защитными очками (теперь надвинутыми на верх летного шлема) никогда не знали бритвы и не нуждались в ней. Даже мешковатая летная одежда не могла долго скрывать явно немаскулистые формы.


Шульц увидел то же самое в тот же момент. Его длинная челюсть дернулась, как будто он собирался сплюнуть, но у него хватило здравого смысла вспомнить, где он находится, и передумать. Вместо этого в его голосе прозвучало отвращение: “Одна из их чертовых девчонок-летчиц, сэр”.


“Так и есть”. Пилот направлялся в их сторону. Ягер извлек максимум пользы из ситуации, которая была хуже, чем ему на самом деле хотелось: “К тому же довольно симпатичная”.


Людмила Горбунова скользила по степи в поисках ящериц или чего-нибудь еще интересного. Что бы она ни обнаружила, она не сможет доложить на свою базу, если только чрезвычайная ситуация не станет настолько серьезной, что передача ее знаний станет важнее возвращения домой. Самолеты, которые использовали радиоприемники в полете, слишком часто сразу после этого прекращали летать.


Она была достаточно далеко на юге, чтобы насторожиться - и забеспокоиться, - когда заметила толпу вокруг основных зданий колхоза в то время, когда большинство колхозников должны были быть на полях. Само по себе это было не так уж необычно, но затем она уловила отблеск света, отразившийся от пары шлемов. Когда угол, под которым она смотрела на них, изменился, она увидела, что они были черновато-серыми, а не тусклого цвета, который она ожидала.


Немцы. Ее губы скривились. То, что советское правительство хотело сказать о немцах, несколько раз менялось за последние несколько лет. Из кровожадных фашистских зверей они превратились в миролюбивых партнеров в борьбе с империализмом, а затем, 22 июня 1941 года, снова превратились в зверей, на этот раз жаждущих мести.


Людмила услышала бесконечную гудящую пропаганду, заметила, когда она изменилась, и соответствующим образом изменила свое мышление. Люди, которые не могли этого сделать, имели обыкновение исчезать. Конечно, за прошедший год сами немцы были хуже, чем любая пропаганда о них.


Она хотела, чтобы это означало, что ни у кого в Советском Союзе не было ничего хорошего, чтобы думать о нацистах. Мерой проклятия Гитлера было то, что империалистическая Англия и Соединенные Штаты присоединились к Советам в борьбе против него. Мерой проклятия Советского Союза (хотя Людмила не думала об этом в таких терминах) было то, что так много советских граждан - украинцев, прибалтийцев, белорусов, татар, казаков, даже великороссов - сотрудничали с Гитлером против Москвы.


Значит, эти колхозники были коллаборационистами? Если бы это было так, быстрый проход с ее автоматами избавил бы мир от изрядного их количества. Но реплика московского радио о Германии снова изменилась с тех пор, как пришли ящеры. Им не простили их преступлений (никто, кто бежал от них, никогда не простил бы их преступлений), но они, по крайней мере, были людьми. Если бы они сотрудничали с советскими войсками против захватчиков из-за Луны, им не причинили бы вреда.


Итак, указательный палец Людмилы оторвался от кнопки запуска. Она повернула Кукурузник обратно к колхозу, чтобы рассмотреть поближе. Конечно же, там, внизу, были немцы. она решила приземлиться и попытаться выяснить, что они задумали.


Только когда U-2, подпрыгивая на земле, останавливался, ей пришло в голову, что, если колхозники были коллаборационистами, они не хотели бы, чтобы отчет возвращался в Москву для возможной мести. Она снова чуть не сбежала, но решила остаться и посмотреть, что получится.


Фермеры и немцы подошли к ней достаточно мирно. Она увидела несколько единиц оружия в небольшой толпе, но никто не целился в нее. Немцы держали свои винтовки и автоматы наготове.


“Кто здесь главный?” - спросила она.


“Я, товарищ пилот”, - сказал толстый маленький человечек, который стоял с очень прямой спиной, как бы подчеркивая, насколько он важен. “Климент Егорьевич Павлюченко, к вашим услугам”.


Она назвала свое имя и отчество, настороженно наблюдая за этим Павлюченко. Он говорил с ней честно и назвал ее “товарищ”, но это не означало, что ему можно доверять, особенно когда рядом с ним два немца. Она указала на них. “Как они попали в ваш колхоз, товарищ? Они хоть немного говорят по-русски?”


“Тот, что постарше, знает, во всяком случае, слово тут и там. Тот, что с рыжими бакенбардами, знает только, как есть. Они, должно быть, долго колебались - они даже не слышали о Берлине ”.


Оба немца посмотрели на Павлюченко, когда услышали название своей столицы. Людмила изучала их так, словно они действительно были парой опасных зверей; она никогда раньше не была достаточно близко, чтобы видеть гитлеровцев как отдельных личностей.


Скорее к ее удивлению, они не были похожи ни на бесчеловечные машины для убийства, которые пронесли советские армии на восток через тысячи километров России и Украины, ни на Винтера Фрица из недавней пропаганды, с женской шалью на плечах и сосулькой, свисающей с носа. Они были просто мужчинами, немного выше, немного худее, с немного удлиненными лицами, чем принято в России, но все равно просто мужчинами. Она сморщила нос. Они тоже пахли мужчинами, мужчинами, которые в последнее время ни разу не мылись.


Тот, что помоложе, тот, что покрупнее, выглядел по-крестьянски, несмотря на внешность иностранца. Она легко могла представить его на табурете доящим корову или на коленях выпалывающим сорняки на огороде. То, как он беззастенчиво смотрел на нее, тоже было по-крестьянски.


Другого немца было сложнее понять. Он выглядел усталым и в то же время умным, с заостренными чертами лица, которые не соответствовали морщинистой и потемневшей от солнца коже любителя активного отдыха. Как и тот, с рыжими бакенбардами, он носил шлем и блузу пехотинца поверх черных брюк танковых войск. На блузке были простые погоны рядового, но она не думала, что это часть снаряжения, с которым он начинал. Он был слишком стар и слишком ловок, чтобы сойти за настоящего рядового.


В средней школе, миллион лет назад, она немного изучала немецкий. В прошлом году она сделала все возможное, чтобы забыть об этом, и надеялась, что ее расшифровка пропала, когда был потерян Киев: знание языка врага могло легко сделать человека объектом подозрений. Однако, если бы эти солдаты почти не говорили по-русски, это оказалось бы полезным. она вытащила из памяти фразу: “Wie heissen Sie?”


Изможденные, грязные лица немцев осветились. До сих пор среди русских они были почти немыми, косноязычными (что также являлось коренным значением немци, древнерусского слова, обозначающего немцев - тех, кто не мог издавать никаких внятных звуков). Тот, с рыжими бакенбардами, ухмыльнулся и сказал, “Ваш старший фельдфебель Георг Шульц, фрейлейн”, и назвал номер своей зарплаты слишком быстро, чтобы она успела расслышать.


Тот, что постарше, сказал: “Ich heisse Heinrich Jager Major” и также дал свой номер. Она проигнорировала это; это было не то, что ей нужно было знать прямо сейчас. Колхозники перешептывались между собой, либо впечатленные тем, что она может разговаривать с солдатами вермахта на их родном языке, либо не доверяя ей по той же причине.


Она пожалела, что не вспомнила больше. Ей пришлось спросить у их подразделения неуклюжими обиняками: “Из какой группы мужчин вы происходите?”


Сержант начал отвечать; майор (его имя означало “охотник”, подумала Людмила; у него определенно были глаза охотника) прочистил горло, чего было достаточно, чтобы заставить молодого человека заткнуться. Ягер сказал: “Мы военнопленные, русский пилот?" Вы можете спрашивать военнопленных только об определенных вещах.” Он говорил медленно, четко и просто; возможно, он заметил неуверенность Людмилы в своих словах.


“Нет”, ответила она, а затем “Nein”, на случай, если он не понял по-русски. Он кивал, когда она говорила, так что, очевидно, так и было. Она продолжила: “Вы не военнопленные. Мы сражаемся с”, - ей волей-неволей пришлось сказать яшерици, не зная немецкого слова, обозначающего “ящериц”, - “первыми. Мы сражаемся с немцами сейчас, только если немцы сражаются с нами. Не забывайте о войне против Германии, но отложите ее пока в сторону ”.


“А”, - сказал майор. “Да, это хорошо. Мы тоже сначала сражаемся с ящерами”. (Эйдехсен - так сказал немец. Людмила сделала мысленную заметку об этом.) Ягер продолжил: “Поскольку у нас есть общий враг, я скажу вам, что мы из Шестнадцатой танковой. Я также скажу вам, что мы с Шульцем вместе уничтожили танк ”Ящер"."


Она уставилась на него. “Это правда?” Московское радио делало всевозможные заявления о разрушении брони Ящеров, но она пролетела над слишком многими полями сражений, чтобы воспринимать их всерьез. она видела то, что осталось от немецких танковых подразделений, которые тоже пытались сразиться с ящерами: немного. Лгали ли эти танкисты, чтобы произвести на нее впечатление тем, насколько мастерски держались немцы?


Нет, решила она после минутного наблюдения и слушания их. Они описали действие со слишком яркими подробностями, чтобы она могла усомниться в них: если они не прошли через то, о чем говорили, им место на сцене, а не посреди колхоза. Самым убедительным из всего было скорбное резюме Ягера в конце: “Мы нанесли им урон, но они уничтожили нас. Все танки моей роты уничтожены”.


“Что они говорят, товарищ пилот?” Потребовал ответа Павлюченко.


Она быстро перевела. Колхозники уставились на немцев, разинув рты, как будто они действительно были высшими существами, за которых себя выдавали. От их широко раскрытых глаз Людмиле захотелось их пнуть. Русские всегда смотрели на немцев со странной смесью зависти и страха. Со времен викингов русский народ учился у более искушенных германцев на западе. И со времен викингов германские народы стремились захватить все, что могли, у своих славянских соседей. Тевтонские рыцари, шведы, пруссаки, немцы - названия менялись, но продвижение германцев на восток, казалось, продолжалось вечно. Несмотря на последнее и худшее, Гитлер был всего лишь одним из многих.


Тем не менее, эти конкретные немцы могли быть полезны. Они не победили ящеров, отнюдь нет, но они, очевидно, заставили их сесть и обратить внимание. Советским властям нужно было узнать то, что они знали. Людмила вернулась к их языку: “Я возьму тебя с собой, когда полечу обратно на свою базу, и отправлю тебя оттуда. Я обещаю, что с тобой ничего плохого не случится”.


“Что, если мы не хотим идти?” - спросила майор-Ягер, напомнила она себе.


она сделала все возможное, чтобы придать авторитетность своему взгляду. “Если ты не пойдешь, то в лучшем случае будешь бродить пешком и в одиночестве. Может быть, ты найдешь ящериц. Может быть, вы найдете русских, которые думают, что вы хуже ящериц. Может быть, эти колхозники только и ждут, когда вы уснете...”


Майор-танкист был хладнокровным клиентом. Он не повернулся, чтобы окинуть Климента Павлюченко беглым взглядом, что означало, что у него уже сложилось свое мнение о шефе. Он действительно сказал: “Почему я должен доверять вашим обещаниям? Я видел тела немцев, которых вы, русские, поймали. Они закончили с отрезанными носами и ушами или еще чем похуже. Откуда мне знать, что мы с сержантом Шульцем не закончим одинаково?”


Несправедливость этого чуть не задушила Людмилу. “Если бы вы, нацистские свиньи, не вторглись в нашу страну, мы бы никогда не причинили вреда никому из вас. Я видел собственными глазами, что вы делаете с той частью Советского Союза, которую вы отняли. У вас должно быть все, что вы получите ”.


Она сердито посмотрела на Ягера. Он сердито посмотрел в ответ. Затем Георг Шульц удивил ее - и, судя по выражению его лица, майора тоже, - сказав: “Криг ист Шейссе - война - это дерьмо”. Он снова удивил ее, когда придумал два русских слова: “Война-гавно”, что означало одно и то же.


“Да!” колхозники взревели как один. Они столпились вокруг сержанта, хлопая его по спине, насыпая сигареты и грубый табак ма хорка ему в руки и карманы кителя. Внезапно он стал для них не врагом, а человеком.


Повернувшись обратно к Ягеру, Людмила указала на колхозников и стрелка. “Вот почему мы прекратили воевать с немцами, которые не воюют с нами, и вот почему я могу сказать, что вам не причинят вреда. Германия и Советский Союз - враги, da. Люди и ящерицы - худшие враги ”.


“Ты хорошо говоришь, и, как ты говоришь, у нас мало выбора”. Ягер указала на своего верного Кукурузника. “Эта уродливая маленькая штука выдержит троих?”


“Не с комфортом, но да”, - ответила она, подавляя свой гнев из-за выбранного им прилагательного.


Один уголок его рта приподнялся в выражении, которое она с трудом могла истолковать: улыбка, предположила она, но не такая, какую она видела на русском лице, больше похожая на белое сухое вино, чем на простую водку. Он сказал: “Откуда вы знаете, что, как только мы поднимемся в воздух, мы не заставим вас направить нас к немецким позициям?”


“У меня нет бензина, чтобы добраться до ближайшего, о котором я знаю”, - сказала она. “Кроме того, самое большее, что ты можешь заставить меня сделать, это влететь в землю и убить нас. Я не полечу на запад”.


Он изучал ее, наверное, с полминуты, все с той же любопытной, ироничной улыбкой на лице. Он медленно кивнул. “Ты солдат”.


“Да”, - сказала она и поняла, что должна вернуть комплимент. “И ты. Итак, ты должен понимать, почему нам нужно узнать, как ты убил танкиста Ящеров”.


“Было нетрудно”, - вставил Шульц. “У них прекрасные танки, на которых можно разъезжать, ja, но они еще худшие танкисты, чем вы, иваны”.


Если бы он сказал это по-русски, он бы лишился доброй воли, которую завоевал у фермеров колхоза. Как бы то ни было, Людмила бросила на него неодобрительный взгляд. То же самое сделал Климент Павлюченко, который, казалось, немного говорил по-немецки.


“Он прав”, - сказал Ягер, что огорчило Людмилу еще больше, поскольку она была убеждена, что к суждению майора нужно относиться серьезно. “Вы не можете отрицать, что наши танковые войска обладают большими навыками, чем ваши, Пилот”, - он придал слову женское окончание, - “иначе мы никогда не смогли бы продвинуться на наших Panzer III против ваших КВ и Т-34. У ящеров еще меньше навыков, чем у вас, русских, но их танки настолько хороши, что им многого не нужно. Если бы у нас было сравнимое оборудование, мы бы их перебили ”.


Итак, вот немецкое высокомерие из первых рук, подумала Людмила. Признав, что ящеры разнесли его подразделение в пух и прах, все, о чем танковый майор хотел говорить, - это о недостатках противника. Людмила сказала: “Поскольку наше снаряжение, к сожалению, не соответствует их, как нам бороться с ними?”


“Да это и есть смерть Фраге”, - торжественно произнес сержант Шульц, для всего мира как нацистский Гамлет.


Рот Ягера снова изогнулся в улыбке. На этот раз он тоже поднял бровь. Людмила поймала себя на том, что улыбается в ответ, хотя бы для того, чтобы показать, что она заметила намек и не была некультурной крестьянкой. Немец стал серьезным: “Мы должны найти места и ситуации, где они не смогут использовать с максимальной выгодой все, что у них есть”.


“Как партизаны сражаются в вашем тылу?” Спросила Людмила, надеясь уязвить его.


Но он только кивнул. “Именно так. Теперь мы все партизаны, когда противостоим силам, которым стремимся противостоять”.


Почему-то его отказ обижаться ее разозлил. Она резко указала назад, на свой самолет. “Вам двоим придется пройти в переднюю кабину бок о бок. Оставьте свои пистолеты-пулеметы, если хотите; я не пытаюсь отобрать у вас оружие. Но, сержант, я надеюсь, вы оставите свою винтовку здесь. Это не поместится, - ей пришлось изобразить пантомимой слово ”поместится“, - в небольшом пространстве и может помочь колхозникам в борьбе с ящерами”.


Шульц взглянул на Ягера. Людмила немного успокоилась, когда увидела, что майор почти незаметно кивнул. Шульц с размаху вручил Маузер Клименту Павлюченко. Поначалу пораженный, глава колхоза заключил его в медвежьи объятия. Когда сержант вырвался на свободу, он обшарил его карманы в поисках всех патронов к винтовке, которые смог найти. Затем он поставил ногу в стремя и забрался в U-2.


Ягер последовал за ним мгновением позже. Пространство, в которое они были втиснуты, было таким тесным, что в итоге они оказались сидящими вполоборота друг к другу, обняв друг друга за спину. “Не могли бы вы поцеловать меня, сэр?” Спросил Шульц. Ягер фыркнул.


Задняя кабина, та, что с работающим управлением, была в распоряжении Людмилы. По ее указанию колхозник крутанул винт маленького биплана. Мощный радиальный двигатель с жужжанием ожил. Двое немцев сжали челюсти от шума, но в остальном проигнорировали его. Она вспомнила, что они по-своему близко знакомы с шумом двигателя.


Когда она увидела, что все крестьяне убрались с ее пути для взлета, она отпустила тормозаи слегка повернула ручку управления вперед. Кукурузнику потребовался более длительный пробег, чем она ожидала, прежде чем он с трудом поднялся в воздух. Спокойный исполнитель в наилучших условиях, он был положительно неповоротливым - или, лучше сказать, слизеподобным - с более чем в три раза превышающим обычный вес экипажа на борту. Но он долетел. Колхоз отступал за ним по мере того, как он медленно продвигался на север.


“Будьте начеку, чтобы не наткнуться на больших уродцев, вы оба”, - предупредил Крентел из купола "лендкрузера".


“Будет сделано, коммандер”, - согласился Уссмак. Водитель пожелал, чтобы мужчина, недавно ставший во главе "лендкрузера", заткнулся и позволил экипажу выполнять свою работу.


“Это будет сделано”, - эхом повторил Телереп. Уссмак позавидовал тому, как стрелку Ягеру удавалось скрыть малейший намек на презрение в своем голосе. То, что Телереп должен был сказать в частном порядке о Крентеле, свело бы с ума, но он был само уважение, когда командир landcruiser был рядом.


Мужчины Расы научились проявлять уважение с самых юных лет, но Телереп был необычайно плавным даже по этим высоким стандартам. Возможно, подумал Уссмак, его тихие насмешки в адрес Крентеля были реакцией на необходимость общественного уважения. А может быть, и нет. Телереп никогда так не говорил о Вотале, когда был жив предыдущий командир.


Размышления о Вотале заставили Уссмака подумать о Больших Уродах, которые убили его, и сделали для него больше, чем все предупреждения Крентеля. Уроженцы Тосев-3 в спешке поняли, что они не могут противостоять гонке "лендкрузер" против "лендкрузера", самолет против самолета. Этот урок должен был ознаменовать конец завоевания и начало консолидации. Так офицеры обещали мужчинам из сил вторжения, когда началась битва.


Обещания не сбылись. Большие Уроды перестали бросать орды мужчин, "лендкрузеров" и самолетов в мясорубку, чтобы их перемололи, но они не прекратили сражаться. Таким образом, эта эскадрилья "лэндкрузеров" продолжала курсировать над широкой прохладной степью СССР, стремясь уничтожить банду тосевитских рейдеров и грабителей леса, которые были замечены на разведывательной фотографии днем ранее.


Вопль с неба - “Ракеты!” Телереп взвизгнул. Уссмак уже захлопнул люк у него над головой. Мгновение спустя металлический лязг кнопки, приклеенной скотчем к его слуховой диафрагме, возвестил, что Крентел сделал то же самое. Уссмак одобрительно покрутил пальцами: несмотря на предыдущие заявления об обратном, новый командир не был полным идиотом.


Залп ракет обрушился со всех сторон вокруг "лэнд-крузеров". Их боеголовки подняли огромные куски земли, ослепив одну из смотровых щелей Уссмака. Оказавшись внезапно замкнутым, он почти ничего не слышал, но знал, что услышал бы звук подъезжающего "лендкрузера". Когда этого не произошло, он принял это за хороший знак.


Крентел, тем временем, находился на командной линии связи с базой. “Дальность полета пусковой установки 2200, азимут 42”, - доложил он. “Стрелок, отправь Большим Уродам туда два снаряда с осколочной смесью. Это заставит их дважды подумать, прежде чем снова беспокоить Расу”.


“Два снаряда осколочно-фугасных. Будет сделано”, - бесцветно сказал Телереп. Башня вращалась в своем кольце, пока не повернулась лицом скорее к югу, чем к западу. Крупнокалиберное орудие дважды рявкнуло. Два или три других "лендкрузера" эскадрильи также открыли огонь, хотя и не более одного раза.


Уссмак считал всех этих командиров дураками, а Крентеля дураком вдвойне. Он сомневался, что Большие Уроды, которые произвели залп, были где-нибудь поблизости от своей пусковой установки; если бы у них была хоть капля здравого смысла, они бы прикоснулись к ней длинным электрическим проводом. Это то, что он, безусловно, сделал бы на их месте. И из них получились лучшие партизаны, чем из стойких солдат.


Крентел сказал ему: “Переключись на пеленг 42, водитель. Я хочу покончить с этой шайкой бандитов. Они не должны процветать в пределах территории, контролируемой Расой”.


“Пеленг 42. Будет сделано”, - сказал Уссмак. Он развернул "лендкрузер" почти на полкруга, поехал обратно в направлении, близком к тому, с которого выдвинулась эскадрилья. На этот раз, признался он себе, Крентел был прав.


“Внимательно следите за землей”, - добавил командир. “Мы не должны рисковать, наезжая на мину. Наш landcruiser, как и любой другой, драгоценен для Расы и ее расширения. Проявляйте необычную осторожность ”.


“Это будет сделано”, - повторил Уссмак. Он хотел, чтобы Крентель перестал прыгать вокруг, как самка, ожидающая свою первую пару яиц. Как он должен был хорошо видеть землю, когда вел машину застегнутым? Он не хотел открывать свой люк, пока нет. У Больших уродцев была привычка давать второй ракетный залп как раз в тот момент, когда самцы делали глубокий вдох после первого.


Даже если бы его голова была на виду, он не думал, что заметил бы зарытую мину. Тосевиты были необычайно хороши в том, чтобы прятать их под листьями, камнями или кусками щебня, которыми была усеяна местность после предыдущих сражений. Он утешился, вспомнив, что тосевитские мины были предназначены для выведения из строя слабых и неуклюжих наземных крейсеров, построенных Большими Уродами. Даже если один из них взорвется прямо под его собственной машиной, это может не разрушить ее. Однако, если смотреть на это другим глазом турели, это может произойти.


Конечно же, на эскадрилью обрушилось еще больше ракет. Крентель, должно быть, снова открыл люк в верхней части своего купола, потому что Уссмак услышал, как он снова в спешке захлопнул его. Водитель разинул пасть от удовольствия. Нет, новый командир оказался не таким умным, каким он себя считал. Если повезет, он научится.


Группа низких тосевитских деревьев, цвета которых были более тусклыми, чем у нас на Родине, стояла на пути следования "лендкрузеров" примерно на полпути к тому месту, откуда туземцы запустили свои ракеты. Уссмак подумал о том, чтобы предупредить Телерепа, чтобы он установил свой пулемет на тех деревьях, но решил не делать этого. Телереп прекрасно знал свое дело. И кроме того-


“Следи за теми деревьями, стрелок”. Прежде чем Уссмак успел закончить мысль о том, что Крентель отдаст ненужный приказ, Крентель отдал его.


“Это будет сделано, коммандер”. И снова подчинение Телерепа было безупречным.


Уссмак тоже наблюдал за деревьями. То, что приказ был ненужным, не делало его глупым. Если бы он был Большим уродливым бандитом, он бы разместил самцов на тех деревьях, чтобы посмотреть, что он может сделать с внедорожниками Расы. На самом деле…


Если Крентел раньше читал его мысли, то теперь Телереп стал. Стрелок выпустил очередь по небольшому участку леса. Если повезет, он убьет Одного-двух Больших Уродов и уведет еще нескольких. Уссмак не захотел бы прятаться, пока пули свистят среди деревьев в его поисках.


И, конечно же, он заметил движение на опушке леса. Телереп заметил то же самое. Трассирующие пули направили пулемет в его сторону. Затем Уссмак крикнул: “Прекратить огонь!” Поток пуль уже прекратился: Телереп знал свое дело.


Крентел этого не сделал. “Почему ты держишься?” сердито спросил он.


“Это не Большой урод, коммандер, просто одно из животных, которых они держат в качестве домашних любимцев”, - успокаивающим тоном ответил стрелок. “Убивать его - пустая трата боеприпасов. Кроме того, для существа, покрытого пушком, оно даже не такое уж невзрачное ”.


“Да, это так”, - сказал Крентел. Уссмак встал на сторону Телерепа. Он уже видел нескольких из этих животных и подумал, что они гораздо красивее своих хозяев. Они были стройными и грациозными, очевидно, произошли от зверей-охотников. Они также были дружелюбны; он слышал, что пара самцов из другого отряда использовали сырое мясо, чтобы приручить одного и завести собственного питомца.


“Я все еще думаю, что мы должны покончить с этим”, - сказал Крентел.


“О, пожалуйста, нет, коммандер”, - сказали Уссмак и Телереп на одном дыхании. Стрелок добавил: “Видите, какое это милое существо? Он движется прямо на нас, хотя мы в большом шумном ”лендкрузере".


“Это не делает это приятным”, - сказал Крентел. “Это делает это глупым, если вы спросите меня”. Но он не приказывал Телерепу убивать тосевитское животное.


Приняв молчание командира за согласие, Уссмак замедлил ход "лендкрузера", чтобы позволить животному приблизиться. Это, казалось, понравилось животному; оно открыло пасть, почти как самец своей Расы, смеясь. Уссмак знал, что оно издает резкие визгливые звуки, даже если он не мог слышать их через броню "лендкрузера". Животное побежало прямо к машине.


Это заставило Уссмака призадуматься; возможно, это действительно было глупо, как сказал Крентель. Затем водитель заметил, что к спине у него привязан квадратный пакет, из которого торчит цилиндрический стержень. Он никогда раньше не видел ни одного из этих зверей в таком снаряжении и не доверял ему. “Телереп!” - резко сказал он, - “Я думаю, тебе все-таки лучше пристрелить его”.


“Что? Почему?” - спросил стрелок. “Это...” Он, должно быть, заметил пакет, который несло животное-тосевит, потому что пулемет начал тарахтеть в середине его предложения.


Слишком поздно. К тому времени животное было очень близко к "лендкрузеру". Внезапно набрав скорость, животное пронеслось под правильным гусеничным ходом, хотя Уссмак в последний момент попытался свернуть в сторону. Прикрепленная мина взорвалась в тот момент, когда животное было раздавлено в красную кашицу.


Уссмак почувствовал себя так, как будто его пнули в основание хвоста Большим Уродом, одетым в цельнометаллические чехлы для ног. Правый угол "лендкрузера" приподнялся, а затем снова врезался в землю. Горячие осколки металла разлетелись вокруг водителя; один попал ему в руку. Он завизжал, затем начал задыхаться, когда противопожарная пена хлынула в салон.


Он разжал и разжал руку. Это причиняло боль, но он все еще мог ею пользоваться. Он попробовал рычаги управления "лендкрузером". Румпель дернулся; ужасный скрежещущий звук донесся с правой стороны машины. Он в ярости щелкнул челюстями, выругался так грязно, как только умел. Затем он понял, что Крентел и Телереп оба кричат в его аудиокнопку: “Что случилось? С тобой все в порядке? С "лендкрузером" все в порядке?”


“У нас сорвало трассу, пусть духи императоров блаженной памяти навеки проклянут тосевитов”, - ответил Уссмак. Он сделал еще один вдох, который вонял пеной, затем заговорил более официально: “Коммандер, этот "лендкрузер" выведен из строя. Я полагаю, что у нас нет выбора, кроме как отказаться от этого ”. Он поднял крышку люка над головой.


“Пусть это будет сделано”, - согласился Крентел. Его голос стал злобным. “Я сказал тебе убить этого тосевитского зверя”. То, что он был прав, сделало упрек еще больнее. Что касается Уссмака, это не сделало его лучшим командиром landcruiser.


Водитель подтянулся и выбрался из салона. Это было нелегко; его кровоточащая правая рука не хотела выдерживать свою долю его веса. Он спустился за левую сторону "лендкрузера". Он хотел бы выяснить, что именно мина сделала с другой гусеницей и звездочкой, но недостаточно, чтобы обойти ее со стороны, открытой для деревьев. Это животное не было бродячим бродягой, не с миной, привязанной к спине. Где-то в роще лежали Большие Уроды с ружьями. Он был уверен в этом так же, как в своем собственном имени или имени Императора.


И действительно, мимо начали свистеть пули, отскакивая от брони "лендкрузера". Крентел зашипел от боли. “С вами все в порядке, коммандер?” Сказал Уссмак. Он по-прежнему не думал, что Крентель годится для того, чтобы нести сумку с оборудованием Вотала, но новый landcruiser commander оставался представителем мужской расы.


“Нет, со мной не все в порядке”, - отрезал Крентел. “Как я могу быть в порядке с дырой в руке и двумя умственно отсталыми членами экипажа?”


“Я сожалею, что ваша рука ранена”, - сказал Уссмак. Он хотел бы, чтобы командир вместо этого получил удар в голову. Люди более низкого ранга оказывали непоколебимое почтение своим начальникам; таков был обычай Расы. Но обычай Расы определял обязательства, которые действовали и в другом направлении. Начальство оказывало подчиненным уважение в обмен на их лояльность. Те, кто этого не делал, часто сами навлекали на себя несчастье.


Вместе с Уссмаком и Крентелем Телереп также спрятался за защитным боком "лендкрузера". Он поводил левым глазом, тем, что был обращен к Уссмаку, взад-вперед, показывая, что думает вместе с водителем. Крентель по-прежнему не обращал внимания на смятение, которое он причинил своей команде.


Пара других "лендкрузеров" эскадрильи замедлила ход, открыв огонь на подавление по деревьям. Град пуль и осколочно-фугасных снарядов был настолько сильным, что лес загорелся. Но когда Уссмак бросился прочь, чтобы вскарабкаться в "лендкрузер", который остановился позади его собственной поврежденной машины, тосевитские пули разлетелись вокруг него.


Он услышал, как одна из этих пуль попала в цель с глухим, ужасно звучащим окончательным шлепком. Он не мог оглянуться; он карабкался через передний люк корпуса, чуть не упав сверху на водителя другого "лендкрузера". Тот мужчина выругался. “Один из членов вашей команды только что получил ранение. Он тоже не встанет”.


“Было ли это...?” Но это было не так, Уссмак знал, потому что там был Крентел, болтавший ни о чем конкретном наверху, в башне. Телерепорт, подумал водитель с приливом боли. Они были вместе на протяжении всех тренировок; они пробудились от холодного сна бок о бок, с разницей в несколько мгновений друг от друга; с Воталом они сражались на своем "лендкрузере" по этой, казалось бы, бесконечной равнине. Теперь Вотал был мертв, и "лендкрузер", и Телереп. И там был Крентел, болтавший без умолку.


“Большие уроды становятся слишком хороши в этом деле с засадами”, - сказал водитель другого "лендкрузера".


Уссмак не ответил. Он никогда не чувствовал себя таким совершенно одиноким. Среди Расы человек всегда знал свое место в мозаике и места тех, кто его окружает. Теперь все, кто окружал Уссмака, исчезли, как рухнувшая мозаика, и он почувствовал, что барахтается посреди пустоты.


"Лендкрузер", кряхтя, снова пришел в движение, и вполне разумно. Нет смысла оставаться неподвижным ни на мгновение дольше, чем необходимо; тосевитам не понадобилось больше мгновения, чтобы сотворить самое ужасное злодеяние. По мере того, как бронированная боевая машина набирала скорость, Уссмака начало трясти как в буквальном смысле, так и в самых горьких уголках его сознания.


Здесь, однако, он не был посреди пустоты. В водительском отсеке едва хватало места, чтобы вместить еще одного мужчину. Хуже всего то, что все, от распылителя пены до кронштейна, на котором крепилось личное оружие водителя на стене, было твердым и имело острые края. Он никогда не замечал этого, пока сидел в водительском кресле. У кресла, конечно, была обивка и ремни безопасности, чтобы удерживать его там, где ему и положено. Теперь он был просто выброшен на ветер, брошенный сюда наугад.


“Очень жаль другого члена вашей команды”, - сказал другой водитель, переводя "лендкрузер" на следующую более высокую передачу. “Как пострадала ваша машина?”


Итак, Уссмаку пришлось рассказать ему о тосевитском животном с миной на спине и о том, как дорого обошлась минутная доброта. Он чувствовал себя наполовину задушенным, когда говорил; он не мог начать говорить, что он думает ни о Крентеле, ни о Телерепе, даже мужчине, который был товарищем по эскадрилье. Он беспомощно зашипел. Вокруг него снова эта пустота…


Водитель тоже зашипел. “Да, я знаю, каких зверей ты имеешь в виду . Мы их тоже не побеспокоили. Теперь, я полагаю, нам придется пристрелить их на месте, если Большие Уроды без яиц приноровились привязывать мины к своим спинам. Очень жаль. ”


“Да”, - сказал Уссмак и снова замолчал. Грохот, грохот, грохот…


Чуть позже водитель другого "лендкрузера" издал резкий звук отвращения. “Они уехали”, - сказал он.


Придя в себя, Уссмак спросил: “Кто ушел?” У него не было смотровых щелей, по крайней мере, на его нынешнем неудобном насесте, и он не мог видеть снаружи.


“Большие уроды. Все, что здесь есть, это пара разбитых пусковых ящиков для их вонючих ракет. Нет, даже какие-нибудь мертвые валяются вокруг. Они, должно быть, обстреляли их с большого расстояния, а затем убежали ”. Водитель щелкнул выключателем внутренней связи, соединявшей его с турелью, прежде чем добавить еще одну тихую фразу: “Вся эта поездка сюда была напрасной”.


Напрасно. Слова эхом отдавались в голове Уссмака. Напрасно Крентел приказал им развернуться. Напрасно его "лендкрузер" потерпел крушение. Напрасно Телереп поймал пулю. Напрасно Уссмак скорчился здесь, на полу из стали и керамики, примерно так же полезный для Расы, как мешок с сушеным мясом, которым он себя ощущал. Напрасно.


Другой гонщик, все еще уверенный в своих обязанностях, а не в полном одиночестве и падении, испустил вздох раздражения и - что привело Уссмака в бешенство - смирения. “Так оно и есть”, - сказал он.


7


Два или три раза в своих путешествиях по буш-лигам Сэму Йигеру приходилось копаться в тарелке, борясь с кошмаром каждого нападающего: мальчишкой-шаровой молнией, который не мог найти тарелку, если ее осветить, как Таймс-сквер. Всякий раз, когда он делал это, он сталкивался со смертельным оружием. В то время он не думал об этом в таких терминах, но это было правдой. Худшим звуком в бейсболе был мягкий шлепок мяча, попадающего кому-то в голову. Он видел, как друзья теряли карьеру в момент невнимательности и плохого освещения. Он знал, что ему просто повезло, что он не потерял свое "я" таким же образом.


Теперь все это помогало против оружия, более явно смертоносного. Когда летели бомбы и пули, жестяная шляпа казалась слабой защитой. Если уж на то пошло, жестяная шляпа была слабой защитой. Йегер видел не одного человека, жестоко убитого, с пробитым шлемом или просто снесенным ветром. Но он носил свой с радостью, это было лучше, чем ничего. Если уж на то пошло, он был бы не прочь надеть это или даже что-нибудь, прикрывающее гораздо больше, всякий раз, когда он выходил отбивать мяч против сильно бросающего правого.


Он выглянул из-за почерневшей кучи кирпичей, которая до недавнего времени была задней стеной химчистки; ее вывеска лежала упавшей посреди Мейн-стрит. Он снова поспешно пригнулся. Ящерица аутожиро рычала по воздуху в его сторону. Пришельцы из Космоса (он думал о них именно так, с заглавных букв) пытались вытеснить разношерстные американские силы, частью которых он был, из Эмбоя и заманить их в ловушку у Грин-Ривер, где была бы легкая добыча.


Когда он сказал это вслух, Матт Дэниелс хмыкнул и ответил: “Думаю, ты прав, парень, но у нас будет чертовски много времени, чтобы остановить их”.


Рев в небе - Йегер автоматически распластался. Он усвоил это еще до того, как принял солдатскую присягу, и подкрепил ее, когда парень в нескольких футах от него превратился в красное пятно за то, что промедлил на долю секунды и не успел упасть в грязь.


Но рев исходил от двух истребителей с поршневыми двигателями, которые неслись на запад, к автожиро. Застучали пулеметы Р-40 "Уорхокс". Йегер снова поднял голову. "Автожиро" отстреливался и разворачивался в воздухе, пытаясь убежать. Реактивные самолеты ящеров намного превосходили все, что могло создать человечество, но их летающие бронетранспортеры были уязвимы.


"Боевые ястребы" пронеслись мимо автожира, один справа, другой слева. Они вошли в крутой вираж для очередного огневого прохода, но в этом не было необходимости. Машина "Лизард", выпустив струю дыма прямо из-под несущего винта, осела на землю, что было наполовину посадкой, наполовину крушением. Истребители метнулись прочь, прежде чем что-то более опасное появилось над горизонтом.


Йегер нахмурился, увидев живых ящериц, выбегающих из автожира. “Они ушли слишком рано”, - прорычал он. “Это было не чистое убийство”.


Матт Дэниэлс передернул затвор своего Спрингфилда, чтобы досадить новому патрону. “Значит, это зависит от нас, не так ли?” Двигаясь с грацией, которая противоречила его мясистой фигуре, он проковылял вперед.


Иджер последовал за ним. Теперь у него тоже была винтовка, отобранная у человека, которому она больше никогда не понадобится. Вернувшись на ферму, где он вырос, он стрелял в консервные банки и сусликов, а иногда и в ворон из отцовской винтовки.22. Боевое оружие, которое он носил сейчас, было тяжелее и било сильнее, но это было не главным отличием от тех ушедших дней. Когда он стрелял по консервным банкам, сусликам или воронам, они не стреляли в ответ.


Неподалеку от пересечения Мейн-стрит и шоссе 52 залаял крупнокалиберный пулемет. От автожира ящеров отлетели осколки и, вращаясь в воздухе, заискрились на солнце. Что касается самих ящериц, то они укрылись со скоростью и проворством своих маленьких тезок-рептилий. Один за другим они открывали огонь. Их оружие стреляло короткими очередями, а не бесконечным грохотом ленточного пулемета, но и не одиночными. выстрелы тоже.


Было ли это мимолетным движением там, за декоративной изгородью? Йигер не хотел выяснять это на собственном горьком опыте. Он вскинул винтовку к плечу и выстрелил. Он поспешил занять новую позицию, прежде чем снова посмотреть в сторону изгороди. Теперь там ничего не двигалось.


Еще один грохот в воздухе, на этот раз с юго-запада…Йегер выстрелил в приближающегося автожира, но тот оставался вне пределов досягаемости. Из-под его коротких крыльев вырвалось пламя. С криком страха Йегер зарылся лицом в траву и грязь.


Ракеты разрывались повсюду вокруг него, огненные копья, обрушившиеся на американскую позицию. Тяжелый пулемет замолчал. Ошеломленный Йегер услышал, как Ящерицы на земле движутся вперед.


Затем еще один рев возвестил о том, что "Боевые ястребы" вернулись. Их пушки разорвали новый "автожиро". На этот раз они сделали свою работу правильно. Самолет ударился о землю боком и превратился в огненный шар. В голубое небо поднялся дым. Дыма было меньше, чем от самолета, построенного человеком; ящеры использовали более чистое топливо. Но сгорело там не все топливо. Сиденья, краска, боеприпасы, тела экипажа… все сгорело.


Ликуя, американцы двинулись вперед, навстречу ящерам. “Осторожнее, вы, проклятые богом дураки!” Сержант Шнайдер взревел, пытаясь перекричать шум боя. “Вам лучше не высовываться”. Как бы подчеркивая совет, кто-то, кто оставался недостаточно низко, внезапно упал лицом вперед.


"Боевые ястребы" вернулись, чтобы сбить ящериц с ног. Что-то поднялось на огненном столбе из-за валуна посреди лужайки на Главной улице, которая отмечала место, где говорил Линкольн. P-40 улетел, разворачиваясь со всем мастерством, которым обладал пилот. Этого было недостаточно. Ракета сбила его с неба.


“Будь я проклят, если это не выглядело как стремительный взлет Четвертого июля, вплоть до большого бума в конце”, - сказал Дэниелс.


“Она летела, как будто у нее были глаза”, - сказал Йегер, думая о траектории поворота, которую ракета прочертила в небе. “Интересно, как они заставляют ее это делать”.


“Прямо сейчас у меня есть более важные вещи, о которых стоит задуматься, например, буду ли я жив завтра в это время”, - сказал Матт.


Йигер кивнул, но его бугорок любопытства все еще зудел. Авторы в "Astounding" и других изданиях pulps говорили об устройствах обнаружения столько же, сколько он их читал, и, вероятно, дольше. В ночь, когда на землю обрушились пришельцы из Космоса, он обнаружил, что жить научной фантастикой намного страннее - и намного опаснее, - чем просто читать ее.


Шипение в небе, свист, шум, как у поезда, подъезжающего к станции - артиллерийский снаряд разорвался среди сражающихся Ящеров, затем еще и еще. Грязь фонтаном взметнулась ввысь. Огонь противника ослаб. Йегер не знал, были ли ящерицы убиты, ранены или просто прикидывались опоссумами, но он воспользовался затишьем, чтобы подкрасться к ним поближе ... а также поближе к месту падения снарядов. Он пожалел, что подумал об этом, но продолжал ползти вперед.


Самолет-ящер пронесся мимо, направляясь на восток. Йегер съежился, но пилот не стал тратить время на такую тривиальную цель, как пехота. Без сомнения, ему нужна была эта батарея полевых орудий. Снаряды продолжали падать еще примерно минуту, может быть, две, затем резко прекратились.


Однако к тому времени Йегер и другие американцы были на вершине позиции "Ящериц". “Сдавайтесь!” Сержант Шнайдер крикнул. Йегер был уверен, что зря тратит время; где Ящеры могли выучить английский? И даже если бы они выучили, уволились бы они? Они казались японцами больше, чем любой другой народ, о котором знал Йегер, - по крайней мере, они были маленькими и любили нападать исподтишка. Японцы не сдавались ни за что на свете, так же как и ящеры?


Один из них подучился английскому бог знает где. “Не-ссренда”, - последовал ответ, сухое шипение, от которого у Йигера волосы встали дыбом на руках. Автоматная очередь добавила восклицательный знак.


Взрыв был близко, совсем близко. Йегер схватил гранату, выдернул чеку, метнул ее так, как будто целился в человека, которого отрезал. Она полетела к забору из бетонных блоков, за которым, как он думал, пряталась Ящерица, не желавшая сдаваться. Он не видел, как она пролетела. К тому времени, как это произошло, он снова был в своем собственном укрытии. Ему не понадобилось больше одной или двух пуль, просвистевших мимо его головы, чтобы навсегда усвоить этот урок.


Граната с грохотом взорвалась. Прежде чем эхо стихло, Йигер подбежал к серому забору. Он выстрелил через него, один, два раза, вслепую. Если Ящерица не была серьезно ранена, он хотел потрясти ее как можно сильнее. Затем, сглотнув, он перепрыгнул через забор в переулок с другой стороны.


Ящерица была повержена, билась и ужасно ранена; ее красная-красная кровь окрасила гравий аллеи. Желудок Йигера сделал медленную, ленивую петлю. Он никогда не ожидал, что агония существа из другого мира дойдет до него, но это произошло. Ящерица пробормотала что-то на своем собственном непонятном языке. Йегер понятия не имел, было ли это неповиновением или мольбой о пощаде. Все, что он хотел сделать, это избавить инопланетянина от страданий и заставить его замолчать. Он поднял винтовку и выстрелил ему в голову.


Оно дернулось раз или два, затем затихло. Йигер издал свистящий вздох облегчения; он слишком поздно подумал, что ему не обязательно хранить свои мозги в голове. Он задавался вопросом, пришло бы это в голову кому-нибудь из мужчин, сражающихся вокруг него. Вероятно, нет; читатели научной фантастики были небогаты. Поскольку все сложилось, это все равно не имело значения.


Он склонился над чешуйчатым трупом, подобрал автомат, который забрала Ящерица. Он был поражен тем, насколько он был легким. Кто-то, подумал он, должен был бы разобрать это на части и выяснить, как это работает.


Сержант Шнайдер снова заорал: “Сдавайтесь, ящерицы! Бросайте оружие! Сдавайтесь, и мы не причиним вам вреда”.


Йегер подумал, что зря тратит силы, но вражеский огонь быстро прекратился. Шнайдер вышел на открытое место с чем-то белым - клянусь Богом, это была наволочка, увидел Йегер, - привязанная к его винтовке. Он махнул в сторону домов и складов, в которых укрылись последние несколько Ящериц, затем сделал повелительный жест, который ни один человек не мог бы неправильно понять: выходи.


Из-за спины Йигера Матт Дэниэлс сказал: “За это он должен получить Медаль Почета”. Йигер кивнул, стараясь не показать, насколько он потрясен; он вообще не слышал, чтобы его менеджер - нет, теперь его бывший менеджер, предположил он - подходил.


Сержант Шнайдер просто стоял и ждал, его большие ноги были широко расставлены, живот нависал над ремнем. Он выглядел так, как будто мог бы тронуть мертвую Ящерицу, распростертую Йигером; он выглядел твердым и неприступным и, по сути, человеком. Видя, как он бросает вызов автоматам ящеров, Йегер почувствовал, как под веками у него защипало от слез. Он гордился тем, что принадлежит к народу, который смог произвести на свет такого человека.


После оглушительного грохота дефлора тишина казалась странной, неправильной, почти пугающей. Жуткая пауза висела на волоске почти полминуты. Затем в одном из домов, из которых дрались ящеры, открылась дверь. Без сознательной мысли со стороны Йегера его винтовка щелкнула, направляясь к ней, Шнайдер поднял руку, приказывая американцам не стрелять.


Ящерица медленно вошла в дверной проем. Он не бросил оружие, а держал его перевернутым, за ствол. Как и сержант Шнайдер, он прикрепил что-то белое к другому концу. Форма была знакома Йегеру, но ему потребовалось мгновение, чтобы определить ее. Внезапно он согнулся пополам от хохота.


“Что это?” Спросил Матт Дэниелс.


Между смешками Йегер прохрипел: “Впервые в жизни я вижу, чтобы кто-то сделал флаг перемирия из пары женских трусиков”.


“А?” Матт уставился на него, затем тоже начал смеяться.


Если импровизированный белый флаг и позабавил сержанта Шнайдера, он виду не подал. Он снова махнул рукой: иди сюда. Ящер приближался, двигаясь с осторожностью, а не обычной для его вида быстрой скачкой. Когда он оказался примерно в двадцати футах от Шнайдера, сержант указал на свой автомат, затем на землю. Он проделал это два или три раза, прежде чем Ящерица, еще более нерешительно, чем раньше, опустила оружие.


Шнайдер сделал еще один жест иди сюда. Ящерица подошла. Она вздрогнула, когда он обнял ее, но не убежала. Рана доходила ему только до середины груди. Шнайдер повернулся туда, где прятались остальные Ящерицы. “Ты видишь? Тебе не причинят вреда. Сдавайся!”


“Господи, они действительно делают это”, - прошептал Йигер.


“Похоже на то, не так ли?” Матт Дэниелс прошептал в ответ.


Ящерицы вышли из своих укрытий. Иджер увидел, что их было всего пятеро, и двое из них были ранены, опираясь на своих собратьев. Ящер, который сдался первым, что-то крикнул им всем. Трое с автоматами уложили их.


“Что мы собираемся делать с ранеными ящерицами?” Спросил Йигер. “Если они настоящие военнопленные, мы должны попытаться позаботиться о них, но звать ли нам врача или ветеринара? Черт возьми, я даже не знаю, могут ли они есть нашу еду”.


“Я тоже не знаю, и, честно говоря, мне на это наплевать”. Круглый, пухлый и грязный, Матт совершенно не походил на Ретта Батлера. Он засунул пробку за щеку, сплюнул и продолжил: “Тем не менее, очень приятно иметь своих пленников, не столько из-за того, что они могут нам рассказать, сколько из-за того, что они честны со всеми нашими людьми, которых они поймали”.


“Что-то в этом есть”. Иджер задавался вопросом, что случилось с остальными коммодорами "Декейтера". Ничего хорошего, опасался он, вспоминая, как ящеры обстреляли их эшелон. Захватчики могли делать все, что им заблагорассудится, на больших территориях Соединенных Штатов. Если удержание пленных - заложников - помогло бы их сдержать, Йегер был полностью за это.


Вместе с остальными американцами он поспешил вперед по команде сержанта Шнайдера, чтобы взять на себя заботу о военнопленных инопланетянах. Сдавшись, Ящерицы казались униженно покорными, спеша выполнять жесты солдат, насколько это было возможно. Даже пришельцам из Космоса, пришедшим вместе и таким образом, было достаточно легко донести до нас свою точку зрения.


Шнайдер, казалось, был убежден, что группа, которой он руководил - с нехваткой всего, от офицеров до оружия, до организации, носящей более официальное военное название, чем то, которое на ней было оптимистичным, - сделала что-то важное. “Мы хотим убрать этих чешуйчатых сукиных сынов отсюда и вернуться в Эштон так быстро, как только сможем, пока их не появилось еще больше”. Он отчитал полдюжины мужчин: “Ты, ты, ты, ты, ты и ты”. Иджер был четвертым “ты”, Матт Дэниелс - пятым. “Возвращайтесь к автобусу, который привез нас сюда, и увозите их на нем. Остальные из нас будут окапываться и надеяться, что увидим больше людей, прежде чем Ящеры решат надавить сильнее. С Божьей помощью вы сможете высадить их и снова отправиться в ту сторону через пару часов. А теперь приводите свои задницы в порядок ”.


В сопровождении мужчин с заряженными винтовками со штыковыми наконечниками Ящеры пробирались сквозь обломки к желтому школьному автобусу, который был задействован в качестве войскового транспортного средства. Йегер предпочел бы достойный армейский грузовик цвета хаки, но в Эштоне у них был только школьный автобус.


Ключ все еще был в замке зажигания автобуса. Отто Чейз посмотрел на него с некоторой долей опасения. “Кто-нибудь здесь умеет водить эту большую гудящую штуковину?” спросил бывший рабочий цементного завода.


“Я думаю, мы с Сэмом просто могли бы справиться с этим”, - сказал Матт Дэниэлс, искоса взглянув на Йигера. Бейсболист надул щеки, как бурундук, чтобы сдержать смех. Альтер полжизни мотался в автобусах, помогал чинить их на обочине дороги, толкал их, когда они ломались, - не так уж много было о них такого, чего бы он не знал.


Более того, Матт мотался в автобусах практически с тех пор, как автобусы появились. Если и было что-то о них, чего он не знал, то Йигер понятия не имел, что именно. Дэниелс подождал, пока остальные мужчины загонят ящериц на широкое заднее сиденье, затем завел двигатель, развернул автобус на улице, которую большинство людей сочли бы слишком узкой для разворота автобуса, и направился обратно в Эштон.


Он держался подальше от шоссе 52 и шоссе 30, предпочитая проселочные дороги, которые с меньшей вероятностью привлекут внимание с воздуха. Повысив голос, чтобы его услышали сквозь шум мотора, он сказал: “Напоминает мне страну сразу за линией фронта во Франции в 1918 году, как раз там, где Боши продвинулись дальше всего. Все это разорвано на части, но стоит пройти пятьдесят ярдов дальше, и ты готов поклясться, что никто никогда не слышал о войне ”.


Описание было подходящим, подумал Йегер. Большинство ферм, раскинувшихся среди лесных полос между Эмбоем и Эштоном, остались нетронутыми. Мужчины в широкополых шляпах и комбинезонах работали на нескольких полях; тут и там паслись коровы, черные и белые пятна выделялись на фоне веселой зелени травы и растущего урожая. Судя по тому, как спокойно протекала жизнь, ближайшая Ящерица могла находиться на расстоянии десяти миллиардов световых лет.


Но время от времени автобус с грохотом проезжал мимо воронки от бомбы или снаряда, уродливого коричневого шрама на гладкой зеленой коже земли. У тех кратеров тоже был скот, лежащий на боку и раздувающийся под теплым летним солнцем. И пара аккуратных каркасных фермерских построек больше не были ни аккуратными, ни зданиями, а больше походили на игру гиганта в палочки-выручалочки. Жирные вороны, напуганные шумом автобуса, взмыли в воздух, недовольно каркая из-за того, что их пиршество прервали.


И все же, как сказал Матт, глаз в основном мог забыть войну, границу которой автобус только что оставил позади. Носу пришлось сложнее. Йегер задавался вопросом, то ли слабый запах дыма и разложения просто прилип к нему, другим американцам и Ящерам; то ли он проникал через открытые окна автобуса из слегка пострадавшей сельской местности, через которую они ехали; или же ветер, дувший с запада, пронес его вдоль линии фронта.


Четверо невредимых Ящериц сделали все, что могли, для двоих, кто был ранен. Это было немного; люди сняли с них ремни, которые вместе со шлемами были всем, что они носили - никто не знает, какие смертоносные чудеса они могли скрывать внутри.


Йегер никогда не задумывался о том, что могли бы чувствовать пришельцы из Космоса, если бы они были ранены и захвачены в плен людьми, которые были для них такими же чуждыми, как и они сами для людей. Они не выглядели всемогущими или в высшей степени злыми. Они просто выглядели обеспокоенными. На их месте (если бы они носили обувь) он бы тоже волновался.


Он поднял один из поясов, начал открывать подсумки. Вскоре он нашел нечто, похожее на бинт, завернутый в какой-то прозрачный материал, более гладкий и эластичный, чем целлофан. Если бы под ним скрывалось смертоносное чудо, решил он, он бы съел свой шлем. Он протиснулся мимо остальных американцев, которые все еще держали винтовки направленными на ящеров, и протянул пакет с бинтами.


“Какого черта ты делаешь?” Прорычал Отто Чейз. “Кого волнует, выживут эти чертовы твари или умрут?”


“Если они военнопленные, мы должны обращаться с ними достойно”, - ответил Йигер. “Кроме того, в них гораздо больше представителей нашего вида, чем в нас - их. Мучить их, возможно, не то, что ты называешь умным ”.


Чейз хрюкнул и затих. Глаза ящериц перебегали с лица Йигера на повязку и обратно. Они напомнили ему хамелеона, которого он видел в зоопарке в - кажется, в Солт-Лейк-Сити? Может быть, в Спокане. Как бы то ни было, это было давным-давно.


Одна из ящериц взяла упаковку с бинтами в свою маленькую ручку. Когда она разорвала упаковку когтями, она что-то прошипела Йигеру. Он и все его спутники, даже двое раненых, на секунду или две опустили свои выпуклые глаза в пол автобуса. Затем он ловко начал перевязывать рану на боку раненого Ящера.


“Поройся в этих ремнях”, - сказал Йигер через плечо. “Посмотри, сможешь ли ты найти еще немного бинтов”. Он боялся, что другие будут спорить еще больше, но они этого не сделали. Он услышал, как они переступили с ноги на ногу. Кто-то - он не оглянулся, чтобы посмотреть, кто - вручил ему еще одну пачку, а затем еще одну. Он передал их Ящерицам.


К тому времени, когда автобус остановился перед Мемориальным центром Миллса и Петри в Эштоне, раненые ящерицы были достаточно обернуты марлей, чтобы выглядеть чем-то средним между настоящими ранеными солдатами и Борисом Карлоффом в роли мумии. Мужчины в армейском хаки, гражданской джинсовой одежде и клетчатой фланели, а также во всех возможных сочетаниях того и другого, толпились перед зданием из камня и желтого кирпича.


Через открытое водительское окно Матт Дэниэлс крикнул: “У нас здесь пленники-ящеры. Что, черт возьми, мы должны с ними делать?”


Это привлекло все внимание, которого он хотел, а затем и еще немного. Люди толпились в школьном автобусе на полной скорости. Последовали толчки локтями, поскольку люди более высокого ранга заставляли тех, кто ниже их, уступать дорогу. Первым офицером, который действительно сел в автобус, был полный полковник, самый высокопоставленный сотрудник, которого Йегер видел в Эштоне (когда он поступил на службу пару недель назад, сержант Шнайдер был самым высокопоставленным солдатом в Эштоне).


“Расскажи мне, как ты их захватил, солдат”, - сказал он, растягивая слова, почти таким же густым, как у Матта. “Это одни из самых первых пленных ящеров, которых нам удалось заполучить в свои руки”.


“Да, сэр, полковник Коллинз”, - ответил Дэниелс, прочитав бейдж с именем на правом нагрудном кармане офицера. Однако в итоге он рассказал только часть истории, поскольку остальные мужчины, в том числе Йигер, продолжали перебивать его собственными подробностями. Сэм знал, что это не свидетельствует о надлежащей военной дисциплине, но ему было все равно. Если этот полковник Коллинз, кем бы он ни был, не хотел слушать американцев, высказывающих свое мнение, то к черту его.


Коллинз выслушал без жалоб. Когда рассказ был закончен, он сказал: “Вам, ребята, дьявольски повезло - надеюсь, вы это знаете. Если бы не эти ”Боевые ястребы", сбивающие вражеские вертолеты " (Значит, это правильное название для них, подумал Иджер), “вам пришлось бы очень туго”.


Полковник прошел по центральному проходу автобуса, чтобы поближе рассмотреть ящериц; как и почти все остальные во все еще свободной части Соединенных Штатов, он еще толком не видел ни одного из них. Он протиснулся мимо Йигера, пару минут изучал заключенных, затем повернулся обратно к их похитителям. “Не очень-то на них похожи, не так ли?”


“Нет, сэр”, - сказал Йигер хором с другими американцами. Коллинз, подумал он, был очень похож на полковника примерно того же возраста, что и Матт, но из-за этого и их акцента сходство между ними исчезло. Коллинз был высоким, все еще стройным, красивым, с копной серебристых волос. Он не держал язык за зубами. Без формы Йегер предположил бы, что он политик, скажем, мэр среднего и процветающего города.


Он сказал: “Вы, ребята, сделали здесь что-то особенное; я позабочусь, чтобы вас всех повысили за это”.


Все мужчины ухмыльнулись. Матт сказал: “Сержант Шнайдер, там, в Эмбое, он заслуживает большой похвалы, сэр”. Йигер энергично кивнул.


“Тогда я позабочусь, чтобы он получил это”, - пообещал Коллинз. “Каждый раз, когда рядовые хорошо отзываются о сержанте, когда его нет рядом, чтобы услышать это, я считаю, что он какой-то особенный человек”. Пока солдаты посмеивались, Коллинз продолжил: “Теперь то, что мы должны сделать, - это доставить этих ящериц куда-нибудь, где их смогут изучать люди, у которых есть шанс выяснить, что они собой представляют и что замышляют”.


Заговорил Йигер. “Я помогу доставить их туда, сэр”.


Полковник Коллинз смерил его холодным серым взглядом. “Тебе так не терпится убраться с линии фронта, а, солдат?”


“Нет, сэр, это не имеет к делу никакого отношения”, - сказал Иджер, сначала взволнованный, а затем рассерженный. Он задавался вопросом, был ли Коллинз когда-нибудь на линии фронта. Возможно, во время Первой мировой войны, признался он себе. Он не знал, как прочитать фруктовый салат из служебных лент на левой стороне груди полковника.


“Тогда почему я должен выбрать именно тебя?” Требовательно спросил Коллинз.


“Лучшая причина, которую я могу придумать, сэр, это то, что я долгое время читал научную фантастику. Я думал о людях с Марса и пришельцах из космоса намного дольше и упорнее, чем о ком-либо другом, кого вы, вероятно, найдете, сэр ”.


Коллинз все еще смотрел на него, но по-другому. “Будь я проклят, если знаю, какого ответа я ожидал, но это не он. Ты хочешь сказать, что у тебя больше шансов проявить ментальную гибкость в отношении этих ... вещей, чем у кого-то, выбранного наугад, не так ли?”


“Да, сэр”. Йигер недолго служил в армии, но в спешке научился не обещать слишком многого, поэтому он увильнул: “Во всяком случае, я надеюсь на это, сэр”.


Как и менеджеры, офицеры зарабатывают свою зарплату тем, что принимают решения в спешке, а затем доводят их до конца. После паузы, которая длилась не более десяти секунд, Коллинз сказал: “О'кей, солдат, ты так сильно этого хочешь, что получишь это. Тебя зовут...?”


“Сэмюэль Йигер, сэр”, - сказал Йигер, отдавая честь. Он с трудом сдержал ухмылку, произнося по буквам "Йигер".


Полковник достал маленький блокнот и позолоченный механический карандаш. Иджер увидел, что он левша. Он убрал блокнот, как только записал имя Сэма. “Все в порядке, рядовой. Йегер...”


Заговорил Матт Дэниелс: “Должен быть коллегой Йигером, сэр, или, по крайней мере, рядовым”. Когда Коллинз повернулся к нему, чтобы нахмуриться, он вежливо продолжил: “Вы же говорили, что продвигаете нас”.


Йигер пожалел, что Матт не держал рот на замке, и подождал, пока полковник Коллинз рассердится. Вместо этого полковник разразился смехом. “Я узнаю старого солдата, когда слышу его. Скажи мне, что тебя не было во Франции, и я назову тебя лжецом ”.


“Не могу этого сделать, сэр”, - сказал Матт с широкой заискивающей улыбкой, которая удержала многих судей от того, чтобы выбросить его из игры, как бы возмутительно он ни вел себя.


“Тебе лучше не пытаться”. Коллинз снова обратил свое внимание на Сэма. “Хорошо, рядовой Йегер, вы будете служить связным с этими пленными ящерами, пока они не будут доставлены компетентным органам в Чикаго”. Он снова достал свой блокнот и быстро записал. Вырвав пару листов, он добавил: “Эти приказы предоставляют свободу действий вашему начальству в Чикаго. Они могут отправить тебя обратно сюда, или они могут позволить тебе остаться с Ящерами, если ты покажешь, что ты более ценен в этой роли ”.


“Спасибо, сэр”, - воскликнул Йигер, засовывая в карман приказы, которые дал ему Коллинз. Они напомнили ему о короткой пробе Бобби Фиоре в "Олбани" - если он не выступит сразу, они отправят его в отставку и никогда не дадут ему другого шанса показать, что он может выполнять свою работу. Но у него даже не будет столько времени, сколько было у Бобби; скорее всего, они будут в Чикаго сегодня вечером, хотя одному Богу известно, кто такие компетентные органы и сколько времени потребуется, чтобы их найти. Тем не менее, ему нужно было поскорее встать на хорошую сторону ’ящериц". Один из способов сделать это казался очевидным: “Сэр, если там есть врач , чтобы осмотреть раны этих двоих ...”


Коллинз решительно кивнул. Он направился обратно к двери автобуса. Как будто это был сигнал, все офицеры низшего звена, ожидавшие снаружи, устремились к нему. Поднятая рука Коллинза сделала то, о чем король Канут мог только мечтать: она сдержала прилив. Полковник высунул голову из автобуса и крикнул: “Финкельштейн!”


“Сэр!” Тощий парень в очках и с густой копной нечесаных вьющихся черных волос протолкался сквозь толпу.


“Он еврей, ” заметил Коллинз, “ но он чертовски хороший врач”.


Йегера бы не волновало - сильно - если бы Финкельштейн был негром. Для ящериц это не имело значения, так или иначе, это было точно. С черной сумкой в руке доктор вскарабкался в автобус. “Кто пострадал?” спросил он с сильным нью-йоркским акцентом. Затем его глаза расширились. “О”.


“Давай”, - сказал Йигер; если он собирался быть связным с ящерицами, он должен был продолжать работу. Он отвел Финкельштейна обратно к "Ящерицам", которые спокойно сидели во время беседы с Коллинзом. Он надеялся, что существа с другой планеты узнали в нем человека, который позволил им взять бинты, чтобы перевязать их раны. Возможно, так и было; они не выказали никакого волнения, когда он подвел доктора прямо к ним.


Но когда Финкельштейн сделал движение, как будто хотел дернуть за одну из этих повязок, невредимые Ящерицы издали залп злобно звучащего шипения. Один из них встал со своего места, вытянув когтистые руки. “Как ты можешь дать им понять, что я не собираюсь делать им ничего плохого?”


Сэм подумал: откуда, черт возьми, я знаю? Но если он не сможет придумать ответ, кто-нибудь другой в конце концов попытается. Он надеялся на вдохновение, и на этот раз оно пришло. Он передал свою винтовку Отто Чейзу, закатал рукав. “Сделай вид, что накладываешь повязку на мою руку, затем снова сними ее. Может быть, они поймут, что это то, что ты должен делать ”.


“Да, это может сработать”, - с энтузиазмом сказал Финкельштейн. Он открыл свою медицинскую сумку, достал завернутый в бумагу бинт. “Ненавижу тратить впустую что-либо стерильное”, - пробормотал он, открывая ее. Он обернул его вокруг руки Йигера. Его руки были ловкими, быстрыми и нежными. Ящерицы пристально наблюдали за ним.


Йигер вздохнул и изо всех сил изобразил облегчение. Он понятия не имел, донес ли свою идею до Ящериц. Финкельштейн снял повязку. Затем он снова попытался приблизиться к одному из раненых пленников. На этот раз их невредимые товарищи, хотя и перешептывались между собой, не сделали ни малейшего движения, чтобы остановить его.


Край бинта легко поднялся. “Это не скотч”, - сказал доктор, скорее самому себе, чем Йигеру. “Интересно, как оно держится”. Он отодвинул его подальше, посмотрел на рану в боку Ящерицы. Он тоже зашипел. “Осколок снаряда, я бы предположил. Отдай мне мою сумку, солдат. Он схватил зонд. “Предупреди его, что это может быть больно”.


Кто, я? Но это было то, о чем просил Йигер. Он привлек внимание Ящериц, ущипнул себя, изо всех сил стараясь имитировать звуки, которые издавали раненые пленники. Затем он указал на Финкельштейна, зонд и рану. Он взглянул на это так кратко, как только мог; он обнаружил, что разорванная плоть есть разорванная плоть, принадлежала ли она человеку или Ящерице.


Финкельштейн медленно ввел зонд. Раненая ящерица сидела очень тихо, затем зашипела и задрожала в тот самый момент, когда доктор воскликнул: “Нашла! Не слишком большая и не слишком глубокая”. Он вытащил зонд, достал пару длинных тонких щипцов. “Почти на месте, почти на месте… получилось!” Его руки отвели назад; щипцы вышли из раны, зажатые в полудюймовом куске металла. Капля крови ящерицы упала с них на пол автобуса.


Все пленники-инопланетяне, даже раненый, взволнованно говорили на своем родном языке. Тот, кто угрожал доктору когтями, опустил свои странные глаза к земле и стоял очень тихо. Йегер видел, как пленники делали это раньше. Должно быть, это было что-то вроде приветствия, подумал он.


Доктор начал менять повязку, затем остановился и взглянул на Йигера. “Думаешь, мне следует посыпать рану сульфой? Могут ли земные микробы жить на предмете, привезенном Бог знает откуда?" Или я подвергался бы большему риску отравить Ящерицу?”


Опять же, первой мыслью Йегера было: откуда мне знать? Почему врач задавал медицинские вопросы аутфилдеру низшей лиги без диплома о среднем образовании? Затем он понял, что когда дело доходит до ящериц, он, возможно, знает не намного меньше Финкельштейна. Подумав несколько секунд, он ответил: “Мне кажется, они должны быть с планеты, которая не слишком отличается от нашей, иначе они бы вообще не хотели Землю. Так что, возможно, они понравились бы нашим микробам ”.


“Да, в этом есть смысл. Хорошо, я сделаю это”. Доктор высыпал желтый порошок в рану, похлопал по повязке. Она прилипла так же хорошо, как и раньше.


Полковник Коллинз прошел в заднюю часть автобуса. “Как у вас дела, доктор?”


“Достаточно хорошо, сэр, благодарю вас”. Финкельштейн кивнул Йигеру. “Это один из тех, кто у вас здесь сообразительный человек”.


“Он в порядке? Хорошо”. Коллинз снова направился к двери автобуса.


“Прости, солдат”, - сказал доктор. “Я даже не знаю твоего имени”.


“Я Сэм Йигер. Рад познакомиться с вами, сэр”.


“Вот тебе удар по голове - я Сэм Финкельштейн. Ну что, Сэм, посмотрим, что мы можем сделать для этой другой Ящерицы?”


“Я согласен, Сэм”, - сказал Йигер.


Из всех мест, где Йенс Ларссен когда-либо ожидал оказаться, отправляясь из Чикаго, чтобы предупредить правительство о важности работы металлургической лаборатории, Уайт-Сер-Спрингс, Западная Вирджиния, мог оказаться последним. Пребывание в том же отеле, что и временный поверенный в делах Германии, также не было первым в его списке того, чего следовало ожидать.


Но вот он был в отеле "Гринбрайер" у знаменитых источников, и здесь - снова - был Ханс Томсен. Немец был интернирован здесь вместе с дипломатами из Италии, Венгрии, Румынии и Японии, когда Соединенные Штаты вступили в войну. Томсен отплыл обратно в Германию на шведском корабле, подожженном для защиты от подводных лодок, в обмен на американцев, интернированных в Германии.


Теперь Томсен снова вернулся. На самом деле, у него была комната прямо через коридор от Ларссена. Внизу, в столовой отеля, он прогремел на превосходном английском: “Да, я волновался, возвращаясь домой. Но, возвращаясь сюда еще раз, на ужасной маленькой шлюпке, слишком маленькой и уродливой, слава Богу, что Ящерицы заметили, тогда я не волновался. Меня слишком укачало, чтобы хоть на мгновение подумать о волнении ”.


Все, кто слышал его, оглушительно расхохотались, включая Йенса. Возвращение Томсена в Соединенные Штаты стало убедительным напоминанием о том, что у человечества есть дела поважнее, чем самоуничтожение. Это все еще заставляло Ларссена нервничать. Насколько он был обеспокоен, Германия оставалась врагом, даже если ее загнали в тот же лагерь, что и Соединенные Штаты. Это было то же самое чувство, которое он испытывал, когда объединялся с русскими против Гитлера, но здесь оно было еще сильнее.


Не все в Уайт-Сер-Спрингс согласились с ним, ни в коем случае. Здесь было много важных людей, бежавших из Вашингтона, когда правительство разошлось перед лицом воздушных налетов ящеров. Ларссен слышал, что Рузвельт был здесь. Он не знал, было ли это правдой. Каждый новый слух переносил президента куда-то еще: обратно в Вашингтон, в Нью-Йорк, в Филадельфию (У. К. Филдс бы этого не одобрил), даже в Сан-Франциско (хотя как он должен был путешествовать по пересеченной местности, когда Ящерицы бегали на свободе, было выше понимания Йенса).


Ларссен вздохнул, подошел к раковине в своей комнате, чтобы посмотреть, не наберется ли горячей воды. Он ждал и ждал, но струя оставалась холодной. Вздохнув, он соскреб с лица бакенбарды холодной водой, пеной из куска мыла "Спасательный круг" размером с отель и лезвием бритвы, которое определенно знавало лучшие дни. Полученные царапины побудили его отрастить бороду.


Его костюмы были мятыми. Даже галстуки были мятыми. Он потратил много времени, добираясь сюда, и обслуживание в отеле было от паршивого и ниже. При этом он чертовски хорошо понимал, что ему повезло. Никто в Вашингтоне или Уайт-Сер Спрингс ничего не слышал о Джеральде Себринге, который отправился на восток из Чикаго на поезде, а не на машине.


Ларссен наклонился, чтобы завязать шнурки на ботинках. Один из них порвался, когда он потянул за него. Выругавшись себе под нос, он опустился на одно колено и снова завязал шнурок, затем отвесил поклон. Это было некрасиво; но он уже выяснил, насколько плохо обыскали маленький магазинчик всякой всячины в Гринбрайере: сначала его разграбили дипломаты стран Оси, а затем вторгшиеся американские бюрократы. Он знал, что в этом месте не было шнурков. Может быть, у кого-нибудь в городе были.


Его нос сморщился, когда он вышел в холл. Наряду с сернистым запахом источников, здесь все еще пахло собаками и кошками, которых интернированные дипломаты привезли с собой из Вашингтона. У меня действительно разыгрывается аппетит к завтраку, подумал он, спускаясь по лестнице в столовую.


Завтрак не вызвал особого аппетита. Его выбор пал между черствым тостом с джемом и кукурузными хлопьями, плавающими в восстановленном сухом молоке. И то, и другое стоило 3,75 доллара. Йенс подозревал, что ему, возможно, придется объявить о банкротстве, прежде чем он покинет Уайт-Сер-Спрингс. Он зарабатывал хорошие деньги по меркам военного времени - отличные деньги по скудным меркам 1930-х годов, - но инфляция взлетела до небес, когда появились Ящеры. Спрос оставался высоким, и они играли с предложением в адские игры.


В итоге он съел тост; одного глотка сухого молока ему хватило бы на всю жизнь. Он оставил скудные чаевые и пожалел даже об этом. Быстро сбежав, прежде чем официант понял, как его надули, Ларссен сел в машину и проехал пять миль в город, к методистской церкви, куда ему было предписано явиться.


Уайт-Сер-Спрингс был красивым маленьким городком. Возможно, здесь было еще красивее до того, как стада грузовиков оливково-серого цвета загрязняли воздух выхлопными газами и сигналили друг другу, как ревущие быки, оспаривающие право проезда. Зенитные орудия, которые расцвели на каждом углу улицы, также мало что изменили в оформлении.


Но даже в этом случае холмистые, покрытые зеленью склоны Аллегени, чистая вода близлежащего озера Шервуд и бурлящие источники, давшие этому месту его название, позволили Йенсу легко понять, почему Уайт-Сер-Спрингс был президентским курортом в дни до Гражданской войны, когда он был частью Вирджинии и никто никогда не предполагал, что Западная Вирджиния станет отдельным штатом.


Снаружи выкрашенная в белый цвет церковь с высоким шпилем сохраняла безмятежность, к которой стремился город. Один шаг через дверь сказал Ларссену, что он попал в другой мир. Пастор сохранил половину своего поста, но это было все. Отовсюду доносились стук пишущих машинок, хриплая болтовня людей, у которых слишком много дел и недостаточно времени на это, и целенаправленный топот государственной обуви по деревянному полу.


Измученный капрал оторвался от того, что печатал. Увидев перед собой настоящего гражданского, он обошелся даже без военной вежливости: “Чего хочешь, Мак? Давай побыстрее”.


“У меня назначена встреча с полковником Гроувзом на девять часов”. Ларссен посмотрел на часы. Он пришел на пять минут раньше.


“О”. Капрал заметно переключил передачу, когда переоценил вероятную значимость этого гражданского. Значительная часть его акцента крутого парня из большого города исчезла, когда он заговорил снова: “Вы хотите пойти со мной, сэр?”


“Спасибо”. Ларссен последовал за сержантом через скамьи, на которых больше рядовых неуклюже работали, чем молились, крадучись по коридору, загроможденному горами картотечных коробок, которые липли, как комья, к обеим стенам, и вошел в то, что раньше было святилищем пастора. Новые фанерные перегородки ограничили это достойное место частью его бывших владений - той частью, где не было телефона.


Полковник Лесли Гроувз сидел за столом, на котором стоял упомянутый телефон. Он работал на аппарате с живостью и удовольствием: “Что, черт возьми, вы имеете в виду, говоря, что не можете отправить эти записи в Детройт?… Итак, мост разрушен, а на дороге дыра? Ну и что? Погрузите их на баржу. Ящеры не уничтожили и половины того груза, который могли бы, тупые ублюдки. Мы должны сделать эти емкости, или мы можем распрощаться со всем… Я позвоню тебе вечером, чтобы быть в курсе того, что ты делаешь. Сделай это, Фред, мне все равно как ”.


Он повесил трубку, не сказав больше ничего, кроме "До свидания", и уставился на Ларссена пристальным синим взглядом. “Вы из того чикагского проекта”. Это был не вопрос. Взмах левой руки полковника отправил капрала в отставку.


“Это верно”. Ларссен задавался вопросом, как много Гроувз знает об этом и как много он должен ему рассказать. Больше, чем он хотел; он уже был уверен в этом. “После Берлина, сэр, вы должны знать, насколько важен этот проект. И ящеры наступают на Чикаго”.


“Сынок, у всех нас проблемы”, - пророкотал Гроувз. Он был крупным мужчиной с коротко подстриженными каштановыми волосами, тонкими усиками и резкими, компетентными чертами лица. Он до отказа заполнил пасторское кресло и сел далеко от стола; здоровенный живот не давал ему подойти ближе.


“Я знаю это”, - сказал Йенс. “Я имею в виду, в конце концов, я приехал сюда из Чикаго”.


“Сядь; расскажи мне об этом”, - настаивал Гроувз. “Я отсиживаюсь здесь почти с тех пор, как пришли Ящеры. Я должен знать о внешнем мире больше, чем то, что я могу узнать по телефонной линии ”. Как будто по сигналу, зазвонил телефон. “Извините меня”.


Пока полковник выкрикивал инструкции кому-то на другом конце линии, Ларссен уселся на неудобный стул перед столом и попытался привести в порядок свои мысли. Гроувз произвел на него впечатление человека, который усердно работал каждое мгновение бодрствования, поэтому он был готов, когда трубка вернулась на место: “Это не та поездка, которую я с нетерпением жду, чтобы повернуть вспять. Самолеты-ящеры повсюду, и мне пришлось ехать по боковым дорогам в северную часть штата Нью-Йорк, чтобы обойти ”карман ящериц" к востоку от Питтсбурга ".


“Сейчас они в Питтсбурге”, - сказал Гроувз.


Йенс хмыкнул. Новость его не удивила, но все равно была как удар в живот. Он заставил себя продолжить: “Бензин достать чертовски трудно. Я проехал несколько миль на половине галлона зернового спирта, который купил у маленького старичка, который, по-моему, был самогонщиком. С тех пор мой двигатель тоже стал другим ”.


“Ты продолжал идти, и это главное”, - сказал Гроувз. “Алкоголь был хорошей уловкой. Одна из задач, которую мы рассматриваем, - адаптировать двигатели для сжигания топлива на случай, если ящеры нанесут ущерб нашим перерабатывающим мощностям еще больший, чем они уже нанесли. Если получатели доходов не смогли положить конец съемкам, будь я проклят, если увижу, как это делают Ящерицы ”.


“Полагаю, что нет”, - согласился Ларссен. Но слова полковника донесли до него, насколько плохи были дела. Каким-то образом весь ужас и неприятности, обрушившиеся на него по пути из Чикаго, все ужасы, которые он вырезал из своего краткого отчета для Гроувза, казалось, произошли с ним в изоляции; он мог представить, что другие части Соединенных Штатов занимаются своими обычными делами, в то время как ад не казался ему чем-то вроде полумили от него. Он мог себе это представить, да, но Гроувз предупреждал его, что это неправда. Он сказал: “Так плохо, как это?”


“Есть места и похуже”, - мрачно сказал полковник Гроувз. “Ящерицы поражают страну, как раковая опухоль. Они наносят ущерб не только тем местам, где они находятся - они наносят ущерб и другим местам, потому что поставки не могут проходить через территорию, которую они удерживают ”. Телефон зазвонил снова. Гроувз отдал четкую серию приказов, затем вернулся к разговору с Йенсом, не сбиваясь ни на секунду: “Можно сказать, они перекрывают нам кровообращение, поэтому мы умираем дюйм за дюймом”.


“Вот почему Металлургическая лаборатория так важна”, - сказал Ларссен. “Это наш лучший шанс получить оружие, которое позволит нам сражаться с ними примерно на равных условиях”. Он решил немного поднажать. “Знаете, Вашингтон может пойти тем же путем, что и Берлин”.


Гроувз начал что-то говорить, но его снова прервал телефонный звонок. Когда он повесил трубку, он действительно сказал это: “Вы действительно думаете, что ваш народ сможет создать атомную бомбу вовремя, чтобы мы могли извлечь из нее какую-то пользу?”


“Мы близки к началу устойчивой реакции”, - сказал Ларссен. Затем он заткнулся; даже сказав это, он сильно растоптал уверенность, с которой жил с тех пор, как стал частью проекта. Времена, однако, были не те, что до того, как ящеры доказали, что атомному оружию место не только на страницах бульварных журналов. Он добавил: “Говоря о Берлине, никто здесь не знает, как далеко продвинулись немцы в своем собственном особом проекте”. Неважно, как все изменилось, он не мог заставить себя сказать "уран" кому-то, кого не знал.


“Немцы”. Гроувз нахмурился. “Я об этом не подумал. Ничто не бывает простым, не так ли? После Берлина у них тоже появился какой-то стимул продвигаться вперед. Я слышал, Гейзенберга не было в городе, когда упала бомба ”.


“Если вы знаете о Гейзенберге, вы знаете довольно много об этом”, - сказал Ларссен, удивленный и впечатленный. Он принял Гроувза за обычного человека в форме, пусть и более раздутого, чем большинство.


Грубоватый смех полковника сказал, что он понял, о чем думал Ларссен. “Я действительно пытаюсь напомнить себе, что живу в двадцатом веке”, - сухо заметил он. “Я провел пару лет в Массачусетском технологическом институте, прежде чем получил диплом в Вест-Пойнте, а затем защитил докторскую диссертацию по инженерному делу. На все это и на пять центов я куплю чашку кофе - или мог бы купить, пока не пришли ящеры. Сейчас стоит дороже. Так ты действительно думаешь, что эта твоя банда что-то замышляет, не так ли?”


“Да, понимаю, полковник. Мы слишком далеко продвинулись, чтобы нам тоже было легко двигаться. Ящеры наступают на Чикаго с запада, и после моих приключений на востоке движение этим путем выглядит примерно таким же рискованным. Если мы собираемся продолжать наши исследования, Соединенные Штаты должны удержать Чикаго ”.


Гроувз потер подбородок. “То, что мы должны делать, и то, что мы можем делать слишком часто, в наши дни совсем не одно и то же, к несчастью. В любом случае, - он похлопал орла, сидевшего на одном плече, - у меня нет полномочий приказывать нам удерживать Чикаго, несмотря ни на что, и забыть о других чрезвычайных ситуациях рунного миллиона по всей стране”.


“Я знаю это”. Сердце Йенса упало. “Но’ ты лучший контакт, который у меня был. Я надеялся, что ты ...”


“О, я сделаю, сынок, я сделаю”. Гроувз поднял свое тело со стула. Телефон зазвонил снова. Выругавшись, Гроувз снова плюхнулся, так сильно, что Ларссен почти ожидал, что сиденье сломается под ним. Это выдержало, и Гроувз, как он делал уже несколько раз, решительно и авторитетно разобрался с новой чередой проблем. Затем он снова встал и продолжил говорить, как будто его никогда не прерывали: “Я буду создавать помехи для тебя, насколько смогу. Но мяч на твоей стороне”. Он нахлобучил на голову кепку с носом и кормой. “Поехали”.


Ларссен играл в футбол в старших классах школы. Если бы он гонял мяч за таким огромным лайнменом, как Гроувз, он бы нанес столько тачдаунов на табло, что люди сочли бы его вторым пришествием "Ред Грейндж". Изображение заставило его улыбнуться. “Куда мы идем?” спросил он, когда Гроувз протиснулся мимо него.


“Повидаться с генералом Маршаллом”, - бросил полковник через плечо. “У него есть власть связывать и освобождать. Я приглашу вас поговорить с ним - сегодня, я надеюсь. После этого все зависит от тебя ”.


“Спасибо, сэр”, - сказал Ларссен. Джордж Маршалл был начальником штаба армии. Если кто-то и мог приказать защищать "Чикаго" любой ценой, то это был мужчина (хотя против "Ящериц" приказать что-то и добиться, чтобы это исполнилось, - не одно и то же). В Йенсе проснулась надежда. Выйдя вслед за Гроувсом на улицу, он набрал полную грудь воздуха, насыщенного не только выхлопными газами, но и сернистым запахом источников.


Гроувз тоже глубоко вздохнул. Улыбка заставила его выглядеть на годы моложе. “Этот запах всегда напоминает мне о том, как я захожу в химическую лабораторию для первокурсников”.


“Это так, клянусь Богом!” Йенс не уловил связи, но полковник был абсолютно прав. Уже следующий вдох принес с собой воспоминания о горелках Бунзена и бутылочках с реактивами с пробками из матового стекла.


Полковник Гроувз буквально создавал помехи Ларссену на улицах Уайт-Сер-Спрингс, используя свое массивное тело, чтобы вырваться вперед там, где более худой или менее уверенный в себе человек мог бы замешкаться. Под жиром у него было много мышц, а также движущая энергия, которая заставляла его идти, наклонившись вперед, как будто навстречу встречному ветру.


Попасть к начальнику штаба было не так просто, как Гроувз рассказывал об этом в своем кабинете. Лужайка перед домом, в котором остановился Маршалл, была забита офицерами. Йенс никогда в жизни не видел столько сверкающих серебряных звезд. Для генералов такой полковник, как Гроувз, с таким же успехом мог быть невидимым.


Он недолго оставался невидимым. Благодаря своей физической массе он оказался достаточно близко к дверному проему, чтобы привлечь внимание измученного майора внутри. Звонким голосом, прорезавшим гвалт, Гроувс назвал свое имя и объявил: “Передайте генералу, что у меня здесь сотрудник из металлургической лаборатории в Чикаго. Это срочно”.


“Что не так?” - ответил майор, но нырнул обратно в дом. Гроувз мирно уступил свое место генерал-майору.


“Что теперь?” Спросил Ларссен. Он чувствовал, как солнце припекает ему голову и руки - на нем была рубашка с короткими рукавами. Он был таким светлым, что ни черта не загорел; он просто сгорал слой за слоем.


“Теперь мы ждем”. Гровс скрестил руки на широкой груди, обтянутой хаки.


“Но ты сказал, что это срочно ...”


Раскатистый смех полковника заставил головы повернуться в его сторону. “Если бы это не было срочно, меня бы здесь вообще не было. То же самое и со всеми остальными, сынок. Как сказал тот майор, в наши дни все срочно. Но если он доставит это сообщение, что ж, я полагаю, что мы достаточно срочны, если вы понимаете, что я имею в виду ”.


Пока секунды ползли на четвереньках, Йенс начал задаваться вопросом. Он также задавался вопросом, где в Уайт-Сер-Спрингс он сможет найти лосьон с каламином, чтобы намазать им свои бедные поджаристые руки и нос. Так незаметно, как только мог, он переместился в массивную тень Гроувза. Он почувствовал укол ревности, когда майор вернулся, чтобы назвать имя бригадного генерала. Гроувз только пожал плечами.


Майор снова вышел. “Полковник, э-э, Грейвс?”


“Это я”, - заявил Гровс; поскольку ни один полковник Грейвс не поднялся в праведном гневе, чтобы оспорить его утверждение, Ларссен предположил, что он был прав. Головы большего количества офицеров повернулись к нему, когда он рванулся вперед с Йенсом в кильватере. Зависть и гнев были основными выражениями, которые увидел Йенс - кто такой этот простой полковник, чтобы иметь преимущество над людьми со звездами на плечах?


“Сюда, сэр”, - сказал майор. Этот путь вел к закрытой двери, перед которой Гроувз и Ларссен провели следующие несколько минут, остужая пятки. Ларссену было все равно; в зале было жарко и душно, но, по крайней мере, он укрылся от солнца.


Дверь открылась. Вышел бригадный генерал с мрачно-удовлетворенным видом. Он ответил на приветствие Гроувза, отрывисто кивнул Ларссену и зашагал прочь.


“Входите, полковник Гроувз, и приведите своего спутника”, - крикнул генерал Маршалл из-за своего стола. Йенс заметил, что он правильно запомнил имя.


“Спасибо, сэр”, - сказал Гроувз, повинуясь. “Сэр, позвольте мне представить доктора Йенса. Ларссен, как я уже сказал вашему адъютанту, он связался с нами по проекту в Чикагском университете.”


“Сэр”. Будучи гражданским лицом, Ларссен потянулся через стол, чтобы пожать руку начальнику штаба армии. Пожатие генерала было твердым и точным. Первым впечатлением Йенса было то, что, несмотря на форму, несмотря на три ряда ленточек кампании, Маршалл больше походил на старшего научного сотрудника, чем на солдата. Ему было чуть за шестьдесят, худощавый и подтянутый, с волосами, переходящими от стального цвета к седому. Под широким лбом его лицо было довольно узким. Он выглядел так, как будто редко улыбался. Его глаза были приковывающими внимание; они говорили, что он многое повидал и много думал о каждой частичке этого.


Если не тепло, то он был достаточно любезен, пригласив Ларссена и Гроувза сесть и внимательно выслушав краткий пересказ Йенса о его поездке по восточной половине Соединенных Штатов. Затем он поставил локти на стол и наклонился вперед. “Расскажите мне о состоянии Металлургической лаборатории так, как вы ее знаете, доктор Ларссен. Вы можете говорить свободно; я допущен к этой информации”.


“Если вы хотите, чтобы я вышел, сэр...” Гровс снова начал вставать.


Маршалл поднял руку, чтобы остановить его. “В этом нет необходимости, полковник. Требования безопасности значительно изменились с конца мая. Ящерицам уже известны секреты, которые мы пытаемся извлечь из природы”.


“А немцы?” Спросил Ларссен. То, что он был гражданским лицом, имело преимущества; он мог задать вопрос начальнику штаба армии, когда военная дисциплина заставляла Гровса молчать. “Хотим ли мы, чтобы немцы учились этому у нас? Мне лучше знать ответ на этот вопрос, сэр, не в последнюю очередь потому, что у Ханса Томсена комната через коридор от моей в отеле ”Гринбрайер ".


“У немцев есть собственная программа атомных исследований”, - сказал Маршалл. “В наших интересах продолжать их борьбу с ящерами, не в последнюю очередь потому, что, говоря откровенно, они справляются с этим лучше, чем кто-либо другой, на данный момент их армия и экономика уже приспособлены к широкомасштабной войне, в то время как мы все еще готовили наши ресурсы, когда пришли ящеры”.


Ларссен кивнул, прежде чем понял, что генерал Маршалл на самом деле не ответил на его вопрос. Он предположил, что умение говорить как политик было одним из требований к должности начальника штаба армии.


Как бы размышляя вместе с ним, Маршалл сказал: “Прежде чем я скажу вам, что вы можете сказать немецкому обвинению, доктор Ларссен, - а вы можете ничего не говорить без прямого разрешения от меня или кого-то на более высоком уровне, - мне действительно нужно знать, где в настоящее время находится Металлургическая лаборатория в своих исследованиях”.


“Конечно, сэр”. Но Ларссен оставался озадаченным, собираясь с мыслями. Кто был на более высоком уровне, чем генерал Маршалл? Только два человека, о которых он мог думать - военный министр и президент Рузвельт. Имел ли Маршалл в виду, что он может встретиться с ними? Йенс покачал головой. Сейчас это не имело значения. Он сказал: “Когда я уезжал из Чикаго, сэр, мы собирали атомный реактор, который, как мы надеялись, будет иметь k -фактор больше единицы”.


“Боюсь, вам придется объяснить немного подробнее”, - сказал Маршалл. “Хотя я с большим вниманием изучил отчет вашей группы, я не претендую на роль физика-ядерщика”.


“Это означает расположить уран так, чтобы при расщеплении атомных ядер- делении, термин таков - высвобождаемые ими нейтроны расщепляли больше атомов, и так далее. Думайте об этом как о цикле положительной обратной связи, сэр. В бомбе, подобной той, что есть у ящериц, это происходит за долю секунды и высвобождает огромную энергию ”.


“Значит, то, над чем вы работаете, само по себе не является бомбой”, - сказал Маршалл.


“Это верно”, - Ларссен посмотрел на пожилого мужчину с уважением. Как сказал Маршалл, он не был физиком-ядерщиком, но у него не было проблем с выводами из данных. Йенс продолжил: “Однако это важный первый шаг. Мы будем контролировать ядерную реакцию с помощью кадмиевых стержней, которые улавливают избыточные нейтроны до того, как они ударятся об атомы урана. Это предотвратит выход из-под контроля. Мы должны идти, прежде чем сможем бежать, сэр, и нам нужно понять, как вызвать контролируемую цепную реакцию, прежде чем мы сможем думать о создании бомбы ”.


“И Чикаго - это то место, где проводятся эти исследования?” Задумчиво произнес Маршалл.


“В Соединенных Штатах - да”, - сказал Ларссен.


Он надеялся, что Маршалл расскажет ему, что происходит в другом месте, если вообще что-нибудь происходит. Начальник штаба, однако, воспринимал безопасность как должное еще с тех пор, как Йенс был жив. Он даже не изменил выражения лица, чтобы признать, что заметил намек. Он сказал: “Мы намеревались сражаться за Чикаго по другим причинам. Это дает нам еще одну. Спасибо вам за ваше мужество прийти сюда, чтобы сообщить о прогрессе Металлургической лаборатории ”.


“Да, сэр”. Ларссен хотел задать больше вопросов, но генерал Маршалл не производил впечатления человека, склонного к пустым разговорам даже в частных обстоятельствах, каковыми они решительно не были. Тем не менее, он выпалил то, что было у него на уме: “Генерал, можем ли мы победить проклятых ящеров?”


Полковник Гроувз переместил вес на своем стуле, заставив его заскрипеть; Йенс внезапно осознал, что с начальником штаба армии так разговаривать не полагается. Он почувствовал, что краснеет. Он был настолько справедлив, что знал, что румянец будет заметен. Это только смутило его еще больше.


Но Маршалл, казалось, не рассердился. Возможно, совершенно невоенный вопрос затронул в нем отзывчивую струну, потому что он сказал: “Доктор Ларсен, если ты найдешь кого-нибудь, кто знает ответ на этот вопрос, он получит приз. Мы делаем все, что в наших силах, и будем продолжать делать все, что в наших силах. Альтернатива - сдаться и жить в рабстве. Американцы этого не примут - возможно, твой дед был одним из тех, кто помог доказать это ”.


“Сэр, если вы имеете в виду Гражданскую войну, то мой дед тогда все еще жил в Осло, пытаясь заработать на жизнь сапожником. Он приехал в Соединенные Штаты в 1880-х годах”.


“Ищет чего-то лучшего, чем у него там было, без сомнения”, - сказал Маршалл, кивая. “Это очень по-человечески. Я буду откровенен с вами, доктор Ларссен: с чисто военной точки зрения ящеры превосходят нас. До сих пор никто - ни мы, ни немцы, ни русские, ни японцы - не смог остановить их. Но никто не прекратил попыток, и мы на время отложили большинство наших собственных конфликтов на задний план, о чем свидетельствует присутствие здесь мистера Томсена - через зал от вас, не так ли, вы сказали?”


“Это верно”. Сотрудничество с Третьим рейхом все еще оставляло неприятный привкус во рту Ларссена. “Разве я не слышал, что Варшава пала, когда люди там восстали против нацистов и за ящеров?”


“Да, это правда”, - трезво сказал Маршалл. “Исходя из имеющейся у нас информации о том, от чего страдали эти люди, я могу понять, почему ящерицы могли показаться им более выгодной сделкой”. Его голос стал ровным, бесстрастным. Само выражение его лица убедило Йенса, что он рассказал не все, что знал. Через мгновение это безразличие исчезло. “В глобальном масштабе, однако, это мелочь, как и китайские восстания против японцев и в пользу ящеров. Но у ящеров есть свои слабости”.


Полковник Гроувз наклонился вперед. Его кресло снова скрипнуло. “Могу я спросить, каковы некоторые из этих недостатков, сэр? Знание их может помочь мне расставить приоритеты при распределении материальных средств”.


“Главный из них, полковник, - это их жесткая приверженность доктрине. Они методичны до предела и медленно приспосабливают тактику к обстоятельствам. Некоторые из наших ближайших подходов к успеху проистекали из создания ситуаций, в которых мы использовали их шаблоны, чтобы заманить подразделения в невыносимые ситуации, а затем использовали преимущества, которые мы получили при этом. А теперь, если вы меня извините ...”


Увольнение было вежливым, но, тем не менее, увольнением. Гроувз встал и отдал честь. Йенс тоже встал. Он решил больше не пожимать руку; внимание генерала Маршалла уже вернулось к бумагам, которыми был завален его стол. Помощник генерала взял их под свою опеку, когда они выходили из кабинета, и повел их обратно к двери, через которую они вошли.


“Я думаю, вы неплохо справились с этим, доктор Ларссен”, - сказал Гроувз, медленно продвигаясь вперед сквозь поток офицеров, которые направлялись ко входу.


“Зовите меня Йенс”, - сказал Ларссен.


“Тогда я Лесли”. Грузный полковник сделал экстравагантный жест. “Куда теперь? Мир лежит у твоих ног”.


Ларссен рассмеялся. До сих пор он не знал ни одного высокопоставленного военного. Они отличались от того, кем он их себе представлял - Маршалл был ученым и точным, явно обладал первоклассным умом (суждение, которое Йенс вынес нелегко, не после работы с несколькими нобелевскими лауреатами); Гроувз не обладал безграничными умственными горизонтами главы администрации, но был полон бульдожьей компетентности и ровно столько причудливости, чтобы разнообразить смесь. Ни один из них не был целеустремленным бойцом, которого можно было бы назвать “генералом” или “полковником”.


Немного подумав, Ларссен решил, что в этом есть смысл. Группа в Met Lab тоже не была изнеженными яйцеголовыми дилетантами, о которых думали, когда представляли, на что похожи физики-ядерщики. Люди были сложнее, чем любые субатомные частицы.


Он задавался вопросом, что Ящеры сделали из людей. Если захватчики были такими навязчиво упорядоченными, как говорил Маршалл, агрессивная хаотичность человечества, вероятно, бесконечно сбивала их с толку. Он надеялся на это - каждая их слабость, какой бы крошечной она ни была, была соответствующей силой для человечества.


Он также задавался вопросом, на что это было бы похоже на один из их космических кораблей, курсирующий высоко над поверхностью Земли, летающий между планетами, возможно, даже между звездами. Они были теми, у кого буквально весь мир был под ногами. Холодная, явная зависть пронзила его.


Несмотря на свои размышления, он лишь на секунду запоздал с ответом Гроувзу: “Если у тебя нет Рузвельта в рукаве, Лесли, я думаю, ты сделал все, что мог любой мужчина. Спасибо больше, чем я могу выразить словами за всю вашу помощь ”.


“С удовольствием”. Гроувз протянул руку. У него была хватка, как у гидравлического пресса. “Вы убедили меня, что вы и ваша группа занимаетесь чем-то важным, и мое начальство тоже должно это понимать, чтобы они могли учесть это в своих расчетах. Что касается Рузвельта, хм...” Он действительно заглянул в свой рукав. “Извините, нет. Кажется, он вышел из игры”.


“Очень жаль. Если вам случится увидеть его” - Ларссен понятия не имел, насколько это вероятно, но верил в покрытие своих ставок - “упомяните проект, если у вас будет такая возможность”.


“Я сделаю это, Йенс”. Гроувз снова взглянул на свое запястье, на этот раз просто чтобы проверить часы. “Мне лучше вернуться к этому. Меня и так слишком долго не было. Одному Богу известно, что скопилось у меня на столе. Как говорится, нет отдыха усталым.” Кивнув напоследок, он повернулся и направился обратно к методистской церкви. Ларссен не смог припарковаться ближе, чем в нескольких кварталах. Наблюдая за удаляющейся широкой спиной Гроувза, он пришел к выводу, что полковник добился результатов от окружающих, работая вдвое усерднее любого из них. В этом смысле он бы хорошо вписался в Металлургическую лабораторию.


Физик посмотрел на свои часы. Почти полдень - неудивительно, что его желудок объявил подъем. Ему стало интересно, какое эпикурейское лакомство предлагает "Гринбрайер" на обед. Вчера это были консервированная свинина с фасолью, консервированная кукуруза и консервированный фруктовый коктейль. Криво покачав головой, он задумался о последствиях чрезмерного употребления олова в рационе.


Сегодняшнее меню, как он обнаружил, придя в ресторан отеля, было экстравагантным по нынешним стандартам: спам и консервированный горошек. Горошек был скорее оливково-серого цвета, чем зеленого, но он все равно съел его, надеясь, что в нем сохранилась хотя бы часть содержащихся в нем витаминов. Он также выложил дополнительные полтора доллара за никелевую бутылку кока-колы - в этом никто не мог ошибиться. Бутылка, отметил он, была ближе к цвету, который должен быть у гороха, чем сами горошины.


Пока он ковырял вилкой последний печальный, мягкий, переваренный горошек, у входа в столовую началось шевеление. Пара человек начала хлопать. Ларссен поднял глаза и увидел невысокого, бледного мужчину с круглой головой, одетого в хомбург, очки в стальной оправе и костюм европейского покроя. Это лицо смотрело на него с бесчисленных кадров кинохроники, но он никогда не думал столкнуться с Вячеславом Молотовым во плоти.


Кое-что еще пришло ему в голову. Его взгляд перебегал от стола к столу. И действительно, там сидел Ханс Томсен, тоже с тарелкой спама. Временный поверенный в делах Германии был приветливым, добродушным человеком, свободно говорившим по-английски, который упорно трудился, чтобы наилучшим образом представить деятельность нацистского правительства, пока Гитлер не объявил войну Соединенным Штатам. Ларссен поинтересовался, как он чувствовал себя в присутствии советского министра иностранных дел после неспровоцированного вторжения Германии в Россию. Он также задавался вопросом, как Молотов отреагировал бы на обнаружение нацистского представителя здесь, в самом сердце американского правительства, в убежище.


И это было не единственное его подобное любопытство. В столовой на несколько секунд воцарилась тишина, когда люди перестали разговаривать и подвесили вилки в воздухе, чтобы посмотреть, что произойдет дальше Томсен, подумал Йенс, узнал Молотова раньше, чем тот его увидел. Возможно, Молотов вообще не обратил бы на него внимания, если бы не значок нацистской партии, который он носил на левом лацкане.


У русского было такое бесстрастное лицо, какого Ларссен никогда не видел. Сейчас выражение его лица не изменилось, но он колебался, прежде чем войти в столовую. Затем он повернулся к мужчине рядом с ним, крепко сложенному парню, чей костюм был похож по покрою на его собственный, но гораздо хуже сидел. Он произнес одну фразу по-русски.


Из поднявшегося взрывного кашля несколько человек поняли, что он хотел сказать в оригинале. Затем раскрылась функция человека с прямым телосложением; он перевел слова Молотова на элегантный английский с оксфордским акцентом: “Комиссар иностранных дел СССР отмечает, что, уже вступив в дипломатические переговоры с ящерицами, он не возражает поговорить и со змеями”.


Раздались новые приступы кашля, среди них Ларссен. Его взгляд вернулся к Хансу Томсену. Он сомневался, что мог бы быть столь же вежливо оскорбительным, как Молотов, учитывая то, что нацисты сделали с Советским Союзом. С другой стороны, предполагалось, что все человечество объединится, чтобы противостоять захватчикам с другой планеты. Если бы все продолжали помнить, что происходило до прихода ящеров, единый фронт рухнул бы. И если бы это произошло, это буквально передало ящерам мир.


Томсен был опытным дипломатом. Если он и заметил, что Молотов подал ему перчатку, то виду не подал. Он улыбался, когда ответил: “В английском языке есть старая поговорка о враге своего врага”.


Переводчик что-то пробормотал Молотову. Теперь коммунистический чиновник снова посмотрел прямо на немца. “Без сомнения, именно на этой основе империалистические державы Великобритании и Соединенных Штатов вступили в союз с миролюбивым народом СССР против гитлеровского режима”.


Остерегайся этого парня, подумал Йенс. Он опасен. Томсен сохранил улыбку, но она все еще выглядела удерживаемой усилием воли, у него был наготове контрнаступление: “Без сомнения, именно на этой основе Финляндия вступила в союз с Германией после вторжения миролюбивого народа СССР”.


Словно на теннисном матче, Ларссен повернул голову, чтобы посмотреть на Молотова. Однако в этом матче, как ему показалось, вместо мяча использовалась боевая ручная граната. Губы Молотова, возможно, отодвинулись от его зубов на миллиметр или два. Через своего переводчика советский министр иностранных дел ответил: “Как мы оба отметили, этот принцип допускает широкое применение. Таким образом, я готов обсудить наши собственные разногласия в другое время ”.


Вздох облегчения, наполнивший столовую, был вполне слышен. Ларссен сознательно этого не заметил; он был слишком занят добавлением к этому.


8


Голограмма Тосев-3 висела в космосе над проектором, точно так же, как это было до того, как Раса начала присоединять четвертый мир к Империи. Однако сегодня Атвар не призывал Кирела проецировать образ свирепого тосевитского воина с его мечом и кольчугой, которые принесли домой зонды Расы. Как и все остальные во флоте, Атвар узнал о тосевитских воинах больше, чем когда-либо хотел узнать.


Командующий флотом повернулся к собравшимся командирам кораблей. “Мы собрались здесь сегодня, доблестные мужчины, чтобы оценить результаты боев за первое полугодие” - он, конечно, использовал хронологию гонки; медлительный Тосев-3 прошел только четвертую часть своей орбиты - “и обсудить наши планы на предстоящее сражение”.


Судовладельцы приняли представление лучше, чем он смел надеяться. Когда график покорения Тосева 3 был составлен дома, полугодовое собрание было последним включенным. Через полгода все были уверены, что Тосев-3 будет прочно присоединен к Империи. Раса жила по расписанию и планам, составленным задолго до того, как они были выполнены. То, что главные подчиненные Атвара признали необходимость гораздо большего объема работы, было показателем того, насколько сильно тосевиты потрясли их.


“Мы добиваемся прогресса”, - настаивал Атвар. “Большая часть Тосев-3 находится под нашим практически полным контролем”. На голограмме участки суши планеты изменили цвет со своих естественных зеленых и коричневых оттенков на ярко-золотистый: южная половина меньшей континентальной массы, большая часть юго-западной части основной континентальной массы. “Местные жители в этих районах, хотя и не такие примитивные, как заставляли нас полагать ранее доступные данные, были неспособны оказать сопротивление, намного превышающее уровень помех”.


“Да будет угодно возвышенному командующему флотом”, - сказал командир корабля Страха 206-го императорского Яуэра, - “но мне кажется, что большая часть этой территории на Тосеве 3 наименее достойна обладания. Правда, здесь достаточно тепло, чтобы удовлетворить наш вид, но большая часть из них настолько отвратительно влажная, что наши бойцовые самцы покрываются плесенью и гниют.”


“Плесень и гниль - небольшая цена за победу”, - ответил Атвар. Большая часть голограммы стала золотой, так что сам Тосев-3 выглядел пятнистым и больным. “Вот наши владения в регионах, где Большие Уроды наиболее технологически развиты. Как вы можете сами видеть, доблестные мужчины, они значительно расширились с тех пор, как мы собирались вместе в последний раз”. Голограмма повернулась, чтобы показать командирам кораблей всю планету.


Дерзкий, как обычно, Страха сказал: “Конечно, мы добились больших успехов. Как могло быть иначе, когда мы - Раса? Однако возникает вопрос, Возвышенный Повелитель Флота, почему наши успехи не были еще больше, почему силы тосевитов все еще с оружием в руках выступают против нас.”


“Могу я сказать, Возвышенный Повелитель флота?” Спросил Кирел. Получив согласие Атвара, командир корабля 127-го императора Хетто продолжил: “Основная причина наших задержек, командир корабля Страха, кажется мне очевидной для птенца, еще не вылупившегося из яйца: возможности Больших Уродцев намного больше, чем мы представляли, готовя экспедиционные силы”.


“О, действительно, как мы, к нашему сожалению, обнаружили”, - саркастически сказал Страха, стремясь обогнать своего соперника по очкам. “Но почему это так? Почему наши исследования так сильно подвели нас? Как тосевиты стали технологичным видом, в то время как Раса повернула свои глазные башни в другом направлении?”


Кирел повернулся к Атвару в знак протеста. “Возвышенный Повелитель Флота, вина за это, безусловно, должна лежать на самих Больших Уродах, а не на Расе. Мы просто применили процедуры, которые доказали свою исключительную эффективность в двух наших предыдущих завоеваниях. Мы не могли заранее знать, что здесь они окажутся менее эффективными ”.


“Это так”. Атвар опустил взгляд, чтобы проверить некоторые данные на экране компьютера. Прежде чем Кирел успел принять слишком самодовольный вид из-за поддержки своего командира, командующий флотом добавил: “Тем не менее, Страха задает законный вопрос, пусть и невежливый: почему тосевиты так отличаются от нас и двух наших предыдущих подчиненных рас?”


Теперь Страх просиял. Атвару нужно было поддерживать свое соперничество с Кирелом активным; таким образом, как могущественные судовладельцы, так и лидеры помельче, склоняющиеся к тому или иному из них, продолжали бы усердно трудиться, чтобы заручиться поддержкой главнокомандующего флотом.


Еще раз просмотрев свои электронные записи, Атвар сказал: “Наши ученые выделили несколько факторов, которые, по их мнению, делают тосевитов такими, какие они есть”. Приглушенное шипение пробежало по командирам кораблей, когда они полностью сосредоточились на своем командире. Некоторые из этих предположений уже были опубликованы в бюллетенях и объявлениях, но бюллетени и объявления лились с корабля командующего флотом таким нескончаемым потоком, что никто, каким бы усердным он ни был, не мог обратить на них внимания. Однако слова, вырвавшиеся прямо из пасти командующего флотом, снова были чем-то другим.


Он сказал: “Одним из элементов, способствующих аномальной природе тосевитов, несомненно, является аномальная природа Тосев-3”. Теперь внезапно огромные, неисчислимые океаны, моря, озера и реки планеты засветились ярко-синим. “Чрезмерное количество бесплатной воды служит, наряду с горами и пустынями, для того, чтобы отгородить группы Больших Уродцев друг от друга и позволить им идти своими собственными путями. Это очевидно с первого взгляда на земной шар, и не слишком отличается от наших самых древних дней на Родине ”.


“Но, Возвышенный Повелитель флота...” - начал Кирел. Он не только прочитал все бюллетени и объявления, но и обсудил их с Атваром - преимущество должности командира корабля перед знаменем флота.


“Но на самом деле”. Атвар хотел изложить это объяснение сам, без прерываний. “То, что следует дальше, более тонко. Поскольку в мирах Империи суша преобладает над водой, у нас мало опыта обращения с лодками и другими водными средствами передвижения. Это не относится к тосевитам, которые проявляют в них бесконечную изобретательность. Когда какие-то Большие Уроды наткнулись на технологию, они быстро смогли распространить ее влияние - и свое собственное - по морю на большую часть планеты ”.


“Тогда почему мы не сталкиваемся с единой тосевитской империей, Возвышенный Повелитель флота?” - спросил Фенересс, командир корабля из фракции Страхи.


“Поскольку тосевиты в районе, где произошел прорыв, уже были разделены между несколькими конкурирующими группами, - ответил Атвар, “ Путешествие по морю позволило им всем расширить свое влияние вовне, не объединяясь в единую империю”.


Собравшиеся судовладельцы снова зашипели, на этот раз тише, поскольку до них начали доходить последствия. Вернувшись Домой, родовая Империя росла шаг за маленьким шагом. Это был единственный способ, которым оно могло расти, в нормальном мире, где не было огромных океанов, чтобы позволить его влиянию внезапно дать метастазы в сотне направлений одновременно. Атвар зашипел сам на себя, когда это слово пришло ему на ум; оно казалось идеальной метафорой для пагубно быстрого технологического роста тосевитов.


“Вы также должны иметь в виду постоянную конкурентную природу самих Big Uglies”, - продолжил он. “Как мы недавно обнаружили, они сексуально конкурентоспособны в течение всего года и остаются в состоянии, допускающем сексуальное возбуждение, даже при длительном отсутствии какого-либо партнера для размножения”.


Атвар знал, что в его голосе звучало легкое отвращение. Без феромонов женщин в течке его собственное сексуальное влечение оставалось скрытым. Он не скучал по этому. В подобной миссии это было бы отвлекающим маневром. Работевы и Халлесси в этом отношении были похожи на Расу, которая заставила своих ученых поверить, что все разумные виды следуют одному и тому же шаблону. Там, как и везде, Тосев-3 доказывал, что крематорий для теоретиков.


Страх сказал: “Возвышенный Командующий флотом, недавно я получил отчет, предназначенный только для глаз командира корабля, в котором отмечается, что противостоящие нам тосевитские империи на самом деле вовсе не империи. Я нахожу это противоречием. Допустим, что масштаб управляемой территории может варьироваться, но как может существовать правительство без империи?”


“До того, как я пришел сюда, командир корабля, уверяю вас, я находил эту концепцию такой же невообразимой, как и вы сейчас”, - ответил Атвар. “Тосев-3, к сожалению, научил всех нас множеству неприятных новых идей. Из многих правительство без империи, возможно, самое отвратительное, но оно существует, и с ним нужно иметь дело”.


Судовладельцы неловко зашевелились. Говорить о правительстве без империи было хуже, чем о сексуальном интересе в отсутствие самок в период течки. Для Расы последнее было просто интеллектуальным упражнением, абстрактным исследованием. Правительство без империи, однако, подорвало основы тысячелетней цивилизованной жизни.


Фенересс сказала: “Без императоров, Возвышенный Повелитель Флота, как могут Большие Уроды управлять своими делами? Я тоже видел отчет, на который ссылается старший капитан судна Страха, но, признаюсь, я отмахнулся от него как от очередного полета фантазии ученых, делающих общие выводы без достаточных данных. Вы хотите сказать, что это не тот случай?”


“Это не так, командир корабля. Для моего собственного спокойствия я хотел бы, чтобы это было так, но данные неопровержимы”, - ответил Атвар. “Более того, каким бы отвратительным это нам ни казалось, Большие Уроды во многих случаях, похоже, гордятся своим успехом в управлении собой без императоров”. Большой Урод по имени Молотов, казалось, гордился принадлежностью к банде, которая убила императора его империи. Сама мысль об этом до сих пор приводила Атвара в ужас.


“Но как они управляют своими делами?” Фенересс настаивала. Несколько других командиров кораблей, мужчин как из фракции Страхи, так и Кирела, сделали жесты согласия. Здесь вся Раса объединилась, чтобы найти тосевитов непостижимыми.


Атвар тоже счел их непонятными, но он упорно трудился, чтобы понять. Он сказал: “Я подведу итог, насколько смогу. В некоторых тосевитских, э-э, не-империях - двумя наиболее могущественными примерами являются Германия и СССР - правитель обладает всей полнотой имперской власти, но не пользуется наследственной лояльностью и привязанностью своих подданных. Это может быть одной из причин, по которой этими двумя тосевитскими районами управляют с большей жестокостью, чем большинством: поскольку им недоступно повиновение из привязанности, они заставляют повиноваться из страха ”.


В любом случае, это имело определенный логический смысл, независимо от того, насколько это потрясло командира флота. Поскольку логический смысл было достаточно сложно найти на Тосев-3, он лелеял его, когда обнаружил, что Германия и СССР были образцами понятности, когда их ставили рядом с некоторыми другими - возможно, Атвар подумал, что для них "земли" подходящее слово - на Тосев-3.


Он продолжил: “Италия, Япония и Британия являются империями в нашем понимании этого слова. По крайней мере, так они утверждают; что бы ни делали Большие Уроды, нельзя верить тому, что это то, чем кажется. В первых двух империях, о которых я упоминал, император служит ложным прикрытием для других тосевитов, которые удерживают фактическую власть в своих режимах ”.


“Это явление было также известно среди работевов до того, как мы интегрировали их в Империю”, - отметил Кирел. “Фактически, некоторые из наших собственных древних записей могут быть истолкованы как подразумевающие, что это произошло и среди Расы, в давние времена, когда Империя была ограничена не просто одной планетой, а частью этой планеты”.


Командиры кораблей перешептывались между собой. Атвар не винил их. Все, что ставило под сомнение суверенитет Императора, должно было вызывать сильное беспокойство. Император был скалой, к которой были привязаны их души, центральным фокусом всей их жизни. Без него они могли бы только бродить по миру в одиночестве и страхе, ничем не лучше Больших Уродцев или любых других полевых зверей.


И все же в этом брифинге было больше того, что могло бы их встревожить. Когда ропот затих, Атвар заговорил снова: “Случай с Британией более неясен. Опять же, хотя это империя, ее император не обладает реальной властью. Некоторые из вас, наверное, заметили мужское имя, э-э, Черчилль, которое неоднократно встречается среди тех, кто призывает тосевитов продолжать свое бесполезное и обреченное сопротивление Расе. Этот Черчилль, похоже (правда, исходя из имеющихся у нас ограниченных данных и наших собственных несовершенных - хвала Императору! — понимание обычаев тосевитов), является всего лишь лидером британской фракции, которая в настоящее время пользуется большей поддержкой, чем любая другая. Если фракции изменятся, их лидеры, собравшись вместе, могут в любое время выбрать для себя другого вождя ”.


Страхи разинул рот от изумления. “И когда они это сделают, Возвышенный Главнокомандующий флотом, как отреагирует этот военный лидер, этот - вы сказали, Черчилль? —? Отказавшись от власти, которую он захватил? Разве он, скорее всего, не натравит на них солдат, чтобы излечить их от самонадеянности? Разве это не то, что сделали бы вы, или я, или любой нормальный мужчина?”


“У нас есть основания полагать, что он откажется от власти”, - ответил Атвар и с удовлетворением увидел, как Страхи со щелчком закрыл рот. “Перехваченные радиосигналы указывали на такое - как бы лучше выразиться? — покорность смене фракций - обычное дело правительства (или отсутствия правительства) среди британцев ”.


“Безумие”, - сказал Страха.


“Чего еще вы ожидали от Больших Уродов?” Сказал Атвар. “И если вы считаете британцев сумасшедшими, как вы объясняете тосевитскую землю, называемую Соединенными Штатами?”


Страха не ответил. Атвар не ожидал, что он ответит. Остальные командиры кораблей тоже замолчали. Соединенные Штаты, без сомнения, самая процветающая страна на Тосев-3, по любым рациональным стандартам была анархией. У Нее не было императора; насколько мог судить любой из ученых Расы, у нее никогда не было императора. Но у нее также было мало атрибутов страны, управляемой силой, такой как СССР или Германия.


Атвар подытожил мнение Расы о Соединенных Штатах одним презрительным словом: “Мордовороты! Откуда у них хватает высокомерия воображать, что они могут построить землю, которая чего-то стоит, пересчитывая морды друг друга?”


“И все же они это сделали”, - сказал Кирел, как обычно трезво придерживаясь очевидной истины. “Анализ показывает, что они переняли привычку считать морды у британцев, с которыми у них общий язык, а затем распространили ее дальше, чем даже британское выражение лица”.


“Они даже считают морды в лагерях для военнопленных, которые мы создали на их земле”, - сказал Атвар. “Когда нам понадобились Большие уродливые представители, через которых мы могли бы иметь дело с себе подобными, они выбрали их именно так - вместо того, чтобы выбирать тех, кто известен своей мудростью или храбростью, они позволили нескольким соперничать за работу и сосчитали морды, чтобы увидеть, у кого больше фаворитов”.


“Как работают эти представители?” - спросил Хассов, который был довольно осторожным мужчиной и поэтому склонялся к фракции Кирела. “Насколько они хуже тех, кто был выбран каким-то рациональным путем?”


“Наши офицеры не заметили больших различий между ними и подобными представителями в других местах на Тосев-3”, - сказал Атвар. “Некоторые лучше и послушнее других, но так обстоит дело по всей планете”.


Признание обеспокоило его. Это было так, как если бы он признавался, что явная анархия Соединенных Штатов работала так же хорошо, как система, которая имела смысл. На самом деле, это, похоже, сработало хорошо, во всяком случае, по тосевитским стандартам. И американские Большие Уроды (он не понимал, как они производили American от United States, но он и не претендовал на то, чтобы быть лингвистом) сражались за свою анархию так же усердно, как другие Большие Уроды сражались за своих императоров или неимперских правителей.


Страх сказал: “Очень хорошо, Возвышенный Повелитель флота, тосевиты правят сами собой способами, которые мы находим непонятными или отвратительными, или и тем и другим, как это влияет на нашу кампанию против них?


“Актуальный вопрос”, - одобрительно сказал Атвар. Он не доверял Страхе; у мужчины было достаточно амбиций, чтобы быть... да что там, у него было почти достаточно амбиций, чтобы самому стать одним из этих раскрепощенных американских больших уродов, подумал Атвар с новой точки зрения, которую он приобрел за полгода на Tosev 3. Но нельзя отрицать его способности.


Командующий флотом продолжил: “Тосевиты, с этими их ветхими временными правительствами, показали себя более разносторонними, более гибкими, чем мы. Без сомнения, те, кто остался дома, были бы шокированы импровизациями, на которые мы были вынуждены пойти в ходе наших завоеваний здесь ”.


Без сомнения, многие из вас тоже, добавил Атвар про себя. Из-за недостатка практики или необходимости Гонка прошла неудачно, импровизируя. Когда в Империи происходили перемены (что было "редко"), они происходили медленными, тщательно спланированными шагами, с вероятными результатами и планами их достижения, намеченными заранее. Император и его слуги мыслили в терминах тысячелетий. Это было хорошо для гонки в целом, но не способствовало быстрой реакции. Здесь, на Тосеве 3, ситуации менялись прямо на глазах; вчерашний идеальный план, если его применить послезавтра, мог привести как к фиаско, так и к триумфу.


“Импровизация, однако, кажется образом жизни для Больших Уродцев”, - сказал Атвар. “Посмотрите на противолодочные мины, которые они устанавливали на спины животных. Мог ли кто-нибудь из нас вообразить такую уловку? Хотя, как это ни странно, это не раз причиняло нам боль. И имеющиеся у нас запасы боеприпасов по сравнению с тем, что продолжают производить тосевиты, остаются источником некоторой озабоченности”.


“Клянусь Императором, мы правим небесами в этом мире”, - сердито сказал Страха. “Как получилось, что мы не смогли разрушить фабрики внизу?” Слишком поздно, добавил он, “Возвышенный командующий флотом”. Несколько командиров кораблей беспокойно зашевелились от подразумеваемой критики Атвара.


Командующий флотом не позволил своему гневу проявиться. “Ответ на ваш вопрос, командир корабля Страха, состоит из двух частей. Во-первых, на Тосев 3 расположено огромное количество заводов, разбросанных по нескольким участкам поверхности планеты. Уничтожить их все или даже большинство из них - задача не из легких. Кроме того, тосевиты искусны в быстром устранении повреждений. Это, я полагаю, еще один результат того, что они были в состоянии войны между собой, когда мы прибыли. Они не могут сравниться с нашей технологией, но чрезвычайно эффективны в пределах своих возможностей ”.


“У нас должно было быть больше ресурсов, прежде чем мы предприняли завоевание промышленно развитой планеты”, - пожаловался Фенересс.


Теперь Атвар проецировал образ облаченного в кольчугу тосевитского воина, захваченного предыдущим зондом из Дома. “Командир корабля, позвольте мне напомнить вам, что это то противостояние, с которым мы ожидали столкнуться. Считаете ли вы, что наших сил достаточно, чтобы победить таких врагов?” Фенересс благоразумно промолчал - на какой ответ он мог надеяться? Против размахивающих мечом примитивов битва закончилась бы за несколько дней, вероятно, без потери ни одного представителя мужской расы.


Атвар снова коснулся рычагов управления. На смену знакомому изображению тосевитского бойца-мужчины пришли новые изображения: голограмма со стреловидным крылом истребителя с двумя реактивными двигателями и изогнутой эмблемой Германии; "лендкрузер" из СССР, конечно, маломощный и недостаточно вооруженный по стандартам Расы, но нуждающийся лишь в увеличении, чтобы стать по-настоящему грозным оружием; разбомбленный заводской комплекс в Соединенных Штатах, который выпускал несколько бомбардировочных самолетов каждый день; и, наконец, спутниковый снимок неудачного запуска ракеты "Дойч".


Несмотря на внезапное молчание судоводителей, Атвар сказал: “Учитывая неожиданно сильную борьбу, которую смогли выдержать Большие Уроды, мы можем гордиться нашими успехами на данный момент. По мере того, как мы постепенно продолжаем разрушать их промышленную базу, мы можем обнаружить, что будущие победы даются нам легче ”.


“Просто потому, что у нас не было ожидаемого выхода, нам не нужно поджимать хвосты и поддаваться отчаянию или пессимизму”, - добавил Кирел. “Вместо этого мы должны поблагодарить Императора за то, что Он в своей мудрости послал нас с превосходящими силами для выполнения ожидаемой нами задачи, что позволило нам выполнить гораздо более сложную задачу, которая ожидала нас здесь”.


Командующий флотом послал ему благодарный взгляд. Он не мог представить более ободряющей ноты, на которой можно было бы завершить собрание. Но прежде чем у него появилась возможность уволить командиров кораблей, Страх спросил: “Возвышенный Командующий флотом, учитывая технологическую базу, которой обладают тосевиты, могут ли они работать над созданием собственного ядерного оружия, и, если да, то как мы можем предотвратить это развитие событий, кроме стерилизации поверхности планеты?”


Некоторые из младших судоводителей и те, кто меньше уделял внимания своим брифингам, встревоженно дернулись. В каком-то смысле Атвар не винил их; ему было трудно думать о чем-то более ужасном, чем тосевиты, вооруженные атомными бомбами. Но они также раздражали его, потому что они должны были быть в состоянии представить потенциальную проблему для себя, без подталкивания Страхи. Чем больше Атвару приходилось иметь дело с тосевитами, тем больше он думал, что его собственному народу не хватает воображения.


“У нас нет доказательств, что это так”, - сказал он. “Насколько это. Однако экстраполяция из отрицательного значения является неопределенной. Если бы одна из их воюющих империй была вовлечена в подобные исследования, я сомневаюсь, что она стала бы трубить об этом по радио, чтобы не подтолкнуть своих врагов к тому же ”.


“Ты сказал правду, Возвышенный Повелитель флота”, - согласился Страха. “Позвольте мне задать вопрос по-другому: достаточно ли Большие Уроды знают о внутреннем устройстве атома, чтобы представить ядерное оружие?”


“После нашей первоначальной бомбардировки, направленной на нарушение их коммуникаций, и особенно после того, как мы разгромили столицу Германии, им не нужно представлять ядерное оружие”, - сказал Кирел. “Они его видели”.


“Они видели их, да”. Страха не позволил сопернику отвлечь его от того, что он пытался донести. “Но могут ли они понять то, что они видели?”


Атвар не думал об этом вопросе в таких терминах. Выяснить, что именно знали тосевиты, было нелегко. Даже если они были сдержанны по радио, их книги, несомненно, раскрыли многое. Но всего за полгода (половина полугода, по тосевитским подсчетам), у кого из представителей Расы был шанс найти и перевести соответствующие тексты? Главнокомандующий флотом прекрасно знал ответ: никто. Завоевательная война не оставила досуга для такой ерунды, как перевод.


За исключением того, что теперь это была не безделушка. Страха был прав: выяснение того, что именно Большие Уроды знали о внутренней работе атома, могло оказаться столь же важным, как и все остальное в этой кампании. С надеждой, но без излишеств, Атвар приложил к губам микрофон тишины и спросил компьютер знаменосцев, что ему известно.


Он ожидал, что в ответ он сообщит, что у него нет никакой информации. Однако вместо этого он выдал ему переведенный радиоперехват новостного сообщения из Соединенных Штатов. “Рентген показал, что аутфилдер "Цинциннати Редс" Майк Маккормик получил перелом ноги во вчерашнем матче. Ожидается, что он выбудет на сезон”.


Как и многие переведенные перехваты, этот не рассказал Атвару всего, что он, возможно, хотел знать. Он задавался вопросом, в каком соревновании принимал участие аутфилдер (кем бы ни был аутфилдер) и на какой сезон он был потерян. Весна? Лето? Сбор урожая? Командир флота также поинтересовался, сочетаются ли в Цинциннати (название которого он узнал) зеленые, синие и желтые цвета с красными.


Но все это было на потом. Важным моментом в перехвате было то, что он показал, что перелом ноги этого Майка Маккормика был диагностирован с помощью рентгена. Атвар предположил, что это означало, что рентгеновские лучи были широко распространены на Тосев-3: если бы это было не так, то Большие Уроды не говорили бы о них свободно по радио во время войны. И если бы рентгеновские лучи были в обычном пользовании…


“Они кое-что знают о внутреннем устройстве атома”, - сказал он и объяснил свои рассуждения. Смятение распространилось по рядам судоводителей.


Страха изложил причину этого беспокойства: “Тогда они, возможно, действительно тайно ищут способ производства ядерного оружия”.


“Возможно, и так”, - признал Атвар. Как ни странно, эта мысль ужаснула его меньше, чем он мог бы предположить. Он уже столько раз приходил в ужас от тосевитов и неожиданных поступков, которые они совершали, что его становилось трудно шокировать. Он просто испустил долгий, шипящий вздох и сказал: “Еще одна вещь, о которой стоит беспокоиться”.


В гостинице "Белая лошадь" пахло пивом, потом и табачным дымом, который делал воздух почти таким же густым, как лондонский гороховый туман. Барменша по имени Дафни поставила перед Дэвидом Голдфарбом и Джеромом Джонсом пинты того, что ошибочно называлось best bitter. Она сгребла шиллинги, которые они положили на стойку, шлепнула Джонса по запястью, когда он попытался обнять ее за талию, и отвернулась, смеясь. Ее юбка высоко задралась на стройных ногах.


Вздохнув, Джонс проследил за ней взглядом. “Это бесполезно, старина”, - сказал Гольдфарб. “Я говорил тебе это несколько недель назад - она ходит только с листовками”.


“Нельзя пристрелить человека за попытку”, - ответил Джонс. Он пытался каждый раз, когда они приходили в гостиницу "Белая лошадь", и так же неизменно терпел крушение в огне. Он угрюмо глотнул пива. “Хотя мне бы очень хотелось, чтобы она так не хихикала. При других обстоятельствах это могло бы меня обескуражить”.


Гольдфарб тоже выпил, затем скорчил гримасу. “Это пиво меня обескураживает. Кровавая война”. Жидкая и кисловатая желтая жидкость в его стакане имела лишь слабое сходство с тем, что он с нежностью вспоминал о днях, предшествовавших нормированию. Он снова отхлебнул. “Тьфу! Интересно, не добавляют ли в него селитру, как это делают в школах, чтобы мальчики не становились похотливыми ”.


“Нет, клянусь Богом, я знаю этот вкус”.


“Все верно, ты ходил в государственную школу”.


“Ну и что? До того, как ящеры уничтожили наш радар, ты справлялся с этим лучше, чем я когда-либо”.


Чтобы собраться с мыслями, Гольдфарб осушил свой стакан, поднял палец за другим. В конце концов, даже от плохого пива немел язык. Джером мог бы сказать, ну и что? достаточно искренне, но после окончания войны - если она когда-нибудь закончится - он вернется в Кембридж и станет адвокатом, или профессором, или руководителем бизнеса. Голдфарб тоже вернулся бы к ремонту беспроводных устройств за прилавком маленького грязного магазинчика на маленькой грязной улочке. Для него эгалитаризм его друга казался пустым звуком.


Беспечно забыв обо всем, Джонс продолжил: “Кроме того, если в этом биттере есть селитра, его работа ни черта не стоит. Я бы действительно хотел попробовать прямо сейчас - но это достанется тем подонкам с крылышками на рубашках. Посмотри на это, ладно?” Он указал. “Я называю это позором”.


Теперь ты знаешь, каково это - быть в низших классах, думал Гольдфарб, но Джером этого не делал, не совсем. Одного вида Дафны, сидящей на коленях у бортинженера у электрокамина, было недостаточно, чтобы лишить его укоренившихся преимуществ в обществе. Все, что это сделало, это заставило его ревновать.


Гольдфарб тоже позавидовал, особенно когда Сильвия, другая барменша, тоже подошла к столику, за которым сидел летный состав. Она быстро оказалась на коленях у наводчика бомбы. Это было несправедливо. Голдфарб попытался вспомнить емкую фразу, которую незадолго до этого слышал в американском фильме. Они, как есть, мерзавцы, вот и все. Грамматики там нет, но много правды.


Что касается его самого, то, похоже, он даже не смог снова наполнить свою пинту. Это показалось ему чрезмерным. Он встал, направился к столику, за которым летчики монополизировали барменш. Джером Джонс положил руку ему на плечо. “Ты что, черт возьми, с ума сошел, Дэвид? Их там семеро; они вытрут тобой пол ”.


“Что?” Голдфарб уставился на него, затем понял, о чем говорит Джонс. “О. Я не хочу драки, я просто хочу новую пинту. Может быть, они перестанут ластиться к девушкам достаточно долго, чтобы позволить одной из них нарисовать мне другую ”.


“Может быть, они тоже не захотят”, - сказал Джером. Но Голдфарб проигнорировал его и прошел через паб к экипажу самолета и барменшам.


В течение нескольких секунд никто не обращал на него никакого внимания. Парень, который держал Дафну на коленях, говорил: “... худшее, что я там видел, или, по крайней мере, самое отвратительное, был тот старик, идущий по улице с желтой звездой Давида на груди”. Он оторвал взгляд от своих товарищей, увидел стоящего там Гольдфарба. “Ты чего-то хочешь, друг?” Его тон не был ни враждебным, ни наоборот; он ждал, что скажет Гольдфарб.


“Я зашел узнать, не могу ли я одолжить Дафну всего на минутку”. Голдфарб поднял свой пустой пинтовый стакан. “Но о чем вы только что говорили - надеюсь, я не любопытствую, но вы недавно вернулись из Франции?”


“Это верно. Кто хочет знать?” Бортинженер был на пинту или две впереди Гольдфарба, но все еще достаточно настороже. Одна из его бровей приподнялась. “Надеюсь, я в свою очередь не слишком любопытствую, радармен, но вы случайно не иудейского вероисповедания?”


“Да, я такой”. Гольдфарб знал, что выглядит не совсем англичанином; его волосы были слишком волнистыми и не того каштанового цвета, в то время как ни у одного англосакса - или даже кельта - не было такого носа, как у него. “Видите ли, у меня есть родственники в Варшаве, и я подумал, что стоит спросить кого-нибудь, кто собственными глазами видел, как евреи живут при немцах. Если я прерываю вашу вечеринку, я приношу свои извинения. Возможно, если я назову вам свое имя, вы могли бы найти меня в участке, когда вам будет удобно ”.


“Нет, все в порядке. Пододвиньте кресло”, - сказал бортинженер после быстрого осмотра глаз остальных членов экипажа. Он выпрямил ногу, так что Дафна начала соскальзывать с нее. Она возмущенно взвизгнула, вскакивая на ноги. Бортинженер сказал: “Тише, любимая. Принеси этому парню его новую пинту, ладно?”


Задрав нос, Дафна выхватила у Голдфарба стакан из рук и прошествовала за стойку. “Это очень любезно с вашей стороны”, - сказал Голдфарб. Он снова указал на Джерома Джонса. “Может, мой друг тоже присоединится к вам?” Получив кивок, он помахал Джонсу рукой.


“Я полагаю, он тоже захочет еще пинту”, - мрачно сказала Дафна, вернувшись с наполненным стаканом. “Тот, что у него, сейчас пуст, это уж точно”. Не дожидаясь ответа, она унесла мертвого солдата Джонса, чтобы его оживили.


Недавно увеличившаяся группа обменялась именами. Пилот экипажа самолета Кен Эмбри сказал: “Ты должен помнить две вещи, Гольдфарб: Варшава ни в коем случае не будет похожа на Париж, и она больше не находится под властью немцев”.


“Я все это понимаю”, - сказал Гольдфарб. “Но все, что я смогу выяснить, будет иметь для меня ценность”.


“Достаточно справедливо”, - сказал бортинженер, которого звали Джордж Бэгнолл. “Помимо шестиконечных звезд, я видел магазины и даже телефонные будки с надписями типа ‘Евреям вход воспрещен’ и ‘Покровительство евреев запрещено’. В других магазинах были специальные часы после полудня для евреев, поэтому они могли забрать только то, что осталось у других людей ”.


“Ублюдки”, - пробормотал Гольдфарб.


“Кто, Джерри? Слишком уж они правы”, - сказал Эмбри. “Однако мы не увидели ничего похожего на фотографии, которые "Ящерицы" опубликовали из Варшавы, или на то, о чем говорят люди, которые там живут, в беспроводных программах ’Ящериц". Если хотя бы десятая часть этого правда, клянусь Богом, будь я проклят, если ни капельки не виню этих бедняг в восстании против нацистов ”.


Остальные члены экипажа выразили согласие, все, кроме Дугласа Белла; бомбометатель и Сильвия были так увлечены друг другом, что Гольдфарб почти ожидал, что они завершат свою дружбу за столом или на полу. Если Белл нацеливал свои бомбы так же хорошо, как он делал это руками, он проделал полезную работу.


Эмбри сказал: “Даже с фотографиями мне трудно поверить, что "Джерриз" построили бойню для людей, как бы ни называлось это место”.


“Треблинка”, - сказал Гольдфарб. Ему тоже было трудно в это поверить, но, как он догадывался, меньше, чем Эмбри. Для молодого англичанина, чей акцент говорил о том, что он происходил из обеспеченных слоев общества, подобное организованное убийство действительно могло быть немыслимым. Для Гольдфарба, чей отец бежал от менее организованных, но не менее искренних преследований, представление о таком месте, как Треблинка, было просто ужасным, там, где Эмбри не мог себе этого представить, Гольдфарб мог, и оставалось надеяться, что он ошибается.


“Как это было здесь, день за днем?” Спросил Бэгнолл. “Пока Джерри не отправил нас домой из Кале, мы так много были в воздухе, что на земле только и делали, что спали и ели”.


Голдфарб и Джонс посмотрели друг на друга. “Это не была кнопочная война, которая была у нас во время Блица”, - наконец сказал Гольдфарб. - “Ящеры умнее Джерри; они сразу же вывели из строя наш радар и посылают вслед за ним новые ракеты всякий раз, когда мы пытаемся его снова включить. Итак, мы ограничились полевыми биноклями и телефонами, как в старые добрые времена ”.


Дафни вернулась с новой пинтой Джерома Джонса. Он хитро посмотрел на нее. “Дэвид использовал свой полевой бинокль, чтобы заглянуть в твое окно”.


“Правда?” холодно спросила она, ставя пинту на стол. “И все это время я думала, что это ты”.


Светлая английская кожа Джонса делала его румянец заметным даже при свете камина. Голдфарб и экипаж самолета покатились со смеху. Даже Дуглас Белл оторвался от Сильвии достаточно надолго, чтобы сказать: “Клянусь Богом, неплохой удар!” Джонс уткнулся носом в пинту.


“Знаете ли вы, что, как я слышал, сработало хорошо?” Голдфарб отважно попытался вернуться к вопросу Джорджа Бэгнолла. “Заградительные аэростаты стоили ящерам части их самолетов. Они летают так низко и так быстро, что у них нет возможности уклониться, если проволока воздушного шара окажется на их пути”.


“Приятно знать, что что-то приносит немного пользы”, - сказал Бэгнолл. “Но это было не совсем то, что я имел в виду - не войну, я имею в виду. Просто -жизнь”.


“У радистов нет жизней”, - сказал Джонс. “Это противоречит военному уставу Его Величества или что-то в этом роде”. Он подтолкнул свою вновь опустевшую пинту к Дафне. “Постарайся не добавлять так много мышьяка в это, моя дорогая”.


“Почему? Вы, вероятно, преуспели бы в этом”. Но барменша пошла снова наполнять пинту.


“Она милая, Дафни такая. Я уже могу это сказать”, - сказал Бэгнолл.


“Ах, но ты посадил ее к себе на колени”, - угрюмо сказал Гольдфарб. “Ты знаешь, сколько месяцев мы с Джеромом пытались это сделать?”


“Судя по твоему вытянутому лицу, их довольно много. Разве в Дувре нет других женщин?”


“Я полагаю, что может быть. Мы смотрели, Джером?”


“Под каждым плоским камнем, который мы смогли найти”, - ответил Джонс. Он наблюдал за Дугласом Беллом и Сильвией. Если бы перед ним был блокнот, он бы тоже делал заметки.


“Я собираюсь вылить это тебе на голову, дорогуша”, - сказала ему Дафна.


“Говорят, из этого получается хорошая прическа”, - сказал он, добавив: “Не то чтобы я знал”, - как раз вовремя, чтобы удержать барменшу от выполнения своей угрозы.


Гольдфарб допил вторую пинту, но не совсем так, как его друг, торопился налить еще. Все, что экипаж "Ланкастера" рассказал ему о жизни евреев во Франции, заставило его еще больше беспокоиться о том, что происходило с ними в Варшаве, где традиции преследования уходили корнями в глубь веков и где у нацистов не было никого в радиусе сотен миль, чтобы следить за тем, что они делали. Немецкое радио могло сколько угодно кричать о “предателях человечества”; он опасался, что евреи в Варшаве были в таком отчаянии, что даже инопланетные захватчики казались им лучше, чем мягкое и гуманное правление Ганса Франка.


Ему стало интересно, как дела у его дядей, тетей и двоюродных братьев в Польше. Думая о передачах на идише и немецком по варшавской коротковолновой станции, созданной Ящерами, он задавался вопросом, сколько - или как мало - его дядей, тетей и двоюродных братьев все еще живы.


Он уставился на свою пустую пинту. Поможет ли ему еще одна кружка забыть свои страхи или сильнее выплеснет их на поверхность? Он подозревал последнее. Он все равно протянул стакан Дафне. “Поскольку ты все еще на ногах, дорогая, не принесешь ли мне еще?” Достаточно горького, и он вообще перестанет заботиться о чем-либо - если не об этой пинте, то о следующей или о той, что последует за ней.


Затем Джером спросил экипаж самолета: “И что будет с вами, ребята, дальше?”


Кен Эмбри сказал: “Я ожидаю, что мы снова поднимемся в воздух через день или два. Судя по всему, опытных летных экипажей становится все меньше на земле, если вы простите за несколько смешанную метафору ”.


“Как ты можешь быть так чертовски спокоен по этому поводу?” Джонс взорвался. “Полет против Джерриз - это одно, но против Ящериц...”


Эмбри пожал плечами. “Это то, что мы делаем. Это то, что мы должны делать. Что еще остается делать любому человеку, кроме как делать то, что он должен делать, как можно лучше, пока он может это делать?”


Гольдфарб изучал пилота и остальных членов экипажа. В то время как он беспокоился о своих родственниках - и, судя по всему, не без оснований, - они продолжали жить перед лицом собственной почти неминуемой смерти. Он посмотрел на Сильвию, которая, возможно, пыталась задушить Дугласа Белла до смерти, и внезапно понял, на уровне более глубоком, чем слова, почему они с Дафной спали с летчиками, но не с мужчинами, которые оставались на земле. Он по-прежнему сожалел об этом, но его ревность исчезла.


Когда Дафна вернулась с его горьким напитком, он встал, порылся в кармане и достал пригоршню серебра. “Принеси этим парням по кружечке, будь добр”.


Джером Джонс уставился на него. “Какая щедрость! Твой богатый дедушка только что отключился, или ты забыл, что ты еврей?”


Он вцепился бы в горло любому другому, особенно после пары пинт пива в нем. Бэгнолл и пара других членов экипажа заерзали на своих сиденьях, чтобы быть готовыми схватить его, если он попытается. Вместо этого он начал смеяться. “Черт возьми, Дафна, я тоже куплю такую же для этого болтливого ублюдка”.


Экипаж расслабился. Глаза Джонса стали еще больше, чем были. “Если бы я знал, что обзывать тебя - это способ выманить у тебя пиво, я бы давно попробовал”.


“Боже, как афен ям”, - сказал Гольдфарб, а затем вызвал у всех отвращение, отказавшись переводить.


Мойше Русси почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди. Встреча с губернатором-ящером, чьи войска изгнали нацистов из Варшавы, всегда пугала его, хотя Золрааг относился к нему достаточно хорошо - определенно лучше, чем ему пришлось бы, попади он под прицел Ганса Франка. Он не знал, мертв Фрэнк или сбежал. Надеяться на его смерть было грешно. Русси знал, что Он все равно готов загадать желание.


Тадеуш Бор-Коморовский, лидер Армии крайовой, вышел из кабинета Золраага. Он не выглядел счастливым. Он выглядел еще менее счастливым, увидев Русси. “Что ты собираешься вытянуть из него теперь, еврей?” - прорычал он. “Похоже, они дадут тебе все, что ты захочешь”.


“Это не так”, - сказал Русси. Бор-Коморовский тоже пугал его. Он ненавидел немцев, да, но он также ненавидел евреев. Теперь немцев больше не было. Это оставило ему только одну цель.


Все еще хмурясь, Бор-Коморовски вышел, каблуки его ботинок зазвенели по мраморному полу. Русси поспешил в кабинет Золраага; заставлять защитника своего народа ждать не годилось.


“Ваше превосходительство”, - сказал он по-немецки. Теперь он мог достаточно легко разговаривать с ящерицей. Пару недель назад, когда нацисты бежали, окруженные изнутри и атакованные извне одновременно, первые из маленьких, мечущихся существ показались ему демонами. Хотя они и были союзниками, они были странными, почти неподвластными его пониманию. В этом немецкая пропаганда не солгала.


Но общение с Золраагом изо дня в день начало делать странности привычными - и также вызвало подозрение, что Ящер находил его в частности и человечество в целом по меньшей мере такими же странными, каким он считал губернатора.


“Герр Русси”. Золрааг говорил медленно и с акцентом, который почти заглушал "р" и превращал средний звук в имени Русси в долгое шипение. “Надеюсь, с тобой все в порядке?”


“Да, ваше превосходительство, благодарю вас”. Русси сам зашипел и издал булькающий звук: он научился говорить “спасибо” на языке золраага. Он делал все возможное, чтобы усвоить слова из речи ящеров; поскольку он уже свободно говорил на идише, иврите, немецком и польском, освоение нового языка не вызывало у него страха. У него возникла идея, что Золрааг нашел идею о существовании множества языков такой же чуждой, как и все остальное на Земле.


Тем не менее, Ящерица усердно работала с немецким. Хотя его акцент сохранился (Русси думал, что отчасти это связано с формой его рта), он подбирал новые слова каждый раз, когда разговаривал с евреем, и его грамматика, пусть и не слишком хорошая, была лучше, чем раньше. Теперь он сказал: “Немецкие пленные, герр Русси, как вы думаете, что мы с ними делаем?”


“Они заключенные, ваше превосходительство; с ними следует обращаться как с любыми другими военнопленными”. Русси отправился в лагерь в руинах района Раковец, просто чтобы увидеть немцев за полосами-бритвами, которые Ящеры использовали вместо колючей проволоки. Он пожалел, что сделал этого. Взгляд на толпы грязных, избитых, голодных людей, слоняющихся вокруг, убедительно напомнил ему взгляд на любую улицу, когда гетто было битком набито.


“Не все ваши люди так думают, герр Русси. Кто здесь ваш император?”


“Ты имеешь в виду нашего правителя?”


“Твой император - тот, кто решает за тебя”, - сказал Золрааг. Казалось, он думал, что это очень просто. Может быть, так оно и было среди Ящериц. Русские поняли, что их верховный главнокомандующий - командующий флотом, как звал его Золрааг, - выбрал Золраага губернатором Варшавы, и на этом все закончилось.


Дела в человеческой Варшаве, и особенно внутри еврейского квартала, обстояли не так просто. Старая администрация гетто, поддерживаемая немцами, все еще функционировала в некотором роде, выдавая пайки ящерам, а не нацистам. Сам Русси обладал моральным авторитетом из-за ночи, когда пришли Ящеры. То, как это переводилось, менялось изо дня в день, иногда от минуты к минуте.


И еще был Мордехай Анелевичс. Он получил пулю в левую руку во время атаки на немцев, но это не замедлило его. Во всяком случае, толстая белая повязка, казалось, отмечала его как героя. Его люди с важным видом расхаживали по улицам еврейского квартала с трофейными немецкими винтовками на плечах. Они смело шли и по остальной Варшаве: это были люди, чьи товарищи могли отомстить за оскорбление, и они знали, что для евреев это чувство было насыщенным и пьянящим, как хороший новый бренди.


Армия Крайова ненавидела их. Многие из маузеров, которые они носили, достались им от ящеров: больше оружия, чем новые завоеватели дали польской армии Крайовой. Конечно, в начале Варшавского восстания у поляков было гораздо больше оружия, чем у евреев. Возможно, ящеры работали над тем, чтобы уравновесить две группы на недавно завоеванной территории.


Возможно также, признался себе Русси, Золрааг и остальные Ящеры использовали евреев и их тяжелое положение при нацистском режиме как инструмент против остального человечества. Он слушал коротковолновое радио, точно так же, как говорил по нему из студии для the Lizards. Хотя он сказал не больше правды - и гораздо меньше, чем всю правду, - человеческие вещатели отклонили его репортажи как очевидную пропаганду. Даже ужасные фотографии, которые вышли из гетто, не вызвали особого доверия.


Из-за этого Русси сказал: “Ваше превосходительство, вы навредите себе, если будете обращаться с этими пленными немцами иначе, чем с любыми другими военнопленными. Люди будут только говорить, что вы жестоки и безжалостны”.


“Это вы говорите, герр Русси?” Золрааг нервно посмотрел одним глазом на Мойше, а другим - на бумаги на своем столе. “Вы, еврей, как бы это сказать? — страдалец, нет, жертва этих немцев? Не относитесь к ним как к убийцам? Почему? Они и есть убийцы”.


“Вы спросили, чего я хочу, ваше превосходительство”, - ответил Русси. “Теперь я вам сказал. Месть - это блюдо, которое лучше есть горячим, чем холодным”. Следующие несколько минут он потратил на объяснение этого и напомнил себе, что в ближайшее время больше не следует использовать фигуральный язык с губернатором-ящером.


Золрааг обратил на него оба глаза. Это было почти так же нервирующе, как если бы его рассматривали только одним, потому что его взгляд был более пристальным, чем мог бы быть у любого мужчины. “Ты император для своего народа, когда ты так говоришь? Ты -решаешь?”


“Это то, что я говорю в свое оправдание”, - ответил Русси. Он знал, что если он солгет, поддержка Золраагом его политики превратит ложь в правду. Но если бы он начал лгать, где бы он остановился? Он не хотел выяснять; он обнаружил слишком много ужасов, как в себе, так и в окружающем мире, за последние несколько лет. Через мгновение он добавил: “Я совершенно уверен, что смогу привести с собой своих людей”. Это не было ложью: скорее преувеличением.


Губернатор изучал его еще некоторое время, затем отвел взгляд сразу в двух направлениях. “Может быть, вы сделаете это, герр Русси; может быть, вы приведете с собой людей. Может быть, это закончится тем, что вы будете хорошими. Может быть, мы скажем: посмотрите на евреев, посмотрите, как немцы поступают с ними, посмотрите, как евреи не хотят - какое слово вы использовали? — месть, да, месть. Добрые евреи, нежные евреи, лучше немцев, да?”


“Да”, - сказал Русси глухим голосом. Яснее, чем когда-либо, он увидел, что Золраагу нет никакого дела до евреев как таковых и мало до них как жертв нацистов. Сам он оставался такой же вещью для ящеров, какой был для Ганса Франка. Единственная разница заключалась в том, что для Золраага он был скорее полезной, чем отвратительной вещью. Это, несомненно, означало улучшение; еще немного под руководством немецкого общего правительства, и он был бы мертв. Тем не менее, осознание этого было горьким, как горькие травы Седера.


Золрааг сказал: “Может быть, мы создадим картину, в которой еврей дает еду немецким пленным. Может быть, мы сделаем это, герр Русси, да? Создадим картину, заставляющую людей думать”.


“Любой еврей, который позволил бы использовать себя для такого рода фотографий, оказался бы ненавидимым другими евреями”, - ответил Русси. В его мыслях сквозило отчаяние: пропаганда , это все, для чего мы им нужны. Они спасли нас для своих собственных целей, а не из какой-то особой доброты.


Мгновение спустя Ящерица повторила его опасения. “Тогда мы поможем вам, герр Русси. Вы поможете нам сейчас. Вы у нас в долгу - как это называется? — в долгу, да. Ты у нас в долгу ”.


“Я знаю, но после того, через что мы прошли, это трудный способ вернуть долг”.


“На что еще вы, евреи, годитесь, герр Русси, теперь для нас?”


Русси вздрогнул, как от удара. Никогда прежде Золрааг не был с ним так жестоко откровенен. Немного смени тему, прежде чем лезть глубже, подумал он. Эта уловка хорошо сослужила ему службу в медицинской школе, позволив использовать свои сильные стороны и свести к минимуму слабости. Он сказал: “Ваше превосходительство, как евреи могут думать о том, чтобы давать немцам еду, когда у нас все еще недостаточно для самих себя?”


“Сейчас у тебя столько же, сколько у любого другого”, - сказал Золрааг.


“Да, но раньше мы умирали с голоду. Даже то, что у нас есть сейчас, не слишком хорошо”. Поляки возмущались тем, что им урезали рационы, чтобы помочь накормить евреев, а евреи злились на поляков за то, что они не понимали - или не одобряли - их бедственного положения при нацистах. Справедливое питание означало, что все ели слишком мало. Русси сказал: “При всей вашей власти, ваше превосходительство, разве вы не можете доставить больше еды для всех в Варшаве? Тогда мы меньше беспокоились бы о том, чтобы поделиться ею с немцами”.


“Где мы берем еду, герр Русси? Здесь нет еды, не в Варшаве, нет. Это место, где происходят бои, а не фермерство. Бои разрушают фермерство. Вы говорите мне, где есть еда, я беру. В противном случае...” Золрааг развел когтистыми руками в очень человеческом жесте разочарования.


“Но...” Русси в смятении уставился на Ящерицу. Он знал, что только Бог всемогущ, но Ящерицы, помимо того, что казались проявлениями Его воли, когда они изгнали немцев из Варшавы и спасли евреев от неминуемого уничтожения, были способны делать так много других вещей с такими минимальными усилиями, что Мойше предположил, что их способности практически безграничны. Открытие, что это было не так, потрясло его. Он запнулся. “Не могли бы вы, э-э, привозить еду из других частей света, где вы не боретесь изо всех сил?”


Золрааг позволил своему рту отвиснуть. Русси сердито уставился на ряды маленьких, заостренных зубов и нервирующий змееподобный язык; он знал, что губернатор смеется над ним. Золрааг сказал: “Можем сделать это, когда вы, люди, откажетесь от глупой борьбы, присоединяйтесь к Империи. Сейчас нет. В борьбе нужно все, что у нас есть. Тосев 3 - это большое место в мире. Нужно все, что у нас есть ”.


“Понятно”, - медленно произнес Русси. Вот новость, которую ему придется передать Анелевичу. Возможно, боевой лидер лучше него почувствует, что это значит. Это звучало так, что Ящерицы были растянуты тоньше, чем им хотелось бы.


Мир действительно был большим местом. До начала войны Россию по-настоящему не волновало ничего за пределами Польши. Сокрушительный триумф немцев показал ему всю глупость того, что впоследствии его надежды против немцев возлагались сначала на Англию, а затем на еще более отдаленные Соединенные Штаты.


Но когда Золрааг говорил об этом мире, он подразумевал присутствие других. Это должно было быть очевидно; Ящерицы явно были ниоткуда на Земле. Однако до сих пор до Русси не доходило, что все это значило. Он задавался вопросом, сколько миров знали инопланетяне, и есть ли на каком-нибудь, кроме Земли и их собственного дома, мыслящие существа.


Получив светское образование, незаменимое в медицине, Русси верил в Дарвина наряду с Книгой Бытия. Они неуютно сосуществовали в его сознании, один доминировал, когда он думал, другой - когда он чувствовал. В гетто Бог одержал верх, поскольку молитва казалась более способной принести какую-то пользу, чем что-либо просто рациональное. И когда пришли Ящерицы, молитва была услышана.


Но Русси внезапно задумался, какую роль сыграл Бог в создании Ящериц и любых других мыслящих рас, которые там могли существовать. Если Он сформировал их всех, что такое человек, что Он должен обращать на него особое внимание? Если Ящерицы и любые другие не были Его созданиями, то каково Его место во вселенной? Было ли Ему вообще место во Вселенной? Задавать вопрос в таких выражениях было даже более пугающе, чем встретиться с Золраагом.


Губернатор сказал: “У нас больше еды, мы даем вам больше. Может быть, скоро”. Русси кивнул. Это означало, что он не должен был задерживать дыхание. Золрааг продолжал: “Вы выясните, кто является императором евреев, о немецких военнопленных, герр Русси, скажите, что вы думаете делать. Не ждать - вы должны знать”.


“Ваше превосходительство, это будет сделано”. Русси повторил фразу на языке ящеров. Для них это было то, с чем можно было колдовать, то, что почти так же важно, как шма исроайль для соблюдающего еврея. Они строили свою жизнь по тщательно разработанным образцам послушания, точно так же, как люди строили свою семью. Это будет сделано было самым действенным обещанием, которое у них было.


Когда Золраагу, казалось, больше нечего было сказать, Русси поднялся на ноги, поклонился губернатору ящериц и собрался уходить. Затем Ящерица сказала: “Минутку, пожалуйста”. Мойше послушно повернулся обратно. Золрааг продолжил: “Всегда такой... не холодный - как бы это сказать, немного холодный? — в Варшаве?”


“Круто?” Спросил Русси.


“Круто, да, это подходящее слово, спасибо. В Варшаве всегда так круто?”


“Позже в этом году станет еще прохладнее, ваше превосходительство”, - озадаченно ответил Русси. В Варшаве все еще было лето, не жаркое лето, но тем не менее лето. Он вспомнил предыдущую зиму, когда добыть тепло любого вида - электричество, уголь, даже дрова - было практически невозможно. Он помнил, как съеживался со всей своей семьей под всеми одеялами, которые у них были, и его зубы все равно стучали, как кастаньеты. Он вспомнил бесконечный звук кашля, заполнивший гетто, и различил на слух мягкий туберкулезный кашель среди тех, которые были вызваны пневмонией или гриппом. Он вспомнил тощие трупы, лежащие на снегу, и свое облегчение от того, что они, возможно, не начнут смердеть, пока их не подберут.


Если Золрааг считал этот августовский день прохладным, как он мог объяснить Ящерице, что на самом деле означает зима? Он не видел выхода: с таким же успехом можно было объяснять Талмуд пятилетнему ребенку, причем пятилетнему гойше, что, как он уже сказал, придется делать.


Золрааг прошипел что-то на своем родном языке. Русси уловил пару слов: “... внутри холодильника”. Затем губернатор снова перешел на немецкий. “Спасибо Вам, герр Русси, за то, что заранее предупредили, что может быть плохого в том, что грядет, ибо, ах...”


“За то, что предупредил тебя?” Сказал Русси.


“Предупреждение, да, это слово. Спасибо. Добрый день, герр Русси”.


“Добрый день, ваше превосходительство”. Русси снова поклонился; на этот раз Золрааг не стал задерживать его дополнительными вопросами. В комнате ожидания перед офисом губернатора сидел красивый, поразительно мужественный молодой католический священник. Его светлые глаза на мгновение заледенели, когда встретились со взглядом еврея, но он сумел вежливо кивнуть.


Русские кивнули в ответ; вежливость нельзя было презирать. Просить поляков любить евреев было равносильно просьбе о чуде. Попросив об одном чуде и получив его, Мойше не стремился испытывать судьбу с Богом. Но просьба о вежливости - это было в пределах возможного.


Штаб-квартира Zolraag располагалась в двух- и трехэтажных офисных зданиях на улице Груецка на юго-западе Варшавы. В пару зданий попали снаряды, но большинство остались целы, за исключением таких деталей, как пулевые отверстия и выбитые окна. Это сделало квартал почти уникальным в городе, подумал Русси, пробираясь через осколки стекла.


Нацистская артиллерия и нескончаемые, непрекращающиеся потоки бомбардировщиков люфтваффе проделали зияющие дыры в Варшаве, когда город находился в осаде после вторжения немцев в Польшу. Большая часть этих обломков все еще оставалась: немцев, похоже, не волновало, какой Варшавой они правят, пока она принадлежала им. Здания, разрушенные в 1939 году, теперь выглядели обветшалыми, как будто они всегда были частью ландшафта.


Больше развалин, однако, было свежих, с острыми краями. Немцы сражались как одержимые, чтобы не допустить ящеров к Варшаве. Русские проходили мимо обгоревшего остова нацистской танковой машины. От него все еще исходил смрад мертвечины от окончательного разложения человека. Покачав головой, Русси поразился, что так много немцев, здесь, как и везде, потратили столько мужества на столь дурное дело. Бог давал человечеству этот конкретный урок, по крайней мере, со времен ассирийцев, но его значение оставалось неясным.


Боевая машина "Ящер" с урчанием пронеслась мимо подбитого немецкого танка. Когда нацисты вошли в Варшаву, их бродячие, изрыгающие дым танки, все жесткие линии и углы, как будто лица эсэсовцев были каким-то образом превращены в броневые пластины, казались перенесенными в 1939 год прямиком из мрачного будущего. Более плавные, быстрые и почти бесшумные машины Lizards показали, что немцы были не совсем такими мастерами созидания, какими они себя воображали.


До границы еврейского квартала оставалось пару километров, на Русси было его длинное черное пальто расстегнуто, но он начал потеть к тому времени, как приблизился к разрушенным стенам, которые отделяли бывшее (слава Богу!) гетто. Если Золрааг думает, что это прохладная погода, пусть подождет до января, подумал он.


“Реб Мойше!” Разносчик, толкающий тележку, полную репы, остановился, чтобы снять свою матерчатую шапочку.


“Реб Мойше!” Очень хорошенькая девочка, не старше тринадцати-четырнадцати лет, улыбнулась. Она была изможденной, но явно не голодной.


“Реб Мойше!” Один из бойцов Анелевича привлек к себе изрядное внимание. На нем был старый польский шлем, крестьянская блуза и мешковатые брюки, заправленные в немецкие армейские ботинки. Два патронташа, полных сверкающих латунных патронов, крест-накрест пересекали его грудь.


Приветствия понравились Русси и напомнили ему, что он стал здесь важным человеком. Он серьезно ответил на каждое по очереди. Но, делая это, он задавался вопросом, был бы кто-нибудь из людей, с которыми он поздоровался, все еще жив, если бы Ящерицы не пришли, и, если да, то сколько бы они еще продержались. Он задавался вопросом, сколько бы еще он сам продержался.


И поэтому я решил помочь Ящерам, в надежде, что они тогда помогут моему народу, подумал он. И они сделали, и мы были спасены. И что я от этого выиграл? Только для того, чтобы быть заклейменным лжецом, предателем и ренегатом теми, кто не поверит, что их собратья способны на то, что здесь сделали немцы.


Он пытался сказать себе, что ему все равно, что признание тех, кто находится в Варшаве, тех, кто знал правду, значило больше, чем все, что мог сказать кто-либо другой. Это было правдой и неправдой одновременно. Будь у него выбор, он предпочел бы работать с любыми человеческими существами - за исключением только немцев - против захватчиков из другого мира.


Но какой у него был выбор? Когда пришли ящеры, русские были далеко и сами шатались под немецкой атакой. Британцы были осаждены, американцы находились так далеко, что с таким же успехом могли находиться на обратной стороне луны. Рядом с нацистами ящеры выглядели выгодной сделкой. Нет, они были выгодной сделкой.


Тем не менее, иногда он жалел, что ему пришлось это делать. Эти мысли улетучились, когда он завернул за угол и увидел идущего к нему Мордехая Анелевича. Молодой лидер еврейских бойцов был окружен несколькими своими людьми, все они были хорошо вооружены, все в рваной мешанине военного снаряжения и обычной одежды, которую Русси видел на другом воине.


Сам Анелевич не носил оружия. Хотя он был одет так же бедно, как и его последователи, его твердая походка и пространство, которое остальные держали свободным вокруг него, говорили о том, что он здесь самый ходовой.


Он осторожно кивнул Русси. Союзники и соперники одновременно, они черпали свою силу из разных источников: Анелевичу прямо из стволов оружия его бойцов, Росси - из доверия, которое оказали ему евреи Варшавы. Из-за этого ни один из них не был так уверен в другом, как был бы уверен в ком-то из себе подобных.


Первым заговорил Анелевич: “Хорошего вам дня, реб Мойше. Как прошла ваша встреча с губернатором ящериц?”


“Достаточно хорошо”, - ответил Русси. “Хотя он жаловался, что погода была слишком прохладной, чтобы его устраивать”.


“Неужели он?” Сказал Анелевичу. Пара еврейских бойцов рассмеялась. Улыбка Анелевича была широкой, но так и не коснулась его глаз. “Через несколько месяцев он будет жаловаться еще больше, и это факт. Что еще он хотел сказать?”


“Не похоже, что есть большая надежда на увеличение пайков в ближайшее время”. Русси объяснил проблемы Золраага с поставками. Это было то, что военачальнику евреев нужно было знать.


“Очень жаль”. Анелевичз нахмурился. “Нам действительно нужно больше, чем полякам, потому что у нас так долго было намного меньше. Но если он не сможет, то он не сможет, я не хочу начинать войну с Армией Крайовой из-за этого; они слишком сильно превосходят нас численностью ”.


“Бор-Коморовски был у Золраага незадолго до меня. Он не слишком доволен тем, сколько мы получаем сейчас”.


“Очень жаль”, - снова сказал Анелевич. “Тем не менее, это стоит выяснить, и это не то, что вы бы назвали сюрпризом”. Его взгляд обострился; он всматривался в Русси, словно через прицел. “И что Его Ящеричное Превосходительство сказал о нацистских ублюдках и свиньях из СС, которые не могли бегать достаточно быстро, когда их вышвырнули отсюда?" Он уже придумал, что собирается с ними делать?”


“На самом деле, он спросил меня, что я думаю”, - сказал Русси.


“И каков был ваш ответ?” Мягко спросил Анелевичз.


Русси глубоко вздохнул, прежде чем ответить: “Я сказал ему, что, если бы это зависело от меня, я бы обращался с ними как с военнопленными”. Почти все бойцы зарычали на это. Не обращая на них внимания, Мойше продолжил: “Поступив так, немцы лишились бы зубов из-за пропаганды, которую они ведут против нас. И, кроме того, если мы относимся к ним так, как они относились к нам, чем мы лучше их?”


“Они сделали это с нами ради забавы. Когда мы делаем это с ними, это из мести”, - сказал Анелевичс с тем же преувеличенным терпением, с которым он объяснял бы это четырехлетнему ребенку. “Хочешь ли ты быть идеальным евреем из гетто, реб Мойше, тем, кто никогда не дает сдачи, что бы гои с тобой ни делали? Мы зашли слишком далеко для этого.” Он хлопнул одного из своих людей по плечу. Висящий на ремне маузер парня подпрыгнул вверх-вниз.


Противостоять вооруженным головорезам, как обнаружил Русси, было едва ли легче, когда они были евреями, чем когда они были немцами. Он сказал: “Вы знаете, кто я такой. Разве я не был с вами, когда мы восстали? Но если хладнокровное убийство было неправильным для немцев, я еще раз говорю вам, что для нас это волшебным образом не становится правильным ”.


“Что подумал Золрааг, когда ты сказал ему это?”


“Если я правильно его понял, он подумал, что я не в своем уме”, - признался Русси, что вызвало несколько испуганных смешков у бойцов вокруг Анелевича.


“Возможно, он прав”. Улыбка, которой Анелевич одарил Русси, была далека от приятной; она напомнила ему волка, оттягивающего губу, чтобы показать зубы. Он изучал молодого еврейского боевого лидера. Анелевич отличался от немцев, которые до недавнего времени были для него образцом в военных вопросах. Большинство из них были профессионалами, занимающимися своим делом, каким бы ужасным оно ни было. Анелевичу, напротив, казалось, что он любит то, что делает.


Это сделало его лучше или хуже? Русси не мог решить. Он сказал: “Как может быть. Он хочет от нас какого-то консенсуса, прежде чем действовать - вы, наверное, заметили, что Ящеры считают, что у нас должен быть кто-то, кто может принимать обязательные решения для всего нашего сообщества ”.


Теперь Мордехай анелевичфыркнул от неподдельного веселья. “Он когда-нибудь наблюдал, как кто-то пытался заставить трех евреев договориться о чем-либо?”


“Я бы сказал, что нет. Но я бы также сказал кое-что еще: мы использовали Ящеров, чтобы спасти наши собственные жизни, потому что ничто из того, что они нам сделали, не могло быть хуже того, что уже делали нацисты. Пока все хорошо, Мордехай. Никто, кто знает правду о том, что мы пережили, не сможет обвинить нас в этом - утопающий хватается за любую доску в море ”.


Один из бойцов прорычал: “А как насчет тех, кто не поверит правде, даже когда ее тычут в их жирные рожи?”


“Если бы вы верили, что нацисты сделают все, что они обещали, вы бы остались в Польше?” - Спросил Русси. Как и у многих польских евреев, у Русси были родственники в Англии и более дальние в Соединенных Штатах. Его родители получили письма после прихода Гитлера к власти, призывавшие их убираться отсюда, пока они могли. Они не послушали - и теперь они были мертвы.


Боец хмыкнул. Ему было под тридцать; возможно, он сделал выбор остаться самим собой вместо того, чтобы позволить родителям сделать это за него.


Анелевич вернул разговор в нужное русло. “Вы подходили к какому-то вопросу о ящерицах, реб Мойше? Я действительно надеюсь на это, потому что до сих пор ты не сказал ничего, что могло бы меня убедить ”.


“Тогда подумай вот о чем: мы сделали то, что должны были сделать с ящерицами, я согласен с тобой в этом. Но мудры ли мы, делая больше, чем должны? Приказать им расстреливать своих немецких пленных для нас играет на руку им, а также на руку остальным немцам. Если ты плохо думаешь о милосердии ради милосердия, посмотри на это, прежде чем призывать к бойне ”.


“Ты уверен, что собирался стать врачом? Ты рассуждаешь как рэбист, это точно”. Но Анелевич действительно думал о том, что сказал Русси; Русси мог видеть это по его лицу. Медленно, боевой лидер сказал: “Ты говоришь мне, что не хочешь, чтобы мы были кошачьими лапами ящериц”.


“Именно так”. Возможно, Русси все-таки нашел ключ к тому, чтобы выйти на боевого лидера. “В какой-то степени нам приходится им быть, потому что мы намного слабее их. Но когда мы позволяем им приписывать наше имя своему злодейству, оно становится и нашим в глазах мира ”.


Боец, который говорил раньше, сказал: “Возможно, в нем что-то есть, босс”. Казалось, он неохотно признавал это; Мойше восхищался им еще больше за то, что он говорил.


“Да, он просто может”. Взгляд, которым Анелевич наградил Русси, от этого был не более дружелюбным. “Клянусь Богом, реб Мойше, я хочу отомстить этим нацистским ублюдкам. Когда ящеры бомбили Берлин, я ликовал, ты знаешь это? Я ликовал”.


“Я бы солгал, если бы сказал, что сожалею так, как должен был сожалеть”, - сказал Русси.


“Ну, вот ты и здесь”, - сказал Анелевичз, как будто он что-то доказал. Возможно, так оно и было.


Если так, то Русси не хотел уступать. “Однако аплодисменты были неправильными, разве вы не видите? Большинство из этих немцев сделали ящерам не больше, чем мы сделали немцам. Они просто случайно оказались в Берлине, когда ящеры сбросили свою бомбу. Ящерам было все равно, что они не солдаты; они все равно пошли вперед и убили их. Они не ангелы, Мордехай.”


“Это я знаю”, - ответил Анелевичс. “Но лучше наши дьяволы, чем дьяволы с другой стороны”.


“Нет, урок не в этом”. Мойше упрямо покачал головой. “Урок в том, что лучше нам самим не становиться дьяволами”.


Хмурый вид Анелевича был устрашающим. Русси почувствовал страх. Если лидер еврейских боевых сил решил проигнорировать его, что он мог с этим поделать? Но прежде чем ответить, Анелевичу, он взглянул на бойцов, которые сопровождали его. Пара из них кивнула на слова Русси. Это, казалось, только разозлило Анелевича еще больше.


“Хорошо!” Он сплюнул на грязные булыжники мостовой. “Тогда мы сохраним жизнь этим вонючим немцам, если ты их так сильно любишь”.


“Любишь их? Ты, должно быть, не в своем уме. Но я надеюсь, что все еще знаю, что такое справедливость. И, ” добавил Русси, - я надеюсь, что все еще знаю, что то, что человечество думает обо мне, важнее, чем хорошее мнение любого Ящера - и это включает в себя мнение Золраага ”. Собственная горячность удивила его, тем более что он хорошо ладил с губернатором пришельцев.


Анелевич также удивил его. “В кои-то веки мы согласны, реб Мойше. Там, по сути, мы могли бы даже найти общий язык с генералом Бор-Коморовским, если когда-нибудь возникнет необходимость ”.


“Правда?” Русси не был уверен, что хочет найти общий язык с Бор-Коморовским по чему-либо, кроме желательности избавиться от немцев. Бор-Коморовский был хорошим польским патриотом, что делало его лишь немного менее фашистским - или, возможно, просто фашистом менее эффективно - чем Генрих Гиммлер. И все же...” Это может оказаться полезным, в один из ближайших дней ”.


9


Москва! Прошлой зимой немецкие войска видели шпили Кремля из пригородов российской столицы. Ни один из них не подошел ближе этого, а затем они были отброшены в ожесточенных боях. И все же теперь Генрих свободно разгуливал по улицам, до которых не смог добраться вермахт.


Рядом с ним Георг Шульц смотрел то в одну, то в другую сторону, как он делал каждый день, направляясь в Кремль и обратно. Шульц сказал: “Мне все еще трудно поверить, что большая часть Москвы все еще цела. Мы разбомбили его, Ящеры разбомбили его - и вот оно все еще здесь ”.


“Это большой город”, - ответил Ягер. “Это может потребовать серьезного наказания и мало что показать. Большие города трудно разрушить, если только ...” Его голос затих. Теперь он видел фотографии Берлина и жалел, что сделал это.


И он, и Шульц оба носили плохо сидящие гражданские костюмы из дешевой ткани устаревшего покроя. Ему было бы стыдно надеть свои в Германии. Здесь, однако, это помогло ему вписаться, чему он был не менее рад. Он не был бы в безопасности в своей форме танкиста. На Украине танковые войска иногда приветствовали как освободителей. Немцы оставались врагами в Москве даже после прихода ящеров.


Шульц указал на плакат на кирпичной стене. “Вы можете прочитать, что там написано, сэр?”


Русский язык Ягера стал лучше, чем был раньше, но все еще далек от хорошего. Буква за буквой незнакомой кириллицей он озвучивал послание плаката. “Смерт" означает "смерть", - сказал он. “Я не знаю, каково второе слово. Что-то связанное с нами”.


“Что-то отвратительное”, - согласился Шульц. На плакате была изображена маленькая девочка с косичками, лежащая мертвой на полу, а рядом с ней - кукла. Кровавый отпечаток ноги привлек внимание к походному ботинку уходящего солдата, на каблуке которого была немецкая свастика.


До того, как он добрался до Москвы, Ягер был уверен до глубины души, что вермахт в этом году навсегда разгромил бы Красную Армию, если бы не вмешались ящеры. Теперь он задавался вопросом, хотя никогда не говорил об этом вслух. Дело было не только в том, что Россия была намного больше Германии; он знал это с самого начала. Но, несмотря на упорство советского сопротивления, он не верил, что русский народ так же твердо стоит за Сталина, как немцы за Гитлера. Теперь он верил, и это была тревожная мысль.


Его ботинки шаркали по брусчатке Красной площади. Немцы планировали провести там парад победы, приуроченный к годовщине большевистской революции. Этого не произошло. Российские часовые все еще расхаживали взад-вперед перед кремлевской стеной в своей собственной жесткой версии гусиного шага.


Ягер и Шульц подошли к воротам, через которые они вошли на территорию Кремля. Ягер кивнул тамошним охранникам, группе мужчин, которых он видел каждый третий день. Никто из русских не кивнул в ответ. Они так и не сделали этого. Их лидер, который носил три красных треугольника сержанта на нашивках на воротнике, протянул руку. “Документы”, - сказал он по-русски.


Как обычно, он тщательно изучил документы, предъявленные немцами, сравнил фотографии с лицами. Ягер был уверен, что если он когда-нибудь забудет свои документы, сержант не пропустит его, даже если узнает его. Нарушать рутину было не тем, что у русских получалось хорошо.


Однако сегодня у них с Шульцем все было в порядке. Сержант начал отходить в сторону, чтобы пропустить их, когда кто-то еще рысцой пересек Красную площадь и направился к контрольно-пропускному пункту. Ягер обернулся, чтобы посмотреть, кто так отчаянно спешит. Когда он это сделал, у него отвисла челюсть. “Будь я проклят”, - сказал Шульц, что примерно подвело итог.


В отличие от танкистов, приближающийся парень был одет в немецкую форму - причем форму СС - и носил ее с щегольством. Каждый его агрессивный шаг, казалось, предупреждал, что любому, кто доставит ему неприятности, придется туго. Он был высоким и широкоплечим и был бы красив, если бы его левую щеку не пересекал шрам. На самом деле, он все равно был красив, по-пиратски.


Вместо того, чтобы ощетиниться на него, как ожидал Ягер, русские охранники ухмыльнулись и подтолкнули друг друга локтями. Сержант спросил: “Документы?”


Эсэсовец выпрямился во весь свой впечатляющий рост. “Соберите свои бумаги, и вас тоже!” - сказал он глубоким, раскатистым голосом. В его немецком слышался австрийский акцент. Часовые практически обхватили себя руками от ликования. Сержант вытянулся по стойке смирно, более напряженно, чем он мог бы оказать маршалу Жукову, и махнул здоровяку рукой, приглашая в Кремль.


“Почему мы никогда этого не пробовали?” Восхищенно сказал Шульц.


“У меня не хватает смелости для этого”, - признался Ягер.


Эсэсовец развернулся к ним. Несмотря на весь свой рост, он был легок на ногах “Так вы все-таки немцы”, - сказал он. “Я так и думал, что ты можешь быть, но из-за этих нарядов сборщиков тряпья я не мог быть уверен, пока вы не открыли рты. Кто ты, черт возьми, вообще такой?”


“Майор Генрих Ягер, шестнадцатая танковая”, - решительно ответил Ягер. “Это мой наводчик танка, сержант Георг Шульц. А теперь, герр гауптштурмфюрер, я мог бы задать вам тот же вопрос.” Звание СС было эквивалентно капитану; сколько бы начальства ни было у этого парня, Ягер был его начальником.


Нагрудный знак эсэсовца был почти таким же жестким - и таким же пародийным, - как у советского сержанта. Щелкнув каблуками, он объявил фальцетом: “Гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени просит разрешения доложить о своем присутствии, сэр!”


Ягер фыркнул. Шрам на щеке Скорцени частично заморозил левый уголок его рта и превратил его улыбку в нечто искаженное. Ягер спросил его: “Что ты здесь делаешь, особенно в этом костюме? Тебе повезло, что иваны не решили отрезать тебе нос и уши”.


“Чепуха”, - сказал Скорцени. Если у него когда-либо и были сомнения по поводу чего-либо, он не показывал их публично. “Русские умеют быть только одним из двух: хозяевами или рабами, если вы убедите их, что вы хозяин, что им это оставит?”


“Если”, - пробормотал Георг Шульц слишком тихо, чтобы эсэсовец услышал.


“Ты все еще не сказал, почему ты здесь”, - настаивал Ягер.


“Я действую по приказу от...” Скорцени заколебался; Ягер догадался, что он собирался сказать из Берлина. Он продолжил: “От моего начальства. Можете ли вы сказать то же самое?” Он бросил подозрительный взгляд на русский костюм Ягера.


Рядом с Ягером сердито зашевелился Шульц. Ягер задавался вопросом, видел ли этот высокомерный гауптштурмфюрер когда-нибудь действие, из-за которого ему пришлось испачкать свои начищенные ботинки. Но этот вопрос ответил сам за себя: Скорцени носил ленту для знака отличия за ранение между первой и второй пуговицами своего кителя. Хорошо, тогда у него было некоторое представление о том, что было на самом деле. И его встречный вопрос заставил Ягера задуматься - что сказали бы власти о том, как он сотрудничал с Красной Армией?


Он вкратце рассказал, как оказался в Москве. Возможно, Скорцени немного повоевал, но мог ли он сказать, что уничтожил танк "Ящер"? Не многие это сделали, и не многие из тех, кто все еще был жив.


Когда он закончил, эсэсовец кивнул. Теперь он бушевал меньше. “Тогда вы могли бы сказать, что мы оба в Москве по одной и той же причине, майор, независимо от того, с официальным одобрением или без. У нас общий интерес показать иванам, как сделать себя более эффективными противниками Ящеров ”.


“А”, - сказал Ягер. Точно так же, как Советы больше не обращались с немцами, оказавшимися на российской земле, как с военнопленными (или хуже того), уцелевшие части правительства рейха, должно быть, решили сделать все возможное, чтобы удержать русских в борьбе сейчас, и беспокоиться о том, что позже они окажутся славянскими унтерменшами.


Трое немцев вместе направились к Кремлю. Сердце Советской России все еще носило камуфляж, в который оно облачилось после начала русско-германской войны. Его выпуклые луковичные купола, архитектура, чуждая и восточная на взгляд Джагера, были покрыты позолотой цвета морской волны, стены были испещрены пятнами черного и оранжевого, желтого и коричневого цветов, скорее похожими на шкуру прокаженного жирафа, чтобы сбить нападающих с толку с воздуха.


Такие уловки не совсем уберегли его от повреждений. Флегматичные, широкоплечие женщины в шалях и тусклых платьях таскали кирпичи и куски дерева, оставшиеся после недавнего попадания бомбы. Тошнотворно-сладкая вонь позавчерашнего поля битвы висела над этим местом. Этот запах всегда заставлял сердце Ягера биться быстрее от воспоминаний о страхе.


Скорцени хрюкнул и положил руку на правую сторону живота. Ягер подумал, что реакция эсэсовца похожа на его собственную, пока не понял, что на лице Скорцени отразилась настоящая боль. “Что случилось?” спросил он.


“Мой гребаный желчный пузырь”, - ответил гауптштурмфюрер. “Из-за этого я некоторое время лежал в больнице в начале этого года. Но врачи говорят, что это меня не убьет, а валяться на заднице чертовски скучно, так что я снова на ногах и все делаю заново. И это тоже хорошо ”.


“Вы раньше были здесь, на Восточном фронте, сэр?” - Спросил Георг Шульц.


“Да, с ”Дас Рейх", - сказал Скорцени.


Шульц кивнул и больше ничего не сказал. Ягер мог догадаться, о чем он думал. Многие люди, видевшие боевые действия на Восточном фронте, падали на колени и благодарили Бога за болезнь, которая позволила им вернуться в Германию, в безопасность. Скорцени, судя по тому, как он говорил, предпочел бы остаться и сражаться, его слова тоже не звучали так, как будто он блефовал. Уважение Ягера к нему выросло на ступеньку.


Несмотря на воздушные налеты ящеров, в Кремле все еще кипела жизнь. Случайные отверстия просто показывали Ягеру солдат и бюрократов, суетящихся внутри, точно так же, как он мог бы увидеть бурлящую жизнь внутри муравейника со снятым верхом.


Он не был удивлен, обнаружив, что Скорцени направляется к той же двери, которой воспользовались они с Ягером: естественно, эсэсовец также должен был встретиться с офицерами из Комиссариата обороны. Вход в сам Кремль, как и вход в окружающий его комплекс, охранялся. Лейтенант, возглавлявший этот отряд, молча протянул руку. Не говоря ни слова, Ягер и Шульц отдали ему свои документы. Не говоря ни слова, он изучил и вернул их.


Затем он повернулся к Скорцени, все еще протягивая руку. Озорная ухмылка осветила лицо крупного мужчины. Он схватил руку русского лейтенанта и энергично потряс ею вверх-вниз. Охранники уставились, не веря своим глазам. Лейтенанту удалось слабо улыбнуться в ответ. Пара его людей подняли свои автоматы. Когда он улыбнулся, они снова опустили их.


“Если говорить о мячах, то в один прекрасный день он получит по заслугам, играя в такие игры”, - сказал Шульц уголком рта.


“Может быть, а может и нет”, - ответил Ягер. Он знал нескольких людей, которые просто прокладывали себе путь по жизни, бросаясь на мир с такой безудержной агрессией, что тот отступал перед ними. Скорцени, казалось, принадлежал к этой категории. В более широком масштабе то же самое делали Адольф Гитлер ... и Сталин.


Думать о советском лидере было легче, чем о Гитлере, поскольку Ягер позволил необъятности Кремля поглотить его и Шульца. Скорцени последовал за ним. Прямо в дверном проеме стояла пара русских подполковников: ни один немец не стал бы бродить без сопровождения по святая святых Красной Армии.


Один из русских офицеров носил черные нашивки танкиста на воротнике. “Доброе утро, майор Ягер, сержант Шульц”, - сказал он на превосходном немецком.


“Подполковник Краминов”, - сказал Ягер, вежливо кивая в ответ. Виктор Краминов был приставлен к нему и Шульцу с тех пор, как они приехали в Москву. Они могли обменяться выстрелами друг с другом годом ранее, поскольку Краминов служил в южной советской армии маршала Буденного до того, как его перевели на штабную службу в Москву. У него были мудрые глаза старика на по-детски невинном лице, и он знал о том, как обращаться с танками, больше, чем Ягер мог ожидать, судя по боевым качествам русских.


Другой подполковник, которого Ягер раньше не видел, носил зеленые нашивки на воротнике. Георг Шульц нахмурился. “Что означает зеленый цвет?” - прошептал он.


Ягеру потребовалась минута, чтобы подумать. Нашивки русской пехоты были темно-бордовыми; танков, артиллерии и инженеров - черными; кавалерии - темно-синими; военно-воздушных сил - светло-синими. Но какая советская служба носила зеленое в качестве ваффенфарба? Ягер напрягся. “Он из НКВД”, - прошептал он в ответ.


Шульц вздрогнул. Ягер не винил его. Точно так же, как ни один русский солдат не захотел бы столкнуться с гестапо, так и немцы, естественно, занервничали при виде офицера Народного комиссариата внутренних дел, если бы он столкнулся с сотрудником НКВД год назад, он бы сразу же застрелил его; немецким приказом было не брать живыми ни тайных полицейских, ни политических комиссаров, невзирая на законы войны.


Бросив короткий взгляд, подполковник НКВД проигнорировал двух немцев в гражданской одежде; он ждал Отто Скорцени. “Вам очень хорошего дня, герр гауптштурмфюрер”, - сказал он. Его немецкий был даже лучше, чем у Краминова. Его голос звучал суетливо точно, как примерно у половины бывших учителей гимназии Ягера.


“Привет, Борис, ты, тощий старый ублюдок с черносливовым лицом”, - прогремел в ответ Скорцени. Ягер ждал, когда рухнут небеса. Человек из НКВД, который на самом деле был тощим старым ублюдком с черносливовым лицом, просто слегка кивнул, из чего Ягер заключил, что он некоторое время работал со Скорцени и решил, что ему лучше пойти на уступки.


Человек из НКВД - Борис - повернулся к подполковнику Краминову. “Возможно, сегодня мы все пятеро будем работать вместе”, - сказал он. “Беседуя перед вашим приходом, джентльмены, мы с Виктором Даниловичем обнаружили, что все мы можем внести свой вклад в операцию, которая принесет пользу обеим нашим нациям”.


“Все так, как говорит подполковник Лидов”, - согласился Краминов. “Сотрудничество здесь поможет и Советскому Союзу, и Рейху в борьбе с ящерами”.


“Вы имеете в виду, что вам нужна немецкая помощь в чем-то, что, по вашему мнению, вы не сможете сделать самостоятельно”, - сказал Скорцени. “Зачем мы вам нужны для операции, которая, я полагаю, будет проводиться на советской земле?” Его взгляд внезапно сфокусировался. “Подожди! Это на территории, которую мы отняли у тебя в прошлом году, не так ли?”


“Возможно”, - сказал Лидов. Уклончивый ответ убедил Ягера, что Скорцени был прав. Он сделал мысленную пометку: эсэсовец мог бахвалиться, но он был кем угодно, только не глупцом. Подполковник Краминов, очевидно, тоже понял, что притворяться бесполезно. Он вздохнул, возможно сожалея об этом: “Приходите, все вы”.


Немцы последовали за двумя русскими офицерами по длинным залам Кремля с высокими потолками. Другие российские солдаты иногда прерывали выполнение своих обязанностей, чтобы поглазеть на форму Скорцени в СС, но никто ничего не говорил: казалось, они смирились с тем, что мир стал более странным за последние несколько месяцев.


Кабинет, в который вошли Ягер и Шульц, был не тем, которым пользовался Краминов. Впрочем, как и кабинет Краминова, он был на удивление светлым и просторным, с большим окном, из которого открывался вид на территорию кремлевского комплекса. Ягер не искал ничего, кроме промозглого мрака в сердце Советской России, но минутное размышление после того, как обнаружил обратное, подсказало ему, что это глупо. Даже коммунистам нужен был свет, при котором можно было бы работать. И Кремль был намного старше коммунизма или электричества; когда его построили, единственный достойный свет исходил от солнца. Итак, большие окна.


Подполковник Лидов указал на самовар. “Чаю, товарищ?” он спросил. Ягер нахмурился; Краминов не называл Шульца и его “товарищами”, как будто они сами были красными. Но тогда Краминов был танкистом, воином, а не сотрудником НКВД. Дома Ягер пил густой кофе со сливками. Но его уже давно не было дома. Он кивнул.


Лидов налил им всем. Дома Ягер тоже не пил чай из стакана. Впрочем, он делал это и раньше, используя трофейные самоварные сервизы в степных городах и на колхозах, захваченных вермахтом . Лидов заваривал чай получше, чем тот, который он пробовал там.


Человек из НКВД поставил свой стакан. “За дело”, - сказал он. Ягер наклонился вперед и внимательно посмотрел. Георг Шульц просто сидел, где был. Скорцени ссутулился в своем кресле и выглядел скучающим. Если это и смутило Лидова, он не подал виду.


“К делу”, - повторил он. “Как предположил гауптштурмфюрер, предлагаемая акция будет проходить в районе, где фашистские захватчики обосновались до прибытия инопланетных империалистических агрессоров, широко известных как Ящеры”.


Ягер подумал, неужели Лидов все время так разговаривает. Скорцени зевнул. “Под фашистскими захватчиками, я полагаю, вы имеете в виду нас, немцев”. Его голос звучал так же скучающе, как и вид.


“Ты, твои лакеи и бегающие собаки, да”. Возможно, Лидов действительно говорил так все время. Что бы он ни говорил, он не отступил ни на сантиметр, хотя Скорцени мог переломить его через колено, как палку. “Итак, продолжим: наряду с отрядами доблестных советских партизан в обсуждаемом районе остаются остатки немецких групп. Таким образом, очевидна целесообразность совместной советско-германской операции”.


“Где находится рассматриваемая область?” Спросил Ягер.


“А”, - сказал Лидов. “Обратите внимание на карту, пожалуйста.” Он встал, указал на одну из карт, прикрепленных к стене. Надпись, конечно, была кириллической, но Ягер все равно узнал Украину. Красными значками были обозначены советские позиции, синими - уцелевшие немецкие подразделения, а желтыми - Ящеры. На карте было больше желтой кори, чем хотелось Ягеру.


Лидов продолжил: “Нас особенно беспокоит этот район к северу и западу от Киева, недалеко от города Комарин. Там, в начале борьбы с ящерами, вы, немцы, преуспели в уничтожении тяжелой артиллерией двух крупных кораблей общего врага ”.


Это заставило Георга Шульца сесть прямее. Ягер тоже - для него это тоже было новостью. Скорцени сказал: “И что? Это, без сомнения, превосходно, но какое это имеет отношение к нам здесь?”


“Внутри и вокруг обломков одного из этих кораблей ящеры, по-видимому, предпринимают не более чем обычные усилия по спасению. На другом это решительно не так”.


“Тогда расскажите нам о втором”, - настаивал Ягер.


“Да, именно к этому я и клонил, майор”, - сказал человек из НКВД. “У нас есть сообщения свидетелей о том, что Ящеры действуют так, как будто находятся в зоне отравляющего газа, хотя никакого газа, похоже, нет. На самом деле они носят не только маски, но и громоздкие защитные костюмы для всего тела. Надеюсь, вы понимаете значение этого?”


“Да”, - рассеянно сказал Ягер. За исключением шлемов и иногда бронежилетов, Ящерицы не носили одежду, если они чувствовали, что их нужно от чего-то защитить, что бы это ни было, оно должно было быть довольно жестоким. Что касается газа - он слегка вздрогнул, вспомнив свои собственные дни в окопах в первую войну. Противогаз был пыткой, его стоило носить только потому, что он защищал от худшего.


“Вы говорите, это не газ?” Вставил Скорцени.


“Нет, определенно нет”, - ответил Лидов. “Не было никаких проблем из-за ветра или чего-либо в этом роде. Ящеры, похоже, заняты восстановлением определенных кусков металла, разбросанных по обширной площади, когда взорвался их корабль. Все это загружается в грузовики, которые кажутся очень тяжелыми для своих размеров, судя по следам, которые они оставляют в грязи ”.


“Бронированный?” Спросил Ягер.


“Возможно”, - сказал Лидов. “Или, возможно, свинец”.


Ягер подумал об этом. Свинец хорош для водопровода, но для экранирования? Единственный раз, когда он видел, чтобы кто-то использовал свинец для защиты, был, когда парень, который делал ему рентген после ранения, надел свинцовый жилет, прежде чем делать снимки. Он установил внезапную связь - он слышал в этих самых кремлевских стенах, что оружие, разрушившее Берлин, имело какой-то эффект (не будучи физиком, он не совсем понимал, какой), связанный с рентгеновскими лучами.


Он сказал: “Это спасение связано с этими ужасными бомбами, которые есть у ящеров?”


Темные глаза Скорцени расширились. Довольно узкие глаза Лидова, и без того суженные татарской складкой во внутренних уголках, теперь еще больше поредели. Голосом, шелковистым от опасности, он сказал: “Будь вы одним из наших, майор Ягер, я сомневаюсь, что вы бы долго прожили. Вы высказываете свои мысли слишком открыто”.


Георг Шульц наполовину вскочил со стула: “Следи за своим языком, чертов краснокожий!”


Ягер положил руку на плечо стрелка, толкнул его обратно на сиденье. “Помните, где мы находимся, сержант”, - сухо сказал он.


“Это отличное предложение, сержант Шульц”, - согласился человек из НКВД. “Ваша лояльность делает вам честь, но здесь это глупо”. Он повернулся обратно к Ягеру. “Вы, майор, возможно, слишком умны для вашего же блага”.


“Не обязательно”. Отто Скорцени вступился за офицера-танкиста. “То, что мы здесь, подполковник Лидов, что вы так много сказали по этому деликатному вопросу, доказывает, что вам нужна немецкая помощь для всего, что вы задумали. Вы не получите этого, если майор Ягер здесь не останется невредимым. Мы вам действительно нужны, не так ли? ” При других обстоятельствах его улыбка была бы милой. Сейчас она была насмешливой.


Лидов впился в него взглядом. Подполковник Краминов, который до сих пор позволял говорить другому человеку, сказал: “Вы правы, не повезло, герр гауптштурмфюрер. В этом районе только русские партизаны, никаких регулярных войск Красной Армии, поскольку вы, немцы, изгнали их прошлой осенью. Несмотря на то, что партизаны достаточно храбры, им не хватает тяжелого вооружения, необходимого для нападения на колонну грузовиков "Лизард". Однако в этом районе также имеются фрагментарные подразделения вермахта...


“Что касается ящеров, то они едва ли являются чем-то большим, чем сами партизанские силы”, - перебил Лидов. “Но у них действительно больше оружия, чем у наших славных и героических партизан, это правда”. Судя по выражению его лица, правда имела неприятный привкус у него во рту.


“Таким образом, мы предлагаем совместное предприятие”, - сказал Краминов. “Вы трое будете служить нашим связующим звеном с любыми немецкими подразделениями, оставшимися к северу от Киева. В случае, если нам удастся разграбить конвой, наши два правительства разделят поровну то, что мы захватим. Это согласовано?”


“Откуда нам знать, что вы не оставите все себе?” Спросил Шульц.


“Вы, фашистские агрессоры, были теми, кто жестоко нарушил пакт о ненападении, великодушно предоставленный великим Сталиным Гитлеру”, - отрезал Лидов. “Мы те, кто трепещет при мысли о том, чтобы доверять вам”.


“Вы бы набросились на нас, если бы мы этого не сделали”, - сердито сказал Шульц. “Товарищи”, - сказал подполковник Краминов по-немецки, что придало слову иной смысл, чем тот резкий русский, который использовал Лидов. “Пожалуйста, товарищи. Если мы хотим быть товарищами, нам нужно работать вместе. Если мы вцепимся друг другу в глотки, выиграют только ящерицы ”


“Он прав, Георг”, - сказал Ягер. “Если мы начнем спорить, мы никогда ничего не добьемся”. Он не забыл свою собственную неприязнь и презрение почти ко всему, что видел в Советском Союзе, но не мог отрицать, что русские сражались упорно - и что они были мастерами партизанской войны. “Пока пусть идеология подождет”.


“Можете ли вы проложить для меня телеграфную линию в Германию?” Спросил Отто Скорцени. “Я должен получить разрешение, прежде чем приступить к реализации этой схемы”.


“При условии, что последние достижения ящеров не сократили это, да”, - сказал Лидов. “Я также могу разрешить вам передавать на частоте, согласованной с вашим правительством, однако вы должны говорить о том, что вы действительно хотите там сказать, чтобы удержать Ящеров от преследования, если они перехватят сигнал, что они, скорее всего, и сделают”.


“Тогда сначала телеграф”, - сказал Скорцени. “В противном случае, радио. Миссия кажется мне стоящей того, чтобы ее выполнить. Другие заботы могут подождать”, - Он изучал подполковника НКВД так, словно смотрел в окуляр танкового прицела, Лидов нахмурился в ответ. Без слов оба мужчины сказали, что, хотя другие заботы могут подождать, о них не забыли.


Лю Хань сидела обнаженная на блестящем коврике в своей комнате в гигантском самолете, который каким-то образом никогда не падал с неба. Она свернулась в самый маленький комочек, какой только могла, плотно подтянув ноги, сцепив руки на голенях, опустив голову так, что она коснулась коленей. Закрыв глаза, она могла представить, что вся вселенная вокруг нее исчезла.


Ее мировоззрение не включало концепцию подопытного животного, но именно такой она стала. Маленькие чешуйчатые дьяволы, которые держали ее здесь, хотели узнать определенные вещи о том, как функционируют люди, и использовали ее, чтобы помочь им учиться. Их совершенно не заботило, что она думает об этом процессе.


Дверь в комнату скользнула в сторону. Прежде чем она смогла заставить себя замереть, она подняла глаза. Вошли две Ящерицы, а между ними мужчина - иностранный дьявол, даже не похожий на китайца. На мужчине было не больше одежды, чем на ней. “Здесь еще один”, - сказал один из чешуйчатых дьяволов на своем шипящем китайском.


Она снова опустила голову, отказываясь отвечать. Еще один, подумала она. Когда они убедятся, что она действительно может удовлетворить запросы любого количества мужчин, которых они ей приведут? Это было ... пятое? Шестое? Она не могла вспомнить. Может быть, через некоторое время это перестало иметь значение. Как могло ее осквернение стать еще больше?


Она попыталась вернуть себе ощущение власти, ощущение самостоятельности, которое она испытала за то короткое время, когда И Мин была беспомощна и напугана. Тогда ее собственная воля имела значение, пусть и ненадолго. До этого ее удерживали на своем месте обычаи ее деревни и ее народа, а потом ужасающая мощь Ящеров. Однако всего на мгновение она почти была свободна.


“Вы двое показываете, что вы делаете, вы едите. Не вы, для вас нет еды”, - сказал дьявол. Лю Хань знала, что он имел в виду именно это. После первой пары мужчин в этой мрачной серии она пыталась заморить себя голодом, но ее тело отказывалось ей повиноваться. Ее живот кричал громче, чем ее дух. В конце концов, она сделала то, что должна была сделать, чтобы поесть.


Другая Ящерица заговорила с иностранным дьяволом на языке, который не был ни китайским, ни родным языком ящериц - Лю Хань все еще пыталась подобрать слова на этом языке, когда могла. Затем чешуйчатые дьяволы вышли из комнаты. Они, вероятно (нет, определенно), делали снимки, но это было не то же самое, что иметь их в комнате. Она все еще подвела черту там.


Она неохотно подняла глаза на иностранного дьявола. Он был очень волосатым и отрастил короткую густую бороду, которая доходила ему до глаз шириной в пару пальцев. Его нос казался ближе к ястребиному клюву, чем тот, который должен быть у нормального человека. Его кожа не слишком отличалась по цвету от ее.


По крайней мере, он не просто изнасиловал ее, как сделал один мужчина в ту секунду, когда за ним закрылась дверь. Он спокойно стоял, наблюдая за ней, позволяя ей рассмотреть его. Вздохнув, она растянулась плашмя на коврике. “Давай, давай покончим с этим”, - сказала она по-китайски, ее усталый голос был полон бесконечной горечи.


Он наклонился рядом с ней. Она попыталась не съежиться. Он сказал что-то на своем родном языке. Она покачала головой. Он попробовал то, что звучало как другой язык, но она поняла не лучше. Она ожидала, что тогда он окажется на ней сверху, но вместо этого он издал шипение и ворчание, которые, как она поняла через мгновение, были словами на языке ящериц: “Зовут”. Он закончил кашлем, который показал, что предложение было вопросом.


Ее глаза наполнились слезами. Никто из остальных даже не потрудился спросить. “Меня зовут Лю Хань”, - ответила она, садясь. Ей пришлось повториться; акценты, которые она и он произносили в словах Ящериц, были настолько разными, что им было трудно понимать друг друга. Как только она назвала свое имя, она поняла, что тоже должна относиться к нему как к человеческому существу. “Тебя-зовут-как?”


Он указал на свою мохнатую грудь. “Бобби Фиоре”. Он повернулся к дверному проему, через который ушли маленькие чешуйчатые дьяволы, назвав их по имени. “Раса...” Затем он продемонстрировал необычную серию жестов, большинство из которых она никогда раньше не видела, но все они явно были далеки от комплиментов. Либо он не знал, что его фотографируют, либо ему было все равно. Некоторые из его выходок были настолько энергичными, почти как у бродячего актера в пародии, что она поймала себя на том, что впервые за долгое время улыбается.


“Гонка плохая”, - сказала она, когда он закончил, и кашлянула по-другому, что придало дополнительный акцент ее словам.


Вместо того, чтобы ответить словами, он просто повторил выразительный кашель. она никогда не слышала, чтобы маленький чешуйчатый дьявол делал это, но она достаточно хорошо следила за ним.


Как бы они ни презирали своих похитителей, они оставались пленниками. Если они собирались есть, они должны были делать то, чего хотели чешуйчатые дьяволы. Лю Хань все еще не понимала, почему Ящерицы считали важным доказать, что у мужчин и женщин не бывает течки и они могут лечь друг с другом в любое время, но они это сделали. Она снова легла на спину. Может быть, на этот раз все было бы не так плохо.


Что касается мастерства, И Мин был в три раза большим любовником, чем оказался иностранный дьявол с непроизносимым вторым именем. Но если он был довольно неуклюж, то обращался с ней так, как будто это была их брачная ночь, а не как если бы она была удобным приспособлением. Она и представить себе не могла, что в иностранных дьяволах столько доброты; мало кто из китайцев так думал. Она не знала никакой доброты с тех пор, как ее муж погиб во время нападения японцев на ее деревню.


Чтобы отблагодарить его, она сделала все возможное, чтобы ответить на его ласки. однако она через слишком многое прошла; ее тело не отвечало. И все же, когда он закрыл глаза и застонал, лежа на ней, она была тронута, протянула руку и погладила его по щеке. Борода на ней была почти такой же грубой, как щетинка. Ей стало интересно, чешется ли она.


Он выскользнул из нее, снова сел на колени. она подтянула одну ногу, чтобы скрыть свое тайное место - глупо, когда он только что был внутри нее. Он изобразил курение сигареты такими ловкими жестами, что она начала смеяться, прежде чем смогла взять себя в руки. Он поднял кустистую бровь, сделал еще одну затяжку воображаемого дыма, затем сделал вид, что собирается выдавить его о свою грудь.


Он так убедил ее, что ничто между его двумя пальцами не настоящее, что она воскликнула по-китайски: “Не обожгись!” Это снова заставило ее рассмеяться. Она нащупала слова на языке ящериц, единственном, который был у них общим: “Ты - неплохой”.


“Ты, Лю Хань”, - он произнес ее имя так странно, что ей потребовалось мгновение, чтобы осознать его, - “ты - тоже неплохо”.


Она отвернулась от него. она не знала, что плачет, пока первые обжигающие слезы не потекли по ее щекам. Как только она начала, она обнаружила, что не может остановиться. Она рыдала и причитала по всему, что потеряла, страдала и претерпела, по своему мужу и своей деревне, по самому своему миру и собственному насилию. она никогда не представляла, что у нее внутри столько слез.


Через некоторое время она почувствовала руку Бобби Фиоре на своем плече. “Привет”, - сказал он. “Привет”. она не знала, что это означало на его языке. она не знала, означало ли это что-нибудь или было просто звуком. она знала, что в его голосе звучало сочувствие, и что он был единственным человеком, который проявил к ней хоть что-то с тех пор, как начался ее кошмар. Она повернулась и цеплялась за него, пока не выплакалась.


Он мало что сделал, но позволил ей обнять себя. Он провел рукой по ее волосам раз или два и еще несколько раз тихо сказал “Привет”. Она едва заметила, настолько поглощена была собственным горем.


Когда ее рыдания, наконец, сменились вздохами и икотой, она почувствовала, как его эрекция прижалась к ее животу, горячая, как пролитые ею слезы. Ей стало интересно, как долго это у него было. Ее это не удивило; она была бы удивлена, если бы обнаженный мужчина в объятиях обнаженной женщины не смог подняться. Ее удивило то, что он был доволен тем, что проигнорировал это. Что она могла бы сделать, чтобы остановить его, если бы он решил овладеть ею снова?


От его сдержанности ей снова захотелось плакать. Она поняла, в какое отчаяние пришла, когда простое нежелание быть изнасилованной стало добротой, стоящей слез.


Он спросил ее что-то на своем родном языке. Она покачала головой. Он тоже покачал головой, возможно, злясь на себя за то, что забыл, что она не может понять. Его брови сошлись, когда он задумчиво посмотрел поверх ее плеча на глухую металлическую стену камеры. Он попробовал речь чешуйчатых дьяволов: “Тебе, Лю Хань, сейчас неплохо?”


“Не так плохо, Бобби Фиоре”. Когда она попыталась произнести его имя, у нее получилось по меньшей мере так же плохо, как у него у нее.


“Хорошо”, - сказал он. она действительно понимала это; городской житель в одном из фильмов, которые она видела, сказал это. Люди в городе переняли сленг иностранных дьяволов вместе с их машинами и забавной одеждой.


Он отпустил ее. Она посмотрела на себя. она держала его так крепко, что на гладкой коже ее груди остались следы от его волос, вдавленных в нее. Его эрекция начала опадать теперь, когда она больше не лежала на нем. Она потянулась и обхватила его рукой. Ящеры забрали все, что у нее когда-либо было, оставив ей только свое тело, которым она могла отблагодарить его.


Его бровь снова поползла вверх. То же самое было с тем, что она держала. Каким-то образом тепло этого предмета на ее ладони принесло утешение. Если на этот раз все будет хорошо, если она потеряет себя в своем теле, чистые ощущения, возможно, позволят ей ненадолго забыть металлическую комнату, в которой она была заперта, и чешуйчатых дьяволов, которые держали ее здесь, чтобы удовлетворить свое собственное извращенное любопытство.


Она тихо застонала, когда снова легла на мат. Она хотела, чтобы это было хорошо, надеялась, что так и будет. Бобби Фиоре придвинулся к ней. Его губы накрыли ее; его рука блуждала по ее телу. Немного раньше, чем ей хотелось бы, его пальцы нашли путь между ее ног. Они попали не совсем в то место. После нескольких секунд разочарования она протянула руку и убрала их туда, где им было место.


Он на мгновение нахмурился. Она надеялась, что не разозлила его. Кто мог сказать, что могло разозлить иностранного дьявола? Однако он не вернул руку на прежнее место. И теперь это было лучше, теперь ее глаза закрылись, ягодицы сжались, а спина начала выгибаться. Словно издалека, она услышала его смех, глубоко в горле.


Она была на краю Облаков и дождя, когда он убрал руку. Ее глаза открылись. Настала ее очередь начать хмуриться. Но его вес прижал ее к гладкой поверхности коврика. Его язык дразнил ее левый сосок, когда он направлял себя в нее. Ее ноги поднялись, сжавшись вокруг него. Своими внутренними мышцами она сжала его так сильно, как только могла. “Ах”, - сказал он, с удивлением или восторгом, или с обоими сразу. Затем она перестала слушать что-либо, кроме того, что говорило ей ее тело.


После они оба были потными и тяжело дышали. Единственное, что не так в занятиях любовью, подумала Лю Хань, когда послесвечение угасло, было то, что это на самом деле не помогало. Все проблемы, на которые удовольствие позволяло ей не обращать внимания, все еще были здесь. Ни одна не стала лучше. Игнорировать проблемы - не значит противостоять им. Она знала это, но что еще здесь она могла сделать?


Она задавалась вопросом, хватило ли у иностранных дьяволов ума тревожиться из-за таких забот. Она взглянула на Бобби Фиоре. Его волосатое лицо стало серьезным, его собственный взгляд был отстраненным и внутренним. Несомненно, мысли, очень похожие на ее собственные, проносились в его голове.


Но когда он заметил, что она смотрит на него, он улыбнулся и сел одним плавным движением. Возможно, он был недостаточно опытен в обращении с матрасом, но у него было мускулистое тело, с которым он хорошо управлялся в остальном. У него также было ощущение глупости - на этот раз он притворился, что курит сразу две сигареты, по одной в каждой руке.


Лю Хань рассмеялась. Несколько секунд спустя она перевернулась и крепко, благодарно обняла иностранного дьявола со смешным именем. О каких бы личных страхах или заботах он ни размышлял, он отложил их в сторону, чтобы заставить ее чувствовать себя лучше. Это было кое-что еще, чего не случалось с тех пор, как пришли чешуйчатые дьяволы (и не часто до этого; в конце концов, она была всего лишь женщиной).


Как будто мысли о маленьких дьяволах было достаточно, чтобы они появились, дверь в коридор за пределами ее комнаты открылась. Дьяволы, которые привели Бобби Фиоре, теперь вернулись, чтобы снова забрать его. Вот как это произошло: они навязали ей мужчину, затем увезли его, чтобы она никогда больше его не видела. До сих пор это было только облегчением. Теперь это было не так, или не так сильно. Но "дьяволам" было все равно, так или иначе.


По крайней мере, так она думала, пока чешуйчатый дьявол, который кое-как говорил по-китайски, не сказал: “Ты спариваешься два раза. Почему два раза? Никогда раньше дважды”. Абсурдно, но в его голосе звучало подозрение, как будто он застал ее наслаждающейся тем, что считалось тяжелой работой. Ну, в некотором смысле, так оно и было.


она узнала, что честные ответы лучше всего работают с маленькими дьяволами. “Мы сделали это дважды, потому что он нравился мне гораздо больше, чем кто-либо другой. Я просто хотела избавиться от них. Но он неплохой человек; если бы он был китайцем, он мог бы быть очень хорошим человеком ”.


Другой дьявол разговаривал с Бобби Фиоре. Он ответил на своем родном языке. Это был не китайский, так что Лю Хань ничего не могла разобрать. Поскольку в нем не было звуков, он звучал для нее скорее как хрюканье животных, чем как речь. Она задавалась вопросом, как - и если - чужеземные дьяволы умудряются понимать друг друга. Но по сравнению с шипением и кашлем, которые использовали чешуйчатые дьяволы, иностранный дьявольский язык Бобби Фиоре был прекрасен, как прекрасная песня.


Маленький чешуйчатый дьявол, который разговаривал с ней, повернулся и заговорил с тем, кто разговаривал с Бобби Фиоре. Они издавали свои змеиные звуки взад и вперед. Лю Хань пыталась следить за тем, что они говорили, но не могла: они говорили слишком быстро. Она волновалась. В последний раз, когда у нее был момент, когда она чувствовала себя отчасти в безопасности, чешуйчатые дьяволы превратили ее в шлюху. Что за новый ужас они замышляют сейчас?


Тот, кто говорил на языке Бобби Фиоре, что-то сказал ему. Он кивнул в ответ. Похоже, для него это означало то же самое, что и для нее, так что он, вероятно, просто сказал "да". Но "да" в отношении чего?


Ящерица, которая немного знала китайский, снова повернула к ней оба глаза. “Ты хочешь, чтобы этот человек вернулся снова?”


Вопрос застал ее врасплох. Она снова дала честный ответ. “Чего я действительно хочу, так это вернуться в лагерь, из которого ты меня забрал. Если ты этого не сделаешь, я бы хотел, чтобы ты просто оставил меня здесь в покое и не заставлял меня отдавать свое тело на съедение ”.


“Этот единственный выбор не для тебя”, - сказал чешуйчатый дьявол. “Этот другой выбор тоже не для тебя”.


“Какой выбор ты мне даешь?” Мрачно спросила Лю Хань. Затем она поняла, что это был первый раз, когда маленькие чешуйчатые дьяволы вообще предложили ей какой-либо выбор. До сих пор они просто делали с ней все, что им заблагорассудится. Возможно, у нее были основания надеяться.


“Вернись снова, у этого человека один выбор”, - сказал маленький дьявол. “Другой выбор, войди сюда, новый человек. Ты выбираешь выбор сейчас”.


Лю Хань захотелось наорать на него. Он не освободил бы ее, он просто позволил бы ей выбирать между двумя видами деградации. Но любой выбор был лучше, чем никакого. Бобби Фиоре не бил ее; хотя он вошел в нее, он не принуждал ее; он позволил ей вцепиться в себя, когда она плакала; он даже рассмешил ее своими глупыми воображаемыми сигаретами. И он ненавидел маленьких чешуйчатых дьяволов, возможно, почти так же сильно, как и она.


“Я бы предпочла, чтобы этот мужчина вернулся снова”, - сказала она так быстро, как только могла, не желая давать маленькому дьяволу шанс передумать.


Он повернулся к другому дьяволу. Они снова поговорили взад и вперед. Тот, который говорил по-китайски, сказал: “Большой уродливый самец тоже говорит, что хочет кончить снова. Мы сделаем это, посмотрим, что получится, ты его. Возможно, мы многому научимся ”.


Ее меньше всего заботило, что узнали чешуйчатые дьяволы, за исключением того, что она надеялась, что они вообще ничему не научились. Но она благодарно улыбнулась Бобби Фиоре. Если бы он не захотел вернуться к ней, то, чего бы она ни хотела, вероятно, не имело бы значения. Он улыбнулся в ответ. “Лю Хань - неплохо”, - сказал он и выразительно кашлянул.


Два чешуйчатых дьявола оба издавали звуки, похожие на бульканье в котлах. Тот, кто говорил по-китайски, спросил: “Зачем использовать наш язык, разговаривать с тобой, с ним?”


“Мы не знаем языков друг друга”, - ответила Лю Хань, пожимая плечами. Чешуйчатые дьяволы могли делать все, что она и представить себе не могла, но иногда они были по-настоящему глупы.


“А”, - сказал этот. “Мы снова учимся”. Он и его спутник вывели Бобби Фиоре из камеры. Как раз перед тем, как дверь закрылась и скрыла его, он поднес к губам еще одну притворную сигарету.


Лю Хань постояла некоторое время, уставившись на закрытую дверную панель. Затем она заметила, или, скорее, обратила внимание на то, что она грязная и с нее капает. В кабинке был кран, который выпускал воду на несколько секунд, когда она нажимала на кнопку рядом с ним. Она подошла и вымылась, как могла. Когда она закончила, она не чувствовала необходимости мыться снова и снова, как делала это несколько раз раньше. Одного раза было достаточно. Для нее это означало прогресс.


Руководитель полета Теертс чувствовал себя лонгболлом. Вернувшись домой, два самца перебрасывали мяч взад-вперед, начиная на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Каждый раз, когда один из них ловил мяч, он делал шаг назад. Хорошие игроки в лонгбол могли продолжать игру, пока их не разделял городской квартал. Игроки чемпионата могли забрасывать почти вдвое дальше.


Командиры кораблей флота вторжения разгромили их всех. Они перебросили Теэрца и его группу истребителей туда-сюда по всей длине основного континентального массива Тосев-3. Он начал кампанию, сбив с неба британскую бомбардировочную авиацию. Теперь он атаковал наземные позиции Японии почти на полпути к этому холодному, влажному миру.


“Вот они”. Голос Гефрона раздался в наушниках руководителя полета. “Они у меня на моем картографе местности”.


Теэрц проверил дисплей. Да, это были "лендкрузеры" Расы и другие боевые машины впереди, все их транспондеры IFF светились веселым оранжевым. Перед ними лежали линии японских траншей перед - как там назывался город? Харбином, это был он, - который самолеты-убийцы должны были смягчить.


“Это подтверждаю, Гефрон”, - сказал Теэрц. “Я повторяю, подтверждаю. Пилот Ролвар, вы также засекли цель?”


“Есть, командир звена”, - официально ответил Ролвар, затем его голос изменился: “Теперь давайте разобьем это!”


Теэрц не хотел бы быть одним из Больших уродливых солдат там, внизу. Мирная ночь собиралась обернуться для них отвратительной. В точно запрограммированный момент ракеты оторвались от его истребителя, чтобы вонзиться в изрытую землю, на которой съежились японцы. Пламя их двигателей напомнило ему огненные ножи.


Поскольку он был руководителем полета, у него был дисплей, которого не хватало Ролвару и Гефрону, который показывал, что они также запустили свои ракетные ранцы. Мгновение спустя взрывы на земле подтвердили это: их было гораздо больше, чем мог бы вместить его собственный боекомплект.


“Посмотрим, как им это понравится!” Гефрон ликующе воскликнул. “Мы должны были отдать это им давным-давно, клянусь Императором”.


Пилоты прошли специальную подготовку, поэтому их глаза не отрывались от приборов, когда они слышали священное имя Императора. Теэрц продолжал обращать внимание на дисплеи в своей кабине. Он чувствовал то же возбуждение, что и Гефрон; это было настолько близко к возбуждению, насколько мужчина мог знать в отсутствие женщин.


Он также жалел, что его звено не смогло атаковать японцев раньше. Но было не так много самолетов-убийц и не так много позиций тосевитов, которые нужно было разгромить. Этому кораблю пришлось ждать своей очереди. Он ждал бы еще дольше, если бы судовладельцы не направили его рейс на восток против него.


Его самолет с ревом пронесся низко над разрушенной линией траншей. На земле возникли маленькие точки пламени, когда выжившие Большие Уроды открыли по нему слепой огонь. Японцы были не единственной армией тосевитов, которая сделала это. Теэрц слушал брифинги. Он предположил, что ответный огонь заставил Больших Уродливых солдат чувствовать себя менее беспомощными жертвами, которыми они были на самом деле. Вероятность того, что он сделает что-то большее, чем это, была очень мала.


Теэрц не играл в азартные игры. Азартные игры были пороком поддержки мужчин, у которых было время убивать, что не входило в число его проблем. Он был в действии с самого начала. Но если бы он несколько раз присел с маленькими пластиковыми додекаэдрами, он бы понял своим нутром, а не только мозгом разницу между малой вероятностью и вероятностью нулевой.


Левый двигатель издал ужасный шум, а затем заглох. Его "смертоносец" накренился в воздухе. По всей приборной панели загорелись сигнальные лампочки, которых в маленьком городке предостаточно. В то же время он включил рацию: “Командир звена Теэрц, прерываю задание и пытаюсь вернуться на базу. Должно быть, я всосал пулю или что-то в этом роде прямо в один турбовентилятор”.


“Пусть духи ушедших Императоров доставят вас домой в целости и сохранности”, - сказали Ролвар и Гефрон на одном дыхании. Ролвар добавил: “Мы завершим атаку на тосевитов, лидер отряда”.


“Я уверен, что ты справишься”, - сказал Теэрц. Ролвар был хорошим, надежным мужчиной. Таким же был и Гефрон, но другим, более примитивным способом. Между ними двумя они заставили бы японцев пожалеть, что они вообще вылупились. Теэрц повернул свой истребитель на запад, обратно к базе, с которой он вылетел. Он мог летать на одном двигателе, хотя и не был бы очень быстрым или маневренным. Сделайте ремонт, и завтра он будет как новенький-


Правый двигатель издал ужасный шум, затем заглох.


Все сразу, Teerts’ на приборной панели ничего не было но предупредительные огни. Это нечестно полет мысли вождя. С таким трудом завоеванная высота начала снижаться, когда самолет превратился не более чем в аэродинамический камень в небе.


“Катапультируюсь! Повторяю, катапультируюсь!” он завопил. Его большой палец нажал кнопку, которой он никогда не ожидал, что ему придется воспользоваться. Что-то размером со флагман флота вторжения изо всех сил пнуло его в основание хвоста. Его глаза оставались открытыми, но он ненадолго увидел только серый туман.


Боль вскоре привела его в чувство. Одна из трех костей в его левом запястье, несомненно, была сломана. Однако в данный момент это беспокоило его меньше всего. Все еще пристегнутый к своему креслу, он парил над японскими линиями, как самая большая и соблазнительная мишень во всей Империи.


Большие Уроды обстреляли его изо всех сил. Он со страхом и восхищением наблюдал, как в рипстоп-ткани его парашюта появились дыры. Слишком много отверстий, или три или четыре слишком близко друг к другу, и разрыв не будет иметь большого значения. Затем пуля пробила бронированное дно сиденья. Он испуганно зашипел и попытался подтянуть ноги.


Нечестно, снова подумал он. Весь истребитель был бронирован, не только нижняя часть сиденья. Попавшие пули были почти безвредны. Но лопасти турбовентилятора, какими бы невероятно прочными они ни были, не могли пережевывать свинец. Если вам настолько не повезло, что вы потеряли оба двигателя таким образом…


Если тебе так не повезло, ты должен был надеяться, что Большие Уроды не поймают тебя и не сотворят ужасных вещей, которые, по слухам, они делали с заключенными. Вы должны были надеяться, что приземлились немного в стороне от них, чтобы вы могли отстегнуться (одной рукой это было бы нелегко или быстро) и попытаться уклониться, пока за вами не прилетит спасательный вертолет.


Но если тебе так не повезло, кого волновало, на что ты надеялся? Теэрц выпустил ветер из своего купола, пытаясь проплыть как можно дальше к линии гонки. Это сделало бы его спасение намного проще… если бы он не упал прямо посреди японской траншеи.


Он был уверен, что мертв. Большие Уроды столпились вокруг него, крича друг на друга и размахивая винтовками с ножами, воткнутыми в стволы. Он ждал, что они застрелят его или проткнут. Еще немного боли, сказал он себе, и все будет кончено. Его дух присоединится к духам ныне ушедших Императоров, чтобы служить им в смерти так же, как он служил Расе при жизни.


Один из японцев затмил остальных. Судя по тому, как они расчистили ему дорогу, он, должно быть, был офицером. Он стоял перед Теэрцем, уперев руки в бедра, уставившись на него маленькими неподвижными глазками, которые характерны для Больших Уродцев. Вместо винтовки у него был меч, не слишком отличающийся от того, что был у воина-тосевита на фотографии, которую отправил домой зонд Расы.


Теэрц задавался вопросом, почему он не вытащил его и не использовал. Почему еще остальные отступили, как не для того, чтобы дать своему командиру привилегию убивать? Но офицер не нанес удара. Вместо этого он жестом показал Теэрцу освободиться от ремней, удерживавших его на сиденье.


Руководитель полета повиновался, неловко, потому что его левая рука не слушалась. Как только он отошел на пару шагов от сиденья, японец действительно вытащил свой меч из ножен. Он рубанул двумя руками по стропам, которые крепили парашют Теэрца к катапультному креслу. В мече, должно быть, был хороший металл, потому что прочные стропы разошлись почти сразу. Купол парашюта сдуло.


Офицер что-то сказал своим подчиненным. Несколько из них подняли винтовки и несколько раз выстрелили в сиденье. Взрывы почти оглушили Теэрца. Они также напугали его вплоть до когтей на пальцах ног. Эти пули наверняка разбили маячок наведения, спрятанный в обивке.


Обнажив свои маленькие плоские зубы, японец указал мечом на восток. Он рявкнул фразу, которая, вероятно, означала что-то вроде двигайся. Теэрц начал двигаться. Офицер и несколько его подчиненных последовали за ним, чтобы убедиться, что руководитель полета не попытается сбежать.


Теэрц не собирался убегать. Поскольку его не убили на месте, он ожидал, что с ним будут обращаться достаточно хорошо. Раса удерживала гораздо больше пленников-тосевитов, чем наоборот, и жестокое обращение с пленными могло быть отомщено в десять тысяч раз. Мало того, Большие Уроды, какими бы варварскими они ни были, дрались между собой так часто, что разработали протоколы обращения с захваченными врагами. Теэрц не мог сразу вспомнить, придерживалась ли Япония этих протоколов, но большинство тосевитских империй придерживались.


Реактивные двигатели взвыли над головой, позади того места, где приземлилось катапультное кресло. Это, должно быть, Гефрон и Ролвар, пытающиеся уберечь его от захвата. К сожалению, слишком поздно; он не только приземлился среди Больших Уродов, но и этот офицер был достаточно бдителен, чтобы разрушить маяк и в спешке увести его от него.


Тем не менее, он не думал, что все будет слишком плохо. Офицер сначала отвез его на медицинский пункт. Японский врач с корректирующими линзами, удерживаемыми перед глазами с помощью странного приспособления из изогнутых проволочек, перевязал его запястье и вылил жгучее дезинфицирующее средство на порезы и царапины, которые он получил при катапультировании и приземлении. К тому времени, как доктор закончил, Теэрц чувствовал себя наполовину прилично.


Затем японский офицер снова начал отталкивать его от линии фронта. Вой реактивных двигателей прекратился; должно быть, два других пилота в полете израсходовали свои боеприпасы и должны были направиться домой. Артиллерийские снаряды время от времени свистели над головой. Большинство прилетало с запада и попадало на позиции тосевитов. Однако Большие уроды продолжали отстреливаться. Они казались слишком упрямыми, чтобы знать, когда нужно сдаваться.


Теэрц шел навстречу рассвету, который занимался на востоке. По мере того, как становилось светлее, огонь японской артиллерии также усиливался. Не имея приборов ночного видения, тосевиты были ограничены целями, которые они действительно могли видеть. Каждый их залп вызывал быстрый контрбатарейный огонь артиллеристов Гонки.


На заднем крае японской системы траншей новая партия Больших Уродов взяла на себя ответственность за Теэрц. Судя по тому, как офицер, захвативший его в плен, вел себя по отношению к тому, кто его сейчас принял, последний был гораздо более заметен. Они поклонились друг другу в последний раз, прежде чем младший офицер и сопровождавшие его мужчины направились обратно на свою позицию.


Новый вратарь Теертса удивил его, заговорив на языке Расы. “Ты идешь этим путем”, - сказал он. Его акцент был мягким, и он выкрикивал слова отрывисто, но руководитель полета достаточно хорошо его понимал.


“Куда ты меня ведешь?” Спросил Теэрц, радуясь возможности общаться с помощью чего-то более выразительного, чем жесты.


Японский офицер развернулся и ударил его. Он пошатнулся и чуть не упал; удар был искусно направлен. “Не разговаривайте, пока я не разрешу вам говорить!” - крикнул Большой Уродец. “Теперь ты пленник, а не хозяин. Ты подчиняешься!”


Повиновение воспитывалось в Теэрце всю его долгую жизнь. Его похититель мог быть дикарем, но он говорил как человек, имеющий право командовать. Почти инстинктивно командир отряда отреагировал на его тон. “Могу я сказать?” - спросил он так смиренно, как будто обращался к капитану судна.


“Хай”, сказал японец, слово, которого Теэрц не понял. Как будто осознав это, тосевит отказался от своего собственного жаргона. “Говори, говори”.


“Благодарю тебя, возвышенный мужчина”. Не имея понятия об офицерском звании, Теэрц нанес почетные знаки мастером. “Не спрашивая где, возвышенный самец, есть ли у тебя места, в которых ты держишь своих пленников из Расы?”


Японец оскалил зубы. Теэрц знал, что среди Больших Уродцев это был жест дружелюбия, а не веселья, однако офицер не выглядел ни в малейшей степени дружелюбным. Он сказал: “Теперь ты пленник. Никого не волнует, что с тобой случится”.


“Прости меня, возвышенный мужчина, но я не понимаю. Вы, тосевиты” - Теэрц осторожно не сказал “Большие уроды" - "берете пленных в своих собственных войнах и в основном хорошо с ними обращаетесь. Это просто для того, чтобы использовать нас так не по-своему?”


“Не делай этого”, - ответил японский офицер. “Будь пленником, иди против бусидо”. Слово было на японском. Офицер объяснил это: “Против способа ведения боя самцом. Настоящий боевой самец умрет, прежде чем станет пленником. Стать пленником, не заслуживающим жизни. Стать - как вы говорите? — спортом для тех, кто ловит ”.


“Это...” Теэрц остановил себя, прежде чем выпалил что-то безумное. “Большинство других тосевитов так не поступают”.


“Они дураки, идиоты. Мы японцы, мы - как ты говоришь? — люди императора. Наш путь правильный, пристойный. Та же семья правит нами две тысячи пятьсот лет”. Он выпрямился, как будто эта ничтожная фигура была предметом гордости. Теэрц не счел разумным указывать на то, что семья Императоров правила Расой пятьдесят тысяч лет, что составляло двадцать пять тысяч оборотов Тосева 3. Он рассудил, что маленькую гордость легче задеть большой правдой.


Он сказал: “Что ты тогда будешь со мной делать?”


“То, чего мы хотим”, - ответил офицер. “Теперь ты наш”.


“Если ты будешь плохо обращаться со мной, Раса отомстит за себя твоему народу”, - предупредил Теэрц.


Японский офицер издал своеобразный лающий звук. Через некоторое время Теэрц понял, что это, должно быть, то, что Большие Уроды использовали для смеха. Офицер сказал: “Ваша раса уже так сильно навредила Японии, как вы поступаете еще хуже из-за заключенных, а? Вы пытаетесь заставить меня бояться? Я покажу вам. Я не боюсь делать это ...”


Он сильно пнул Теэрца. Руководитель полета зашипел от удивления и боли. Когда Большой Уродец снова пнул его, он развернулся и попытался отбиться - даже если он был меньше тосевита, у него были зубы и когти. Они не принесли ему пользы. Офицер даже не потрудился дотянуться до меча или небольшого огнестрельного оружия, которое носил на поясе, Он каким-то образом научился использовать свои ноги и руки как смертоносное оружие. Теэрц не мог даже порвать свою тунику.


Избиение и топтание продолжались некоторое время. Наконец, японский офицер ударил ногой по сломанному запястью руководителя полета. Зрение Теэрца затуманилось и угрожало погаснуть, точно так же, как это было, когда катапультное кресло отбросило его от его смертоносца . Как будто издалека он услышал чей-то крик: “Хватит! Хватит!” Ему потребовалось некоторое время, прежде чем он узнал этот голос как свой собственный.


“Ты снова говоришь глупости?” - спросил Большой Урод. Он балансировал на одной ноге, готовый пнуть Теэрца еще немного. Если руководитель полета скажет "нет", то тосевит может остановиться; если он скажет "да", он был уверен, что его забьют до смерти. У него возникло ощущение, что офицеру так или иначе было все равно, что он ответит. В каком-то смысле это безразличие было даже более пугающим, чем само избиение.


“Нет, я больше не буду говорить глупости, или, во всяком случае, постараюсь этого не делать”, - выдохнул Теэрц. Эта крошечная оговорка собрала все оставшееся в нем неповиновение.


“Тогда ты встаешь”.


Теэрц не думал, что у него получится. Но если он потерпит неудачу, у Большого Урода будет другой повод причинить ему боль. Он с трудом поднялся на ноги, сделал все возможное, чтобы одной рукой стереть грязь со своей чешуи.


“Что вы узнаете из этого?” - спросил японский офицер.


Руководитель полета мог услышать опасность в этом вопросе. Это была не просто риторика; ему лучше ответить на это так, чтобы это удовлетворило тосевита. Медленно он сказал: “Я узнал, что я твой пленник, что я в твоей власти, что ты можешь делать со мной все, что захочешь”.


Большой Уродец подвигал головой вверх-вниз. “Ты держишь это в уме, да?”


“Да”. Теэрц не думал, что он, вероятно, забудет.


Японский офицер легонько подтолкнул его. “Тогда ты давай”.


Двигаться было больно, но Теэрц справился. Он не посмел потерпеть неудачу; возможно, Большой Урод действительно преподал ему урок, в конце концов, когда они добрались до транспортного центра, уже начинал светать. Гонка, по крайней мере, один раз повторила это: остовы грузовиков валялись тут и там, некоторые перевернулись, другие сгорели, третьи и то, и другое.


Но центр все еще функционировал. Японские солдаты, распевая во время работы, выгружали матерчатые мешки из нескольких неповрежденных автомобилей и из огромного количества повозок, запряженных животными. Офицер что-то крикнул находящимся там мужчинам. Пара из них подбежала. Они обменялись поклонами с похитителем руководителя полета, быстро переговорили взад и вперед.


Офицер снова толкнул Теэрца, указывая на фургон. “Ты садись на этот”.


Теэрц неуклюже забрался в повозку. Японский офицер жестом пригласил его сесть в угол. Он подчинился. Деревянное дно и борта царапнули его воспаленную шкуру. Офицер и Большой Уродливый солдат сели с ним в фургон. Теперь офицер достал свое маленькое огнестрельное оружие. Солдат тоже держал винтовку нацеленной на Теэрца. Рот командира звена чуть не отвис. Тосевиты, должно быть, были сумасшедшими, если думали, что он в какой-то форме, чтобы что-то предпринять.


Может, они и были сумасшедшими, но не глупыми. Офицер снова заговорил на своем родном языке. Мужчины вокруг фургона повиновались с готовностью, которая не посрамила бы представителей Расы. Они схватили тяжелый, грязный брезент и накрыли им Теэрца и его охранников.


“Теперь вас никто не видит”, - сказал офицер и снова засмеялся своим громким, лающим смехом.


Теэрц боялся, что он прав. С воздуха фургон выглядел бы как любой другой, вряд ли заслуживающий обстрела и уж точно не заслуживающий расследования. О, при инфракрасном сканировании кузов фургона мог показаться теплее, чем если бы он просто перевозил припасы, но вряд ли кто-то стал бы утруждать себя сканированием.


Кто-то с тяжелыми ногами в ботинках забрался на переднюю часть фургона, ту часть, которую не прикрывал брезент. Фургон сдвинулся под его весом. Новоприбывший что-то сказал, хотя и не Теэрцу и не Большим Уродам. Единственным ответом, который он получил, было тихое фырканье одного из двух животных, привязанных к переднему концу фургона.


Животные начали идти. В этот момент Теэрц обнаружил, что у повозки нет рессор. Он также обнаружил, что дорога, по которой она ехала, не заслуживала такого названия. Первые два толчка заставили его прикусить язык. После этого, с железным привкусом крови во рту, он намеренно сжал челюсти и терпел дребезжание, насколько мог. Здесь, при ходьбе, его трясло сильнее, чем когда-либо внутри его смертоносца.


Через некоторое время дневной свет начал просачиваться сквозь пространство между брезентом и верхом фургона. Двое тосевитов, казалось, даже не дернулись с тех пор, как сели. Их оружие оставалось направленным прямо на Теэрца. Он хотел бы быть таким опасным, каким они его считали.


“Могу я говорить?” - спросил он. Голова японского офицера задвигалась вверх-вниз. Надеясь, что это означает “да", руководитель полета сказал: "Можно мне, пожалуйста, немного воды?”


“Хай”, сказал офицер. Он повернулся к другому мужчине, что-то коротко сказал. Солдат переместил свой вес - в конце концов, он мог двигаться. На правом бедре у него висела бутылка с водой. Он расстегнул ее одной рукой (другой держал винтовку нацеленной на Теэрца), передал ее своему командиру. Офицер, в свою очередь, отдал его Теэрцу, все это время следя за тем, чтобы руководитель полета не смог схватиться за его маленькое огнестрельное оружие.


Теэрц обнаружил, что бутылкой с водой трудно пользоваться. Тосевиты могли обхватить ее горлышко своими гибкими губами, чтобы она не пролилась. Его собственные ротовые органы были менее подвижны. Он должен был держать бутылку над головой, выливать воду в рот. Несмотря на это, немного крови вытекло из уголков его челюстей и образовало пару маленьких лужиц на полу фургона.


Освеженный, он осмелился спросить: “Можно мне тоже поесть?” Произнеся это слово, он понял, насколько пуст его желудок.


“Вы едите пищу, как мы?” Офицер сделал паузу, пытаясь выразиться яснее: “Вы едите пищу из этого мира?”


“Конечно, хочу”, - ответил Теэрц, удивленный, что Большой Уродец мог сомневаться в этом. “Зачем нам завоевывать этот мир, если мы не сможем потом на нем прокормиться?”


Офицер хмыкнул, затем снова заговорил с другим солдатом. На этот раз молодой мужчина двигался медленно, неохотно. Ему пришлось опустить винтовку, чтобы дотянуться до рюкзака за спиной. Из него он достал салфетку, в которую была завернута пара плоских, беловато-зернистых лепешек. Он протянул одну из них Теэрцу, аккуратно свернул салфетку и положил другую лепешку обратно в пакет. Затем он снова поднял винтовку. Судя по тому, как он ее держал, ему было бы не жаль застрелить руководителя полета.


Теэрц уставился на торт, который держал в здоровой руке. Он выглядел не особенно аппетитно - почему мужчине было так неприятно отказываться от него? Командиру звена потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что два пирожных, возможно, были единственной едой, которая была у солдата. В конце концов, они варвары, напомнил он себе. У них все еще есть такие вещи, как голод, и мы наносим удар по их линиям снабжения изо всех сил.


Теперь он и сам знал, что такое голод. Он откусил от торта. На вкус он был пресным и мучнистым - будь выбор получше, он бы ничего такого не ел. Однако, сам по себе, его язык высунулся, чтобы счистить с когтя последние пару крошек. Он пожалел, что не съел еще одно точно такое пирожное - или, может быть, еще три.


Возможно, подумал он слишком поздно, ему не следовало показывать, насколько он голоден. Ему не понравилось, как японский офицер растянул губы и показал зубы.


10


Вячеслав Молотов обвел взглядом комнату. Это было зрелище, которое было невозможно представить несколькими месяцами ранее: дипломаты союзников и стран Оси, империалисты и прогрессисты, фашисты, коммунисты и капиталисты, все собрались вместе, чтобы выработать общую стратегию борьбы с общим врагом.


Будь Молотов другим человеком, он, возможно, улыбнулся бы. Как бы то ни было, выражение его лица не дрогнуло. Он бывал в месте более невообразимом, чем это, когда плавал с легкостью перышка в камере-пекарне лидера ящеров в сотнях километров над Землей. Но эта лондонская комната была достаточно примечательной.


Комната могла находиться в любой точке мира, но именно в Лондоне, потому что Великобритания находилась относительно близко ко всем здешним державам, за исключением только Японии, потому что ящеры не вторглись на острова, и потому что их нападения на судоходство были достаточно случайными, чтобы дать всем разумный шанс благополучно добраться до места. И, действительно, все прибыли благополучно, хотя конференция начиналась поздно, потому что министр иностранных дел Японии задержался, объезжая зигзагами районы Северной Америки, удерживаемые ящерами.


Единственным недостатком, который Молотов мог видеть во встрече в Лондоне, было то, что она давала Уинстону Черчиллю право председательствовать. Молотов не имел ничего личного против Черчилля - хотя он был империалистом, он был убежденным антифашистом, и без него Британия вполне могла бы сдаться и договориться с гитлеровцами в 1940 году. Это привело бы к плачевным последствиям для Советского Союза, когда нацисты повернули на восток в следующем году.


Нет, это была не личная неприязнь. Но у Черчилля действительно была привычка говорить без умолку. По общему мнению, он был превосходным оратором на английском языке. Молотов, к сожалению, не говорил по-английски; даже искусное ораторское искусство, понятное только по бормотанию переводчика, вскоре приелось.


Это не беспокоило Черчилля. Круглый, пухлый, с румяным лицом, размахивающий длинной сигарой, он выглядел как воплощение капиталистического угнетателя. Но его слова были вызывающими: “Мы не можем уступить этим существам ни дюйма земли. Это означало бы рабство для человеческой расы навсегда”.


“Если бы мы все не были согласны с этим, нас бы сегодня здесь не было”, - сказал Корделл Халл. Государственный секретарь США изогнул бровь. “Граф Чиано, например, таковым не является”.


Молотов оценил критику в адрес итальянцев, которые за пару недель до этого перестали даже притворяться, что сражаются с ящерами. Итальянцы назвали фашизм, и теперь они продемонстрировали его банкротство, уступив, по сути, при первом ударе. У немцев, по крайней мере, была смелость в своих убеждениях; Муссолини, казалось, не хватало и того, и другого.


Переводчики что-то пробормотали своим руководителям. Иоахим фон Риббентроп свободно говорил по-английски, так что пятерка лидеров обошлась тремя языками и, следовательно, только двумя переводчиками на человека. Это сделало переговоры обременительными, но не настолько неуправляемыми.


Сигенори Того сказал: “Я чувствую, что наша главная цель здесь - не столько подтвердить борьбу с ящерами, с чем мы все согласны, сколько гарантировать, что мы не позволим враждебности, ранее существовавшей между нами, негативно повлиять на нашу борьбу”.


“Это хорошее замечание”, - сказал Молотов. Советский Союз и Япония сохраняли нейтралитет, что позволяло каждому из них посвящать всю свою энергию врагам, которых он считал более важными (хотя врагами Японии были союзники СССР в его борьбе против Германии, партнера Японии по Оси - дипломатия могла быть странным делом).


“Да, это так”, - сказал Корделл Халл. “Мы прошли долгий путь в этом направлении, г-н Того - совсем недавно вам не были бы рады в Лондоне, и еще меньше приветствовалось бы путешествие через Соединенные Штаты, чтобы попасть сюда”. Того поклонился со своего места, вежливо принимая ответ американца.


Черчилль сказал: “Еще один момент, который мы должны затронуть, - это проблема, с которой мы сталкиваемся, оказывая помощь друг другу. При нынешнем положении дел мы должны красться по нашему собственному миру, как мыши, боящиеся кошки. Это невыносимо; это не устоит ”.


“Как всегда, смело сказано, товарищ премьер-министр”, - сказал Молотов. “Вы изложили важный и вдохновляющий принцип, но, к сожалению, не предлагаете средств для его претворения в жизнь”.


“Найти такое средство - вот причина, по которой мы согласились встретиться, несмотря на прошлые разногласия”, - сказал Риббентроп.


Молотов не удостоил это ответом. Если дар Черчилля был вдохновляющим, то дар нацистского министра иностранных дел - констатировать очевидное. Молотов недоумевал, почему этот напыщенный, позерствующий дурак не мог находиться в Берлине, когда тот исчез с лица земли. Гитлеру, возможно, пришлось заменить его способным дипломатом.


Завыли сирены воздушной тревоги. Истребители "Ящеров" с визгом пронеслись мимо, совершая атаку на низком уровне. Стучали зенитные орудия - не так много, как в защищенной Москве, подумал Молотов, но приличное количество. Ни один из дипломатов за столом не пошевелился. Каждый смотрел друг на друга в поисках признаков страха и старался не выдать ни одного своего. Все они раньше подвергались воздушным атакам.


“Такие времена заставляют меня пожалеть, что я не вернулся в винный бизнес”, - беспечно сказал Риббентроп. Он обладал звериной храбростью, если не чем иным; он был награжден за храбрость во время Первой мировой войны.


“Я хочу, чтобы эти проклятые самолеты были сбиты”, - сказал Черчилль, словно отдавая кому-то невидимому приказ. Если бы только это было так просто, подумал Молотов. Если бы Сталин мог сделать это, отдав приказ, Ящеры давно бы перестали беспокоить нас - как и гитлеровцы, к сожалению, некоторые вещи не поддавались ничьим приказам. Может быть, именно поэтому глупые люди вообразили, что существуют боги: чтобы был кто-то, чьим приказам обязательно подчинялись.


Связка бомб упала недалеко от здания Министерства иностранных дел. Шум был катастрофический. Задребезжали окна. Одно разбилось и звенящими осколками упало на пол. Переводчики были менее обязаны проявлять хладнокровие, чем люди, которым они служили. Некоторые из них что-то пробормотали; один из помощников Риббентропа перекрестился и начал перебирать четки.


Упало еще несколько бомб. Еще одно окно разбилось, или, скорее, его разнесло внутрь. Осколок стекла пролетел мимо головы Молотова и разбился о стену. Переводчик, который молился, вскрикнул и прижал руку к щеке. Между его пальцами просочилась кровь. Вот и все для вашего воображаемого Бога, подумал Молотов. Однако, как обычно, его лицо ничего не выражало из того, что происходило у него на уме.


“Если хотите, джентльмены, мы можем перейти в убежище в подвале”, - сказал Черчилль.


Переводчики с надеждой посмотрели на министров иностранных дел. Молотов посмотрел на своих коллег. Никто из них ничего не сказал, несмотря на очевидный здравый смысл предложения. Молотов взял быка за рога. “Да, давайте сделаем это, товарищ премьер-министр. Со всей откровенностью, наши жизни ценны для наций, которым мы служим. Глупые проявления бравады нам ничего не дадут, если мы можем обезопасить себя, мы должны это сделать ”.


Почти как один дипломаты и переводчики поднялись со своих мест и направились к двери. Никто не поблагодарил Молотова за то, что он разрушил фасад буржуазных манер, но он и не ожидал благодарности от классовых врагов. Когда советский министр иностранных дел ступил на лестницу, ведущую вниз, его поразила другая ирония. Несмотря на всю их передовую технологию, ящеры, выражаясь марксистско-ленинскими терминами, все еще придерживались древней экономической организационной системы, используя рабский труд и добычу у порабощенных рас для поддержания своей имперской надстройки. Рядом с ними даже Черчилль - даже Риббентроп! — был прогрессивным. Эта мысль позабавила и ужаснула Молотова одновременно.


Еще одна бомба потрясла Министерство иностранных дел, когда дипломаты спускались в подвал. Корделл Халл поскользнулся и чуть не упал, но в последний момент удержался, схватив за плечо японского переводчика, стоявшего перед ним.


“Иисус Христос!” - воскликнул государственный секретарь. Молотов понял это без перевода, хотя американец произнес "Христос" так, как будто это был Чвист. Халл последовал за этим с несколькими более резкими замечаниями.


“Что он говорит?” Молотов спросил своего англоговорящего переводчика.


“Клятвы”, - ответил мужчина. “Простите меня, товарищ комиссар иностранных дел, но мне нелегко их усвоить. Акцент американца отличается от акцента Черчилля, с которым я более знаком. Когда он говорит обдуманно, у меня нет проблем с его пониманием, но гнусавость, с которой он произносит свои слова, когда взволнован, затрудняет их для меня ”.


“Сделайте все возможное”, - сказал Молотов. Он не думал о том, что существует более одного диалекта английского языка; для него все это было одинаково непонятно. Сталин и Микоян говорили по-русски, конечно, с акцентом, но это потому, что один был родом из Грузии, а другой - из Армении. Переводчик, казалось, подразумевал что-то другое, больше похожее на различия между русским языком колхозника вблизи польской границы (по мнению Молотова, бывшей польской границы) и русским языком московского фабричного рабочего.


Убежище оказалось с низкой крышей, переполненным и вонючим. Молотов презрительно огляделся: это было лучшее, что британцы могли сделать для защиты своего основного персонала? Соответствующие кварталы в Москве находились дальше под землей, наверняка лучше бронированы и намного просторнее.


Клерки и официальные лица предоставили дипломатам столько места, сколько могли, что было не так уж много. Черчилль сказал: “Продолжим, джентльмены?”


Молотов подумал, не сошел ли он с ума. Резюме, перед всеми этими людьми? Затем он подумал, что о том, что здесь произошло, ящерам вряд ли доложат; в отличие от держав, ведущих переговоры сегодня, у захватчиков не было давно налаженной шпионской сети, чтобы улавливать каждое слово своих соперников.


Но потом он понял, что это может не иметь значения. Он сказал: “Я не делаю секрета” - что означало, что Сталин сказал ему не делать секрета - “из того факта, что я встретился с командующим вражеским кораблем на его корабле над Землей. Как я и ожидал, эти переговоры оказались бесплодными, ящеры не потребовали ничего меньшего, чем безоговорочная капитуляция, которую мы все считаем неприемлемой. Однако в ходе встречи я также узнал, что министр иностранных дел Германии провел переговоры с этим атварским созданием. Я желаю знать сейчас, справедливо ли это также для Великобритании, Соединенных Штатов и Японии. Если да, то я желаю знать статус их бесед с Ящерами. Короче говоря, нам угрожает предательство изнутри?”


Иоахим фон Риббентроп пробормотал что-то возмущенное по-немецки, затем переключился на английский. Переводчик пробормотал на ухо Молотову: “Да, я обсуждал определенные вопросы с ящерами. После пожара, обрушившегося на Берлин, это, конечно, понятно, не так ли? Однако я ничего не предавал и возмущен обвинением. В качестве доказательства я предлагаю продолжающуюся борьбу рейха против сил вторжения ”.


“Никаких обвинений не предполагалось”, - сказал Молотов, хотя он помнил, что Атвар подразумевал, что Риббентроп был более сговорчивым, чем изображал сам немец. Конечно, было так же вероятно, что Ящер солгал ради собственной выгоды, как и то, что это сделал Риббентроп. Еще более вероятно, что они оба солгали. Молотов продолжил: “А как насчет остальных из вас?”


Корделл Халл сказал: “Я не делал ничего из этих штучек Бака Роджерса”. (“Под этим он подразумевает, что он не путешествовал в космос”, - уточнил переводчик.) “Никто из правительства Соединенных Штатов не имеет. Мы провели переговоры на более низком уровне с ящерами на нашей земле по таким вопросам, как транспортировка продовольствия и других небоевых припасов в районы, которые они контролируют, и мы также пытаемся организовать обмен военнопленными ”.


Мягко, подумал Молотов. Горстку пленных, захваченных советами у захватчиков, допрашивали до тех пор, пока они не перестали быть полезными, а затем уничтожили, как если бы они были немцами или кулаками, располагавшими важной информацией. Что касается поставок продовольствия в районы, контролируемые ящерами, у Москвы было достаточно проблем с тем, чтобы прокормить людей, которыми она все еще управляла. Те, кого захватили ящеры, стали полезными партизанами и шпионами, но не более того.


Сигенори Того говорил по-немецки; Молотов вспомнил, что у него жена-немка. Англоговорящий переводчик советского министра иностранных дел также знал немецкий. Он перевел для Молотова: “Он говорит, что нет оправдания для переговоров с этим врагом”.


Риббентроп хмуро посмотрел на японского представителя. Не обращая внимания на свирепый взгляд, Того перешел на свой собственный язык и некоторое время продолжал. Другой переводчик Молотова взял слово: “Правительство императора Хирохито последовательно отказывалось иметь дело с ящерами, кроме как на поле боя. Мы не видим причин прекращать эту политику. Мы будем продолжать сражаться, пока события не окажутся благоприятными для нас. Мы понимаем, что эта борьба будет трудной; вот почему я сегодня здесь. Но Япония будет сражаться независимо от курса, который может избрать любая другая нация ”.


“То же самое справедливо и для Британии”, - заявил Черчилль. “Мы можем вести переговоры с врагом в соответствии с обычаями войны, но мы не сдадимся ему. Сопротивление - наш священный долг перед нашими детьми ”.


“Вы говорите это сейчас”, - сказал Риббентроп. “Но что вы скажете, когда Ящеры нанесут удар по Лондону, Вашингтону, Токио или Москве тем же ужасным оружием, которое разрушило Берлин?”


Следующие несколько секунд царило молчание. Это был лучший вопрос, чем Молотов ожидал от пухлого, процветающего, глуповатого Риббентропа. Он заметил, что нацистский министр иностранных дел поставил советскую столицу последней в своем списке. Раздосадованный этим, он сказал: “Товарищ Сталин пообещал бороться до конца, и советские рабочие и народ должны сдержать это обещание, что бы ни случилось. В любом случае, если я позволю себе использовать буржуазную аналогию, продолжая сопротивляться, несмотря на массовые убийства со стороны Германии, мы не дрогнем перед перспективой массовых убийств со стороны ящеров ”.


Выпуклые голубые глаза Риббентропа злобно сверкнули. Сигенори Того, чья нация не воевала ни с Советским Союзом, ни с Германией, когда пришли Ящеры, находился в наилучшем положении, чтобы обратиться к обоим их представителям: “Подобные разговоры, джентльмены, не помогают никому, кроме захватчиков. Конечно, мы помним наши собственные ссоры, но использовать их для вмешательства в борьбу с Ящерами недальновидно”.


Он не мог бы подобрать лучшего слова, чтобы привлечь внимание Молотова. Неотвратимая природа исторической диалектики сделала марксистов-ленинцев долгосрочными планировщиками почти инстинктивно. Показательным примером были пятилетние планы, которые сделали Советский Союз равным Германии в промышленном отношении.


Молотов сказал: “Я просто использовал аналогию, чтобы продемонстрировать, что нас не запугать грубой силой. Фактически, Советский Союз и Германия даже сейчас сотрудничают в областях, где наши два государства могут эффективно использовать объединенные ресурсы для борьбы с общим врагом ”. На этом он остановился. Другое слово было бы слишком.


Риббентроп кивнул. “Мы сделаем то, что должны сделать, чтобы обеспечить окончательную победу”.


За неизменным лицом Молотова плясало ликование. Он поставил бы довоенную крымскую дачу против поездки в гулаг, что Риббентроп понятия не имел, какого рода сотрудничество он имел в виду. Он прекрасно знал, что никогда бы не сказал напыщенному ослу ничего важного.


“Вместо того, чтобы оплакивать ужасное оружие, которым обладают ящеры, одна из вещей, которую мы должны делать, - это открывать, как сделать его для себя”, - сказал Корделл Халл. “Президент Рузвельт уполномочил меня сообщить вам всем, что в Соединенных Штатах осуществляется такая программа и что мы будем делиться ресурсами с нашими союзниками в борьбе”.


“Соединенные Штаты и Великобритания уже действуют в соответствии с таким соглашением”, - сказал Черчилль, добавив с оттенком самодовольства: “и совместное использование, о котором говорил госсекретарь Халл, никоим образом не является улицей с односторонним движением”.


Теперь каменный фасад Молотова скрывал изумление. Будь он таким же неосмотрительным, как Халл, он заработал бы - и заслужил - пулю в затылок. И все же американский госсекретарь говорил по приказу своего президента. Поразительно! Молотову было легче понять ящеров, чем Соединенные Штаты. Сочетание технического опыта, подразумеваемого в словах Халла, с такой невероятной наивностью… Невероятно - и опасно.


Риббентроп сказал: “Мы готовы сотрудничать с любой нацией против ящеров”.


“Как и мы”, - сказал Того.


Все посмотрели на Молотова. Видя, что молчание здесь не поможет, он сказал: “Я уже заявлял, что Советский Союз в настоящее время работает с Германией над проектами, приносящими пользу обеим нациям. Мы в принципе не возражаем против продолжения аналогичных совместных усилий с другими государствами, активно сопротивляющимися ящерам ”.


Он обвел взглядом плотный круг дипломатов. Риббентроп действительно улыбнулся ему. Черчилль, Халл и Того сохраняли невозмутимость, за исключением того, что одна бровь Черчилля слегка приподнялась. В отличие от нацистского шута, они заметили, что на самом деле он ничего не обещал. Между “принципиальным отсутствием возражений” и подлинным сотрудничеством лежал большой разрыв. Что ж, очень жаль. Если они хотели продолжать сражаться с Ящерами, они были не в том положении, чтобы призывать его к этому.


Корделл Халл сказал: “Еще одна область, вызывающая озабоченность у всех нас, - это отношения с нациями, которые по тем или иным причинам заключили дьявольские сделки с ящерами”. Он провел рукой по прядям седых волос, которые зачесал на макушку почти лысого черепа. В Америке было много таких народов.


“Многие из них сделали это только по принуждению и вполне могут сохранить желание продолжать борьбу и сотрудничать с нами, даже номинально находясь под игом захватчиков”, - сказал Черчилль.


“В некоторых случаях это может быть правдой”, - согласился Молотов. По его собственному мнению, Черчилль сохранил напускной оптимизм, который он продемонстрировал, бросив вызов Гитлеру после того, как британские войска были выведены из Европы в 1940 году. Такой оптимизм часто приводил к катастрофе, но иногда он спасал народы. Буржуазные военные “эксперты” не дали Красной Армии шести недель жизни против вермахта - но Советы все еще сражались почти год спустя, когда Ящеры пришли, чтобы еще раз осложнить ситуацию.


Молотов продолжал: “Партизанские движения как против захватчиков, так и против сотрудничающих с ними правительств также должны быть организованы и вооружены как можно быстрее. Лидеры, выступающие за подчинение, должны быть устранены любыми средствами, которые окажутся необходимыми”. Последнее он сказал, бросив тяжелый взгляд на Иоахима фон Риббентропа.


Министр иностранных дел Германии был туповат, но не настолько, чтобы пропустить это сообщение. “Фюрер по-прежнему испытывает личную симпатию к Муссолини”, - сказал он, звуча более чем немного смущенно.


“Вкусы не учитываются”, - пророкотал Черчилль. “И все же министр Молотов прав: мы прошли ту стадию, когда личные симпатии и антипатии должны влиять на политику. Чем скорее Муссолини будет мертв и похоронен, тем лучше для всех нас. Некоторые немецкие войска остаются в Италии. Они вполне могут быть теми, кто даст ему пинка, или, скорее, лишит его этого навсегда ”.


Переводчик споткнулся на идиомах в последнем предложении, но Молотов уловил суть. Он добавил: “То, что Папа присоединился к Муссолини в могиле, также было бы прогрессивным развитием событий. Поскольку Ящерицы не мешают его блеющим проповедям, он заискивает перед ними, как дворняжка ”.


“Но окажется ли преемник лучше?” Спросил Сигенори Того. “Наряду с этим, мы также должны спросить себя, не окажется ли превращение Папы Римского в мученика в долгосрочной перспективе вредным, вызвав ненависть к нашему делу среди католиков всего мира”.


“Возможно, это нужно обдумать”, - наконец признал Молотов. Его собственным инстинктом было нанести удар по организованной религии везде, где и как он мог. Но министр иностранных дел Японии был прав - политические последствия могли быть серьезными. У папы римского не было разногласий, но за ним последовало гораздо больше людей, чем поддерживало Льва Троцкого, ныне мертвого с ледорубом в мозгу. Молотов не из тех, кто легко сдает позиции, добавил: “Возможно, Папу Римского можно было бы устранить таким образом, чтобы Ящеры выглядели ответственными”.


Корделл Халл скривил лицо. “Эти разговоры об убийстве мне отвратительны”.


Мягкость, снова подумал Молотов. Соединенные Штаты, большие, богатые, могущественные, защищенные широкими океанами с востока и запада, долгое время наслаждались исторической роскошью мягкости. Даже две мировые войны не заставили американцев почувствовать всем нутром, насколько опасным местом является мир. Но если бы они не смогли пробудиться к реальности с ящерицами на их собственном заднем дворе, у них никогда не было бы другого шанса.


“На войне каждый делает то, что должен”, - сказал Черчилль, как бы мягко упрекая государственного секретаря. Британский премьер-министр мог видеть дальше своей пуговки носа.


Завыли сирены "Все чисто". Молотов услышал долгий вздох облегчения, который вырвался у сотрудников Министерства иностранных дел со всех сторон. Они добрались до дальнего конца очередного рейда. Никто из них не думал, что это означает только то, что у них скоро будет сомнительная привилегия встретиться с другим.


Сотрудники офиса выстроились в аккуратную очередь, чтобы покинуть убежище и вернуться к работе. Молотов видел бесконечные очереди в Советском Союзе, но эта казалась какой-то другой. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, почему советские граждане выстраивались в очередь со смесью гнева и смирения, потому что у них не было другого способа получить то, в чем они нуждались. (и потому, что они подозревали, что даже стояние в очереди часто не приносит пользы). Англичане отнеслись к этому более вежливо, как будто они молча решили, что это единственное правильное решение.


Грядет и их революция, подумал Молотов, чтобы смести подобные буржуазные наигрыши. Между тем, какими бы пострадавшими буржуа они ни были, они, казалось, скорее всего, продолжат борьбу с Ящерами. То же самое сделали и остальные три державы, хотя у Молотова все еще оставались сомнения относительно Германии: в любой нации, позволившей ничтожеству вроде Риббентропа стать министром иностранных дел, было что-то изначально неправильное. Но главные капиталистические государства еще не сдавались, даже если Италия нанесла им удар в спину. Это было то, что ему нужно было усвоить, и это было слово, которое он вернет Сталину.


Сэм Йигер вел двух ящериц по коридору корпуса зоологии биологических лабораторий Халла. Он все еще носил свою винтовку и жестяную шляпу, но это было больше потому, что он привык к ним, чем потому, что думал, что они ему понадобятся. Ящеры сделали послушных пленников - более послушных, чем был бы он, если бы они поймали его, подумал он.


Он остановился перед комнатой 227A. Ящерицы тоже остановились. “Здесь, Самиегер?” - спросил один из них на шипящем английском. Все военнопленные Ящеров произносили его собственное имя, как будто это было одно слово; то, что их рты сделали с Сэмом Финкельштейном, было чисто предостережением.


Йегер понял, что его владение их языком было таким же отвратительным, как и их английский. Однако он старался изо всех сил и ответил: “Да, здесь, Ульхасс, Ристин, храбрые мужчины”. Он открыл дверь с окошком из матового стекла и стволом винтовки указал им, чтобы они проходили вперед.


В приемной девушка с грохотом каталась на шумном старом "Ундервуде". Она остановилась, когда открылась дверь. Ее приветственная улыбка застыла, когда она увидела двух Ящериц. “Все в порядке, мэм”, - быстро сказал Иджер. “Они здесь, чтобы увидеть доктора Беркетт. Вы, должно быть, новенькая, иначе вы бы знали о них”.


“Да, это мой первый день на работе”, - ответила девушка. На самом деле, присмотревшись повнимательнее, Йегер понял, что ей, вероятно, под тридцать, может быть, даже чуть за тридцать. Его глаза автоматически метнулись к безымянному пальцу ее левой руки. На нем было кольцо. Очень жаль.


Доктор Беркетт вышел из своего святилища. Он поприветствовал Ульхасса и Ристин на их родном языке; он говорил более свободно, чем Йигер, хотя учился не так долго. Вот почему он профессор в модных штанах, а я аутфилдер высшей лиги, подумал Йегер без особой обиды. Кроме того, ящерицам он нравился больше, чем Беркетт; они говорили это каждый раз, когда возвращались в свои покои.


Теперь, однако, Беркетт махнул им рукой, приглашая в свой кабинет, и закрыл за ними дверь. “Разве это не опасно?” - нервно спросила девушка.


“Не должно быть”, - ответил Йигер. “Ящерицы не нарушители спокойствия. Кроме того, окно Беркетта зарешечено, так что они не могут уйти. И, кроме того, еще раз, ” он выдвинул стул, “ я сижу здесь, пока они не выйдут, и я иду и забираю их, если они не выйдут в течение пары часов ”. Он полез в карман рубашки, вытащил пачку "Честерфилдс" (не его марки, но в наши дни берут все, что можно достать) и "Зиппо". “Не хотите ли сигарету, э-э...?”


“Мне жаль. I’m Barbara Larssen. Да, я бы с удовольствием закурила, спасибо ”. Она постучала сигаретой по столу, положила в рот, наклонилась вперед, чтобы он прикурил. Ее щеки ввалились, когда она втянула дым. Она подержала сигарету, затем выпустила длинный шлейф в потолок. “О, это мило. Я не пила уже пару дней”. Она сделала еще одну долгую затяжку.


Йигер представился, прежде чем сам закурил. “Не позволяй мне мешать тебе, если ты занят”, - сказал он. “Просто представь, что я часть мебели”.


“Я печатаю без остановки с половины восьмого утра, так что мне не помешал бы перерыв”, - сказала Барбара, снова улыбаясь.


“Хорошо”, - согласился Иджер. Он откинулся на спинку стула, наблюдая за ней. На нее стоило посмотреть: не красавица кинозвезды или что-то в этом роде, но все равно симпатичная, с круглым улыбающимся лицом, зелеными глазами и темно-русыми волосами, которые росли прямо, хотя на их концах все еще виднелись постоянные волны. Чтобы завязать разговор, он спросил: “Ваш муж перестал воевать?”


“Нет”. Это должно было быть хорошей новостью, но ее улыбка все равно погасла. Она продолжила: “Он работал здесь, в университете, - собственно говоря, в металлургической лаборатории. Но он поехал в Вашингтон несколько недель назад. Он давно должен был вернуться, но... ” Она докурила сигарету тремя быстрыми резкими затяжками, раздавила ее в квадратной стеклянной пепельнице, стоявшей рядом с ее пишущей машинкой.


“Надеюсь, с ним все в порядке”. Йигер говорил серьезно. Если парню настолько сильно понадобилось путешествовать, чтобы сделать это с разгуливающими на свободе Ящерами, значит, он задумал что-то важное. Если уж на то пошло, Йегер был не из тех, кто желает кому-либо неудачи.


“Я тоже”. Барбара Ларссен сделала все возможное, чтобы скрыть страх в своем голосе, но он все равно услышал это. Она указала на пачку "Честерфилда". “Я надеюсь, ты не подумаешь, что я просто краду у тебя, но можно мне еще одну такую же?”


“Конечно”.


“Спасибо”. Она кивнула сама себе, начиная курить вторую сигарету. “Это хорошо”. Она стряхнула пепел в пепельницу. Когда она увидела, что глаза Йигера следят за движением ее руки, она издала печальный смешок. “Печатать на моих ногтях - сущий ад; я уже сломала один и отколола лак на трех других. Но через некоторое время я дошла до того, что больше не могла просто сидеть взаперти в своей квартире, поэтому я подумала, что вместо этого попробую заняться чем-нибудь полезным ”.


“Для меня это имеет смысл”. Йигер встал, затушил свою сигарету. Он не прикурил еще одну для себя; он не был уверен, откуда возьмется его следующая пачка. Он сказал: “Я полагаю, что занятие тоже помогает отвлечься от посторонних мыслей”.


“Это помогает, отчасти, но не так сильно, как я надеялась”. Барбара указала на дверь, за которой доктор Беркетт изучал ящериц. “Как ты в конечном итоге оказался на страже этих ... вещей?”


“Я был частью подразделения, которое захватило их к западу отсюда”, - ответил он.


“Молодец. Но как тебя выбрали, чтобы ты остался с ними, я имею в виду? Ты вытянул короткую соломинку или что?”


Йигер усмехнулся. “Нет. На самом деле, я нарушил старое армейское правило - я вызвался добровольцем”.


“Ты сделал?” Ее брови взлетели вверх. “Почему, ради всего святого?”


Довольно застенчиво он объяснил о своей любви к научной фантастике. Ее брови снова сдвинулись; на этот раз их внутренние кончики сошлись в тугой маленький узел над переносицей. Он видел это выражение раньше, больше раз, чем мог легко сосчитать. “Тебе все это не нравится”, - сказал он.


“Нет, не совсем”, - сказала Барбара. “Я делала дипломную работу по средневековой английской литературе до того, как Йенсу пришлось переехать сюда из Беркли, так что это не в моем вкусе”. Но затем она сделала паузу и выглядела задумчивой. “Тем не менее, я полагаю, что это лучше подготовило тебя к тому, что здесь происходит, чем Чосер для меня”.


“Ммм ... может быть, и так”. Сэм был готов к своей обычной горячей защите того, что он читал для удовольствия; выяснив, что ему это не нужно, он почувствовал себя портативным граммофоном, который завели и забыли без пластинки на проигрывателе.


Барбара сказала: “Что касается меня, то, если бы я не умела печатать, я бы до сих пор торчала в той квартире в Бронзевилле”.


“Бронзвилл?” Теперь брови Йигера поползли вверх. “Я мало что знаю о Чикаго” - Если бы я когда-нибудь играл здесь, я бы так и сделал (мысль была там и улетучилась быстро, как реактивный лайнер Lizard) - “но я знаю, что это не самая хорошая часть города”.


“Меня никто никогда не беспокоил”, - сказала Барбара. “Здесь, с ящерицами, различия между белыми и неграми внезапно кажутся довольно незначительными, не так ли?”


“Полагаю, что да”, - сказал Йигер, хотя его голос звучал неубедительно даже для самого себя. “Но какого бы цвета они ни были, в Бронзевилле вы найдете немало мошенников. Хм- вот что я тебе скажу. Во сколько ты здесь выходишь?”


“Всякий раз, когда доктор Беркетт чувствует желание отпустить меня, это звучит так”, - ответила она. “Я уже говорила вам, что я новичок на этой работе. Почему?”


“Я бы проводил тебя домой, если хочешь… Эй, что тут такого чертовски смешного?”


Продолжая смеяться, Барбара Ларссен запрокинула голову и издала звук, который мог бы быть волчьим воем. Щеки Йигера запылали. Барбара сказала: “Я думаю, что мой муж мог бы одобрить эту идею абстрактно, но не идти по конкретному пути, если вы понимаете, что я имею в виду”.


“Это совсем не то, что я имел в виду”, - запротестовал Йигер. Только когда эти слова слетели с его губ, он понял, что говорит не всю правду. В глубине души он делал предложение достаточно невинно, но какая-то глубинная часть знала, что он мог бы промолчать, если бы не находил ее привлекательной. Он был смущен тем, что она раскусила его быстрее, чем он сам себя.


“В твоей просьбе нет ничего плохого, и я уверена, что это было сделано из добрых побуждений”, - сказала она, давая ему презумпцию невиновности. “Мужчины становятся по-настоящему раздражающими, только когда не могут услышать "нет, спасибо" или не верят в это, а я вижу, что ты не такой”.


“Хорошо”, - сказал он настолько уклончивым звуком, насколько смог придумать.


Барбара затушила вторую сигарету, посмотрела на свои наручные часы (электрические часы на стене не работали) и сказала: “Мне лучше вернуться к работе”. Она склонилась над пишущей машинкой. Ее пальцы летали; клавиши издавали звук пулеметной очереди. Йигер знал нескольких репортеров, которые могли выдавливать больше слов в минуту, чем Барбара произносила сейчас, но не многих.


Он откинулся на спинку стула. Он не мог представить себе более легкой обязанности: если только что-то не пойдет не так в кабинете доктора Беркетта, или если Беркетту не понадобится его о чем-то спросить (маловероятно, поскольку ученый, казалось, был убежден, что он и так все знает сам), ему ничего не оставалось, как сидеть сложа руки и ждать.


Многим людям в спешке стало бы скучно. Будучи ветераном долгих часов в поездах и автобусах, Йегер был сделан из более прочного материала, чем это. Он думал о бейсболе, о научной фантастике, которую читал, чтобы убить время в пути из одного города в другой, о Ящерах, о своем небольшом вкусе к бою (его хватило бы на всю жизнь, если бы он добился своего, чего он, вероятно, не сделал бы).


И он подумал о Барбаре Ларссен. В конце концов, вот она сидит перед ним. Она тоже не игнорировала его; время от времени она отрывалась от своей работы и улыбалась. Некоторые из его мыслей были приятными, но бессмысленными, с которыми любой мужчина скоротает время в присутствии хорошенькой девушки. У других была горькая сторона: он хотел бы, чтобы его бывшая жена заботилась о нем, пока он путешествовал, так, как Барбара, очевидно, заботилась о своем муже. Как его звали? Йенс, вот и все. Знал он это или нет, Йенс Ларссен был одним из счастливчиков.


Через некоторое время дверь в кабинет доктора Беркетта открылась. Оттуда вышел Беркетт, пухлый и довольный собой. Вышли Ристин и Ульхасс. Йигер не очень хорошо разбирался в выражении их лиц, но они не были в каком-либо явном расстройстве. Беркетт сказал: “Я хочу увидеть их завтра в то же время, солдат”.


“Мне жаль, сэр”, - сказал Йигер, которому совсем не было жаль, - “но завтра они должны провести весь день с доктором, э-э, Ферми. Вам придется попробовать в другой раз”.


“Я знаю доктора Ферми!” Воскликнула Барбара Ларссен. “Йенс работает с ним”.


“Это крайне неудобно”, - сказал доктор Беркетт. “Я буду жаловаться соответствующим военным властям. Как провести надлежащую экспериментальную программу, когда у тебя забирают подопытных в неподходящее и произвольное время?”


Это означало, подумал Сэм, что Беркетт не потрудился проверить расписание, прежде чем составлять список экспериментов. Слишком плохо для него. Вслух Йигер сказал: “Извините, сэр, но поскольку у нас гораздо больше экспертов, чем мы занимаемся ящерицами, мы должны распределить ящериц как можно лучше”.


“Бах!” - сказал Беркетт. “Ферми всего лишь физик. Чему они могут его научить?”


Он явно имел в виду риторический вопрос, но Йигер все равно ответил на него: “Вам не кажется, что его может немного заинтересовать, как они вообще попали на Землю, сэр?” Беркетт уставился на него; возможно, он предположил, что вступление в армию лишает человека возможности думать самостоятельно.


Барбара сказала: “Должна ли я назначить вам еще один сеанс с Ящерицами, как только они освободятся, доктор Беркетт?”


“Да, сделай это”, - ответил он, как будто она была частью мебели. Он протопал обратно в свои личные покои, захлопнув за собой дверь. Барбара Ларссен и Йигер посмотрели друг на друга. Он ухмыльнулся; она начала хихикать.


“Я надеюсь, что твой муж вернется домой целым и невредимым, Барбара”, - тихо сказал он.


Ее смех оборвался так внезапно, словно его резанули ножом. “Я тоже”, - ответила она. “Я волнуюсь. Его не было дольше, чем он обещал”. Ее взгляд остановился на двух Ящерицах, которые стояли, ожидая, когда Йигер скажет им, что делать дальше. Он кивнул. Жизнь каждого была бы проще без Ящериц.


“Если кто-нибудь доставит тебе неприятности из-за того, что его нет рядом, дай мне знать”, - сказал он. У него никогда не было репутации крутого парня, когда он играл в бейсбол, но и тогда он не носил с собой винтовку со штыковым наконечником.


“Спасибо, Сэм; я могу это сделать”, - сказала она. Ее тон был достаточно холодным, чтобы снова дать ему понять, что он не должен быть тем, кто доставляет ей неприятности. Он ответил с трезвым выражением лица, которое дало ей понять, что он получил сообщение.


Он повернулся к Ящерам, взмахнув пистолетом. “Вперед, вы, ушастики”. Он отступил в сторону, пропуская их вперед к выходу из офиса. Барбара Ларссен сняла телефонную трубку со своего стола, скорчила гримасу, положила трубку. Никаких гудков, догадался Йегер - в эти дни все было неустойчиво. Со следующей встречей Беркетта с "Ящерицами" придется немного подождать.


Двигатель "Плимута" внезапно издал ужасный грохот, как будто в него только что попала пулеметная очередь. Йенс Ларссен узнавал механический предсмертный хрип, когда слышал его. На приборной панели перед ним индикаторы заряда батареи и температуры горели красным. Он не перегрелся и знал, что у него все еще есть сок. Чего у него больше не было, так это машины. Машина прокатилась вперед еще пару сотен ярдов, пока он не съехал на обочину, чтобы не перекрыть шоссе 250 для кого-либо еще.


“Черт”, - сказал он, сидя и уставившись на индикаторы приборной панели. Если бы ему не приходилось так часто использовать мусор в качестве топлива, если бы ему не приходилось пробираться по разбомбленным дорогам, а иногда и вообще без дорог, если бы проклятые ящеры никогда не появились… он не застрял бы здесь, где-то в восточном Огайо, на целых два штата дальше от того места, где он должен был быть.


Он поднял глаза и посмотрел сквозь пыльное, забрызганное насекомыми лобовое стекло. Впереди на горизонте виднелись здания небольшого городка. Механики из маленького городка не раз помогали поддерживать машину в рабочем состоянии. Возможно, они смогли бы сделать это снова. У него были свои сомнения - "Плимут" никогда раньше не издавал такого шума, - но это было то, что он должен был попробовать.


Он оставил ключ в замке зажигания, когда выходил - удачи всем, кто пытался уехать на машине. Хлопанье дверцей со стороны водителя немного утихомирило его гнев. Он снял куртку, перекинул ее через плечо и зашагал по дороге в сторону города.


Трафика было немного. Фактически, никакого трафика не было. Он прошел мимо пары машин, которые выглядели так, как будто простояли на обочине намного дольше, чем его, и мимо сгоревших обломков, которые, должно быть, были обстреляны с воздуха, а затем отброшены к обочине, но ни одна машина не проехала мимо него. Все, что он мог слышать, были его собственные шаги по асфальту.


Сразу за окраиной города он наткнулся на вывеску: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СТРАСБУРГ, НА РОДИНУ GARVER BROTHERS - КРУПНЕЙШЕГО В МИРЕ МАЛЕНЬКОГО МАГАЗИНА. Ниже, буквами поменьше, было указано НАСЕЛЕНИЕ (1930), 1305 человек.


Йенс выпустил воздух между губами, издав при этом сопящий звук. Здесь был маленький городок США, все в порядке: несмотря на то, что “новой” переписи населения было уже два года, мэр или кто-то еще не удосужился исправить цифры. Зачем беспокоиться, когда они, вероятно, изменились не более чем на пару дюжин?


Он пошел дальше. Первая заправочная станция, к которой он подошел, была закрыта. Большой толстый паук сидел в паутине, натянутой между двумя бензоколонками, так что, вероятно, она была закрыта некоторое время. Это не выглядело обнадеживающим.


Дверь аптеки в полуквартале дальше была открыта. Он решил зайти и посмотреть, что у них есть в фонтанчике с газировкой. В данный момент он не отказался бы ни от чего холодного и мокрого, ни даже от теплого и мокрого. У него все еще было немного денег в кармане; полковник Гроувз был щедр там, в Уайт-Сер-Спрингс. К тому, что к нему относились как к национальному ресурсу, у него не возникло бы проблем привыкнуть.


Внутри аптеки царил полумрак; электричества не было. “Здесь есть кто-нибудь?” Позвал Ларссен, вглядываясь в проходы.


“Здесь, сзади”, - ответила женщина. Но это был не единственный ответ, который он получил. Гораздо ближе послышалось испуганное шипение. Две ящерицы обошли витрину с маслом Wildroot Creme Oil, которая была выше их ростом. У одной был пистолет, у другой руки были полны фонариков и батареек.


Первым побуждением Ларссена было развернуться и бежать со всех ног. Он не знал, что забрел на территорию, удерживаемую врагом. Он чувствовал себя так, словно нес табличку с надписью "ОПАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК-ФИЗИК-ЯДЕРЩИК" буквами высотой в три фута. К счастью, он не поддался импульсу. Как он понял через мгновение, для Ящеров он был просто другим человеком: все, что они знали, могло означать, что он жил в Страсбурге.


Ящерицы выбежали из аптеки со своей добычей. “Они за это не платили!” Йенс воскликнул. Если подумать, это была самая глупая вещь, которую он когда-либо говорил в своей жизни.


У женщины возле аптеки было слишком много здравого смысла, чтобы даже заметить идиотизм. “В меня они тоже не стреляли, так что, я думаю, это справедливо”, - сказала она. “Теперь, что я могу для тебя сделать?”


Столкнувшись с такой непоколебимой деловитостью, Ларссен ответил в том же духе: “Моя машина сломалась за городом. Я ищу кого-нибудь, кто мог бы ее починить. И если у вас есть кока-кола или что-то в этом роде, я куплю это у вас ”.


“У меня есть пепси-кола”, - сказала женщина. “Пять долларов”.


Это было ограбление похуже, чем в Уайт-Сер Спрингс, но Ларссен заплатил без единого стона. Пепси-кола, неохлажденная и шипучая, разлилась по чашам, как божественный нектар. Оно тоже попыталось подняться снова; Йенс задавался вопросом, можно ли взорваться от содержащейся в нем карбонизации. Когда его глаза перестали слезиться, он сказал: “Теперь о моей машине ...”


“Чарли Томпкинс держит гараж на Норт-Вустер, сразу за Гарвер Бразерс”. Женщина указала ему, где находится Норт-Вустер. “Если кто-нибудь и может вам помочь, то, скорее всего, это он. Спасибо за покупки в Walgreen's, сэр ”.


Он задавался вопросом, сказала бы она это Ящерицам, если бы он не вошел и не прервал ее. Очень вероятно, подумал он; казалось, ее ничто не беспокоило. Когда он протянул ей пустую бутылку из-под содовой, она набрала на кассовом аппарате "НЕТ ПРОДАЖИ", потянулась и достала пенни, который протянула ему. “Ваш депозит, сэр”.


Ошеломленный, он положил монету в карман. Депозиты не выросли вместе с ценами. Конечно,нет, - подумал он-торгашей надо выплачивать депозиты.


Страсбург был недостаточно велик, чтобы в нем заблудиться; он без труда нашел Северный Вустер. Огромная вывеска возвещала о наличии магазина братьев Гарвер. Вывеска за городом, в отличие от большинства вывесок в маленьких городках, не преувеличивала: магазин занимал площадь в пару акров. На парковке сбоку хватало места для сотен машин. На данный момент в нем ничего не было.


Это не означало, что он был пуст. Грузовики игнорировали белые линии, нарисованные на бетоне. Это были не те грузовики, которые Йенс видел раньше: они были больше, с какими-то более плавными очертаниями, тише. Когда один из них откатился в сторону, он не дребезжал, не грохотал и не ревел. Из его выхлопных газов не шел дым.


Ящеры грабили братьев Гарвер.


Двое из них стояли перед магазином с оружием наготове, на случай, если небольшая толпа людей на другой стороне улицы начнет буйствовать. Перед лицом этой огневой мощи и всего, что стояло за этим у Ящеров, никто, казалось, не был склонен к буйству.


Йенс присоединился к толпе. Два или три человека искоса посмотрели на него: он был Чужаком с большой буквы . Он вырос в маленьком городке до того, как поступил в колледж; он знал, что может прожить здесь двадцать лет и все равно прослыть чужаком, хотя, возможно, к тому времени он станет чужаком со строчной буквы.


“Чертовски жаль”, - сказал кто-то. Кто-то другой кивнул. Ларссен этого не сделал. Как человек из другого города, его мнение автоматически было менее чем бесполезным. Он просто стоял и наблюдал.


Ящеры знали, какие товары им нужны. Они вышли из "Гарвер Бразерс" с мотками медной проволоки, перекинутыми через их чешуйчатые плечи, со всевозможными ручными инструментами, с электрическим генератором, который тащили на тележке с колесиками, с токарным станком на другой тележке.


Йенс попытался найти закономерность в их бесчинствах. Сначала он ничего не увидел. Затем он понял, что большая часть того, что брали ящеры, были инструментами, которые помогли бы им создавать вещи самостоятельно, а не уже готовыми продуктами земного производства.


Он почесал в затылке, не совсем понимая, что с этим делать. Возможно, это был признак того, что захватчики готовились к длительному пребыванию. С другой стороны, это могло также означать, что их собственных ресурсов не хватало, и им приходилось добывать их тем, что они могли украсть. Если это было так, то это обнадеживало.


“Они просто кучка чертовых похитителей цыплят, вот кто они такие”, - сказал кто-то в толпе, когда отъехал еще один грузовик. Большинство остальных людей пробормотали что-то в знак согласия. На этот раз Ларссен позволил себе кивнуть. Какими бы ни были причины зачистки "Братьев Гарвер", "Ящеры" проделали хорошую, квалифицированную работу.


По Вустер-стрит к магазину подъехал автомобиль. Он был настолько далек, насколько это было возможно, от гладких, бесшумных грузовиков, которыми управляли Ящерицы: это был запряженный лошадьми багги, которым управлял бородатый мужчина в широкополой черной шляпе. Он въехал на парковку так небрежно, как будто она была заполнена "фордами" и "Де Сото", положил мешок с кормом на нос своей лошади и зашагал к охраняемой входной двери.


“Амиши годами приходили к братьям Гарвер”, - заметил кто-то.


“Хотел бы я, чтобы у меня была такая коляска”, - сказал кто-то другой. “Лошадь побежит по траве, но моя машина, черт возьми, точно не побежит”.


Ящеры с пистолетами преградили фермеру-амишу путь в магазин. Он заговорил с ними; поскольку он не повышал голоса и стоял спиной, Ларссен не мог разобрать, что он сказал. Он все равно приготовился к неприятностям.


К дверному проему подпрыгнул еще один ящер. Возможно, он говорил по-английски, потому что фермер заговорил с ним, а не с охранниками. И затем, к удивлению Йенса, инопланетяне отступили в сторону и позволили ему войти. Он появился несколько минут спустя с лопатой, киркой и рулоном черной ткани. Вежливо кивнув ящерицам, проходя мимо них, он вернулся к своему фургону, забрался внутрь и укатил.


Он не хотел ничего, в чем нуждались Ящерицы, поэтому они позволили ему забрать его вещи, подумал Йенс. Это было умно с их стороны. Что касается фермера, он, возможно, не видел в них особых отличий от любого другого, кто не разделял его собственной строгой веры. Идея жизни в простом, упорядоченном мире со строгими законами была немаловажной для Ларсена: как физик, он хорошо понимал порядок, закон и предсказуемость. Но инструменты, которые он использовал для их поиска, были обязательно более сложными, чем кирка и лопата, лошадь и багги.


Это напомнило ему, почему он в первую очередь проделал этот путь. “Кто-нибудь знает, открыт ли гараж Чарли Томпкинса?” он спросил.


“Не прямо сейчас, это не так”, - сказал парень, который назвал ящериц куриными воришками, - “из-за того, что я Чарли Томпкинс. Что я могу для тебя сделать, незнакомец?”


“Моя машина сломалась примерно в миле от города”, - ответил Ларссен. “Есть шанс, что вы сможете взглянуть на нее?”


Механик рассмеялся. “Не понимаю, почему бы и нет. Я не тот, кого вы назвали бы по-настоящему занятым в эти дни - я думаю, вы можете сказать это по внешнему виду. Что вообще делает ваша машина?” Когда Йенс описал симптомы, Томпкинс помрачнел. “Звучит не очень хорошо. Что ж, пойдем посмотрим. Приходи в мой магазин, чтобы я мог купить кое-какие инструменты ”.


Как и сказала женщина в аптеке, гараж находился чуть дальше магазина братьев Гарвер. Томпкинс взял свой набор инструментов. Он не выглядел легким, поэтому Ларссен сказал: “Я понесу его за тебя, если хочешь. У нас есть способы дойти”.


“Не беспокойся об этом. Вот, пойдем со мной”. Механик подвел Ларссена к велосипеду, к головной трубе которого была приварена скоба. Ручка набора инструментов аккуратно поместилась на кронштейне. Томпкинс взобрался в седло, жестом подозвал Ларссена. “Ты поезжай позади меня. Я не использую бензин таким образом, у велосипеда меньше деталей, чем у автомобиля, и такому человеку, как я, легче их починить, если они все-таки сломаются ”.


Все это имело смысл, но Йенс не ездил на таких маленьких плоских стойках примерно с третьего класса. “Выдержит ли это нас обоих?” спросил он.


Томпкинс рассмеялся. “Я ставил туда мужчин покрупнее тебя, мой друг. Конечно, ты высокий, но сложен как карандаш. У нас не будет никаких проблем, я обещаю”.


У них было немного. То, что было, появилось потому, что Ларссен вообще не садился ни на один велосипед в течение многих лет, и ему потребовалось некоторое время, прежде чем его тело вспомнило, как балансировать. Чарли Томпкинс компенсировал свои крены, не говоря ни слова. В некотором смысле, это только ставило их в еще большее замешательство: разве ты никогда не должен был забывать, как держаться на велосипеде? Йенс вздохнул, изо всех сил стараясь не покалечить себя, взрываясь клише.


“Откуда вы, мистер?” Спросил Томпкинс, когда они проезжали мимо знака, приветствующего людей в Страсбурге.


“Чикаго”, - ответил Ларссен.


Механик повернул голову. Это показалось Ларссену безрассудством, но он промолчал. Через мгновение Томпкинс обернулся, чтобы посмотреть, куда он направляется. Он сказал через плечо: “И ты направлялся туда, не так ли, откуда бы ты ни шел?”


“Это верно. Что насчет этого?”


“На самом деле, ничего”. Томпкинс крутил педали еще несколько секунд, затем продолжил печальным тоном: “Дело в том, что, возможно, вам не захочется говорить это кому бы то ни было здесь, кто спросит. Чикаго все еще свободен, верно? Конечно, это так. Я не спрашиваю, хотели бы вы или нет, имейте в виду, но я вижу, что вы, возможно, не хотите, чтобы ящерицы пронюхали о любых причинах, по которым вы идете этим путем.”


“Как бы ящерицы ...” Голос Ларссена затих. “Вы же не имеете в виду, что люди рассказали бы им?” Он знал, что у Ящеров были сообщники-люди: варшавские евреи, китайцы, итальянцы, бразильцы. Однако до этой секунды он никогда не представлял, что может существовать такое понятие, как американский коллаборационист. Он предположил, что это было наивно с его стороны.


Очевидно, так оно и было. Томпкинс сказал: “Некоторые люди пойдут на все, чтобы наладить хорошие отношения с боссом, независимо от того, кто этот босс. Некоторые другие люди пострадали из-за этого ”. Казалось, его тоже не интересовала эта тема. Вместо того, чтобы вдаваться в подробности, он убрал одну руку с руля и указал. “Это твоя машина там впереди, тот "Плимут”?"


“Да, это все”.


“Ладно, давайте посмотрим, что у нас есть”. Томпкинс остановил мотоцикл, упершись подошвами ботинок в асфальт. Они с Йенсом оба вышли. Механик отцепил ящик с инструментами, подошел к погибшему автомобилю, просунул руку через решетку и открыл защелку капота. Как только длинный кусок листового металла был поднят и убран с дороги, он наклонился и заглянул в моторный отсек.


Раздался низкий, скорбный свист. “Мистер, мне неприятно вам это говорить, но вы заработали треснувший блок”. Еще один свисток, не намного позже. “Ваши клапаны тоже прострелены до хрена, простите за мой французский. Какого черта вы вообще жгли в этой машине?”


“Все, до чего бы я ни добрался, это сожгло бы”, - честно ответил Ларссен.


“Ну, я знаю, как это бывает, при нынешнем положении вещей, но, Господи, даже если бы времена были хорошими, я не смог бы вылечить этого беднягу в одиночку. Учитывая, как обстоят дела, я не думаю, что смогу ее вообще исправить. Ненавижу говорить тебе это, но я тоже не собираюсь тебе лгать ”.


“Как же мне тогда вернуться в Чикаго?” Ларссен на самом деле не спрашивал Томпкинса; это был скорее крик к неслышащим богам. Когда он ехал на восток через Огайо, Ящериц и близко не было так далеко на севере. Когда он ехал на восток через Огайо, его машина тоже была в достаточно хорошем состоянии.


“Вам не потребуется вечность, чтобы дойти туда пешком”, - сказал Томпкинс. “Сколько это, может быть, триста-четыреста миль? Можно было бы пройти”.


Йенс в смятении уставился на механика. По крайней мере, две недели на кобыле шенка, скорее всего месяц? Петлять по территории ящеров и обратно? Уворачиваться от бандитов, тоже достаточно вероятно (еще одна вещь, которой он никогда не ожидал в Америке, по крайней мере, за пределами исчезнувшего Дикого Запада)? Зима тоже была на подходе; небо уже утратило идеальную, прозрачную синеву лета. Барбара будет думать, что он мертв к тому времени, как он вернется - если он вернется.


Его взгляд упал на велосипед Томпкинса. Он указал. “Вот что я тебе скажу - я обменяю свой комплект колес на твой. Ты можешь использовать детали, которые все еще годны, для поддержания работы других машин”. До прихода Ящериц менять двухлетний "Плимут" на старый велосипед было бы безумием. До прихода Ящериц, конечно, его машину можно было починить, если бы она сломалась. До прихода Ящеров его машина не сломалась бы, потому что ему не пришлось бы так злоупотреблять ею.


Сейчас-сейчас Чарли Томпкинс перевел взгляд с мотоцикла на "Плимут", медленно покачал головой. “Какой в этом смысл, мистер? Вы отправляетесь в Чикаго, вы собираетесь нести свою машину на спине? Я доберусь до этого независимо от того, отдам я тебе свой велосипед или нет ”.


“Почему, ты...” Ларссену хотелось убить механика. Сила этого чувства напугала его, его чуть не стошнило. Он задавался вопросом, сколько убийств было вызвано хаосом, который Ящеры распространили по Соединенным Штатам, по всему миру. Времена становились все более отчаянными, риск быть пойманным уменьшался ... Так почему бы не убить, если это было необходимо?


Чтобы побороть искушение, он засунул руки поглубже в карманы брюк. Среди ключей и мелочи пальцы его правой руки сомкнулись на зажигалке. "Зиппо", в отличие от "Плимута", будет работать вечно или, по крайней мере, до тех пор, пока он сможет добывать кремни. Кроме того, самогон в нем будет гореть намного лучше, чем в машине.


Он вытащил полированный стальной футляр, откинул крышку. Его большой палец потянулся к колесику зажигалки. “Ты не отдашь мне свой байк, Чарли, я сожгу эту чертову машину. Посмотрим, как тебе это понравится”.


Механик потянулся за гаечным ключом из своего набора инструментов. У Ларссена пересохло во рту - возможно, он был не единственным, кто думал об убийстве. Затем рука Томпкинса внезапно остановилась. Его пронзительный смех звучал неестественно, но это был смех. “Ужасные времена”, - сказал он, на что Йенсу оставалось только кивнуть. “Хорошо, Ларссен, бери велосипед. Я думаю, что смогу где-нибудь раздобыть другой”.


Ларссен расслабился, но не очень далеко. Его Zippo мог поджечь Plymouth, но он не очень хорошо справлялся с гаечным ключом. Он подошел к задней части машины, открыл багажник. Он достал меньший из двух стоявших там чемоданов и моток бечевки, захлопнул багажник. Он сделал все, что мог, привязав чемодан к стойке, на которой он ехал, затем снял с кольца ключ от багажника и бросил его Чарли Томпкинсу.


Он перекинул правую ногу через велосипедное седло, как будто садился на лошадь. Если он шатался, будучи пассажиром, то в одиночестве держался еще более неуверенно. Но ему удалось удержаться на ногах и заставить мотоцикл катиться вперед. Проехав пару сотен ярдов, он рискнул и оглянулся через плечо. Томпкинс уже рылся в чемодане, который ему пришлось оставить. Он нахмурился и продолжал крутить педали.


U-2 гудел всю ночь, так низко, что мгновенная невнимательность или просто холмик, о котором она забыла, стоили бы Людмиле Горбуновой жизни. Кукурузник оказался козырем Советского Союза в рукаве в войне против ящеров. Новые самолеты ВВС США с большей скоростью и лучшим вооружением, но также с большим количеством металла в корпусах и более высокими минимальными потолками практически исчезли с небес. Устаревший тренажер для бипланов, слишком маленький, слишком медленный и слишком низкий, чтобы его можно было заметить, использовался солдатами.


Поток воды обдувал лицо Людмилы с выпученными глазами. В воздухе чувствовалась осень. Дожди могли начаться со дня на день. Ее губы изогнулись в невеселой улыбке. Распутица, время грязи, сильно ударила по фашистам в прошлом году. Она задавалась вопросом, как бронированным машинам ящеров понравится пытаться продвигаться вперед через слизистую кашу.


Она также задумалась, всего на мгновение, что ее начальство сделало с двумя немцами, которых она доставила им из украинского колхоза. То, что смертельные враги внезапно превратились в союзников, приводило в замешательство, как и осознание того, что нацисты были такими же людьми, как и ее собственная сторона. Лучше, когда они казались всего лишь маленькими серыми фигурками, снующими, как вши, перед пулями из ее пулеметов.


Она взглянула на книгу с картами, лежащую у нее на коленях. Огоньки на приборной панели подсказывали ей, что она отслеживает заданный курс полета. Она пролетела над заклепкой, быстрый взгляд на часы сказал ей, как долго она была в альтернативе, Да, это должна быть Словечна, что означало, что ей нужно свернуть дальше на юг ... сейчас.


Ее дыхание стало коротким и учащенным, когда она заметила огни на горизонте впереди. Некоторые ящеры все еще сохраняли дурацкую привычку освещать свои лагеря по ночам. Возможно, они думали, что это обезопасит их от наземной атаки. Учитывая дальность действия и мощь их оружия, возможно, это даже имело значение; Людмила не была маршалом Советского Союза, чтобы знать все, что можно было знать о наземной тактике. она знала, что возможность видеть, во что она стреляет, облегчает ее собственную работу.


Она не могла набрать высоту, а затем бесшумно перейти в атаку, как это было с нацистами. Самолеты, которые атаковали ящеров с высоты, значительно превышающей наземную, разбивались на куски, урок, извлеченный из горького опыта. Не высовывайся, и у тебя будет шанс.


Это не всегда был хороший шанс. Ее авиаполк был разорван в клочья. Она знала, что только три или четыре других пилота из него все еще летали. Полк, конечно, был давно расформирован - большое скопление самолетов на земле вызвало гнев ящеров, как ничто другое. В эти дни кукурузники летали поодиночке и по двое, не строем.


Освещенная область перед ней увеличилась. Ее палец потянулся к кнопке запуска пулеметов. Она заметила то, что сначала выглядело как ухабистая местность, но по мере приближения оказалось каким-то транспортным средством под камуфляжной сеткой. Грузовики, подумала она, танки ящеров, будучи почти непроницаемыми для человеческого оружия, редко прятались так тщательно.


Она начала свой огневой разбег. Пулеметы застучали у нее под крыльями. Маленький U-2 дрожал, как лист на осеннем ветру. Летящие искры трассирующих пуль помогли ей прицелиться.


Почти в то же мгновение Ящеры начали отстреливаться. У них было больше огневой мощи, чем немцы смогли пустить в ход; судя по вспышкам на земле, Людмиле показалось, что по ней одновременно открыли огонь десять тысяч автоматов. Тканевая оболочка крыльев кукурузника издавала веселые хлопающие звуки, когда пули пробивали ее.


Затем один из грузовиков взорвался сине-белым шаром водородного пламени, так отличающегося от оранжевого пламени горящего бензина. Взрыв тепла обжег щеки Людмилы, когда она пролетала мимо; он попытался сбить ее самолет, потерявший управление. Она боролась с ручкой управления и педалями, удерживая его ровно в воздухе.


Задетый первым, еще больше грузовиков взорвалось позади нее. Она отдала U-2 всю ту скудную мощность, которая у него была, развернувшись в сторону дружественной темноты. Несколько ящериц продолжали стрелять в нее, но только несколько; другие побежали тушить пожар, который она вызвала. Когда ночь окутала ее своим плащом, она на мгновение убрала одну руку с палки, ударив кулаком по бедру. на этот раз она причинила им боль.


Теперь ей предстояло найти дорогу домой. Даже без выполнения боевого задания ориентироваться ночью было совсем не просто. Она выровнялась по компасному курсу 047. Это привело бы ее куда-нибудь поближе к взлетно-посадочной полосе, с которой она управляла самолетом. Она посмотрела на часы и индикатор воздушной скорости, другие жизненно важные инструменты ночных полетов. Примерно через ...хм... пятьдесят минут она начинала кружить в поисках посадочных огней.


Просто пережить миссию было достаточно, чтобы заставить ее гордиться - и заставить ее вспомнить всех своих друзей, которые никогда больше не полетят. Эта мысль быстро вытянула из нее радость, оставив после себя только усталость и нервный осадок ужаса.


Либо она была лучшим навигатором, чем думала, либо ей повезло больше, чем обычно, потому что она заметила тусклые полосатые фонари всего через пару кругов. Они были закрыты колпаками, чтобы их не было видно с высоты над головой. Красные военно-воздушные силы узнали об опасностях этого от люфтваффе; урок был тем более важен против ящеров.


Ее подход в темноте был осторожным, импровизированная взлетно-посадочная полоса была какой угодно, только не гладкой. Приземление, которое она совершила, вызвало бы только презрение со стороны ее инструктора по Осоавиахиму (она задавалась вопросом, жив ли еще этот человек). ей было все равно. Она была внизу, среди своих людей, в безопасности - до своей следующей миссии. ей даже не нужно было думать об этом, пока.


Как только она выбралась из U-2, наземный экипаж начал оттаскивать его в укрытие. Женщина-механик указала на отверстия от пуль. Людмила пожала плечами. “Исправляй их, как только представится возможность, товарищ. Со мной все в порядке, как и с самолетом”.


“Хорошо”, - сказал механик. “О, у вас есть письмо внизу, в бункере”.


“Письмо?” Советская почта, непостоянная с начала войны, стала откровенно хаотичной, когда ящеры добавили свои разрушения к разрушениям нацистов. Людмила нетерпеливо спросила: “От кого?”


“Я не знаю. Это в конверте, и на внешней стороне ничего не написано”, - ответил механик.


“Конверт? Неужели?” Очень редкие письма, которые Людмила получала от своих братьев, отца и матери, были написаны на отдельных сложенных листах бумаги, с ее именем и подразделением, нацарапанным на обороте. с тех пор, как пришли Ящеры, она получила только одну записку, три торопливые строчки, от своего младшего брата Игоря, сообщавшего ей, что он жив. Она побежала к бункеру “приюта", говоря: "Я должна посмотреть, кто разбогател”.


Занавески и собачьи ножки во входном коридоре не давали свету просачиваться наружу. Евдокия Кашерина подняла глаза от туники, которую она штопала. “Как все прошло?” спросила она с беспокойством коллеги-пилота. Это было далеко от официальных отчетов о предыдущих миссиях, но советские военно-воздушные силы были слишком рассеяны и потрепаны, чтобы в наши дни уделять много внимания формальностям.


“Достаточно хорошо”, - сказала Людмила. “Я расстреляла несколько грузовиков, которые были недостаточно хорошо спрятаны, и вернулась сюда живой. Итак, что это я слышу о письме?”


“Это вон там, на ваших одеялах”, - сказала Евдокия, указывая. “Ты же не думаешь, что кто-нибудь посмеет что-нибудь с этим сделать, не так ли?”


“Лучше не надо”, - яростно сказала Людмила. Обе женщины рассмеялись. Людмила поспешила туда, где она спала. Чистый белый конверт поблескивал на фоне темно-синего шерстяного одеяла. Она схватила его, поднесла к свече.


она ожидала с первого взгляда распознать почерк на конверте и, таким образом, узнать, кто ей написал, еще до того, как она начала само письмо. Услышать кого-нибудь из своей семьи было бы так приятно… Но, к ее удивлению и разочарованию, почерк был ей незнаком. Действительно, почерк был слишком подходящим словом для этого; ее имя и подразделение были напечатаны крупными буквами в тетради, какими мог бы писать смышленый восьмилетний ребенок.


“От кого это?” Спросила Евдокия.


“Я пока не знаю”, - сказала Людмила.


Другой пилот рассмеялся. “Тайный поклонник, Людмила Горбунова?”


“Тише”. Людмила разорвала конверт, вытащила листок бумаги внутри. Слова на нем тоже были напечатаны, а не написаны. На мгновение они показались ей совершенно бессмысленными. Затем она поняла, что ей нужно переключить языки и даже алфавиты: письмо было на немецком.


Ее первой реакцией был испуг. До прихода ящериц письмо на немецком доставил бы человек из НКВД с суровым лицом, уверенный, что она виновна в государственной измене. Но цензоры, должно быть, увидели эту заметку и решили пропустить ее. Вероятно, ее прочтение не подвергло бы ее опасности.


Посвящается отважному летчику, который вытащил меня из колхоза, это началось. У Листовки было прикреплено женское окончание, и колхоз было написано кириллицей в тетради. Я надеюсь, что с вами все в порядке и вы в безопасности и наносите ответный удар ящерам. Я пишу это так просто, как только могу, поскольку знаю, что ваш немецкий медленный, хотя и намного лучше моего русского. Сейчас я в Москве, где я работаю с вашим правительством, чтобы причинить вред ящерицам новыми способами. Эти будут-


Несколько слов были аккуратно вырезаны из письма. Значит, над этим поработал цензор. Часть страха Людмилы вернулась: где-то в Москве ее имя появилось в досье на получение почты от немца. Пока Германия и Советский Союз продолжали сотрудничать против ящеров, это досье не имело бы значения. Если бы они поссорились…


Людмила читала дальше: Я надеюсь, что однажды мы снова увидимся. Возможно, это так, потому что- Цензор вырезал еще один раздел. Письмо закончено: Ваша страна и моя были врагами, союзниками, врагами, а теперь снова союзниками. Жизнь странная штука, не так ли? Я надеюсь, что мы сами не станем врагами, ты и я. Подпись представляла собой каракули, которые, на ее взгляд, совсем не походили на Генриха Ягера, но, несомненно, так там и было написано. Внизу, четким шрифтом, которым была отмечена остальная часть записки, он добавил майор, 16-я танковая, как будто она вряд ли могла вспомнить его без напоминания.


Она долго смотрела на листок бумаги, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Он был вежлив, у него была хорошая речь, он не был самым уродливым мужчиной, которого она когда-либо видела… он был нацистом. Если бы она ответила на его письмо, в досье появилась бы еще одна заметка. Она была уверена в этом так же, как в завтрашнем восходе солнца.


“Ну?” Сказала Евгения, когда она не прокомментировала.


“Вы были правы, Евгения Гавриловна - это от тайного поклонника”.


Другой пилот издал грубый звук. “Племянник дьявола, без сомнения”.


“Как ты догадался?”


11


Снаряд просвистел внизу и приземлился посреди лиственничной рощи к югу от Шаббоны, штат Иллинойс. Матт Дэниелс распластался на земле. Над головой просвистели щепки дерева и еще более смертоносные осколки металла. “Я становлюсь слишком старым для этого дерьма”, - пробормотал Дэниелс, ни к кому конкретно не обращаясь.


Стая ночных цапель с черными коронами - “квокки”, как прозвали их местные жители за производимый ими шум, - в панике взмыла в воздух. Это были красивые птицы, высотой в два фута и более, с длинными желтыми ногами, черными или иногда темно-зелеными головами и спинками и жемчужно-серыми крыльями. Крякая изо всех сил, они полетели на юг так быстро, как только могли.


Остолоп прислушивался к их удаляющимся крикам, но едва поднял глаза, чтобы посмотреть, как они уходят. Он был слишком занят углублением окопа, который он уже начал в грязной земле под лиственницами. Поколение, сменившееся с тех пор, как он вернулся из Франции, забыло, как быстро можно копать, лежа на животе.


Разорвался еще один снаряд, на этот раз к востоку от рощи. Несколько квоков, которые не обратились в бегство при первом взрыве, обратились в бегство при этом. Из ямы в нескольких футах от Дэниэлса сержант Шнайдер сказал: “Скорее всего, они не вернутся в этом году”.


“А?”


“Цапли”, - объяснил Шнайдер. “В любом случае, они обычно отправляются на юг на зимовку раньше в этом году. Они прилетают в апреле и улетают с началом осени”.


“Совсем как игроки в мяч”, - сказал Дэниелс. Он подбросил еще грязи своим инструментом для рытья ям. “У меня плохое предчувствие, что эта роща не будет прежней, когда они придут на север после весенних тренировок в следующем году. Мы и Ящерицы, можно сказать, мы как бы перестраиваем ландшафт”.


Он не выяснил, скажет это сержант Шнайдер или нет. Целый залп снарядов обрушился вокруг них. Оба солдата забились в свои норы, опустив головы, так что почувствовали вкус грязи. Затем, к востоку от лиственниц, американская артиллерия открыла огонь, нанося ответный удар по позициям лизардов вдоль линии шоссе 51. Как и во Франции, Матт хотел, чтобы большие орудия с обеих сторон стреляли друг в друга и оставили бедную чертову пехоту в покое.


Танки, прогрохотавшие мимо рощи под прикрытием американского заградительного огня, пытались оттеснить авангард ящеров, все еще двигавшийся на Чикаго. Дэниелс на мгновение поднял голову. Некоторые танки были легкомоторными, с небольшой башней и тяжелым орудием, установленным в спонсоне в переднем углу корпуса. Больше, однако, были новые "Шерманы"; с их большим основным вооружением в башне, они были похожи на танки "Лизард", от которых Дэниелс отступал с тех пор, как Ящеры спустились с небес.


“Чем ближе они подбираются к Чикаго, тем больше мы в них бросаем”, - обратился он к Шнайдеру.


“Да, и нам это тоже идет на пользу”, - ответил другой ветеран. “Если бы они не были рассеяны, пытаясь завоевать весь мир сразу, мы бы уже были мертвым мясом. Или, может быть, им действительно все равно, попадут они в Чикаго или нет, и именно поэтому они продвигаются медленнее, чем могли бы ”.


“Что ты имеешь в виду, может быть, им все равно? Почему бы и нет?” Спросил Матт. Когда он думал о стратегии, он думал об игре "сбей и убеги", о том, когда нужно нанести удар и о подходящем времени для подачи. С тех пор как он вернулся домой после перемирия, он сделал все возможное, чтобы забыть военное значение этого слова.


Шнайдер, однако, был кадровым солдатом. Хотя он был всего лишь сержантом, он чувствовал, как работает эннис. Он сказал: “Что хорошего в Чикаго для нас? Это транспортный узел, верно, место, где сходятся все автомобильные и все железные дороги, а также все озерные и речные перевозки. Просто находясь так близко и используя свою авиационную мощь, ящеры разнесли эту сеть в пух и прах ”.


Дэниелс указал на наступающие американские танки. “Тогда откуда они взялись? Должно быть, они каким-то образом проникли в Чикаго, иначе их бы здесь не было”.


“Вероятно, на корабле”, - сказал сержант Шнайдер. “То, что я слышал, они не совсем понимают, что такое корабли и сколько можно перевозить на одном. Это, вероятно, что-то говорит о том, откуда они родом, ты так не думаешь?”


“Будь я проклят, если знаю”. Остолоп посмотрел на сержанта Шнайдера с некоторым удивлением. Он, возможно, ожидал этого замечания от Сэма Йигера, который любил читать о пучеглазых монстрах до того, как люди узнали о существовании подобных вещей. Сержант, однако, казалось, обладал односторонним военным складом ума. Что он делал, интересуясь другими планетами или как вы их там называете?


Словно отвечая на вопрос, который Матт не задавал, Шнайдер сказал: “Чем больше мы знаем о ящерах, тем лучше мы можем дать отпор, верно?”


“Думаю, да”, - сказал Дэниелс, который не думал об этом в таких терминах.


“И, говоря об отпоре, мы должны продвигаться вперед, чтобы оказать этим танкам некоторую поддержку”. Шнайдер выбрался из своего окопа, закричал и замахал рукой, чтобы остальные солдаты в роще поняли, что он имел в виду, и выбежал на открытое место.


Вместе с остальными Дэниэлс последовал за сержантом. Вдали от своего наспех вырытого убежища он чувствовал себя голым и уязвимым. Он видел более чем достаточно обстрелов, как в 1918 году, так и в течение последних недель, чтобы знать, что окоп часто дает только иллюзию безопасности, но иллюзии тоже имеют свое место. Без них, скорее всего, мужчины вообще никогда бы не пошли на войну.


Американские снаряды в западном направлении разрывали воздух. Их звук становился все слабее и глубже по мере того, как они улетали от Матта. Когда он услышал нарастающий крик, он бросился в канаву за несколько секунд до того, как сознательно рассудил, что это должно было произойти от приближающегося снаряда Ящерицы. Его тело было умнее головы. Он достаточно часто видел это в бейсболе - когда тебе приходилось останавливаться и думать о том, что ты делаешь, ты попадал в беду.


Снаряд разорвался в нескольких сотнях ярдов перед ним, среди наступающих "Ли" и "Шерманов". У него был странный звук. И снова Дэниелс не стал раздумывать, потому что за первым выстрелом последовали новые. Проклиная себя и Шнайдера за то, что они нарушили укрытие, он попытался еще раз окопаться, лежа на животе. Шквал приближался к нему. Он хотел бы быть кротом или сусликом - любым существом, которое могло бы зарыться глубоко под землю и никогда не беспокоиться о том, чтобы вынырнуть за воздухом.


Его дыхание со всхлипом отдавалось в ушах. Сердце колотилось в груди так сильно, что он подумал, не разорвется ли оно. “Я слишком стар для этого дерьма”, - прохрипел он. Шквал Ящеров проигнорировал его. Он вспомнил, что артиллерия Бошей тоже не обратила никакого внимания, когда он проклинал ее.


Снаряды некоторое время сыпались дождем, затем прекратились. Единственным преимуществом прохождения через заграждения ящеров было то, что они не продолжались несколько дней подряд, как это иногда случалось с немецкими обстрелами в 1918 году. Возможно, у захватчиков не было труб или складов с боеприпасами, чтобы устроить такой ад.


Или, может быть, им просто не нужно было этого делать. Их огонь был более точным и смертоносным, чем Боши когда-либо мечтали. Когда Дэниелс очень осторожно поднял голову, он увидел, что поле, которое он пересекал, превратилось в почти лунный ландшафт. Впереди горели два или три танка, пока он наблюдал, дым и пламя вырвались из-под другого. Отброшенный протектор воткнулся в грязь.


“Как они это сделали?” Матт спросил воздух. Ни один новый снаряд не попал с подветренной стороны; он был уверен в этом. Это было почти так, как если бы у ящеров был способ упаковывать противотанковые мины в свои артиллерийские снаряды. До того, как захватчики спустились с Марса или откуда-то еще, он бы посмеялся над мыслью, что сейчас ему не до смеха; Ящеры были не тем, над чем стоило смеяться.


В паре футов перед его новым окопом, наполовину скрытый в желтеющей траве, лежал блестящий голубой сфероид размером чуть меньше бейсбольного мяча. Дэниелс был уверен, что этого не было там до начала обстрела, он протянул руку, чтобы поднять это и посмотреть, что это такое, затем отдернул руку, как будто существо зарычало на него.


“Не валяй дурака с тем, о чем ты ничего не знаешь”, - сказал он себе, как будто он был более склонен подчиниться реальному устному приказу. То, что эта маленькая синяя штучка не была похожа на мину, не означало, что это не мина. Он был уверен, что Ящеры не выстрелили в него из нее по доброте душевной, если предположить, что она у них была. “Пусть сапер с этим возится. Это его работа”.


Матт обошел сфероид стороной, когда снова начал двигаться вперед. Он двигался не так быстро, как хотел; он продолжал смотреть вниз, чтобы увидеть, не разбросаны ли еще какие-нибудь из них. Плоский хлопок! и вопль справа от него сказал ему, что его осторожность была не напрасной.


Впереди и слева от него сержант Шнайдер трусил на запад, устойчивый, как машина. Дэниелс начал выкрикивать ему предупреждение, затем заметил, что, хотя сержант показывал лучшее время, чем он (неудивительно, поскольку Шнайдер был и выше, и подтянутее), он также тщательно отслеживал, куда ставит ноги. Солдаты в военное время не обязательно доживали до старости, но Шнайдер не собирался умирать, совершив какую-нибудь глупость.


Дальше впереди другой танк подорвался на мине. Этот, "Шерман", начал гореть. Экипаж из пяти человек выпрыгнул за несколько секунд до того, как в танке начали расходоваться боеприпасы. Остальная американская бронетехника, опасаясь подобной участи, замедлила ход почти до ползания.


“Вперед!” Сержант Шнайдер крикнул, возможно, внезапно отставшим танкам, возможно, пехотинцам, чье продвижение также замедлилось. “Мы должны продолжать двигаться. Если мы увязнем на открытом месте, они убьют нас ”.


В этом было достаточно правды, чтобы заставить Матта с трудом продвигаться вперед вслед за сержантом. Но вскоре он начал искать подходящее место, где можно окопаться. Несмотря на несгибаемую волю Шнайдера, продвижение выдыхалось. Даже сержант осознал это еще через пару сотен ярдов. Когда он остановился и достал свой окопный инструмент, остальные солдаты последовали его примеру. Линии траншей начали оплетать поле паутиной.


Дэниелс полчаса работал, расширяя свою лунку в направлении ближайшей к нему справа, прежде чем понял, что "Ящерицы" остановили американскую контратаку, ни разу не показавшись. Это не показалось ему обнадеживающим.


Атвар изучил карту положения северной части вторичной континентальной карты Тосев-3. “Это не кажется мне обнадеживающим”, - сказал он. “Я нахожу невыносимым, что Большие Уроды продолжают мешать нам таким образом. Мы должны более эффективно разрушать их промышленную базу. Я неоднократно говорил об этой озабоченности, но, похоже, ничего не достигнуто. Почему?”


“Возвышенный Повелитель флота, ситуация не так мрачна, как вы ее представляете”, - успокаивающе сказал Кирел. “Правда, не все заводы противника разрушены так полностью, как нам хотелось бы, но мы повредили его автомобильные и железнодорожные сети до такой степени, что и сырье, и готовая продукция перемещаются с трудом, если вообще перемещаются”.


Атвар отказался уступать. “Мы сами продвигаемся с трудом, если вообще продвигаемся”, - сказал он с тяжелым сарказмом, ткнув пальцем в изображение города на берегу озера. “Это место должно было пасть некоторое время назад”.


Кирел наклонился вперед, чтобы прочитать название города. “Чикаго? Возможно, и так, Возвышенный Повелитель Флота, но мы снова сделали его практически бесполезным для Больших Уродов как транспортный центр. Ухудшающаяся погода также не помогла нашему делу. И, несмотря на все препятствия, мы продолжаем продвигаться вперед ”.


“При выползании детеныша”, - усмехнулся Атвар. “Говорю тебе, это должно было упасть до того, как погода стала каким-либо фактором”.


“Возможно, и так, Возвышенный Повелитель флота”, - повторил Кирел. “Тем не менее, Большие Уроды защищали это с необычным упрямством, и теперь погода является одним из факторов. Если позволите...” Он коснулся кнопки под видеоэкраном перед Атваром. Командующий флотом наблюдал, как с промокшего неба лил дождь, превращая землю в густую коричневую кашу. Большие Уроды, очевидно, привыкшие к таким наводнениям, в полной мере воспользовались этим. Они сами разрушили немало дорог, ведущих в Чикаго, загнав машины участников Гонки в грязь. Машинам не очень нравилась грязь. Механикам, которые пытались поддерживать их в рабочем состоянии, она понравилась еще меньше.


“То же самое происходит в СССР и против японцев в - как они это называют? — в Маньчжоу-Го, это верно”, - сказал Атвар. “В этих местах еще хуже, чем в Соединенных Штатах, потому что им не нужно разрушать свои дороги, чтобы заставить нас увязнуть в грязи. Как только дождь продолжается более двух дней подряд, сами дороги превращаются в грязь. Почему их с самого начала не замостили?”


Командующий флотом знал, что Кирел вряд ли смог бы ответить на подобный вопрос. Даже если бы он мог ответить на него, ответственность все равно лежала на Атваре. Наземные крейсера и бронетранспортеры Гонки, конечно, были гусеничными. Они кое-как справлялись, даже пробираясь по липкой грязи. Однако у большинства транспортных средств снабжения были просто колеса. До того, как Атвар погрузился в холодный сон, это казалось достаточным, даже экстравагантным. Против воинов с копьями, едущих верхом на животных, это было бы.


“Если бы эта проклятая планета была хоть чем-то похожа на то, что утверждали о ней вонючие зонды, мы бы уже давно завоевали ее”, - прорычал он.


“Без сомнения, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал Кирел. “Если вы захотите воспользоваться этим, у нас все еще есть одно важное преимущество Больших Уродцев. Ядерный заряд, взорванный над Чикаго, положил бы конец его сопротивлению раз и навсегда ”.


“Я обдумал это”, - сказал Атвар. То, что он обдумал это, было мерой его разочарования. Но он продолжил: “Однако я также обязан рассмотреть вопрос о нашей оккупации Тосев-3, а также о нашем завоевании его. Чикаго является естественным центром торговли для региона и снова станет им, когда под нашей администрацией воцарится мир. Создание еще одного такого связующего звена после разрушения этого оказалось бы хлопотным и дорогостоящим для тех, кто придет после нас ”.


“Тогда пусть будет так, как ты говоришь, Возвышенный Повелитель флота”, - ответил Кирел; он знал, когда нужно сменить тему. В любом случае, у него было много других поводов для беспокойства Атвара: “У меня есть сообщение о том, что Германия выпустила две ракеты средней дальности по нашим силам во Франции прошлой ночью. Один был перехвачен в полете; другой столкнулся и взорвался, к счастью, без повреждений, более серьезных, чем большая дыра в земле. Их системы наведения оставляют желать лучшего”.


“Чего я бы больше всего желал, так это чтобы у них не было систем наведения”, - тяжело произнес командующий флотом. “Могу ли я, по крайней мере, надеяться, что мы уничтожили пусковые установки, с которых были выпущены эти ракеты?”


Нерешительность Кирела подсказала ему, что он не мог на это надеяться. Командир корабля сказал: “Возвышенный Командующий флотом, мы подняли истребители и направили их над районом, откуда были выпущены ракеты. Местность густо поросшая лесом, и им не удалось обнаружить пусковые установки. Офицеры предполагают, что немцы использовали либо пусковые установки, спрятанные в пещерах, либо переносные пусковые установки, либо и то, и другое. Дополнительная информация станет доступна после последующих обстрелов ”.


“Также станет доступно больше урона, если мы не будем более осторожны, чем были”, - сказал Атвар. “У нас есть возможность сбить эти твари с ног; я ожидаю, что мы будем соответствовать этим возможностям”.


“Это будет сделано”, - сказал Кирел.


Атвар немного расслабился; когда Кирел сказал, что что-то будет сделано, он имел в виду именно это. “Какие еще интересные новости у вас есть для меня, командир корабля?”


“В результате исследования, которое мы начали, когда узнали, что тосевиты были сексуально активны в любое время года, поступили некоторые интригующие данные”, - ответил Кирел.


“Расскажи мне”, - сказал Атвар. “Все, что поможет мне понять поведение Больших Уродов, является преимуществом”.


“Как вы сказали, Возвышенный Повелитель Флота. Возможно, вы помните, что мы взяли достаточное количество тосевитов каждого пола и заставили их спариваться друг с другом, чтобы подтвердить, что у них действительно отсутствовал сезон размножения. Как вы знаете, они это сделали. Однако еще более интересным является то, что из случайно выбранных особей появилось несколько более или менее постоянно спаривающихся пар мужчина-женщина. Не все испытуемые в экспериментальном исследовании сформировали такие пары; в настоящее время мы исследуем факторы, которые заставляют одних поступать так, а других воздерживаться ”.


“Это интересно”, - признал командующий флотом. “Однако я по-прежнему не совсем уверен в том, что это имеет отношение к кампании в целом”.


“Некоторые вполне могут существовать”, - сказал Кирел. “У нас были случаи по всей планете, когда тосевиты, некоторые военнослужащие, но другие номинально гражданские лица, нападали на мужчин и объекты Расы, не заботясь о своей собственной жизни или безопасности. В тех случаях, когда нападавшие выживали для допроса, причиной их действий часто называлась смерть товарища от наших рук. Эта связь между мужчиной и женщиной, по-видимому, является частью клея, который скрепляет тосевитское общество ”.


“Интересно”, - снова сказал Атвар. Он почувствовал легкое отвращение. Когда он почувствовал запах феромонов самок в течке, все, о чем он думал, было спаривание. В другие сезоны года - или на неопределенный срок, если поблизости не было женщин - он не только не был заинтересован, но и самодовольничал из-за того, что не был заинтересован. Среди Расы два слова "возбуждение" и "глупость" произошли от общего корня. Доверяй Большим уродам строить свои общества, основанные на некоторой грани глупости, подумал он. Он спросил: “Можем ли мы использовать это тосевитское отклонение, чтобы оно работало в наших интересах, а не против нас?”


“Наши эксперты работают над достижением этой цели”, - сказал Кирел. “Они будут тестировать стратегии как на наших корабельных экспериментальных образцах, так и, более осторожно, на избранных членах популяции Больших уродцев, находящихся под нашим контролем”.


“Почему более осторожно?” Спросил Атвар. Затем он сам ответил на свой вопрос: “О, я понимаю. Если эксперименты на Тосев-3 приведут к нежелательным результатам, это может привести к ситуациям, когда Большие Уроды будут стремиться причинить вред представителям Расы способом, который вы описали ранее ”.


“Именно так, Возвышенный Повелитель флота”, - ответил Кирел. “Мы узнали из болезненного опыта, что от нападений самоубийц труднее всего защититься. Нам гораздо легче защитить себя от опасностей, исходящих от разумных существ, чем от фанатиков, которые готовы, иногда даже жаждут умереть вместе с нами. Даже угроза крупномасштабного возмездия против захваченного населения не оказалась надежным сдерживающим фактором ”.


Половина Атвара искренне желала, чтобы его не приняли на эту должность; он бы жил в мирной роскоши дома. Но у него был долг перед Расой, и он испытывал мрачную гордость за то, что был выбран мужчиной, наиболее подходящим для задачи содействия росту Империи. Он сказал: “Я надеюсь, что наши эксперты скоро смогут предложить способы, с помощью которых мы сможем использовать вечную похотливость Big Uglies против них самих. И, говоря об использовании тосевитского оружия против тосевитов, как у нас дела с обращением захваченной части их промышленных мощностей в нашу пользу?”


Кирел не позволил смене темы взволновать себя. “Не так хорошо, как нам бы хотелось, Возвышенный Повелитель Флота”, - ответил он, заслужив уважение Атвар за непоколебимую честность. “Частично проблема связана с тосевитскими фабричными рабочими, которых мы обязательно должны нанимать в больших количествах: многие из них апатичны и плохо выполняют свою работу, в то время как другие, проявляя активную враждебность, саботируют как можно больше того, что они производят. Еще одна проблема заключается в общей примитивности их заводов-изготовителей ”.


“Клянусь Императором, они не настолько примитивны, чтобы не развернуть пушки, сухопутные крейсера и самолеты, чтобы использовать их против нас”, - воскликнул Атвар. “Почему мы не можем использовать часть этого потенциала для себя?”


“Единственный способ сделать это, Возвышенный Командующий Флотом, это приспособиться - лучше было бы сказать "смириться" - к вооружению и амуниции на нынешнем технологическом уровне Больших Уродов. Если мы сделаем это, мы лишимся нашего главного преимущества над ними, и соревнование превратится в состязание по номерам, где преимущество принадлежит им ”.


“Конечно, некоторые из этих объектов, во всяком случае, могут быть модернизированы до наших стандартов”, - сказал Атвар.


Кирел сделал выразительный жест отрицания. “Не в течение многих лет. Разрыв просто слишком велик. О, бывают исключения. Пуля есть пуля. Возможно, нам удастся приспособить их заводы для производства стрелкового оружия по нашим образцам, хотя даже это будет нелегко, поскольку вряд ли какое-либо из их индивидуального пехотного оружия является автоматическим. Мы добились некоторого успеха в переделке трофейных артиллерийских орудий для стрельбы нашими боеприпасами и, возможно, могли бы изготовить больше орудий по нашим собственным спецификациям ”.


“Я видел эти отчеты”, - согласился Атвар. “Из них я сделал вывод, что также возможен больший прогресс”.


“Я хотел бы, чтобы это было так, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал Кирел, повторяя жест отрицания. “Вы заметите, что примеры, которые я привел, касались простого оружия. Как только в дело вступает электроника любого рода, любая надежда на то, что мы используем тосевитское оборудование, вылетает в трубу ”.


“Но у них есть электроника, по крайней мере, какая-то”, - сказал Атвар. “Например, у них есть и радар, и радио. Наша задача была бы проще, если бы у них ее не было”.


“Совершенно верно, у них есть электроника. Но у них вообще нет компьютеров, и они ничего не знают об интегральных схемах или даже транзисторах. Заполненные вакуумом стеклянные трубки, которые они используют вместо надлежащих электрических цепей, настолько большие, громоздкие и хрупкие и выделяют так много тепла, что делают их бесполезными для наших целей ”.


“Можем ли мы не внедрять то, что нам нужно, на их заводах?”


“Проще построить нашу собственную, исходя из того, что говорят мне технические эксперты”, - ответил Кирел. “Кроме того, мы рискуем, что тосевитские рабочие узнают от нас наши методы и передадут их своим непокорным собратьям. На этот риск мы идем при каждом предприятии, в котором участвуют Большие Уроды”.


Атвар издал недовольный звук. Ни в одном из домашних руководств не говорилось о подобном риске. Ни Работевы, ни Халлесси не зашли достаточно далеко, чтобы оказаться в состоянии украсть технологию Расы и обратить ее против ее создателей. Поэтому планировщики, опираясь на прецедент, как они всегда делали, не смогли представить, что какая-либо раса сможет это сделать.


Главнокомандующему флотом следовало подумать об опасности для себя. Но Тосев 3 представлял так много неожиданных трудностей, а Раса так мало привыкла справляться с неожиданными трудностями, что не все из них стали очевидны сразу. Прецедент, организация и долгосрочное планирование были великолепными вещами в Империи, где изменения, когда они происходили, происходили крошечными, тщательно контролируемыми этапами в течение столетий. Они не подготовились к гонке, чтобы справиться с Tosev 3.


“И мы, и Большие Уроды - оба металла”, - сказал Атвар Кирелу, - “но мы - сталь, а они - ртуть”.


“Превосходное сравнение, Возвышенный Повелитель Флота, вплоть до ядовитых паров, которые они источают”, - ответил его подчиненный. “Могу я внести предложение?”


“Говори”.


“Вы великодушны, Возвышенный Командующий флотом. Я могу понять причины вашего нежелания применять ядерное оружие против Чикаго. Но уроженцы Соединенных Штатов продолжают сопротивляться, если не с мастерством немцев, то с таким же или большим упрямством и с гораздо большим промышленным потенциалом, даже если их оружие в целом менее совершенное. Им нужно донести до сознания потенциальную цену такого сопротивления. Их столица - Вашингтон, как они, кажется, его называют, - всего лишь административный центр, имеющий ограниченное коммерческое или производственное значение. Более того, это недалеко от восточного побережья континента; преобладающие ветры унесли бы большую часть ядерных отходов, не причинив вреда, в море ”.


Один из глаз Атвар скользнул по карте от Чикаго до Вашингтона. Ситуация была такой, как описал Кирел. Тем не менее… “Результаты в случае с Берлином оказались не совсем такими, как мы ожидали”, - сказал он, что стало убийственным обвинительным актом среди представителей Расы.


Но Кирел сказал: “У этого были неожиданные преимущества, а также недостатки. Мы завоевали лояльность Варшавы и ее окрестностей вскоре после применения этого первого устройства”.


“Правда”, - признал Атвар. Это тоже была важная правда; Раса слишком часто видела только опасность в неожиданном, даже если из этого тоже могла вылупиться возможность.


“Не только это”, продолжил Кирел, “но это также создаст неуверенность и страх со стороны Больших Уродов, которые продолжают сопротивляться. Уничтожение одной имперской столицы может быть единичным актом с нашей стороны. Но если мы уничтожим вторую, это покажет им, что мы можем повторить акцию в любом месте на их планете в любое время, которое мы выберем ”.


“Правда”, - снова сказал Атвар. Как любой нормальный мужчина Расы, он не доверял неопределенности; идея использовать ее в качестве оружия выбивала его из колеи. Но когда он подумал об этом как о создании неуверенности у противника, точно так же, как его войска могут вызвать голод или смерть, концепция стала яснее - и привлекательнее. Более того, Кирел обычно был осторожным мужчиной; если он считал такой шаг необходимым, он, вероятно, был прав.


“Каков ваш приказ, Возвышенный Повелитель флота?” Спросил Кирел.


“Пусть приказ будет подготовлен для моего рассмотрения. Я обращу на него оба внимания, как только он появится передо мной. Если не произойдет непредвиденных событий, я его одобрю”.


“Возвышенный Повелитель флота, это будет сделано”. Дрожа от возбуждения, Кирел поспешил прочь.


“Это Радио Германии”. Не Берлинское радио, подумал Мойше Русси, придвигая голову ближе к громкоговорителю коротковолновой передачи. Больше нет. И сигнал, хотя и на той же частоте, что всегда использовался Берлином, не был даже близко таким сильным, как раньше. Вместо того, чтобы кричать, казалось, что немцы теперь шепчутся в надежде, что их не подслушают.


“Важный бюллетень”, - продолжал читатель новостей. “Правительство Рейха с прискорбием сообщает, что Вашингтон, округ Колумбия, столица Соединенных Штатов Америки, по-видимому, стал жертвой бомбы того типа, которая недавно сделала мучеником Берлин. Все радиопередачи из Вашингтона внезапно и без предупреждения прекратились примерно двадцать пять минут назад; в сбивчивых сообщениях из Балтимора, Филадельфии и Ричмонда говорится о поднимающемся в ночное небо огненном столбе. Наш Фюрер Адольф Гитлер выразил свои соболезнования американскому народу, который, подобно немцам, стал жертвой безумной агрессии этих жестоких инопланетных захватчиков. Слова фюрера...”


Русси выключил телевизор. Его не волновало, что скажет Адольф Гитлер; он всем сердцем желал, чтобы Гитлер был в Берлине, когда ящеры сбросили на него свою бомбу. Тамошний режим заслуживал того, чтобы рухнуть в огненном столбе.


Но Вашингтон! Если Берлин олицетворял все темное и звериное в человеческом духе, Вашингтон выступал за прямо противоположное: свободу, справедливость, равенство… однако Ящеры уничтожили их обоих одинаково.


“Исгадал в'йискадаш шмай рабо” - Русси пробормотал поминальную молитву по погибшим. Так много было бы убито за океаном; он вспомнил плакаты, которые немцы расклеили по всей Варшаве до того, как город пал от рук ящеров ... до того, как евреи и Польская армия крайовой восстали и помогли Ящерам изгнать немцев из Варшавы.


Без сомнения, это было оправдано; Русси знал, что без Ящеров он и большинство, если не все его люди, погибли бы. Это рассуждение позволило ему поддержать их после того, как они вошли в Варшаву. Благодарность была разумной эмоцией, особенно когда она была полностью заслужена, как здесь. То, что внешний мир считал его предателем человечества, причиняло глубокую боль, но внешний мир не знал - и отказывался видеть - что здесь натворили нацисты. Лучше ящеры, чем СС; так он все еще верил.


Но теперь обутые в ботинки ноги протопали по коридору к его кабинету, нарушая ход его мыслей. Дверь распахнулась. В тот момент, когда он увидел лицо Мордехая Анелевича, он понял, что боевой лидер услышал. “Вашингтон”, - сказали они оба на одном дыхании.


Русси был первым, кто нашел больше слов. “После этого мы не можем продолжать комфортно работать с ними, если только не хотим заслужить ненависть остального человечества к нам за такой поступок”.


“Реб Мойше, вы правы”, - сказал Анелевич, впервые за долгое время он дал Русси такое безоговорочное согласие. Но там, где русские мыслили в терминах правильного и неправильного, еврейский солдат почти автоматически начал обдумывать пути и средства. “Мы также не можем просто восстать против них, если только мы не хотим возобновления кровопролития”.


“Боже упаси!” Сказал Русси. Затем он вспомнил то, что предпочел бы забыть: “Я должен выступить по радио сегодня днем. Что мне сказать? Боже, помоги мне, что я могу сказать?”


“Ничего”, - сразу ответил Анелевичз. “Один звук твоего голоса сделал бы тебя шлюхой ящеров”. Он на мгновение задумался, затем дал два слова прямого практического совета: “Заболейте”.


“Золраагу это не понравится. Он подумает, что я притворяюсь, и он будет прав”. Но Русси был студентом-медиком; даже когда он говорил, его разум искал способы заставить ложную болезнь казаться реальной. Он придумал кое-что достаточно быстро; наказание, которому они подвергнут, также постигнет его за то, что он позволил Ящерицам превратить его в свое добровольное орудие. “Слабительное, хорошее, сильное”, - сказал он. “Слабительное и большая доза ипекак”.


“Что такое ипекак?” Спросил Анелевичз. Русси издал отвратительные звуки рвоты. Глаза бойца стали большими и круглыми. Он кивнул и ухмыльнулся. “Это должно сработать, все в порядке. Я рад, что они поставили тебя перед микрофоном вместо меня”.


“Ha.” Это был не смех, а всего лишь один слог смирения. Но Русси думал, что такие витиеватые симптомы убедят Золраага, что с ним действительно что-то не так. Эпидемии в гетто, эндемические заболевания, от которых страдало все человечество, казалось, привели в ужас Ящериц, которые не подавали никаких признаков того, что страдают подобным образом. Русси хотел бы учиться в одной из их медицинских школ; без сомнения, он узнал бы там больше, чем любой земной врач мог бы научить его.


“Если мы хотим, чтобы это сработало, нам, знаете ли, придется сделать что-то еще”, - сказал Анелевич. Увидев поднятую бровь Русси, он уточнил. “Нам придется поговорить с генералом Бор-Коморовским. Поляки должны быть в этом с нами. В противном случае Ящеры натравят их на нас и будут стоять в стороне и улыбаться, пока мы будем избивать друг друга до смерти ”.


“Да”, - сказал Русси, хотя он одновременно не доверял и боялся командующего армией Крайовой. Но у него были другие, более насущные заботы. “Даже если мне удастся не выходить в эфир сегодня, мне все равно придется вернуться в студию на следующей неделе. Самое позднее, через неделю после этого, если я лягу спать и через несколько дней проглочу еще ипекак ”. Его желудок неприятно сжался от такой перспективы.


“Не волнуйся после обеда”. Глаза Анелевича были холодными и расчетливыми. “Да, я могу собрать достаточно униформы, и я могу найти достаточно светловолосых бойцов или парней со светло-каштановыми волосами”.


“Зачем вам нужны бойцы с ...?” Русси остановился и уставился на него. “Вы собираетесь атаковать передатчик, и вы хотите, чтобы вину за это возложили на нацистов”.


“Оба раза правильно”, - сказал Анелевич. “Тебе следовало быть солдатом. Я просто хотел бы, чтобы у меня было несколько мужчин, которые не были обрезаны. Люди поняли бы разницу. Ящеры, возможно, и нет, но я ненавижу рисковать. Некоторые поляки думают, что единственное, что немцы сделали неправильно, это оставили некоторых из нас в живых. Они могут настучать на нас, если у них будет такая возможность ”.


Русси вздохнул. “К сожалению, ты прав. Отправь одного из своих бойцов за ипекакой, а другого за слабительным. Я не хочу, чтобы меня запомнили за то, что я получил что-то из этого, на случай, если Ящерицы зададут вопросы позже. Он вздохнул. “У меня такое чувство, что я все равно не захочу вспоминать следующие несколько часов”.


“Я верю в это, реб Мойше”. Анелевич посмотрел на него с удивлением и немалым уважением. “Знаете, я думаю, что предпочел бы быть раненым в бою. По крайней мере, тогда это становится неожиданностью. Но намеренно делать что-то подобное с самим собой...” Он покачал головой. “Лучше ты, чем я”.


“Лучше никого”. Русси взглянул на свои часы (бывшая собственность немца, которому они больше не были нужны). “Но вам лучше позаботиться об этом побыстрее. Ящерицы прибудут меньше чем через три часа, и к тому времени я должен быть здоров и болен ”. Он начал перебирать бумаги на своем столе. “Я хочу убрать те, которые действительно важны ...”


“Так что тебя может стошнить на все остальное”, - закончил за него Анелевичз. “Это хорошо. Если ты уделяешь внимание мелким деталям плана, это помогает большим частям сработать хорошо”. Он дотронулся пальцем до полей своей серой матерчатой кепки. “Я позабочусь об этом”.


Он сдержал свое слово. К тому времени, как пришли охранники-Ящеры, чтобы сопроводить Русси в студию, он пожалел, что Анелевичу не хватило сноровки. Ящерицы зашипели и в смятении отпрянули от его двери. Он едва ли мог винить их; офис нужно было проветрить, прежде чем кто-нибудь захочет там снова работать. Пара хороших брюк тоже больше не будет прежней.


Одна из Ящериц очень осторожно просунула голову обратно в кабинет. Он уставился на Русси, который распростерся, безвольный, как мокрая промокательная бумага, на своем стуле и загаженном столе. “Что ... не так?” - спросила Ящерица на запинающемся немецком.


“Должно быть, я что-то съел”, - слабо простонал Русси. Небольшая часть его, которая активно не желала ему смерти, отметила, что он даже говорил правду, возможно, самый эффективный способ лгать, когда-либо изобретенный. Большая часть его, однако, чувствовала себя так, как будто его слишком сильно растянули, завязали в узлы, а затем размяли пальцами великана.


Еще пара Ящериц смотрели на него из коридора. То же самое сделали несколько человек. Во всяком случае, они казались более напуганными, чем Ящерицы, которым не нужно было бояться подхватить какую-либо ужасную болезнь, с которой он слег, и которые просто находили его крайне неэстетичным.


Одна из Ящериц заговорила в маленькую ручную рацию. Пришел ответ, четкий и потрескивающий. К сожалению, Ящерица вошла в кабинет. Он снова заговорил в рацию, затем протянул ее Русси. Из динамика донесся голос Золраага: “Ты болен, реб Мойше?” - спросил губернатор. К этому времени его немецкий был довольно хорош. “Вы слишком больны, чтобы выступать перед нами сегодня?”


“Боюсь, что да”, - прохрипел Русси совершенно искренне. Он добавил свою первую неправду за этот день: “Я сожалею”.


“Я тоже сожалею, реб Мойше”, - ответил Золрааг. “Я хотел получить ваши комментарии по поводу бомбардировки Вашингтона, округ Колумбия, о которой мы бы предоставили вам полную информацию. Я знаю, вы бы сказали, что это показывает необходимость для вашего вида отказаться от своей глупой борьбы против нашего более мощного оружия”.


Русси снова застонал, отчасти от слабости, отчасти потому, что ожидал, что Золрааг скажет ему что-то в этом роде. Он сказал: “Ваше превосходительство, я не могу сейчас говорить. Когда я поправлюсь, я решу, что я могу правдиво сказать о том, что сделали ваши люди ”.


“Я уверен, что мы согласимся с тем, что вы скажете”, - сказал ему Золрааг. Губернатор пытался быть деликатным, но на самом деле не нашел в себе силы. Он продолжил: “Но сейчас ты должна справиться со своей болезнью. Я надеюсь, что твои врачи смогут тебя от нее вылечить”.


Его, похоже, не убедили навыки врачей-людей. Русси снова задался вопросом, какие чудеса могут сотворить медицинские эксперты-ящерицы. Он сказал: “Спасибо, ваше превосходительство. Я надеюсь, что через несколько дней мне станет лучше. Такого рода болезнь обычно не приводит к летальному исходу ”.


“Как скажете”. И снова Золрааг казался сомневающимся. Русси предположил, что у него были причины. Когда ящеры ворвались в Варшаву, тысячи голодающих евреев в гетто страдали от той или иной формы кишечного заболевания, и очень многие умерли. Губернатор продолжил: “Если вы хотите, мои люди доставят вас из вашего офиса домой”.


“Благодарю вас, ваше превосходительство, но нет”, - сказал Русси. “Я хотел бы сохранить, насколько это возможно, иллюзию свободы воли”. Он пожалел о своих словах, как только они слетели с его губ. Лучше, если Ящерицы будут продолжать думать о нем как о послушной кошачьей лапе. Он надеялся, что Золрааг не поймет, что он сказал.


Но Ящерица сделала. Хуже того, он одобрил. “Да, за эту иллюзию стоит держаться, реб Мойше”, - ответил он, подтвердив, что, по его мнению, свобода действий Русси была иллюзией. Даже в своем избитом, вызывающем тошноту состоянии он почувствовал, как в нем закипает гнев.


Губернатор заговорил на своем собственном шипящем языке. Ящерица, державшая радиотелефон, ответила, а затем вылетела из кабинета Русси со всеми признаками облегчения. Он и остальные пришельцы покинули еврейскую штаб-квартиру; Русси слушал, как их когти стучат по линолеуму.


Несколько минут спустя Мордехай Анелевич вернулся. Он сморщил нос. “Здесь воняет, как из прорвавшейся канализационной трубы, реб Мойше”, - сказал он. “Давайте немного приведем вас в порядок и отвезем домой”.


Русси сдался грубым, практичным действиям лидера боевиков. Он позволил Анелевичу силой столкнуть его с лестницы. На улице его ждал велосипед с коляской. Анелевич влил его в нее, затем забрался на маленькое седло и начал крутить педали.


“Такая личная забота”, - сказал Русси. Ветер, дующий ему в лицо, немного привел его в чувство. “Для меня большая честь”.


“Если бы я привез для тебя машину, тогда у тебя было бы какое-нибудь дело, удостоенное чести”, - сказал Анелевичз, смеясь. Русси сам выдавил слабый смешок. В те дни бензин в Варшаве был дороже рубинов: рубины, в конце концов, оставались рубинами, но бензин, однажды сожженный, исчезал навсегда. Даже дизельного топлива для пожарных машин было в отчаянной нехватке.


Несколько сухих листьев кружились по улицам на холодном осеннем ветру, но только несколько; много деревьев было срублено на топливо. Этой зимой, думал Русси, падет еще больше, и здания, разрушенные в ходе двух раундов боев, будут разобраны на дрова. Варшава станет еще более уродливым городом, когда бои закончатся - если они вообще когда-нибудь закончатся.


Со свинцово-серого неба начал падать дождь. Мордехай Анелевичз протянул руку и оттянул вниз поля своей кепки, чтобы она лучше прикрывала его глаза. Он сказал: “Все готово. Мы попробуем установить передатчик завтра вечером. До тех пор оставайся больным”.


“Что произойдет, если ты не вытащишь это?” - Спросил Русси.


В смехе Анелевича прозвучали мрачные нотки. “Если мы не уберем это, реб Мойше, произойдут две вещи. Во-первых, некоторые из моих бойцов будут мертвы. А во-вторых, вам придется продолжать принимать лекарства, так что к этому времени на следующей неделе вы, скорее всего, начнете им завидовать ”.


Возможно, боевой лидер хотел пошутить, но Русси не нашел в этом ничего смешного. Он чувствовал себя так, как будто гестаповец пнул его в живот. У него был вкус во рту, как... Если подумать, он не хотел пытаться выяснить, какой у него вкус во рту.


Многие евреи, которых нацисты загнали в варшавское гетто, покинули его с приходом Ящеров (многие другие, конечно, были мертвы). Несмотря на это, улицы оставались переполненными. Ловко, как футболист, пробивающийся сквозь защитников к воротам, Анелевичч вел свой велосипед мимо тележек, рикш, полчищ других велосипедов и толп пеших мужчин и женщин. Никто, казалось, не хотел уступать ни сантиметра пространства кому-либо еще, но почему-то никто ни на кого больше не налетел.


Затем, внезапно, образовалось свободное пространство. Анелевичц резко остановился. Отряд Ящеров протопал мимо в дозоре. Они выглядели холодными и несчастными. Один обиженно поднял свои странные глаза к плачущему небу. На другом было детское пальто. Он не разобрался с пуговицами, но одной рукой придерживал пальто застегнутым, а другой сжимал оружие.


Как только Ящерицы двинулись дальше, толпа снова сомкнулась. Анелевич сказал: “Если эти бедные создания думают, что сейчас холодно, что они будут делать в январе?”


Замри, был ответ, который немедленно возник в голове Русси. Но он знал, что, вероятно, ошибается. Ящеры знали о стольких вещах больше, чем люди; без сомнения, у них был какой-то простой способ согреться на открытом воздухе. Хотя тот патруль определенно выглядел холодновато.


Анелевич остановил машину перед многоквартирным домом, где жил Русси. “Ты можешь подъехать к своей квартире?” спросил он.


“Давай посмотрим”. Русси выбрался из коляски. Он пошатнулся, когда сделал пару неуверенных шагов, но устоял на ногах. “Да, я справлюсь”.


“Хорошо. Если бы мне пришлось провожать тебя, я бы беспокоился о том, чтобы велосипед был здесь, когда я вернусь. Теперь я могу беспокоиться о других вещах ”. Анелевич кивнул Русси и уехал.


Если бы Мойше чувствовал себя более живым, он мог бы посмеяться над тем, как люди во дворе начали подходить, чтобы поприветствовать его, затем присмотрелись получше и отступили быстрее, чем приблизились. Он не винил их; он бы тоже отвернулся от себя. Если бы он не выглядел ужасно заразительным, это было не от недостатка усилий.


Он повернул ключ, вошел в свою квартиру; одним из преимуществ его положения было то, что его семья была полностью в его распоряжении. Его жена удивленно обернулась. “Мойше! Что ты здесь делаешь так рано?” Сказала Ривка, начиная улыбаться. Затем она хорошенько рассмотрела его - и, возможно, также почувствовала его приятный запах - и задала вопрос получше: “Мойше! Что с тобой случилось?”


Он вздохнул. “Ящерицы случились со мной”.


Она уставилась на него широко раскрытыми глазами на лице, которое, хотя и не было скелетообразным, как несколько месяцев назад, все еще было слишком худым. “Ящерицы сделали - это - с тобой?”


“Не напрямую”, - ответил он. “То, что сделали ящеры, - это обошлись с Вашингтоном, округ Колумбия, точно так же, как с Берлином, и ожидали, что я буду точно так же рад этому”.


Ривка не слишком интересовалась политикой; борьба за выживание отняла у нее всю энергию. Но она не была дурой. “Они хотели, чтобы ты похвалил их за уничтожение Вашингтона? Они, должно быть, мешугге ”.


“Я так и подумал, и поэтому заболел”. Мойше объяснил, как он выдумал свою болезнь за короткий срок.


“О, слава Богу. Когда я увидел тебя, я испугался, что ты заболел чем-то ужасным”.


“Я чувствую себя довольно ужасно”, - сказал Русси. Хотя его болезнь была вызвана наркотиками, а не бактериями, его внутренности все равно подверглись отжиму. Единственная разница заключалась в том, что он не продолжал бы болеть, если бы это не оказалось целесообразным.


Его маленький сын, Реувен, вышел из спальни. Мальчик сморщил нос. “Почему от отца так странно пахнет?”


“Неважно”. Ривка Русси быстро стала практичной. “Мы собираемся привести его в порядок прямо сейчас”. Она поспешила на кухню. Вода была надежной с тех пор, как ящеры захватили город. Она вернулась с ведром и тряпкой. “Иди в спальню, Мойше; подай мне свою грязную одежду, вымой себя и надень что-нибудь свежее. Тебе так будет лучше”.


“Все в порядке”, - кротко сказал он. Сбросить испачканную одежду было ничем иным, как облегчением. Он обнаружил, что ему удалось испачкать рвотой поля своей шляпы. В каком-то ужасном смысле это было достижением. Тряпки и ведра, казалось, было недостаточно для работы, для которой они предназначались; он задавался вопросом, было бы ли достаточно Вислы. Мысли об авгиевых конюшнях проносились в его голове, пока он счищал с себя грязь. Он не открывал для себя греческую мифологию до университетских дней. Иногда образы, которые она вызывала, были столь же красноречивы, как и любые другие в Библии.


В чистой одежде он чувствовал себя новым, хотя и пустым человеком. Он не хотел прикасаться к тому, что было на нем надето, но в конце концов собрал испачканную одежду так, чтобы самые грязные части были ближе к середине. Он выложил все Ривке.


Она кивнула. “Я скоро позабочусь о них”. Жизнь в гетто сделала вонь просто частью жизни, а не чем-то таким, от чего нужно было избавляться в одночасье. На данный момент вопросы были более насущными: “Что ты будешь делать, если Ящерицы будут настаивать, чтобы ты говорил за них после того, как тебе станет лучше?”


“Я снова заболею”, - ответил он, хотя от такой перспективы у него скрутило живот. “Впрочем, если повезет, мне не придется”. Он рассказал ей, что Анелевичз запланировал для передатчика.


“Даже если это сработает, это только отдалит злой день”, - сказала Ривка. “Рано или поздно, Мойше, либо тебе придется сделать то, чего хотят Ящеры, либо тебе придется сказать им ”нет"".


“Я знаю”. Мойше поморщился. “Возможно, нам вообще не следовало связывать с ними свою судьбу. Возможно, даже нацисты были лучшей сделкой, чем эта”.


Ривка энергично покачала головой. “Тебе виднее. Когда ты мертв, ты не можешь торговаться. И даже если нам придется ослушаться Ящеров, я думаю, они убьют только тех, кто ослушается, и только потому, что они ослушаются, вместо того, чтобы делать из этого забаву или убивать нас просто потому, что мы евреи ”.


“Я думаю, вы правы”. Это признание не успокоило Русси. В конце концов, он был бы одним из тех, кто не подчинился, а он хотел жить. Но хвалить ящеров за то, что они использовали одну из своих великих бомб против Вашингтона… лучше умереть с сохраненным чувством собственного достоинства.


“Позволь мне приготовить тебе немного супа”. Ривка посмотрела на него, словно оценивая его силу. “Ты сможешь это удержать?”


“Я думаю, да”, - сказал он после того, как сделал свои собственные внутренние оценки. Он издал сухой смешок. “Я все равно должен попробовать, чтобы у меня было что-нибудь в желудке на случай, если меня, э-э, снова начнет тошнить. То, через что я только что прошел, было достаточно плохо, но сухие позывы еще хуже ”.


Суп был густым с капустой и картофелем, а не водянистым, как в те дни, когда немцы морили евреев гетто голодом и каждый кусочек приходилось растягивать до предела. Хотя никто из тех, кто не знал о тех ужасных днях, не придал бы этому большого значения, его тепло помогло ослабить напряжение в животе Русси.


Он только что доел последнюю ложку, когда кто-то стремительно промчался по коридору. В его входную дверь стукнул кулак. Кто-то крикнул: “Реб Мойше, реб Мойше, иди скорее, реб Мойше!”


Русси начал вставать. Его жена взяла его за плечи и силой усадила обратно на стул. “Ты болен, помнишь?” прошипела она. Она сама подошла к двери и открыла ее. “Что случилось? Мой муж болен. Он никуда не может пойти”.


“Но он должен!” - воскликнул мужчина в коридоре, как будто он был двухлетним ребенком, убежденным, что его слово - закон.


“Он не может”, - повторила Ривка. Она отошла в сторону, чтобы дать парню взглянуть на Мойше, добавив: “Посмотрите сами, если вы мне не верите”, что сказало Русси, что он должен выглядеть так же плохо, как чувствовал себя.


“Прости, реб Мойше, ” сказал мужчина, “ но ты нам действительно нужен. Некоторые из наших бойцов столкнулись лицом к лицу с какими-то хамами из Армии Крайовой на улице Мицкевича, и ситуация становится ужасной. Они могут начать стрелять друг в друга в любую минуту ”.


Русси застонал. Из всех случаев, когда вспыльчивые евреи и предубежденные поляки начинали бодаться головами, это был худший, Ривка была слишком далеко, чтобы заставить его продолжать сидеть. Он поднялся, игнорируя ее испуганный взгляд. Но прежде чем он смог сделать что-то еще, мужчина в коридоре сказал: “Ящеры уже доставляют туда тяжелое оборудование. Они перебьют всех, если начнется драка ”.


С очередным стоном Русси схватился за живот и опустился обратно. Встревоженное выражение лица Ривки сменилось настоящей заботой. Но она быстро взяла себя в руки. “Пожалуйста, уходи сейчас”, - сказала она мужчине. “Мой муж приехал бы, если бы мог; ты это знаешь. Но он действительно болен”.


“Да, я вижу, что это так. Мне жаль. Дай Бог тебе скорейшего здоровья, реб Мойше”. Парень отбыл с той же головокружительной скоростью, с какой и появился.


Ривка закрыла дверь, затем повернулась к Русси. “ С тобой все в порядке?” - требовательно спросила она, уперев руки в бедра. “Ты собирался туда, я знаю, что собирался. И вдруг, совершенно неожиданно...”


Он испытал минутную гордость за то, что его игра была достаточно хороша, чтобы вызвать у нее сомнения. Он сказал: “Если Ящерицы уже там, я не могу позволить им увидеть меня, иначе они поймут, что я не так болен, как показываю”.


Ее глаза расширились. “Да, в этом есть смысл. Ты...”


“Я еще не закончил”, - прервал он. “Другое дело, я не думаю, что наши люди сцепились с поляками Армии Крайовой случайно. Подумайте, где ссора - на противоположном конце Варшавы от штаб-квартиры Lizard. Я думаю, они пытаются отвлечь войска - и, возможно, внимание Золраага тоже - от студии и передатчика. Мордехай сказал, что завтра вечером, но он работает быстро. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, это подстроенный бой ”.


“Надеюсь, ты прав”. Большую часть следующей минуты Ривка выглядела глубоко задумчивой, как студентка ешивы, слушающая толкование раввином сложного талмудического текста. Улыбка прорвалась, как восход солнца. “Да, я думаю, что это так”.


“Хорошо”, - сказал Русси. Он действительно почувствовал себя лучше, съев теплый суп. Он надеялся, что его больше не вырвет, но носил еще один пузырек ипекак в кармане пальто.


Он встал и подошел к потрепанному дивану. Кое-где торчали пружины, а ткань была грязной, но в наши дни просто владение диваном было признаком статуса среди варшавских евреев. Нацисты не украли его во время одной из своих зачистек гетто, и семье не пришлось разбирать его и сжигать, чтобы не замерзнуть прошлой зимой. Когда он лег на нее, Русси осознал, насколько ему это повезло.


Ривка накрыла его поношенным одеялом. “Как ты можешь выглядеть больным, если ты не прикрыт?” - спросила она.


“Кажется, я справился”, - сказал он, но она проигнорировала его. Он позволил одеялу остаться.


Примерно в то время, когда он был близок к тому, чтобы задремать, Реувен начал стучать ложкой по кастрюле. Ривка быстро утихомирила мальчика, но ущерб был нанесен. Несколько минут спустя квартиру заполнил новый, более зловещий грохот: отдаленный грохот оружия. “Откуда это доносится?” Спросил Русси, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Если бы это было с севера, евреи и поляки действительно могли бы открыть огонь друг по другу; если с юга, бойцы Анелевича в немецкой форме били по радиопередатчику.


“Я тоже не могу сказать”, - сказала Ривка. “Звук внутри многоквартирного дома какой-то странный”.


“Это правда”. Русси приготовился ждать. Стрельба и взрывы продолжались всего пару минут. Он почти забыл гулкую тишину, которая следовала за выстрелами, хотя слышал ее почти ежедневно до того, как ящеры отбили Варшаву у немцев.


Полчаса спустя в дверь квартиры снова постучали. Ривка открыла ее. Без церемоний вошел Ящер. Он уставился на Русси обоими глазами. На шипящем немецком он сказал: “Я Ссфеер, из штаба губернатора Золраага. Теперь вы меня знаете?”


“Да, я узнал вашу раскраску для тела”, - ответил Мойше. “Чем я могу вам помочь? Боюсь, что в данный момент я мало что могу сделать; сегодня утром мне стало плохо”.


“Так узнал выдающийся Золрааг”, - сказал Ссфеер. “Он - как ты говоришь? — он дает тебе разрешение поправляться медленнее. Бандиты из Германии только что они - как вы сказали? — включили радио, возможно, чтобы заставить вас замолчать, не дать вам говорить. Нам нужно, возможно, дней десять, чтобы все исправить ”.


“О, какая жалость”, - сказал Русси.


"Ланкастер" прогрохотал по взлетно-посадочной полосе, ревя двигателями. Самолет подпрыгивал и содрогался, набирая скорость; неделю назад от бомб "Ящериц" на взлетно-посадочной полосе образовались воронки, и ремонт был грубым. Джордж Бэгнолл не испытывал ничего, кроме облегчения от того, что они не пытались взлететь с полной бомбовой нагрузкой. Бомбы - штука хрупкая; время от времени при ударе одна из них взрывалась ... после чего у наземного экипажа оставалась еще одна воронка, побольше, которую нужно было засыпать.


Бомбардировщик буквально взмыл в воздух. Кен Эмбри, сидевший в кресле пилота рядом с Бэгноллом, ухмыльнулся. “Удивительно, к чему приведет облегчение самолета”, - сказал Эмбри. “Я чувствую себя так, словно лечу на ”Спитфайре"".


“Я думаю, что все это у тебя в голове”, - ответил Бэгнолл. “Радарный блок там, сзади, не может быть намного легче боеприпасов, которые мы обычно носим”. Бортинженер щелкнул переключателем внутренней связи. “Как дела, радист Гольдфарб?”


“Кажется, все в порядке”, - услышал он в наушниках. “Я вижу далеко”.


“В этом и заключается идея”, - сказал Бэгнолл. Радар, установленный на самолете в нескольких милях над Землей, мог заглянуть дальше за его изгиб, засечь самолеты "Лизард" при их приближении и дать обороне Англии несколько драгоценных дополнительных минут на подготовку. Бэгнолл дрожал в своем летном костюме и мехах, когда Lanc набирал высоту. Он включил подачу кислорода, почувствовал вкус резины шланга, вдыхая обогащенный воздух.


Гольдфарб говорил с энтузиазмом. “Если мы сможем держать в воздухе всего несколько самолетов, они сделают для нас столько же, сколько все наши наземные станции вместе взятые. Конечно, ” добавил он, “ нам также предстоит еще много падать”.


Бэгнолл старался не думать об этом. Ящеры уничтожили британский наземный радар в первые дни своего вторжения, вынудив королевские ВВС и наземную оборону сражаться вслепую с тех пор. Теперь они пытались снова видеть. Ящерицы, вероятно, не захотели бы позволить им видеть.


“Приближаемся к двадцатой ангелочке”, - объявил Кен Эмбри. “Занимаю позицию на высоте. Радист, как у нас обстоят дела со стаей истребителей?”


“Считываю их пять к пяти”, - ответил Тед Лейн. “Они также сообщают, что принимают нас пять к пяти. Им не терпится приступить к упражнениям, сэр”.


“Кровавые маньяки”, - сказал Эмбри. “Насколько я понимаю, идеальная миссия - это миссия, лишенная каких бы то ни было контактов с врагом”.


Бэгнолл не мог не согласиться. Несмотря на пулеметные башни по всему самолету, "Ланкастер" всегда был в ужасном невыгодном положении по сравнению с вражескими истребителями; уклонение выбивало огонь из боя. Это знание сделало экипаж бомбардировочной авиации осторожным и заставило их считать чванливых, агрессивных пилотов-истребителей не совсем в порядке с головой.


Из бомбоотсека Дэвид Голдфарб сказал: “Я должен иметь возможность поддерживать связь напрямую с истребителем, а не передавать данные через радиста”.


“Это хорошая идея, Голдфарб”, - сказал Бэгнолл. “Запишите это; может быть, они смогут использовать это в Mark 2”. И, может быть, если нам повезет больше, чем мы заслуживаем, мы доживем до того, чтобы опробовать Mark 2, добавил он про себя. Ему не нужно было произносить это вслух; Гольдфарб знал, каковы шансы, когда добровольно согласился на эту миссию.


Бэгнолл протер внутреннюю сторону изогнутого окна из плексигласа перед собой куском замши. Снаружи особо нечего было видеть, даже языки пламени выхлопов других бомбардировщиков впереди, вверху, внизу и по обе стороны - обнадеживающие напоминания о том, что никто не идет навстречу опасности в одиночку. Теперь была только ночь, еще ночь и бесконечная пульсация четырех "Мерлинов". Вспомнив о двигателях, бортинженер бросил взгляд на приборы перед собой. Механически все было хорошо.


“У меня вражеский самолет”, - воскликнул Гольдфарб. Вернувшись в бомбоотсек, он не мог видеть даже ночи, только дорожки электронов на покрытом фосфором экране. Но его машинное зрение простиралось дальше, чем глаза Бэгнолла. “Повторяю, у меня вражеский самолет. Курс 177, расстояние тридцать пять миль и приближается, скорость 505”.


Тед Лейн передал это слово Москитам, которые скрывались далеко над "Ланкастером" с радаром. Двухмоторные самолеты не только имели самый высокий эксплуатационный потолок среди всех британских истребителей, но и были более труднодоступны для радаров из-за их деревянной обшивки и каркасов.


“Ракеты уходят от самолета ”Ящер"", - взвизгнул Гольдфарб. “Направление - прямо на нас. Скорость - чертовски высокая для моей машины”.


“Выключи его”, - приказал Эмбри. Он бросил Lanc в резкое, штопорное пике, которое заставило Бэгнолла порадоваться ремням, удерживающим его в кресле. Его желудок ощущал себя в паре тысяч футов позади самолета. Он сглотнул, жалея, что ел жирную рыбу с жареной картошкой менее чем за час до начала полета.


Возбужденный вопль Джо Симпкина из башенки хвостового стрелка эхом отозвался в его наушниках. Стрелок добавил: “Одна из этих ракет пролетела через то место, где мы раньше были”.


“Ну, клянусь Богом”, - тихо сказал Кен Эмбри. Пилот, который взял за правило никогда не позволять чему-либо произвести на него впечатление, добавил: “Кто бы мог подумать, что боффины действительно смогут сделать что-то правильно?”


“Я, скорее, рад, что они это сделали”, - сказал Бэгнолл, подчеркнув свои широкие пятерки, чтобы показать, что он тоже принимал такие чудеса как должное. Инженеры на земле были уверены, что ящеры атакуют самолет с радаром теми же ракетами с радиолокационным наведением, которые они использовали для уничтожения британских наземных станций. Выключи радар, и на чем бы они остановились? Ничего, Внизу, на земле, все это казалось таким же неумолимо логичным, как геометрическое доказательство. Специалистам, однако, не нужно было проверять свои теории лично. Для этого и существовали летные экипажи.


“Должен ли я запустить это снова?” Спросил Гольдфарб по внутренней связи. “Нет, лучше не надо, не совсем еще”, - сказал Эмбри после минутного раздумья.


“Это не принесет нам никакой пользы, если оно не будет запущено”, - жалобно сказал радист.


Нам тоже не поздоровится, если из-за этого нас собьют, подумал Бэгнолл. Но это было несправедливо, и он знал это. Для человека, чье единственное время в воздухе было занято подготовкой к этой миссии, Голдфарб справлялся отлично. И для него было не только естественно хотеть поиграть со своей игрушкой, в его словах был смысл. Радар, который пришлось отключить, как только начались боевые действия, чтобы не быть уничтоженным, был лучше, чем вообще никакого радара, но ненамного. Помимо того, что Гольдфарб мог напрямую общаться с истребителями, направленными его радаром, боффинам пришлось бы придумать способ, позволяющий ему поддерживать съемочную площадку в рабочем состоянии, не сбивая ее и ее самолеты с неба.


Тед Лейн издал пронзительный крик краснокожего индейца. “Москит только что сбил один из их самолетов. Сбил его сверху, почти лоб в лоб - не мог же он подойти к нему сзади, не так ли, учитывая, что "Ящеры" были более быстрым самолетом. Говорит, что видел, как враг распался в воздухе, а затем изо всех сил нырнул на палубу ”.


Все в "Ланкастере" зааплодировали. Затем Кен Эмбри сказал: “А как насчет остальных москитов?”


Через мгновение радист ответил: “Э-э... некоторые из них не отвечают на мой сигнал, сэр”. Это испортило момент ликования. Королевские ВВС медленно, мучительно учились причинять вред ящерам. Ящеры уже слишком хорошо знали, как навредить королевским ВВС. Бэгнолл надеялся, что пилотам истребителей удалось спастись. Обученных людей заменить было сложнее, чем самолеты.


Со своего поста перед теперь уже темным экраном радара Гольдфарб сказал: “Парни на земле тоже нас слушали. Если немного повезет, они также ранят ящериц: по крайней мере, у них будет преимущество в том, что они узнают немного раньше, с какой стороны они приближаются ”.


“Чертовски много пользы это им принесет”, - сказал Эмбри. Как и любой пилот, он притворился, что не верит, что зенитные расчеты могут поразить что-либо из своего оружия. Если из-за такого отношения полет казался ему безопаснее, Бэгнолл не собирался жаловаться. Спокойный пилот - это умелый пилот, а умелый пилот, скорее всего, вернет свой экипаж домой.


Голдфарб повторил: “Могу я снова включить телевизор, сэр?”


Эмбри снял правую руку с клюшки и постучал сжатым кулаком вверх-вниз по бедру. Бэгнолл не думал, что отдавал себе отчет в том, что делает. Наконец пилот сказал: “Да, продолжайте; вы тоже можете. Как вы заметили, это цель нашего пребывания здесь в этот прекрасный осенний вечер”.


“Правда?” Сказал Бэгнолл. “И все это время я думал, что это для того, чтобы посмотреть, как быстро Ящеры смогут сбить нас. Наземный экипаж, насколько я понимаю, собрал на этом лужу. Ты бросил свой шиллинг, Кен?”


“Боюсь, что нет”, - невозмутимо ответил Эмбри. “Когда мне сказали, что кто-то уже сделал выбор через двадцать секунд после взлета, я решил, что мои шансы на победу близки к нулю, поэтому я придержал свои деньги из уважения к своим наследникам. А как насчет тебя, старина?”


“Извините, что испортил ваше пари, но, боюсь, я тот парень, который взял двадцать секунд после того, как мы оторвались от земли”. Бэгнолл не собирался позволять пилоту превзойти его в бесцеремонности, не в этот раз. “Признаюсь, мне было интересно, как бы я поступил со сборами, если бы мне посчастливилось победить”.


Радару, как и любому электронному устройству, созданному человеком, требовалось некоторое время для прогрева после включения. Бэгнолл слышал слухи, что снаряжение ящеров, снятое со сбитых самолетов, включалось мгновенно. Он задавался вопросом, были ли они правдой; из того, что он знал, клапаны (трубки, как называли их американцы) по самой своей природе требовали времени прогрева. Возможно, Ящеры не использовали клапаны, хотя он понятия не имел, что могло бы занять их место.


“Приближается еще один самолет, тот же пеленг, что и раньше”, - объявил Голдфарб. “Дальность... двадцать три мили и приближается чертовски быстро. Должен ли я выключить его сейчас?”


“Нет, подождите, пока они не запустят в нас свои ракеты”, - сказал Эмбри. Бэгнолл подумал, не сошел ли пилот с ума, и. эвен задавался вопросом, действительно ли существует пул наземного персонала и пытается ли Эмбри выиграть его. Но в своем безумии Эмбри доказал, что у него есть метод: мы уже видели, что можем уклоняться от ракет, которые отслеживают нас нашим собственным радаром. Если мы остановимся до того, как они выпустят эти ракеты, они могут подойти ближе и запустить в нас ракеты другого типа, от которых мы не сможем уклониться ”.


“Их тактика действительно имеет тенденцию быть стереотипной, не так ли?” Бэгнолл согласился после небольшого раздумья. “Если у них будет выбор, они будут делать одно и то же снова и снова, независимо от того, правильно это или нет. А если это неправильно, зачем давать им повод меняться?”


“Только то, что было в моем...” - начал Эмбри.


Гольдфарб прервал его: “Ракеты стартовали! Выключение - сейчас”.


Снова "Ланкастер" развернуло в воздухе; снова Бэгнолл задался вопросом, останется ли рыба с жареной картошкой внизу. И снова ракеты "Ящеров" не смогли сбить британский самолет. “Может быть, это все-таки не самоубийственная миссия”, - радостно сказал Бэгнолл. У него были сомнения, когда Lanc катился по взлетно-посадочной полосе.


Тед Лейн слушал выживших москитов, когда они устремлялись к нападавшим. “Еще одно попадание!” - сказал он. Однако на этот раз никто в "Ланкастере" не кричал от радости. Экипаж самолета осознал, какую цену пилоты истребителей платят за каждое убийство.


Затем радист сказал Эмбри: “Нам приказано прекратить операции и вернуться на базу. Вице-маршал авиации замечает, что, поскольку ему повезло дважды, он не склонен искушать судьбу, настаивая на третьей удаче ”.


“Вице-маршал авиации - маленькая старушка”, - парировал пилот. Он поспешно добавил: “Однако вам не обязательно сообщать ему мое мнение. Мы, конечно, будем подчиняться его указаниям, как послушные маленькие дети, которыми мы и являемся. Штурман, если вы будете так любезны подсказать курс...


“Предложить" - вот подходящее слово, все верно, ” сказал Альф Уайт из своего маленького, отгороженного занавеской пространства за креслами пилота и бортинженера. “Из-за некоторых поворотов, через которые вы подвергли самолет, я подумал, что компас дергается в диапазоне горячих колебаний. Если мы там, где я думаю, то курс 078 приведет нас в район Дувра через десять или двенадцать минут ”.


“Ноль-ноль-семь-восемь, это так”, - сказал Эмбри. “Теперь поворачиваем на этот курс”. Он направил бомбардировщик в небо, как будто он был продолжением его самого.


Джордж Бэгнолл наблюдал за аккуратно выстроенной фалангой датчиков перед собой так пристально, как если бы они отслеживали его собственное сердцебиение и дыхание. Так оно и было на самом деле: если бы двигатели "Ланкастера" или гидравлическая система вышли из строя, его сердце не продолжало бы биться очень долго.


“У меня есть связь с аэродромом”, - объявил радист. “Они проверяют нас пять на пять и сообщают, что сегодня вечером ящеры не нанесли никакого ущерба”.


“Приятно слышать”, - сказал Эмбри. Бэгнолл кивнул. Посадка и так будет достаточно грубой, учитывая поспешный ремонт, произведенный ранее с неба. Lanc не прилетел бы с боевыми повреждениями или неизрасходованными бомбами, как это могло бы быть при выполнении задания над Германией или Францией, но его топливные баки были бы намного полнее, чем при обратном полете с такого задания. Бензин, который сжег самолет, превратился в более чем удовлетворительное взрывчатое вещество, когда что-то пошло не так.


Бэгнолл уставился сквозь плексиглас. Он похлопал Эмбри по руке. “Разве это не приближающийся океан?”


Эмбри тоже посмотрел. “Разрази меня гром, если это не так. Альф, мы приближаемся к чертову Северному морю. Мы к северу или югу от того места, где хотим быть? Я чувствую себя слепцом, выстукивающим путь своей палкой, тем более с этим радаром, установленным в бомбовом отсеке. Он должен быть способен самостоятельно найти дорогу домой для всех нас ”.


“Осмелюсь сказать, что в один прекрасный день это произойдет именно так”, - ответил навигатор. “Однако я советую вам иметь в виду, что Ящеры, несомненно, отслеживают каждый вид сигнала, который мы производим. Вы действительно заботитесь о том, чтобы проводить их до взлетно-посадочной полосы при посадке?”


“Теперь, когда ты упомянул об этом, нет. Ха!” Эмбри указал вниз, в темноту. Глаза Бэгнолла проследили за его пальцем. Он тоже заметил, как вспыхнул и погас красный факел. Он включил бортовые огни "Ланкастера", всего на мгновение, чтобы подтвердить сигнал.


Другие факелы, эти белые вдоль одной стороны взлетно-посадочной полосы и зеленые вдоль другой, ожили. Эмбри указал. “Похоже, там, внизу, чертова полетная палуба авианосца. Я думал, что это Королевские ВВС, а не подразделение военно-воздушных сил флота ”.


“Могло быть и хуже”, - заметил Бэгнолл. “По крайней мере, взлетно-посадочная полоса не качается при сильном волнении”.


“Есть веселая мысль”. Эмбри выстроил "Ланкастер" в два ряда фонарей, пошел на заключительный заход на посадку. Поспешное приземление было не совсем гладким, но и не таким катастрофичным: примерно как при посадке в условиях войны, подумал Бэгнолл. Вместе с остальными членами экипажа он в спешке выбрался из Lanc и побежал по летному полю - теперь снова затемненному - к хижине Ниссена, чьи гофрированные металлические стены были окружены мешками с песком для защиты от взрыва.


Шатер из затемненных штор перед дверным проемом хижины позволяет людям входить и выходить без утечки света на обозрение всему миру - и недружелюбным посетителям из другого мира. Яркий свет голых лампочек, подвешенных к потолку "Ниссен хижины", ударил в привыкшие к темноте глаза Бэгнолла, как вспышка фотографа.


Летный экипаж бросился на стулья и кушетки. Некоторые, измотанные миссией, сразу заснули, несмотря на яркий свет. Другие, и Бэгнолл среди них, достали трубки и сигареты.


“Могу я взять один из них?” Спросил Дэвид Голдфарб, указывая на пачку плейеров бортинженера. “Боюсь, у меня все закончилось”.


Бэгнолл передал ему сигарету, наклонился поближе, чтобы дать прикурить от той, что у него уже была. Когда радист сделал вдох, Бэгнолл сказал: “Я полагаю, вы отправитесь в гостиницу "Белая лошадь" после того, как боффины закончат допрашивать вас о том, как все прошло сегодня вечером”.


“Какой в этом смысл?” Сказал Гольдфарб, скорее со смирением, чем с горечью. “О, я думаю, что выпью там, но девочки - как я уже сказал, какой в этом смысл?”


Бэгнолл также знал о предпочтениях барменш. Теперь он глубоко засунул язык за щеку. “Я думаю, что пристальное вглядывание в экран радара, должно быть, оказывает вредное воздействие на мозг. Тебе никогда не приходило в голову, что ты только что вернулся с боевого задания?”


Кончик сигареты Гольдфарба внезапно вспыхнул ярко-красным.


Его глаза тоже загорелись. “Я знал это слишком хорошо, когда ракеты "Ящериц" нацелились на нас. Признаюсь, я не думал об этом в других терминах. Спасибо, сэр”.


Бэгнолл взмахнул рукой в пародии на аристократическую элегантность. “Рад быть полезным”. Это тоже была услуга - в одно мгновение он заставил радиста забыть о страхе, который тот только что пережил. Он хотел бы оказать такую же услугу самому себе.


12


Уссмак проклял день, когда Раса впервые обнаружила Тосев 3. Он проклял день, когда зонд, отправленный Расой в этот несчастный мир, благополучно вернулся. Он проклинал день, когда вылупился, день, когда погрузился в холодный сон, день, когда проснулся. Он проклял Крентеля, что делал каждый день с тех пор, как этот неуклюжий идиот заменил Вотала. Он проклял Больших Уродов за то, что они убили Вотала, а затем Телерепа и оставили Крентела в живых.


Больше всего он проклинал грязь.


Landcruiser, на котором он ездил, был создан для езды по труднопроходимой местности. В целом, он справился хорошо. Но Тосев-3, будучи более влажным местом, чем любой из трех миров, уже входящих в Империю, имел смеси воды и грязи более тщательные и более впечатляюще влажные, чем могли представить инженеры любой Расы.


Уссмак оказался в середине одной из таких смесей. Насколько он мог судить, это была большая часть континента в ширину и большая часть континента в длину. Русские только усугубили ситуацию, не замостив ни одной из своих вонючих дорог. Как только дождь пропитал то, что предположительно было дорожным полотном, грязи там тоже было на большую часть континента.


Он нажал ногой на акселератор. "Лендкрузер" рванулся вперед. Пока он хоть немного двигался, с ним все было в порядке. Если он слишком долго оставался на одном месте, машина начинала тонуть. Ее гусеницы были более чем достаточно широкими, чтобы удерживать ее на любой приемлемой поверхности. Этот клейкий, склизкий материал был далек от разумного.


Уссмак снова ускорился. "Лендкрузер" пропахал болото. Его гусеницы разбрасывали грязь во все стороны. Кое-какая грязь - только мертвые Императоры знали, как это делается, - попала в смотровую щель Уссмака. Он нажал кнопку. Раствор моющего средства очистил бронестекло. Это было облегчением. По крайней мере, ему не пришлось бы расстегивать пуговицы и совать голову в холодильник снаружи.


Купол в башне Крентеля тоже был надежно закреплен. Командиру "лендкрузера" полагалось смотреть поверх этого купола столько, сколько он мог, но Эссрнак, хотя и винил Крентеля во многих вещах, не мог винить его за то, что он не хотел отморозить себе морду.


При этом, подумал водитель, снова направляя "лендкрузер" вперед, все могло быть хуже. Вместо этого он мог бы вести грузовик. Колесным машинам, которые должен был защищать "лендкрузер", пришлось гораздо тяжелее в этом проклятом болоте, чем ему. Он уже использовал свою буксировочную цепь, чтобы вытащить две или три из них из мест, где они провалились глубже, чем на ось. То, что грузовики приходилось экранировать, только утяжеляло их и усугубляло проблему заедания.


Если уж на то пошло, Уссмак мог быть одним из тех несчастных в радиационных костюмах, которые копошились в замерзающей тосевитовой жиже в поисках частиц радиоактивного материала, обнаруженных их детекторами. Радиационные костюмы не нагревались - никто не предвидел необходимости (никто не предвидел, что Большие Уроды смогут разнести 67-го императора Сохреба по всему ландшафту). Мужчинам в этих костюмах приходилось работать посменно, одна группа возвращалась на станцию обогрева, в то время как другая выходила на работу.


Голос Крентеля прозвучал в кнопке внутренней связи, приклеенной к слуховой диафрагме Уссмака. “Сохраняйте повышенную бдительность, водитель. Я только что получил сообщение о том, что в этом районе могут действовать тосевитские бандитские группировки. Основная ответственность за оборону ложится на наши славные силы на сухопутных крейсерах ”.


“Как скажете, командир”, - ответил Уссмак. “Это будет сделано”. Как он должен был быть особенно внимателен к бандитам, когда мог видеть только прямо перед собой с застегнутым "лендкрузером", было выше его понимания. Возможно, Крентелю все-таки следовало открыть купол и осмотреться.


Он подумал о том, чтобы сказать об этом командиру "лендкрузера", но решил не утруждать себя. Гонка не поощряла нижестоящих чинов отчитывать своих начальников; таким образом, наступала анархия. В любом случае, Уссмак сомневался, что Крентель стал бы слушать; он, казалось, думал, что Император лично предоставил ему ответы на все вопросы. И, наконец, собственное чувство изоляции Уссмака от всего происходящего вокруг него только усилилось с тех пор, как погибли два члена экипажа его "лендкрузера". Хорошая замена Воталу приложила бы все усилия, чтобы перековать команду. Крентел просто относился к нему как к механизму. Машинам все равно.


Подобно машине, Уссмак уберегал landcruiser от стольких неприятностей, сколько мог. Он нашел место получше, где трава, теперь желтая и увядающая, а не зеленая и сияющая жизнью, все еще была достаточно густой под гусеницами, чтобы не дать "лендкрузеру" затонуть так быстро, как это было на более голой местности.


Впереди виднелась роща низких, низкорослых деревьев. Их голые ветви тянулись к небу, как тонкие, умоляющие руки. Они сбросили листья, когда начались дожди. Уссмак задавался вопросом, почему; это казалось ему расточительным. Конечно, ни одно из деревьев на Родине не вело себя таким расточительным образом.


Он скучал по дому. Хотя идея превратить Tosev 3 в другую версию его собственного мира казалась хорошей и благородной, когда он попал в капсулу холодного сна, все, что он увидел с тех пор, как вышел из нее, кричало о том, что это будет не так просто, как все думали. Учитывая несговорчивость Big Uglies, он задался вопросом, как Гонка прошла так успешно на Rabotev 2 и Halless 1.


Он также задавался вопросом, почему ни у кого больше, казалось, не было никаких сомнений по поводу того, что здесь делает Гонка. Мужчины только что сформировали свою собственную, довольно сжатую версию общества у себя на Родине и продолжили заниматься своими делами, изменив первоначальные планы только потому, что у тосевитов было больше технологий, чем кто-либо ожидал. Никто не беспокоился о правильности того, что они делали.


Даже Уссмак не имел реального представления о том, что силы Расы должны делать теперь, когда они прибыли на Тосев 3. Он предположил, что сомнения, которые у него были, возникли из-за его собственного чувства обособленности от всех окружающих, из-за того, что его вырвали из его удобной ниши в первоначальном экипаже "лендкрузера" и сунули в нежелательную компанию не просто незнакомцев, но напыщенных, неумелых незнакомцев.


Позади него башня повернулась с ровным жужжанием механизмов. Начал тарахтеть спаренный пулемет. “Мы разгромим всех Больших Уродов, скрывающихся среди деревьев”, - заявил Крентел со своей обычной высокопарностью.


На этот раз, однако, тон командира не задел Уссмака. Крентель действительно делал что-то разумное. Уссмак был рад этому, когда это произошло. Если бы это случалось чаще, он, возможно, был бы доволен даже этим жалким, холодным, мокрым комочком грязи.


Пулеметные пули просвистели менее чем в метре над головой Генриха Ягера. Если бы на березах остались хоть какие-то листья, пули сбили бы с них последние доу. Как бы то ни было, он использовал опавшие листья, чтобы спрятаться от танковых "ящеров", стрелявших с открытой местности впереди.


Мокрая земля и мокрые листья пропитали потрепанную одежду Ягера. Дождь бил по его спине и стекал струйкой по шее. Он изо всех сил подавил чих. Пуля, срикошетив от ствола дерева, брызнула грязью ему в лицо.


Рядом с ним Георг Шульц издал призрачный смешок. “Ну, майор, разве вы не рады, что нам раньше не приходилось возиться с этим пехотным дерьмом?”


“Теперь, когда ты упомянул об этом, да”. Дело было не только в многочисленных неудобствах от того, что приходилось ползать голым перед стихиями. Ягер чувствовал себя голым и уязвимым без окружавшей его бронированной пластины. В его Panzer III пулеметные пули вызывали смех. Теперь они могли пробить его драгоценную, нежную плоть так же легко, как и все остальное, в что им случалось попасть.


Он поднял голову на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы можно было разглядеть танк "Ящер". Тот казался возвышенно безразличным ко всему, что простой пехотинец мог надеяться с ним сделать. Внезапно Ягер понял, какое отчаяние, должно быть, вызвал его собственный танк у французской и русской пехоты, которые пытались и не смогли остановить его. Теперь ботинок был на другой ноге, это точно.


Один из партизан, который сбился в кучу с Ягером, возможно, читал его мысли. Парень сказал: “Ну, вот и все, товарищ майор. Что, черт возьми, нам с этим делать?”


“На данный момент мы ждем”, - ответил Ягер. “Если, конечно, ты действительно не хочешь умереть прямо сейчас”.


“После того, через что я прошел за последние полтора года от ваших гребаных нацистских ублюдков, смерть - наименьшая из моих забот”, - ответил партизан.


Ягер повернул голову, чтобы свирепо взглянуть на союзника, которым еще несколько месяцев назад был бы кем угодно, только не он. Партизан, тощий мужчина с седой бородой и большим носом, свирепо посмотрел в ответ. Ягер сказал: “Я нахожу это таким же ироничным, как и вы, поверьте мне”.


“Иронично?” Партизан поднял кустистые брови. Ягер с трудом понимал его. На самом деле он говорил вовсе не по-немецки, а на идиш, и примерно каждое четвертое слово заставляло майора остановиться и задуматься. Еврей продолжал: “Чертовски иронично. Я спросил Бога, как все могло быть хуже, чем было, когда вокруг были вы, немцы, и Ему пришлось пойти и показать мне. Пусть это послужит тебе уроком, товарищ нацистский майор: никогда не молись о том, чего на самом деле не хочешь, потому что ты все равно можешь это получить ”.


“Верно, Макс”, - сказал Ягер, слегка невольно улыбнувшись. Он не сражался бок о бок с евреями со времен Первой мировой войны; они были ему не очень нужны. Но отряд русских партизан, раскинувшийся вместе с ним в промокшем лесу, был более чем наполовину еврейским. Он задавался вопросом, не устроили ли Иваны в Москве все таким образом нарочно, чтобы убедиться, что партизаны не подумают о предательстве Сталина. В этом был определенный смысл, но это также, вероятно, делало боевую единицу менее эффективной, чем она была бы без взаимной подозрительности и, со стороны евреев, откровенной ненависти.


Пулемет танка "Ящерица" перестал извергать пламя. Он отклонился от леса; Ягер позавидовал быстрому перемещению турели. Если бы у него сейчас была такая машина, как эта, он мог бы совершить что-нибудь стоящее. Это было потрачено впустую на Ящеров, которые едва ли имели представление о том, как ее использовать.


Танк покатился вперед по грязи. Ягер познакомился с русской грязью прошлой осенью и весной. Он сделал все возможное, чтобы навсегда приклеить свой Panzer III к одному месту; он не был совсем разочарован, увидев, что это доставляет неприятности и ящерам.


Его внимание переключилось с танка на грузовики и солдат, которых он охранял. Грузовики, как и любая колесная техника, испытывали большие проблемы в грязи. Человек из НКВД в Москве был прав; они были необычайно тяжелыми. Время от времени солдат-ящер, выглядевший еще более чужеродным, чем обычно, в блестящем сером костюме, закрывавшем его от когтей на ногах до макушки, подходил и засовывал что-то - на таком расстоянии Ягер не мог разобрать, что именно, - в кузов грузовика.


Надеюсь, нам не придется угонять машину, подумал он. Учитывая состояние того, что русские, за неимением подходящего зловонного слова, называют дорогами, он не был уверен, что группа сможет угнать грузовик Lizard.


С позиции, тщательно замаскированной высокой пожухлой травой, залаял немецкий пулемет. Пара ящериц упала. Другие бросились бежать, в то время как другие, более мудрые или опытные, распластались на земле, как сделали бы человеческие солдаты. Стекло вылетело из лобового стекла грузовика, когда одна или две пули попали в цель; Ягер не мог видеть, что случилось с водителем.


Командиру танка "Ящер" потребовалось больше времени, чтобы заметить, что пулемет открыл огонь, чем следовало. У Dummkopf купол тоже был застегнут на все пуговицы; Ягер понизил бы человека в должности (не говоря уже о том, что он вздул уши и, возможно, зад) за глупость - или это была трусость? — вот так.


Когда Ящер, наконец, соизволил уделить некоторое внимание пулеметному гнезду, он сделал именно то, на что надеялся Ягер: вместо того, чтобы отойти в сторону и уничтожить его одним-двумя выстрелами из своей пушки, он бросился к нему, стрекоча своим собственным пулеметом.


Немецкое оружие замолчало. Это беспокоило Ягера; если Ящеру повезет с его собственным пулеметом, партизанскому отряду, возможно, придется отступить и придумать новый план. Но затем скрытый пулемет заработал снова, теперь стреляя прямо по приближающемуся танку.


Если не считать подстрекательства, это было бесполезно; Ягер наблюдал, как пули калибра 7,92 мм отскакивают от несокрушимой передней брони танка "Ящер" и бесполезно улетают прочь. Атака из пневматического оружия, однако, была задумана только как подстрекательство, чтобы убедиться, что командир вражеского танка отнесся к пулеметному гнезду слишком серьезно, чтобы беспокоиться о чем-то еще.


Георг Шульц издал радостное ворчание: “Черт бы меня побрал, если он не заглатывает наживку, сэр”.


“Ja”, - рассеянно ответил Ягер. Он смотрел, как танк тащится по грязи, пока не оказался у самой кромки леса. Затем заговорило его главное вооружение - рев, от которого у Ягера зазвенело в ушах. Грязь фонтаном взметнулась прямо из-за немецкого пулеметного гнезда, но орудие продолжало вести ответный огонь.


Ягер повернул голову, чтобы взглянуть на Макса. “Храбрые ребята”, - заметил он.


Дуло пушки опустилось примерно на сантиметр и выстрелило снова. На этот раз пулемет был выведен из строя - на редкость бескровный термин, подумал Ягер, для обозначения того, что пара мужчин внезапно превратилась в куски сырого мяса.


Но Отто Скорцени уже мчался вперед от берез к танку "Лизард". Командир вражеского танка, должно быть, смотрел прямо в свой передний куполообразный перископ, потому что он не видел большого эсэсовца, приближающегося к нему с фланга и тыла. Грязь, летящая из его ботинок во время бега, Скорцени преодолел пару сотен метров до танка со временем, которому мог бы позавидовать олимпийский спринтер.


Большая машина начала двигаться как раз в тот момент, когда он подошел к ней. Он вскарабкался на заднюю палубу, бросил ранцевый заряд под выступ башни и нырнул вниз головой. Заряд взорвался. Башня дернулась, как будто ее лягнул мул. Из моторного отсека вырвалось голубое пламя. Аварийный люк в передней части танка распахнулся. Оттуда выскочила Ящерица.


Ягер не обратил внимания на инопланетного врага. Он наблюдал, как Скорцени отступает к укрытию в лесу. Затем его взгляд снова скользнул к Максу. “Пошел ты, нацист”, - повторил еврейский партизан. Но даже он видел, что само по себе это никуда не годится. Он неохотно добавил: “Этот ублюдок из СС не просто храбр, он чертовски сумасшедший”.


Поскольку Ягер думал то же самое с момента встречи со Скорцени в Москве, он отказался спорить. Вместе со всеми остальными членами группы он схватил свою винтовку, поднялся на ноги и побежал к Ящерам из спасательной команды, крича во всю глотку.


Тяжелые защитные костюмы делали ящеров медлительными и неуклюжими. Они падали, как кегли. Ягер задумался, насколько безопасно для него было разгуливать без какой-либо дополнительной защиты, кроме шлема, но только на мгновение. Получить пулю было гораздо более насущной заботой.


“Давай, давай, давай!” - кричал он, указывая на грузовик, по которому стрелял немецкий пулемет. С тех пор он не двигался. Когда он добрался до этого, то выяснил причину: одна из пуль, разбивших лобовое стекло, также разнесла затылок водителя. Кровь и мозги, разбрызганные по кабине, ничем не отличались от крови и мозгов аналогично убитого человека.


Убедившись, что водитель грузовика действительно мертв, Ягер поспешил обойти машину сзади. Защелка там была очень похожа на ту, что на земном грузовике. Партизаны уже открыли ее. Ягер заглянул в грузовой отсек, который был освещен флуоресцентными лампами, протянувшимися спереди назад по потолку.


Покрытые грязью маленькие бесформенные куски металла, которые лежали на полу отсека, казалось, едва ли стоили тех усилий, на которые пошли Ящеры, чтобы их поднять. Но они были тем, что налетчики пришли украсть: если Ящеры так сильно хотели их заполучить, они должны были того стоить.


Вместе со своей винтовкой Макс нес инструмент для рытья траншей. Он зачерпнул несколько этих безобидных на вид грязных комочков, бросил их в деревянный ящик, обшитый свинцом, который двое других партизан тащили вдвоем. Как только он закончил, они захлопнули крышку. Трое мужчин заговорили вместе. “Давайте выбираться отсюда”.


Совет был, мягко говоря, своевременным. У ящеров был еще один танк на расстоянии, может быть, в полутора километрах. Он начал приближаться к ним. В то же мгновение из пулемета на турели вырвались дульные вспышки. Пули просвистели мимо бегущих людей. Один из них со стоном упал. Пулеметный огонь с большой дистанции не слишком помогал уничтожить какого-либо конкретного человека, но он мог уничтожить войска, оказавшиеся на открытой местности. Ягер сражался на Сомме в 1916 году. Немецкие пулеметы тогда сотворили гораздо худшее, чем уничтожение наступающих британцев.


В отличие от тех храбрых, но глупых англичан поколением раньше, партизаны не наступали в заграждения из колючей проволоки, а бежали под прикрытие леса. Они были почти у цели, когда один из мужчин, несших обшитый свинцом сундук, вскинул руки и рухнул лицом вперед. Ягер был всего в нескольких метрах от него. Он схватился за ручку, которую уронил партизан. Ящик был удивительно тяжелым для своих размеров, но не слишком тяжелым, чтобы поднять. Ягер и еврей с другой стороны побежали дальше.


Звук влажно хрустящих под ногами сухих листьев был одной из самых приятных вещей, которые он когда-либо слышал: это означало, что он добрался до леса. Он и его товарищ по носильщику петляли между стволами деревьев, пытаясь воспользоваться как можно большим укрытием.


Позади них танк "Ящер" продолжал стрелять, но не было похоже, что он приближается. Ягер повернулся к партизану рядом с ним. “Я думаю, ублюдок увяз”. Еврей кивнул. Двое мужчин ухмыльнулись друг другу и поспешили прочь от танка.


Ягер почувствовал, как в нем растет удивительная уверенность. Он думал об этой миссии как о самоубийстве с тех пор, как человек из НКВД предложил это еще в Москве. Это не удержало его от участия; самоубийственные миссии были частью войны, и, если они служили делу, часто стоило попытаться. Но теперь он начал думать, что это действительно сойдет ему с рук. Тогда - ну, о тогда он побеспокоится позже. Он начал думать, что у него будет потом, о чем стоит беспокоиться тогда.


Жужжащий грохот в воздухе вернул все его страхи обратно. Зная, что это глупо, зная, что это опасно, он оглянулся через плечо. Вертолет увеличился за долю секунды, пока он наблюдал за ним. Его орудия начали тарахтеть. Грязь не замедлила бы его. Оставшись в одиночестве, он мог зависнуть над лесом с голыми ветвями и поливать рейдеров огнем до тех пор, пока им не пришлось бы отказаться от своей миссии.


Бум, бум, бум! Из-за деревьев по вертолету открыла огонь 2-сантиметровая зенитная пушка. Вместе с легким снаряжением, предназначенным для ведения боевых действий в горах, оно вмещало двадцать семь переносных грузов; Ягер сам тащил один из них. Это было немецкое оружие, обслуживаемое немецким экипажем: одна из причин, по которой Советы были готовы включить в этот отряд солдат вермахта вместе со своими собственными партизанами.


Вертолет "Ящер" на мгновение завис в воздухе, словно не веря, что партизаны могут серьезно напасть на него. Он был защищен от винтовочных пуль, но не от снарядов зенитного орудия. Ягер наблюдал, как они разжевывают его на куски, наблюдал, как от него отлетают куски металла при каждом попадании.


Слишком поздно вертолет развернулся к своему мучителю. 2-сантиметровый зенитный огонь 38 продолжал лететь прочь. Подобно тонущему кораблю, вертолет накренился на один борт и разбился.


Радостные крики налетчиков наполнили лес. Макс поднял кулак в воздух и заорал: “Получи это, ты...” Ягер не мог разобрать остальную часть идиша, на котором он это назвал, но звучало это взрывоопасно. Танковый майор сам заорал, затем моргнул. Сражаться бок о бок с евреем - это одно; это диктовала тактика. Обнаружить, что ты с ним согласна, что он, возможно, даже нравится тебе как мужчина, - это снова что-то другое. Если он проживет достаточно долго, Ягеру придется подумать об этом.


Отто Скорцени пробирался сквозь деревья. Даже грязный, даже в пятнистой камуфляжной форме СС, он умудрялся выглядеть щеголевато. Он кричал: “Шевелитесь, безмозглые болваны! Если мы не уйдем сейчас, то никогда не уйдем. Ты думаешь, Ящеры будут вечно сидеть, засунув большие пальцы себе в задницу? Если ты уйдешь, это будут твои похороны.”


Как обычно, Скорцени воодушевил всех вокруг. Красные партизаны, несомненно, все еще ненавидели его, но кто мог спорить с человеком, который только что в одиночку уничтожил танк "Ящер"? Налетчики поспешили глубже в лес.


Не слишком скоро - Ягер снова услышал оглушительный рев вертолетов в воздухе. Он оглянулся и теперь увидел пару из них. На этот раз немцы, укомплектованные зенитными орудиями, открыли огонь с большой дистанции, надеясь в спешке сбить одно из них, чтобы они могли сражаться с другим на более равных условиях, а также надеясь привлечь огонь обеих машин на себя и увести их от убегающих товарищей.


Вертолеты разделились, развернулись, чтобы поразить зенитную пушку с противоположных сторон. Ягер пожалел, что у пушки не было большого 88-го калибра; она могла бы "прихлопнуть вертолеты, как мух. Но 88-й был кем угодно, только не переносным оружием - у него был ствол длиной почти семь метров и весом более восьми тонн. Должна была подойти короткая горная зенитная пушка.


Один из вертолетов взорвался в воздухе, разбрасывая по лесу пылающие обломки. Другой развернулся для стрельбы. Джагер наблюдал, как трассирующие пули из пушки на земле описали дикую дугу, затем ударили по второму вертолету, в то время как трассирующие пули из его пулеметов ударили вниз.


2-сантиметровый Flak 38 внезапно замолчал. Но вертолет не продолжил преследование партизан. Мгновение спустя раздирающий грохот объяснил ему почему. Артиллеристы выполнили свой долг так хорошо, как только могли - лучше, чем кто-либо смел надеяться, когда планировалась миссия.


Партизан, несший вместе с Ягером обшитый свинцом ящик, был на пределе своих возможностей, спотыкаясь, шатаясь и задыхаясь, как человек, испускающий последний вздох, Ягер хмуро посмотрел на него. “Убирайся оттуда и поставь кого-нибудь другого на эту ручку, пока ты не испортил миссию и не убил нас обоих”. Только после того, как он заговорил, он заметил порядок, в котором расставил эти два элемента. Он хмыкнул. На случай, если он не заметил, это сказало бы ему, что он был тщательно обученным солдатом.


Налетчик кивнул в знак благодарности и, пошатываясь, ушел. Георг Шульц поспешил наверх. “Вот, я возьму немного этого, сэр”, - сказал он, кивая на ношу, которую Ягер теперь нес в одиночку.


“Нет, позволь мне”. Это был Макс, сквернословящий еврейский партизан: он был не таким крупным, возможно, не таким сильным, как Шульц, но он показал себя жилистым и выносливым. При прочих равных условиях Ягер предпочел бы, чтобы рядом с ним был наводчик танка, но при прочих равных условиях это было не так. Выполнение миссии могло зависеть от сотрудничества между выжившими немцами и русскими. Наличие двух немцев, несущих драгоценное, что бы там ни было внутри этого сундука, может заставить "красных" усерднее думать о его продаже.


Все это промелькнуло в голове Ягера за пару секунд. Он не мог позволить себе долго думать; держаться за сундук соло было тяжелой работой. Он сказал: “Позволь еврею сделать это, Георг”. Шульц выглядел несчастным, но отступил на пару шагов. Макс взял у Ягера одну из рукояток. Вместе они снова начали двигаться.


Даже когда он трусил рядом с Ягером, Макс свирепо посмотрел на него. “Как бы тебе понравилось, если бы я сказал: ‘Позволь гребаному нацисту сделать это’, а, мистер гребаный нацист?”


“Для тебя это главный гребаный нацист, мистер еврей”, - парировал Ягер. “И в следующий раз, когда ты захочешь пойти и обругать меня, будь добр, вспомни тех зенитчиков, которые остались у своего орудия и были застрелены, чтобы помочь тебе сбежать”.


“Они сделали свою работу”, - отрезал Макс. Но после того, как он сплюнул в кучу коричневых листьев, он добавил: “Да, хорошо, я запомню их в кадише”.


“Я не знаю этого слова”, - сказал Ягер.


“Молитва за мертвых”, - коротко сказал Макс. Он снова взглянул на Ягера. Теперь его взгляд был оценивающим, а не враждебным, но переносить его почему-то было не легче. “Ты чертовски мало знаешь, не так ли? Ты, например, не знаешь Бабий Яр, а?”


“Нет”, - признал Ягер. “Что это?”


“Расположитесь немного за пределами Киева, на самом деле недалеко отсюда. Вы находите большую яму в земле, затем выстраиваете евреев на ее краю. Мужчины, женщины, дети - неважно. Вы выстраиваете их в шеренгу, вы стреляете им в затылок. Они падают прямо в свои собственные могилы. Вы, немцы, чертовски эффективны, вы знаете? Затем ты выстраиваешься в другой ряд и тоже стреляешь в них. Ты продолжаешь делать это, пока твоя большая дыра не заполнится. Затем ты находишь себе еще одну гребаную дыру ”.


“Пропаганда”, - сказал Ягер.


Не говоря ни слова, Макс свободной рукой оттянул воротник своей крестьянской блузы и обнажил шею. Ягер узнавал шрам от огнестрела, когда видел его. Еврей сказал: “Должно быть, я дернулся как раз в тот момент, когда за моей спиной раздался выстрел. Я упал. У них были ублюдки внизу, с большим количеством оружия, чтобы убедиться, что все действительно мертвы. Они, должно быть, скучали по мне. Надеюсь, они не получат гребаного выговора, понимаешь? На меня набросились еще люди, но не слишком много - было уже поздно. Когда стемнело, мне удалось выползти и убежать. С тех пор я убиваю гребаных немцев ”.


Ягер не ответил. Он не стал из кожи вон лезть, чтобы заметить, что случилось с евреями на территории России, захваченной немцами. Никто в вермахте не старался этого заметить. Это было небезопасно для вашей карьеры; это могло быть небезопасно для вас лично. Он кое-что слышал. Все слышали разные вещи. Его это не очень беспокоило. В конце концов, фюрер объявил евреев врагами рейха.


Но были способы, которыми солдаты обращались с врагами. Выстраивать их в линию на краю ямы и стрелять в них сзади не должно было быть одним из таких способов. Ягер попытался представить себя делающим это. Это было нелегко. Но если рейх был в состоянии войны и его начальник отдал ему приказ… Он покачал головой. Он просто не знал.


С противоположной стороны груди, менее чем в метре, его сосед-еврей наблюдал, как он барахтается. Наблюдая за тем, как Макс наблюдает за ним, Ягер барахтается только сильнее. Если бы евреи могли превратиться из врагов рейха в товарищей по оружию, это только усложнило бы их массовое убийство.


Голос Макса звучал лукаво. “У тебя, может быть, есть гребаная совесть?”


“Конечно, у меня есть совесть”, - возмущенно сказал Ягер. Затем он снова заткнулся. Если у него была совесть, как он автоматически утверждал, как он мог игнорировать то, что Германия вполне могла делать? (Даже в своих мыслях он не хотел формулировать это более определенно, чем это.).


К его облегчению, лес впереди начал редеть. Это означало, что впереди была самая опасная часть миссии - пересечение открытой местности с тем, что они украли у ящеров. Рядом с пропастью, на краю которой они с Максом стояли, физическая опасность внезапно показалась желанным развлечением. Пока он рисковал собственной жизнью, он был бы слишком занят, чтобы заглянуть в пропасть и увидеть людей, сваленных там в кучу с аккуратными дырочками на затылках.


Уцелевшие участники налета собрались у кромки деревьев. Скорцени взял на себя руководство ими. Из-под толстого слоя сухих листьев он вытащил несколько сундуков, которые выглядели так же, как тот, что несли Ягер и Макс, но не были обиты свинцом. “По два человека на каждого”, - приказал он, сделав паузу, чтобы позволить русским партизанам, которые понимали по-немецки, перевести для тех, кто не понимал. “Теперь мы рассредоточиваемся по двое, чтобы Ящерицам было как можно труднее выяснить, у кого настоящий”.


Один из сторонников сказал: “Откуда нам знать, что настоящий попадет туда, куда должен?”


Все изможденные, грязные мужчины, как русские, так и немцы, кивнули в ответ на это. Они все еще не очень доверяли друг другу; они слишком усердно боролись за это. Скорцени сказал: “У нас есть по одному представителю от каждой стороны, которые держат приз. В вагоне panje, который их ждет, тоже есть по одному представителю от каждой стороны. Если они не попытаются убить друг друга, с нами все будет в порядке, да?”


Эсэсовец рассмеялся, чтобы показать, что пошутил. Ягер посмотрел на Макса. Еврею было не до смеха. У него было выражение, которое Ягер часто видел у младших офицеров, столкнувшихся с трудной тактической проблемой: он взвешивал свои варианты. Это означало, что Ягер тоже должен был взвесить свои.


Скорцени сказал: “Мы будем выходить по одной паре за раз. Команда с настоящей грудью займет третье место”.


“Кто тебе сказал, что ты Бог?” - спросил партизан.


Покрытая шрамами щека эсэсовца сморщилась, когда он нагло ухмыльнулся. “Кто тебе сказал, что я не был?” Он подождал мгновение, чтобы посмотреть, есть ли у него еще какие-нибудь аргументы. Когда он этого не сделал, он хлопнул мужчину из ближайшей к нему пары по плечу и крикнул “Уходи! Уходи! Вперед!”, как будто они были парашютистами, выпрыгивающими из транспортного самолета Ju-52.


Вторая пара последовала мгновением позже. Затем Скорцени крикнул “Вперед! Вперед! Вперед!” снова, и Ягер с Максом вырвались из леса и направились к обещанному фургону panje. Это ждало в нескольких километрах к северо-западу, за пределами самой строгой зоны безопасности ящеров. Ягер хотел пробежать весь путь бегом. Пробираться по грязи с тяжелым сундуком, это было непрактично.


“Меня чертовски тошнит от дождя”, - сказал Макс, хотя он не хуже Ягера знал, что снег, который последует за этим, будет переносить еще тяжелее.


Ягер сказал: “Прямо сейчас я совсем не возражаю против дождя. Ящерицам будет труднее преследовать нас по нему, чем по сухой земле. Из-за низкой облачности нас также будет труднее заметить с воздуха. Если вы хотите сразу перейти к делу, я бы тоже не возражал против тумана ”.


“Я бы так и сделал”, - сказал Макс. “Мы бы заблудились”.


“У меня есть компас”.


“Очень эффективно”, - сухо сказал Макс. Ягер принял это за комплимент, пока не вспомнил, что именно это слово еврей использовал для описания убийства на конвейере в - как называлось то место? — в Бабьем Яру, вот и все.


Майора-танкиста захлестнул гнев. Проблема была в том, что он никак не мог решить, обратить ли его на своих людей за то, что они опозорили форму, которую носили, или на еврея за то, что он рассказал ему об этом и заставил его заметить это. Он взглянул на Макса. Как обычно, Макс наблюдал за ним. У него не было проблем с поиском фокуса для своей ярости.


Ягер повернул голову, посмотрел назад. Проливной дождь уже скрыл лес. Он мог видеть одну из пар приманки, но только одну. Он не хотел бы выслеживать кого-либо в такую погоду и желал бы ящерицам столько же неприятностей. В любом случае, они не стали бы преследовать противника на танках; судя по тому, что он видел, их бронетехнике было по меньшей мере так же трудно справляться с русской грязью, как и вермахту.


Должно быть, он думал вслух. Макс ухмыльнулся несимпатичной усмешкой и сказал: “Бедные вы, увязшие ублюдки”.


“Пошел ты тоже, Макс”. Не тем тоном, из-за которого началась бы драка, о которой Скорцени не совсем шутил. Как бы то ни было, выражение лица еврейского партизана изменилось, как будто ему, как и Ягеру, пришлось изменить некоторые свои взгляды.


Затем на лицах обоих мужчин застыл страх. У ящеров было больше вертолетов в воздухе, и на этот раз никакая зенитная пушка их не остановит. Сзади, в лесу, раздались винтовочные выстрелы, но использовать винтовку против одной из этих машин было так же великолепно бесполезно, как атаки польских улан против немецких танков в те времена, когда война - война людей - была новой.


Но эти винтовочные пули произвели некоторый эффект. Свистящий рев винтов вертолета не стал громче. Смертоносные машины зависли над деревьями. Их орудия зарычали. Когда они остановились, новый ружейный огонь возвестил о том, что они прикончили не всех налетчиков. Болтовня возобновилась.


Звук от вертолетов изменился. Ягер оглянулся, но ничего не смог разглядеть сквозь завесу дождя. Он все равно пытался быть оптимистом: “Может быть, они успокаиваются, чтобы прочесать лес - если так, то они будут искать не в том месте”.


Макс был менее оптимистичен: “Не рассчитывай на то, что они будут такими чертовски тупыми”.


“Их нельзя назвать хорошими солдатами, не в тактическом смысле”, - серьезно ответил Ягер. “Они достаточно храбры, и, конечно, у них есть все это замечательное снаряжение, но попросите их сделать что-нибудь, чего они не планировали заранее, и они начнут барахтаться”. В этом смысле они даже хуже русских, подумал он, но промолчал об этом.


Обстрел с вертолетов уничтожил не всех налетчиков. Снова рявкнули винтовки; к грохоту добавил свою нотку советский пистолет-пулемет. Затем, более жестко и вкрадчиво, ответило автоматическое стрелковое оружие "Ящериц".


“Они высадили войска!” Воскликнул Ягер. “Чем дольше они будут терять время там, тем больше шансов на успех миссии”.


“И тем больше вероятность, что они убьют моих друзей”, - сказал Макс. “Полагаю, у тебя тоже. Есть ли друзья у гребаного нациста?" После тяжелого дня, когда ты стрелял евреям в затылок, выходишь ли ты выпить пива со своим Камераденом?”


“Я солдат, а не мясник”, - сказал Ягер. Ему стало интересно, получил ли Георг Шульц один из сундуков с муляжами. Если так, то он тоже топал по грязи. Если нет… Он также задавался вопросом об Отто Скорцени. Капитан СС, похоже, обладал даром создавать невозможные ситуации, а затем убегать из них. Сейчас ему понадобился бы весь этот дар. Но мысли об СС заставили Ягера вспомнить о Бабьем Яру. Это было бы их рук дело; солдаты вермахта не смогли бы этого вынести. Он добавил: “У вас, русских, тоже есть мясники”.


“И что?” Сказал Макс. “Это делает тебя правым?” Ягер не нашел подходящего ответа. Еврейский партизан продолжал: “Я бы хотел, чтобы меня отправили в гулаг в Сибири за много лет до того, как вы, гребаные немцы, добрались до Киева. Тогда мне не пришлось бы видеть то, что я увидел ”.


Дальнейший спор резко оборвался, когда Ягер упал головой в грязь. Макс помог ему подняться на ноги. Они двинулись дальше. Ягер чувствовал себя так, словно ему было сто лет. Километр по этой липкой жиже был хуже, чем дневной переход по твердой, сухой земле. Он с тоской подумал, есть ли в Советском Союзе на данный момент хотя бы один квадратный сантиметр твердой, сухой земли.


Он также задавался вопросом, для чего использовалась мягкая, влажная земля, по которой он бежал. В Германии земля имела четко определенное назначение: луг, посевы, лес, парк, город. Этот участок не соответствовал таким критериям. Это была просто необработанная местность. Всего этого в Советском Союзе было бесконечное неэффективное изобилие.


Ягер резко оборвал свои пренебрежительные мысли о советской неэффективности. Он вскинул голову, как загнанный зверь. Крошечные, атрофированные мышцы в его ушах пытались заставить их покалывать, как у кошки. Вертолеты-ящеры снова были в воздухе. “Мы должны двигаться быстрее”, - сказал он Максу.


Партизан указал на свои собственные брюки, которые были заляпаны грязью до колен. Он отклонил предложение Ягера тремя сардоническими словами: “Удачи, блядь,”.


Рационально Ягер понимал, что Макс прав. Тем не менее, когда жужжащий гул с неба становился все громче, ему захотелось бросить тяжелый сундук и убежать. Он оглянулся через плечо. Проливной дождь скрыл вертолет из виду. Он мог только надеяться, что это поможет спрятаться ему от ящериц.


Далеко на юге, с середины этого большого открытого поля, затрещали выстрелы; Ягер узнал низкий лай Gewehr- 98K, стандартной немецкой пехотной винтовки (сейчас, конечно, невозможно сказать, была ли она у стандартного немецкого пехотинца или у совершенно определенно нестандартного русского партизана). Вертолет, который был ближе всего к нему, с гудением улетел, чтобы справиться с проблемой блошиных укусов.


“Я думаю, что некоторые приманки просто отвлекли их от нас”, - сказал Ягер.


“Возможно, еврей спасает твою шкуру, нацист. Что ты при этом чувствуешь?” Сказал Макс. Однако через мгновение он добавил удивленным тоном: “Или это может быть гребаный нацист, спасающий шахту. Что я при этом чувствую? Вам знакомо слово веркакте, нацист? Это веркакте-бардак, и ошибки быть не может ”.


Впереди из-за дождя показалась деревня - может быть, даже маленький городок. В мгновенном невысказанном согласии оба мужчины широко ее объехали. “Как называется это место?” - Спросил Ягер.


“Я думаю, Чернобыль”, - сказал Макс. “Ящеры выгнали людей после того, как их корабль взорвался, но они могли бы держать там небольшой гарнизон”.


“Будем надеяться, что они этого не сделают”, - сказал Ягер. Еврейский партизан кивнул.


Если в деревне и был гарнизон, то он не вышел на поиски рейдеров ... или, может быть, вышел, но просто разминулся с Ягером и Максом во время ливня. Миновав скопление уродливых деревянных зданий и еще более уродливых бетонных, Ягер взглянул на свой компас, чтобы вернуться на правильный курс.


Макс наблюдал, как он кладет его обратно в карман: “Как мы собираемся найти гребаный фургон panje?”


“Мы продолжаем в том же духе, пока...”


“... мы проходим мимо них под дождем”, - вставил еврей.


“Если у вас есть идея получше, я с удовольствием ее выслушаю”, - ледяным тоном сказал Ягер.


“Я не знаю. Я надеялся, что ты знаешь”.


Они двинулись дальше, обогнув еще один небольшой участок леса, а затем вернулись на курс, указанный компасом. У Ягера в рюкзаке был кусок черного хлеба и немного колбасы. Доставать их одной рукой было неловко, но он справился. Он разломил хлеб, откусил колбасу пополам и передал Максу его долю. Еврей поколебался, но съел. Через некоторое время он вытащил из заднего кармана маленькую жестяную фляжку. Он выдернул пробку, отдал фляжку Ягеру для первого глотка. Водка огнем полилась в его горло.


“Спасибо”, - сказал он. “Это хорошо”. Он прикрыл большим пальцем отверстие, чтобы дождь не мог попасть внутрь, и передал фляжку обратно Максу.


Сбоку кто-то заговорил по-русски. Ягер вздрогнул, затем опустил сундук, который стал как бы нежелательной частью его тела, и схватился за винтовку, висевшую у него за спиной. Затем немецкий голос добавил: “Ja, нам бы не помешало сейчас что-нибудь хорошее”.


“Ты нашел их”, - сказал Макс Ягеру, когда фургон panje выехал из грязи. “Это чертовски потрясающе”. Вместо ненависти он посмотрел на Ягера с чем-то вроде уважения. Ягер, который был по меньшей мере так же удивлен, как и еврейский партизан, изо всех сил старался этого не показать.


Лошадь, которая тянула повозку панье, знавала лучшие дни. Легкая деревянная повозка сама по себе передвигалась на больших колесах; она была низкой, широкой и с плоским дном, так что могла плавать почти как лодка по поверхности даже самой глубокой грязи. Казалось, что его дизайн не менялся столетиями, что, вероятно, было правдой; ни одно транспортное средство не было лучше приспособлено для того, чтобы справляться с дважды в год приходящейся на Россию распутицей.


Водитель и парень рядом с ним оба были одеты в красноармейские шинели, но вместо шлема, русского матерчатого шлема, скорее похожего на подшлемник, на человеке, который не держал поводья, была длиннополая кепка немецкой тропической формы. Погода была какой угодно, только не тропической, но кепка не давала дождю попасть ему в глаза.


Он спросил: “У тебя есть капуста?”


“Да, клянусь Богом, хотим”, - сказал Ягер. Макс кивнул. Вместе они подняли обитый свинцом сундук в фургон. Ягер так привык к ноше, что у него заболело плечо, когда его освободили от нее. Макс передал флягу с водкой водителю, затем перелез через борт фургона. Ягер последовал за ним. Вдвоем они почти заполнили дно фургона.


Парень с шельмой говорил по-русски. Макс перевел это на идиш для Ягера. “Он говорит, что мы не будем заморачиваться с дорогами. Мы поедем прямо через страну. Ящеры вряд ли найдут нас таким образом.”


“А если они это сделают?” Спросил Ягер.


“Ничево”, ответил русский, когда Макс задал ему вопрос: “Ничего не поделаешь”. Поскольку это было очевидной правдой, Ягер просто кивнул. Возница дернул поводья, пришпорил лошадь. Повозка панье тронулась с места.


“Это правда”, - заявил И Мин. “Я парил по воздуху, легкий, как семечко одуванчика’ в маленьком самолетике чешуйчатых дьяволов, и он летел так высоко, что я смотрел вниз на весь мир”. Аптекарь удачно забыл упомянуть - фактически, он почти заставил себя вообще забыть, - насколько он был болен, пока плавал легкий, как семечко одуванчика.


“А на что был похож мир, когда вы смотрели на него сверху вниз?” - спросил один из его слушателей.


“Чужеземные дьяволы правы, хотите верьте, хотите нет - мир круглый, как шар”, - ответил И Мин. “Я видел это собственными глазами, поэтому знаю, что это так”.


“Ах”, - сказали некоторые из мужчин, которые сидели перед ним, скрестив ноги, либо впечатленные его рассказом очевидца, либо пораженные тем, что европейцы могут быть правы в чем угодно. Другие качали головами, не веря каждому его слову. Глупые черепахи, подумал он. В свое время ему приходилось много лгать, что считалось само собой разумеющимся; теперь, когда он не говорил ничего, кроме правды, половина людей в лагере для заключенных чешуйчатых дьяволов выставила его лжецом.


В любом случае, его аудитория собралась не для того, чтобы услышать, как он говорит о форме мира. Мужчина в синей хлопчатобумажной тунике сказал: “Расскажи нам еще о женщинах, которых тебе подарили маленькие чешуйчатые дьяволы”. Все, как верующие, так и скептики, высказались в пользу этого; даже если бы И Мин солгал об этом, он все равно был бы забавным.


Самое приятное было то, что ему не нужно было лгать. “У меня была женщина, чья кожа была черной, как уголь, повсюду, за исключением только ладоней и подошв ног. И у меня была другая, бледная как молоко, даже соски у нее были только розовые, с глазами цвета тонкого нефрита и волосами и кустарником цвета лисьего меха ”.


“Ах”, - снова сказали мужчины, представив, что один из них спрашивает: “Их странность сделала их лучше на ковре?”


“Ни один из этих двоих не был особенно искусен”, - сказал И Мин, и его аудитория разочарованно вздохнула. Он быстро добавил: “Тем не менее, то, что они были такими разными на вид, было пикантно, как маринованный огурец после сладкого. Если вы спросите меня, боги сначала создали черный народ, но слишком долго держали их в духовке. Затем они попытались снова, но слишком рано забрали белый народ - чужеземных дьяволов, которых большинство из нас видело. Наконец-то они приготовили нас по-китайски и довели до совершенства”.


Люди, которые слушали его, засмеялись; некоторые из них захлопали в ладоши. Затем парень в синей тунике спросил: “Из какой печи боги извлекли маленьких чешуйчатых дьяволов?”


Воцарилась нервная тишина. И Мин сказал: “Чтобы знать это наверняка, тебе пришлось бы спросить самих маленьких дьяволов. Если вы хотите знать, что я думаю, я предполагаю, что их создал совершенно другой набор богов. Почему, ты знаешь, что у них брачный сезон, как у крупного рогатого скота или певчих птиц, а все остальное время года они импотенты?”


“Бедняги”, - хором произнесли несколько мужчин, первое сочувствие, которое Йи Мин услышал к ящерицам.


“Это правда”, - настаивал он. “Вот почему они взяли меня в свой самолет, который вообще никогда не приземляется: чтобы своими глазами увидеть, что настоящие человеческие существа могут спариваться в любое время года”.


Его улыбка была почти плотоядной. “Я доказал это к их удовлетворению - и к моему”.


Он снова улыбнулся, на этот раз счастливо, от усмешек и смеха, вызванных его словами. Возвращение к людям, с которыми он мог говорить, к людям, которые ценили его несомненный ум, было величайшей радостью в возвращении на землю после столь долгого пребывания в воздухе.


Затем лысый старик, продававший яйца, сказал: “Разве маленькие дьяволы не похитили также ту хорошенькую девушку, которая жила в твоей палатке? Почему она не вернулась с тобой?”


“Они хотели оставить ее там”, - ответил И Мин, пожимая плечами. “Почему, я не знаю; они мне не сказали. Какое это имеет значение? Она всего лишь женщина”.


Он был так же рад, что Лю Хань осталась с чешуйчатыми дьяволами. она, конечно, была для него приятным удобством, но не более того. И она видела его больным и уязвимым, пока он парил без веса, слабости, которую он изо всех сил пытался притворить, что ее никогда не было. Теперь, благодаря престижу его путешествия и связям, которые он сохранил с маленькими чешуйчатыми дьяволами, женщины и красивее, и охотнее, чем Лю Хань, были счастливы разделить с ним постель. Иногда он задавался вопросом, что эти маленькие дьяволы делали с ней, но его любопытство оставалось абстрактным.


Сев, он поклонился и сказал: “Я надеюсь, что вызвал у вас интерес, друзья мои, и что вы вознаградите меня за то, что я помог вам скоротать час без дела”.


Подарки, которые преподнесли зрители, были примерно такими, как он и ожидал: немного наличных, пара старых сандалий, которые ему не подошли бы, но которые он мог обменять на то, что хотел, немного редиски, копченая утиная грудка, завернутая в бумагу и перевязанная бечевкой, пара крошечных горшочков, наполненных молотыми специями. Он поднял их веки, принюхался, одобрительно улыбнулся. Да, ему хорошо заплатили за развлечение.


Он собрал свою добычу и пошел обратно к хижине, в которой жил. От палатки, которую он делил с Лю Хань, ничего не осталось. Он тоже не мог честно сказать, что скучал по этому; зима была на носу, и он был рад, что его окружают деревянные стены. Конечно, люди в лагере также украли все, что он накопил, прежде чем чешуйчатые дьяволы подняли его в небо, но что с того? Он уже был на пути к тому, чтобы становиться все больше и лучше. Получать все больше и лучше от всего, насколько он мог видеть, было тем, ради чего существовал мир.


Из изменений, произошедших в лагере во время полета, он должен был сделать вывод, что почти все согласились с ним. Вместо нескольких квадратных ли из хлопающего полотна теперь здесь были дома из дерева, камня и листового металла, некоторые из них довольно солидные. Никаких строительных материалов здесь не было, когда пленников чешуйчатых дьяволов согнали в огороженный проволокой лагерь, но они были здесь сейчас. Так или иначе, люди справились. Острой проволоки было недостаточно, чтобы помешать им справиться.


Когда он подошел к своему собственному убежищу, И Мин приготовил ключ, который он носил на веревочке на шее. Ключ и замок обошлись всего в пару свиных ножек; кузнец, который сделал их из металлолома, был слишком тощ, чтобы торговаться по-крупному. И Мин знал, что они не очень хороши, но какое это имело значение? Замок на его двери публично объявлял его человеком состоятельным, что он и имел в виду. Предполагалось, что это не должно было отпугивать воров. Его тесные связи с "маленькими дьяволами" позаботились об этом.


Примерно с четвертой попытки ключ щелкнул, замок открылся, и И Мин вошел внутрь. Он развел огонь в маленькой угольной жаровне, стоявшей рядом с его спальным ковриком. Слабое тепло, исходившее от жаровни, заставило его затосковать по своему старому дому, где он спал на низком глиняном очаге и оставался уютным даже в самую плохую погоду. Он пожал плечами. Боги раздали фишки в игре жизни; работа человека заключалась в том, чтобы разложить их в наилучшую комбинацию, какую он мог.


Внезапная тишина поглотила болтающих друзей, кричащих мужей, визжащих жен и даже визжащих детей. И Мин инстинктивно поняла, что это означало: маленькие чешуйчатые дьяволы рядом. Он уже поворачивался к двери, когда раздался стук.


Он поднял внутреннюю перекладину (независимо от соединений, нет смысла рисковать), открыл дверь. Он низко поклонился. “Ах, почтенный Ссофег, ты оказываешь мне великую услугу, оказывая честь моему скромному жилищу своим присутствием”, - сказал он по-китайски, затем продолжил на языке дьявола: “Какова твоя воля, мой начальник? Говори, и это будет сделано ”.


“Ты исполнен долга”, - сказал Ссофег на своем родном языке. Это была вежливая формула и похвала одновременно; чешуйчатые дьяволы были даже более щепетильны, чем китайцы, в отношении уважения к начальству и старейшинам. Затем Ссофег перешел на китайский, которым он пользовался с И Мином, поскольку аптекарь разговаривал с ним на языке маленьких дьяволов. “У вас есть еще то, что я ищу?”


“У меня есть еще, превосходящий меня”, - сказал И Мин в речи Ящериц. Один из маленьких горшочков для специй, который он получил за свою речь о женщинах и других чудесах, был полон порошкообразного имбиря. Он взял крошечную щепотку, положил ее на ладонь другой руки и протянул Ссофег.


Маленький дьяволенок высунул язык, ни за что на свете похожий на котенка, лакающего из миски, - хотя сам язык так сильно напомнил Йи Мину змеиный, что ему пришлось взять себя в руки, чтобы не отдернуться. Два быстрых облизывания, и имбирь исчез.


Пару секунд Ссофег просто стоял там, где был. Затем он задрожал всем телом и издал долгое, медленное шипение. Это было самое близкое приближение к восторженному мычанию человека в момент Облаков и дождя, которое И Мин когда-либо слышал от маленького чешуйчатого дьявола. Ссофег, как будто он забыл китайский, заговорил на своем родном языке: “Ты понятия не имеешь, как мне от этого хорошо”.


“Без сомнения, ты прав, мой начальник”, - сказал Йи Мин. Он любил напиться; время от времени он также наслаждался трубкой опиума, хотя там он был очень умеренным из-за боязни навсегда притупить свой драйв и амбиции. Будучи аптекарем, он наткнулся и попробовал множество других веществ, которые, как утверждается, доставляют удовольствие: все, от листьев конопли до измельченного в порошок рога носорога. Большинство из них, насколько он мог судить, не возымели никакого эффекта. Это не помешало ему продать их, но удержало от того, чтобы попробовать их дважды.


Но имбирь? Насколько он был обеспокоен, имбирь был просто приправой. Некоторые люди утверждали, что он обладает афродизиакальной силой, потому что корни имбиря иногда выглядели как скрюченные маленькие человечки, но он никогда не делал ничего, чтобы закалить копье И Мина. Но когда Ссофег попробовал это, он, возможно, умер и отправился на небеса, о которых христианские миссионеры всегда говорили в восторженных словах.


Маленький чешуйчатый дьявол сказал: “Дай мне больше. Каждый раз, когда я испытываю удовольствие, я жажду его снова ”. Его раздвоенный язык высунулся, затем вошел.


“Я дам тебе больше, мой лучший друг, но что ты дашь мне взамен?" Имбирь редкий и дорогой; мне пришлось дорого заплатить, чтобы достать даже эту небольшую сумму для тебя ”. И Мин лгал ему в лицо, но Ссофег этого не знал. Люди, у которых он приобрел джинджер, также не знали, что он продавал его чешуйчатым дьяволам. Они, конечно, в конце концов выяснят это, и в этот момент конкуренция сократит его прибыль. Но пока-


На данный момент Ссофег издал еще одно шипение, на этот раз источающее страдание. “Я уже дал тебе много, очень много”. Его обрубок хвоста хлестал в волнении. “Но я должен познать это - это наслаждение еще раз. Вот.” Он снял с шеи что-то, что больше всего напоминало полевой бинокль, который Йи Мин однажды видел у японского офицера. “Они видят в темноте так же хорошо, как и при свете. Я сообщу о их пропаже. Быстро, попробуй мне еще раз”.


“Я надеюсь, что смогу получить за них любую цену”, - раздраженно сказал И Мин. На самом деле, он задавался вопросом, кто больше заплатит за новую безделушку - националисты, коммунисты или японцы. У него были контакты со всеми тремя; маленькие чешуйчатые дьяволы были наивны, если думали, что простая проволока отделяет лагерь военнопленных от окружающего мира.


Такие решения могли подождать. Кстати, Ссофег стоял, слегка покачиваясь, он не мог, И Мин дал ему еще щепотку имбиря. Он слизнул ее с ладони аптекаря. Когда его наполненная удовольствием дрожь наконец прекратилась, он сказал: “Если я сообщу о пропаже еще большего количества снаряжения, меня наверняка призовут к ответу. И все же мне нужен джинджер. Что мне делать”.


И Мин надеялся именно на этот вопрос. Так небрежно, как только мог, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало ни малейшего намека на смешок, он сказал: “Я мог бы продать тебе сейчас много имбиря”. Он показал Ссофегу горшочек, полный имбиря.


Обрубок хвоста чешуйчатого дьявола ударил снова. “Я должен получить это! Но как?”


“Ты покупаешь это у меня сейчас”, - повторил И Мин. “Затем оставляешь немного - достаточно для себя - и продаешь остальное другим мужчинам Расы. Они покроют твою стоимость и даже больше”.


Ссофег обратил оба глаза прямо на аптекаря, уставившись так, словно тот был перевоплощенным Буддой. “Я мог бы это сделать, не так ли? Тогда я мог бы передать вам то, что они передают мне, мои собственные трудности с контролем запасов исчезли бы, и вы получили бы средства для приобретения еще большего количества этой чудесной травы, которую я желаю все больше с каждым днем. Действительно, ты Большой Уродливый гений, Йи Мин!”


“Мой начальник милостив к этому скромному подчиненному”, - сказал И Мин. Он не улыбнулся; Ссофег был умным маленьким дьяволом, и мог заметить и начать задавать вопросы, которые лучше не задавать.


Нет, если подумать, Ссофег вряд ли что-нибудь заметит. Он погрузился в уныние, которое, казалось, всегда охватывало его, когда возбуждение джинджер спадало. Теперь он затрясся, как будто от лихорадки, а не от восторга. Он застонал: “Но как я могу с чистой совестью подвергать других мужчин Расы тому постоянному влечению, которое испытываю я сам? Это было бы неправильно”.


Он жадно уставился на горшочек со специями, полный имбиря. Страх бурлил в Йи Мине. Некоторые наркоманы, употребляющие опиум, готовы были убить, чтобы не разлучаться со своим наркотиком, и имбирь, похоже, действовал на Ссофег гораздо сильнее, чем опиум на людей, употребляющих его. Аптекарь сказал: “Если ты возьмешь это у меня сейчас, мой лучший друг, где ты возьмешь еще, когда израсходуешь все это?”


Маленький дьяволенок издал звук, похожий на кипящий чайник. “Планируй на завтра, планируй на следующий год, планируй для грядущих поколений”, - сказал он таким тоном, как будто повторял урок, выученный давным-давно в школе. Он продолжил: “Ты, конечно, прав. Воровство в долгосрочной перспективе окажется бесполезным. Какова тогда твоя цена за горшочек с драгоценной травой, который ты держишь здесь?”


У И Мина был готов ответ: “Я хочу одну из машин для фотосъемки, созданных для гонки, ту, которая делает снимки, на которые можно смотреть со всех сторон. Мне также нужен запас того, на что машина делает снимки. ” Он вспомнил, какими - интересными - были снимки, сделанные дьяволами его и Лю Хань. Многие мужчины в лагере хорошо заплатили бы, чтобы посмотреть такие картины… в то время как он мог бы дать молодым людям и девушкам, которые будут сниматься в них, почти ничего.


Но Ссофег сказал: “Я сам не могу достать вам одну из этих машин. Отдай мне имбирь сейчас, и я использую его, чтобы найти мужчину, у которого есть к ним доступ и который может извлечь его, чтобы его не хватились ”.


И Мин презрительно рассмеялся. “Вы раньше называли меня мудрым. Вы все сразу считаете меня дураком?” Последовал жесткий торг. В конце аптекарь отдал Ссофегу четверть имбиря, остальное должно было оставаться у него до получения оплаты. Маленький чешуйчатый дьявол почтительно вложил молотую пряность в прозрачный конверт, положил этот конверт в один из мешочков, которые он носил на поясе вокруг талии, и поспешил покинуть хижину И Мина. Походка ’дьяволов" всегда казалась Йи Мину неряшливой, но движения Ссофега казались совершенно незаметными.


Что ж, они могли бы, подумал аптекарь. У японцев были строгие законы, запрещающие продавать снаряжение китайцам; поскольку снаряжение маленьких дьяволов было намного лучше японского, само собой разумелось, что их правила будут более жесткими. Если Ссофега поймают инспекторы его народа, у него, вероятно, будут еще большие неприятности, чем он думал.


Что ж, это было его дело. И Мин почти с того дня, как чешуйчатые дьяволы приземлились, был уверен, что они принесут ему состояние. Сначала он думал, что это будет в качестве переводчика. Однако теперь "рыжие" и -если повезет - интересные фильмы, казалось, могли оказаться еще более прибыльными. Он не придавал большого значения тому, как он разбогател, пока это было так.


Я уже в пути, подумал он.


По бороде Бобби Фиоре струился пот, капая на гладкую, блестящую поверхность коврика, на котором он сидел. Когда он встал, чтобы подойти к крану, его ягодицы издали грубый хлюпающий звук, отрываясь от коврика. Вода, которая появилась, когда он нажал кнопку, была теплее, чем у Люка, и имела слабый химический привкус. Он все равно заставил себя выпить. В такую жару нужно было пить.


Он пожалел, что у него нет таблеток соли. Он провел пару сезонов, играя в мяч в западном Техасе и Нью-Мексико; погода там была ненамного холоднее, чем у Ящеров на их космическом корабле. Каждая команда в этой части страны держала у стойки с битами миску с таблетками соли. Он думал, что они сделали что-то полезное: без них, как вы могли заменить то, что израсходовали в поте лица?


Дверь в его кабинку бесшумно открылась. Ящерица принесла для него немного еды и журнал. “Спасибо, мой начальник”, - вежливо прошипел Фиоре. Ящерица не снизошла до ответа. Она в спешке вышла из кабинки. Дверь за ней закрылась.


Рацион, как обычно, состоял из земных консервов: на этот раз банка свинины с фасолью и банка тушеных помидоров. Фиоре вздохнул. Ящерицы, казалось, тянули банки с полки наугад. Предыдущим блюдом был фруктовый салат и сгущенное молоко, а перед этим куриный суп с лапшой (холодный, неразбавленный, еще в банке) и шоколадный сироп. После нескольких недель такого питания он убил бы за зеленый салат, свежее мясо или яичницу-болтунью.


Журнал, однако, доставил удовольствие, даже если он был датирован 1941 годом. Когда он не был с Лю Хань, он был здесь один и должен был сам развлекаться. Что-то новое, на что можно посмотреть, заинтересует его на несколько приемов пищи. Название - Signal - даже позволило ему надеяться, что оно будет на английском.


Он узнал об этом не сразу, как только открыл его. Что это был за язык, он не мог сказать, поскольку его формальное образование прекратилось в десятом классе. Что-то скандинавское, предположил он: он видел буквы с такими линиями на витринах магазинов Миннесоты в городах, где, казалось, все были блондинами и голубоглазыми.


Ему не нужно было уметь читать Сигнал, чтобы понять, что это было - нацистский пропагандистский журнал. Вот Геббельс, улыбающийся из-за своего стола, вот русские, сдающиеся людям в шлемах-угольщиках, вот довольно накачанная танцовщица кабаре и ее бойфренд-солдат. Здесь был мир, который был до прихода Ящеров. Он стиснул зубы; слезы обожгли его глаза. Напоминание о том мире также напомнило ему, как сильно все изменилось.


Чему его научили пятнадцать лет игры в мяч в низшей лиге, так это тому, как правильно отбивать удары. Это означало, что он должен был есть свинину с фасолью и тушеные помидоры, когда Ящерицы давали их ему, на случай, если его следующая еда будет хуже или ее вообще не подадут. Это означало смотреть на картинки в Сигнале, когда он не мог прочитать слова. И это означало надеяться, что он сможет увидеть Лю Хань в ближайшее время, но не позволять себе падать духом, когда ему приходилось оставаться в своей кабинке одному.


Он смывал патоку и томатный сок с пальцев и пытался дочиста прополоскать бороду, когда дверь снова открылась. Ящерица, которая принесла банки, теперь унесла их. Фиоре еще некоторое время смотрел на сигнал, затем лег на коврик и заснул.


Свет в кабинке так и не погас, но это его не беспокоило. Из-за жары ему пришлось труднее. Тем не менее, он справился. Любой, кто мог спать в автобусе, дребезжащем между Кловисом и Лаббоком в середине июля, мог спать, черт возьми, где угодно. Он никогда не понимал, насколько суровой была жизнь в буш-лигах, пока не обнаружил все те суровые вещи, к которым она его подготовила.


Как обычно, он проснулся мокрый от пота. Он плеснул на себя водой, чтобы смыть с кожи немного жирности. На некоторое время, когда она испарилась, он почувствовал себя почти прохладным. Затем он снова начал потеть. По крайней мере, это была сухая жара, сказал он себе. Если бы было влажно, он бы уже давно приготовил.


Он снова просматривал Сигнал, пытаясь понять, что означают некоторые норвежские (или это были датчане?) слова, когда дверь открылась. Ему стало интересно, чего хотят Ящерицы. Он еще не был голоден; свинина с фасолью все еще казалась ему лекарственным шариком в желудке. Но вместо Ящерицы с консервами вошла Лю Хань.


“Твоя пара”, - сказал один из сопровождавших ее Ящеров. Его рот приоткрылся. Фиоре подумала, что это означает, что он смеется. Все было в порядке, он тоже смеялся над Ящерицей за то, что она не могла спариваться.


Он обнял Лю Хань. Ни на ком из них ничего не было надето; они прилипали друг к другу везде, где прикасались. “Как ты?” - спросил он, отпуская ее. “Рад тебя видеть”. Было приятно видеть хоть кого-то из людей, но он не сказал этого вслух.


“Я тоже рада тебя видеть”, - сказала Лю Хань, добавив выразительный кашель Ящериц в конце предложения. Они говорили друг с другом на жаргоне, который они изобретали и расширяли каждый раз, когда были вместе, на том, который не смогли бы понять двое других людей: английский, китайский и язык ящеров, склеенные вместе, придавали им постоянно растущий смысл.


Она сказала: “Я рада, что чешуйчатые дьяволы не принуждают нас к спариванию” - она использовала для этого слово ящериц - “теперь каждый раз, когда мы видим друг друга”.


“Ты рада?” Он рассмеялся. “Я могу сделать не так уж много”. Он провел языком по внутренней стороне верхней губы, выдувая воздух через рот, издавая звук, похожий на звук поднимающейся оконной шторы - и его вместе с ней.


Он делал это достаточно часто, чтобы она поняла это. Она улыбнулась его глупости. “Не то чтобы мне не нравилось то, что ты делаешь, когда мы спариваемся” - она снова использовала бесстрастное слово ящериц, которое позволило ей избежать выбора более колоритного человеческого термина, - “но мне не нравится делать это по их приказу”.


“Да, я знаю”, - сказал он. Ему тоже не нравилось быть образцом. Затем он задумался, что им следует делать вместо этого. Помимо их тел, единственное, что у них было общего, это то, что Ящерицы похитили их обоих.


Поскольку Лю Хань явно не испытывала желания трахаться, чтобы скоротать время, он прошел с ней через Сигнал. Некоторое время назад он решил, что она совсем не глупа, но обнаружил, как мало она знала о мире за пределами деревни, из которой приехала.


Он не мог прочитать текст журнала, но узнал лица и места на фотографиях: Геббельс, маршал Петен, Париж, Северная Африка. Для Лю Хань все они были странными. Он задавался вопросом, слышала ли она вообще о Германии.


“Германия и Япония - друзья”, - сказал он ей, только чтобы обнаружить, что Japan - это не Япония по-китайски. Он попробовал еще раз: “Япония сражается” - это в пантомиме - “Америка и тоже сражается с Китаем”.


“О, восточные дьяволы”, - воскликнула она. “Восточные дьяволы убивают моего мужчину, мое дитя, как раз перед приходом маленьких чешуйчатых дьяволов. Эта Германия дружит с восточными дьяволами? Должно быть, плохо ”.


“Возможно”, - сказал он. Он был уверен, что немцы были плохими парнями, когда они объявили войну Соединенным Штатам. Однако с тех пор он слышал, что они справлялись с ящерицами лучше, чем большинство. Неужели это внезапно превратило их обратно в хороших парней? Ему было трудно понять, где заканчивается лояльность к его собственной стране и начинается лояльность к ... к его планете, не так ли? — началась. Он хотел бы, чтобы Сэм Йигер был рядом. Йегер больше привык мыслить в подобных терминах.


Он также заметил, не в первый раз, но сильнее, чем когда-либо прежде, что все, что не по-китайски, было каким-то дьявольским для Лю Ханя. Ящерицы были чешуйчатыми дьяволами; он сам, когда не был Бобби Фиоре, произносившим все как одно слово, был иностранным дьяволом; а теперь японцы были восточными дьяволами. Учитывая, что они сделали с ее семьей, он не мог винить ее за то, что она так о них думала, но он был почти уверен, что она навесила бы на них тот же ярлык, несмотря ни на что.


Он спросил ее об этом, используя многоязыковые обороты. Когда она наконец поняла, то кивнула, удивленная, что ему понадобилось задать этот вопрос ей. “Если ты не китаец, то, конечно, ты дьявол”, - сказала она, как будто констатируя закон природы.


“Это не так”, - сказала ей Фиоре; но она не выглядела убежденной. Затем он вспомнил, что, пока он не начал играть в бейсбол и встречаться с самыми разными людьми, а не только с теми, кто жил по соседству, он был уверен, что все, кто не был католиком, будут вечно гореть в аду. Может быть, это дьявольское дело было чем-то подобным.


Они вернулись к просмотру Сигнала. Эффектная танцовщица ночного клуба в своем откровенном атласном наряде рассмешила Лю Хань. “Как она может показаться, так мало одетая?” - спросила она, на мгновение забыв, что на ней самой ничего не было. Фиоре в свою очередь рассмеялся. За исключением тех случаев, когда он прилипал к мату, он часто забывал, что он тоже голый. Удивительно, к чему ты привык.


Лю Хань указала на рекламу пишущей машинки Olympia. “Что?” - спросила она по-английски, добавив вопросительное покашливание ящерицы.


Фиоре было труднее объяснить это, чем он ожидал. Через некоторое время он понял, что она не умеет ни читать, ни писать. Он знал нескольких игроков в бейсбол, в основном с Юга, у которых были такие же проблемы, но это не было чем-то, что пришло ему в голову автоматически.


Теперь ему больше, чем когда-либо, хотелось, чтобы Сигнал был на английском; он бы начал учить ее на месте. Он подумал о том, чтобы показать ей алфавит - несмотря на перечеркнутые o и a буквы с маленькими кружочками над ними, азбука не сильно изменилась. Но если он не понимал, что читает, то как она должна была понимать? Он оставил это как плохую работу и перешел к следующей странице.


На нем был показан полет немецких бомбардировщиков над каким-то российским городом. Несмотря на изнуряющую жару, она задрожала и прижалась к нему. Может, она и не знала, для чего нужна пишущая машинка, но она узнавала бомбардировщики, когда видела их. Фьоре прищелкнул языком между зубами. Разве это не было адской штукой?


Они подошли к статье о маршале Петене. Фьоре подумал, что ему будет трудно объяснить, что представляла собой вишистская Франция, тем более что он сам не понимал всех деталей. Но как только ему удалось донести до нее, что это немецкое марионеточное государство, она кивнула и воскликнула: “Маньчжоу-Го!”


“Это верно, у японцев тоже есть марионетки, не так ли?” - сказал он.


“Марионетки?” У нее была концепция, но слово ускользало от нее. Он снова прибегнул к пантомиме, пока до нее не дошла идея. Он разыгрывал свое немое шоу, насколько мог; ей это всегда нравилось. теперь она действительно улыбнулась, но только на мгновение. Затем она сказала: “Чешуйчатые дьяволы сделали из всех нас марионеток”.


Он моргнул; это была самая серьезная идея, которую она когда-либо высказывала. Она также была абсолютно права. Если бы не Ящерицы, он бы ... делал что? Ответ, к которому он пришел, заставил его задуматься. Если бы не "Ящерицы", все, что он делал бы, это пытался сохранить пошатнувшуюся карьеру в низшей лиге, получить работу в межсезонье и ждать, когда дядя Сэм пришлет ему уведомление о драфте. Когда вы отступили назад и посмотрели на это, ничто из этого не стоило того, чтобы писать домой.


“Возможно, мы уже были марионетками до того, как пришли Ящеры”, - резко сказал он. Его голос стал мягче, когда он добавил: “Если бы они не пришли, я бы никогда не узнал тебя, так что, думаю, я рад, что они пришли”.


Лю Хань ответила не сразу. Ее лицо было непроницаемым, когда она изучала Фиоре. Он вздрогнул от этого спокойного пристального взгляда, задаваясь вопросом, насколько сильно он только что засунул ногу себе в рот. Он знал, что она пережила трудные времена, и для женщины было намного тяжелее лечь в постель с незнакомым мужчиной, чем наоборот. Ему вдруг стало интересно, что именно она о нем думает. Был ли он чем-то хорошим, или просто чем-то лучшим, чем она знала в плену раньше?


То, насколько важен был ответ, удивило его. До сих пор он также не спрашивал себя, что Лю Хань значила для него. Конечно, потрахаться - это прекрасно, и он узнал от нее об этом больше, чем, как он думал, ему нужно было узнать, пока Ящерицы не привели его сюда. Но это было нечто большее. Несмотря на все ужасные вещи, которые с ней произошли, она оставалась хорошим человеком. Он хотел заботиться о ней. Но был ли он нужен ей для чего-то большего, чем страховой полис?


Она так и не ответила, не словами. Она положила голову ему на грудь, приглаживая волосы рукой, чтобы они не щекотали ей нос. Его руки сомкнулись у нее на спине. Он мог бы перевернуться на нее, но это не пришло ему в голову, не сейчас. Какое-то время они обнимали друг друга.


Он задавался вопросом, что сказала бы его мать, если бы он сказал ей, что влюбился в китаянку. Он надеялся, что у него будет шанс выяснить.


Затем он задумался, как бы он сказал “Я люблю тебя” Лю Хань. Он не знал китайского для этого, она не знала английского, и это было единственное место, где язык ящериц совсем не помогал. Он похлопал ее по обнаженному плечу. Так или иначе, он донес бы эту идею до всех.


13


Последний шторм наконец-то прошел над Чикаго, оставив на земле мелкую снежную пыль. Ящерицы смотрели на это с удивлением, вращая глазами, пока Сэм Йигер вел их к Металлургической лаборатории. Ему было достаточно комфортно в шерстяном свитере, но они дрожали в слишком больших бушлатах, позаимствованных на военно-морской базе Великих озер, Их дыхание, более горячее, чем у него, поднимало клубы пара в морозный воздух.


Несмотря на периодические воздушные налеты ящеров, пара студентов играли в мяч на пожухлой траве у дорожки. Изо всех сил старались притвориться, что все нормально, подумал Йегер. Он завидовал их растерянности.


Как спортсмены, они были немногочисленны. Один из них промахнулся мимо мяча, когда тот долетел до него, он проскользил по слякоти и остановился почти у ног Йигера. Он отложил винтовку, которую все еще должен был носить с собой, подобрал бейсбольный мяч и выстрелил обратно в студента, который его бросил. Если бы парень не поймал его, пуля попала бы ему прямо в середину груди. Он уставился на Йигера, как бы спрашивая, кто этот старик? Йигер только ухмыльнулся, взял свою фишку и снова начал пасти Ящериц по дорожке.


Ристин сказал: “Ты”, - он добавил за этим слово на языке ящериц, которого Йегер не знал, - “очень хорошо”.


Как мог, Йигер повторил прохрипевшее слово. “Не понимаю”, - добавил он на языке ящериц. Ристин услужливо жестикулировал, повторяя слово. В голове Йигера зажегся свет. Он снова перешел на английский. “О, ты имеешь в виду бросок” . Он сделал вид, что собирается бросить снова, на этот раз без бейсбольного мяча. “Бросок”.


“Ссроу”, - согласился Ристин. Он сам попробовал по-английски: “Ты-ссроу-молодец”.


“Спасибо”, - сказал Йигер и на этом остановился. Как он должен был объяснить инопланетянину, что зарабатывал на жизнь (иногда не очень на жизнь, но он никогда не голодал), потому что умел бросать бейсбольный мяч и попадать по нему? Если бы у него не было руки получше, чем у пары недоумков из колледжа, ему лучше уехать из города.


Внутри Экхарт-холла было ненамного теплее, чем снаружи. В наши дни добыть тепло было так же трудно, как и электричество. Армейские инженеры проделали великолепную работу по устранению повреждений, нанесенных бомбами, но Ящеры могли разрушить вещи быстрее, чем починить их. Поскольку лифт не работал, Йегер повел Ристина и Ульхасса вверх по лестнице в кабинет Энрико Ферми. Он не знал о них, но от упражнения ему стало теплее.


Ферми вскочил со своего стула, когда Йигер провел Ящериц через открытую дверь. “Так приятно видеть вас и ваших друзей здесь”, - восторженно сказал он. Йигер кивнул, пряча улыбку от сильного акцента физика. Он мог бы поспорить, что отец Бобби Фиоре говорил точно так же.


Ферми поставил стеклянный кофейник над банкой разогретых консервов. Тяжелые фарфоровые кружки в стиле кафетерия стояли рядом с "Стерно". Физик жестом предложил Йигеру взять одну. “Спасибо, сэр”, - сказал Йигер. Он не замечал таких мелочей, как сигареты и кофе, пока не перестал получать их, когда хотел. Дефицит сделал их драгоценными - и, кроме того, кофе был горячим.


Он взглянул на Ульхасса и Ристин. Они тоже попробовали кофе, но нашли его слишком горьким, чтобы выдержать. Это была их неудача, подумал он; это отрезало их от чего-то, что могло бы согреть их изнутри. Он сделал еще один глоток из своей чашки, почувствовав, что его глаза открываются шире. Кофе действует сильнее, когда ты не можешь пить его каждый день. Табак тоже; он вспомнил, как Барбара Ларссен отреагировала на свою первую за последнее время сигарету.


По жесту Ферми Ящерицы уселись на пару стульев перед столом. Их ноги едва касались земли; человеческая мебель была для них слишком большой. Йигер тоже сел, в стороне, положив свой Спрингфилд на колени. Он все еще был на дежурстве, хотя это не было главной причиной его пребывания здесь. У Энрико Ферми были дела поважнее, чем изучение языка ящеров, поэтому Йегер переводил всякий раз, когда у Ристина и Ульхасса заканчивался английский.


До последних нескольких недель все, что он знал о ядерной физике, было почерпнуто со страниц Astounding. Если бы в таких историях, как “Взрывы случаются” и “Нервы”, не было хорошей научной составляющей, а также хорошей художественной литературы, он был бы бесполезен для Ферми - не потому, что он не мог понять ящериц, а потому, что он не был бы способен понять физика.


Ферми спросил Ящериц: “Как давно ваш народ знает, как контролировать и высвобождать энергию, содержащуюся в атомном ядре?”


Йегер перевел. Он знал, что не идеально подходит для nucleus; слово, которое он использовал, на самом деле означало что-то ближе к центру. Но Ящерицы поняли его достаточно хорошо. Они несколько секунд переговаривались между собой, прежде чем Ульхасс сказал: “Мы думаем, где-то между семьюдесятью и восьмьюдесятью тысячами лет”.


Ристин добавила: “Это наши годы, конечно. Ваши примерно в два раза длиннее”.


Йегер произвел подсчеты в уме. Даже после деления на два, это все равно было безбожно долго. Если Ристин и Ульхасс говорили правду, ящеры знали об атомной энергии с тех пор, как новейшим супероружием человечества стал огонь против пещерных медведей. Если... - Он повернулся к Ферми. “Вы верите им, профессор?”


“Позвольте мне сказать, что я не знаю причин, по которым они могли бы лгать”, - ответил Ферми. Он выглядел как парень, которого вы встретите за прилавком магазина деликатесов в половине средних городков Соединенных Штатов. Его голос тоже был похож на него, пока вы не прислушаетесь к тому, что он хотел сказать. Теперь он продолжил: “Я думаю, если бы у нас была эта сила так долго, мы бы добились с ее помощью большего, чем у них”.


То, что сделали ящеры, показалось Йегеру достаточным. Они пересекли космос, чтобы приземлиться на Земле, они выбили смол из каждой армии, с которой им приходилось сталкиваться, и они стерли Берлин и Вашингтон с лица земли. Чего хотел Ферми, яйца в его пиве?


Физик снова обратил свое внимание на инопланетян. “Как вы продолжаете отделять полезный U-235 от гораздо более распространенного U-238?” В той или иной форме он задавал этот же вопрос с тех пор, как впервые увидел Ящериц.


Как обычно, они оставили его разочарованным. Ульхасс развел когтистыми руками в очень человеческом жесте разочарования. “Вы продолжаете приставать к нам с этим. Мы уже говорили вам раньше - мы солдаты. Мы не знаем всех тонкостей нашей технологии ”.


На этот раз Ферми повернулся к Йегеру. “Можете ли вы поверить тому, что они говорят?”


Не в первый раз Йегер задавался вопросом, какого дьявола эксперты задают ему вопросы. Однако внезапно он понял, что тоже в некотором роде эксперт: эксперт по ящерицам. Это заставило его усмехнуться; единственное, в чем он был экспертом раньше, - это бить человека с отсечкой. Он, конечно, не был экспертом в отбивании кривого мяча, иначе играл бы на полях намного более изысканных, чем в Лиге трех звезд.


Он все еще не верил, что обладает большим опытом, но он знал о ящерицах больше, чем большинство людей. Соединив то, что он знал, со своим здравым смыслом (который, за исключением того, что помогал ему делать карьеру бейсболиста, всегда был довольно хорош), он ответил: “Профессор, я думаю, возможно, я им верю. Вы забираете пару рядовых из американской армии, и они, возможно, не смогут рассказать вам все, что вы хотите знать о том, как работает электрический генератор ”.


Вздох Ферми был мелодраматичен. “Si, может быть, это и так. И все же я многому научился из того, что они знают: они принимают как должное многие вещи, которые для нас находятся на переднем крае физики - или за ее пределами. Просто изучив то, что они, "конечно", считают правдой, мы значительно усовершенствовали наши собственные направления расследования. Это нам очень поможет, когда мы перенесем нашу программу ”.


“Я рад, что ты...” Йигер замолчал. “Когда ты что?”


“Когда мы уедем отсюда”, - сказал Ферми. Печаль наполнила его влажные карие глаза. “Это будет очень тяжело, я знаю. Но как нам заниматься физикой в городе, где большую часть дня даже нет электричества? Как нам действовать, когда ящеры могут бомбить нас в любое время, могут даже захватить Чикаго в скором времени? Очередь, как я слышал, уже почти дошла до Авроры. При таких обстоятельствах, что нам остается делать, кроме как уехать?”


“Куда ты пойдешь?” Спросил Йигер.


“Это еще не решено. Мы, конечно, покинем город на корабле - самый безопасный способ уйти, поскольку ваши маленькие друзья, - Фернии кивнул в сторону Ульхасса и Ристин, - похоже, не осознали важности водного путешествия в этом мире. Но где мы попытаемся пустить новые корни, это все еще вопрос для обсуждения ”.


Йигер тоже посмотрел на Ящериц. “Ты захочешь взять их с собой?” - спросил он. Если бы ответ был "да", ему пришлось бы решить, стоит ли ему тоже попытаться найти способ приехать. Он полагал, что должен; он не мог придумать никакого способа, которым он был бы более полезен для военных действий.


Но он, казалось, застал Ферми врасплох. Физик потер подбородок. Как и у большинства мужчин в Чикаго, он был плохо выбрит и имел пару порезов; новых бритвенных лезвий в городе давно не было. Йегер почувствовал самодовольство от того, что воспользовался опасной бритвой, которая требовала только зачистки, чтобы сохранить ее лезвие. Это также расположило его к своему сержанту, который в свое время окончил школу "чистота -на-шаг-впереди-благочестия".


Через мгновение Ферми сказал: “Вполне может быть, что так и будет”. Он взглянул на Йигера. Во многих научно-фантастических произведениях предполагалось, что ученые настолько увлечены исследованиями, что не обращают внимания на окружающий мир. Недолгое пребывание Йигера в Чикагском университете показало ему, что в реальной жизни это обычно работает иначе. Теперь Ферми подтвердил это еще раз, сказав: “Это влияет на тебя, нет?”


“Да, это влияет на меня”, - сказал Йигер.


“Мы уезжаем не завтра и даже не послезавтра”, - сказал Ферми. “У вас будет время сделать все необходимые приготовления. Ах! Хотите, чтобы я отправил запрос на ваши услуги вашему командиру? Это поможет вам с вашими военными формальностями, не так ли?”


“Профессор, если бы вы сделали это, это избавило бы меня от множества бюрократических проволочек”, - сказал Йегер.


“Я позабочусь об этом”. Чтобы убедиться, что он действительно позаботился об этом, Ферми сделал себе пометку. Возможно, его голова большую часть времени витала в облаках, но его ноги твердо стояли на земле. Он также переключал передачи так же плавно, как шофер. “На нашей последней сессии Ульхасс рассказывал то, что он знал о системах охлаждения, используемых на атомных электростанциях ящеров. Возможно, он немного подробнее остановится на них”. Он занес карандаш над чистым листом бумаги. Вопросы посыпались один за другим.


Наконец Йигеру пришлось объявить время. “Извините, профессор, но я должен отвезти наших друзей сюда на их следующую встречу”.


“Si, si,” Fermi said. “Я понимаю. Вы делаете то, что должны делать, мистер Йигер. Вы были полезны нам здесь. Я хочу, чтобы вы знали это, и знали, что вам будут очень рады пойти с нами, когда мы отправимся ... Кто знает, куда мы отправимся?”


“Спасибо, сэр. Это много для меня значит”. Гордая улыбка расплылась по лицу Йигера. Он бросил на Ульхасса и Ристин благодарный взгляд - если бы не они, он бы читал об ученых всю оставшуюся жизнь, так и не встретив ни одного, не говоря уже о том, чтобы быть полезным кому-то. Он встал, махнул винтовкой, которая в полузабытьи лежала у него на коленях. “Давайте, вы двое. Пошли. Нам пора отправляться в путь”.


Одной приятной чертой Ящеров было то, что, в отличие от большинства людей, которых он знал, они не давали ему сдачи. Ульхасс сказал: “Будет сделано, высочайший сэр”, - и на этом все закончилось. Они вышли за дверь первыми. Он уже давно был убежден, что его постоянные приказы никогда не позволять им подходить к нему сзади были глупостью, но он все равно подчинился. Армейские приказы были похожи на основы бейсбола: с ними нельзя было сильно ошибиться, и без них ты ничего не мог сделать правильно.


Он почти столкнулся с Энди Рейлли, сторожем, когда тот выходил за дверь, и не успели он и его подопечные сделать и пары шагов по коридору, как кто-то еще окликнул: “Привет, Сэм!”


Он не мог просто развернуться; это привело бы к тому, что Ящерицы оказались бы у него за спиной. Поэтому он обошел их сзади, прежде чем ответить: “Привет, Барбара. Что ты здесь делаешь?”


Она улыбнулась, подходя; она больше не боялась Ульхасса и Ристин. “Я часто бываю здесь. Мой муж работает в лаборатории метрологии, помнишь?”


“Да, ты мне сказал. Я забыл”. Йегер подумал, знает ли Барбара Ларссен, насколько неправильным было название “Металлургическая лаборатория”. Может быть, а может и нет. Секретность исследований в области атомной энергии была не такой строгой, как до того, как Ящеры доказали, что это работает, но его недвусмысленно предупредили о том, что с ним случится, если он проболтается слишком много. Он не настолько сильно хотел сигарету, чтобы из-за нее завязать глаза. Он даже не хотел думать об этом. Он спросил: “Есть какие-нибудь новости?”


“От Йенса? Нет, ни одного”. Барбара сохраняла храбрый вид, но он становился все более потрепанным. Беспокойство - нет, страх - сквозило в ее голосе, когда она продолжила: “Он должен был вернуться несколько недель назад - вы знаете, он давно опоздал, когда вы впервые привели этих малышей в кабинет доктора Беркетт. И если он не вернется в ближайшее время...”


Судя по тому, как она резко остановилась, ему показалось, что он учуял великого бога Безопасности. Он сказал: “Профессор Ферми сказал мне, что проект собирается свернуть в Чикаго”.


“Я не была уверена, знаете ли вы, и я не хотела говорить слишком много, если бы вы не знали”, - ответила Барбара: безопасность, конечно. “Разве не было бы ужасно, если бы он добрался сюда только для того, чтобы узнать, что здесь нет никакой лаборатории, в которую можно было бы зайти взломать?”


“Возможно, не будет никакого Чикаго, в который можно было бы вернуться”, - ответил Йигер. “Судя по тому, что сказал Ферми, линия сейчас прямо за Авророй”.


“Я этого не слышала”. Ее губы сжались; маленькая вертикальная линия беспокойства появилась между ее глазами. “Они ... приближаются”.


“Что ты будешь делать?” - спросил он. “Пойдешь ли ты с сотрудниками Met Lab, когда они уйдут?”


“Я просто не знаю”, - сказала Барбара. “Собственно говоря, именно об этом я и пришла сюда поговорить. У них есть место для меня, но я не знаю, стоит ли мне им воспользоваться. Если бы я был уверен, что Йенс вернется, я бы остался, несмотря ни на что. Но его так долго не было, что мне уже трудно в это верить. Я пытаюсь, но... ” Она снова замолчала. На этот раз безопасность не имела к этому никакого отношения. Она нащупала в сумочке носовой платок.


Йигеру захотелось обнять ее. С двумя Ящерицами, стоящими между ними, это было непрактично. Даже без них это, вероятно, было бы глупо. она бы просто подумала, что он к ней пристает, и была бы, по крайней мере, наполовину права. Он даже не сказал ей, что Ферми попросил его эвакуироваться вместе с персоналом металлургической лаборатории. Чувствуя себя неловко и бесполезно, он сказал: “Я надеюсь, что он скоро вернется, Барбара”.


“О Боже, я тоже”. Ее руки превратились в когти; красный лак на ногтях придавал им вид окровавленных когтей. Ее лицо исказилось. “Бог проклял ящеров за то, что они спустились сюда и разрушили все, что люди пытались сделать с тех пор, как появились люди. Даже плохие вещи - это наши плохие вещи, ничьи больше ”.


Ульхасс и Ристин выучили почти столько же английского, сколько Йегер выучил их языка. Они вздрогнули от ярости Барбары. “Все в порядке”, - сказал им Йегер. “С вами двумя ничего не случится”. Он понимал, что чувствовала Барбара; он сам был знаком с той же яростью. Но постоянное нахождение рядом с военнопленными ящерами заставило его тоже думать о них как о людях - иногда почти как о друзьях. Он ненавидел ящеров коллективно, но не по отдельности. Это сбивало с толку.


Барбара, казалось, отчасти разделяла это замешательство. она дошла до того, что могла отличить одну из пойманных ящериц от другой. “Не волнуйтесь”, - сказала она двум подопечным Йигера. “Я знаю, что это не твоя конкретная вина”.


“Да, ты это знаешь”, - сказал Ульхасс своим шипящим голосом. “Но что мы можем сделать, если ты этого не знаешь? Ничего. Мы - как ты это говоришь? — в твоем гриспе?”


“Сцепление, может быть”, - ответил Йегер. ответил. “Или ты имеешь в виду сцепление?”


“Я не знаю, что я имею в виду”, - заявил Ульхасс. “Это ваша речь. Вы учите, мы учимся”.


“Они такие”, - сказал Йигер Барбаре, пытаясь найти менее эмоционально заряженные темы для разговора. “Теперь, когда они наши пленники, мы как будто стали их начальниками, и все, что мы говорим, выполняется”.


“Доктор Беркетт говорила о том же самом”, - сказала она, кивая. Она повернулась обратно к Ящерицам. “Ваш народ пытается прибрать к рукам весь наш мир. Тебя удивляет, что ты нам не нравишься?”


“Но мы и есть Раса”, - сказал Ристин. “Это наше право”.


Йигер довольно хорошо научился распознавать интонации в голосах Ящериц. Ристин казался удивленным, что Барбара усомнилась в этом “верно”. Йигер прищелкнул языком между зубами. Оба военнопленных Ящера перевели глаза на него; это было то, что он делал, когда хотел привлечь их внимание. Он сказал: “Вы обнаружите, что не все на этой планете согласны с вами по этому поводу”.


Теэрц пожалел, что его катапультное кресло не сработало. Лучше бы он разбился вместе со своим самолетом, чем попасть в руки японцев. Этим рукам не хватало когтей Расы, но от этого они были не менее жестоки.


Он узнал о японцах в спешке. Еще до того, как они доставили его в Харбин, его иллюзия о том, что они прилично обращаются с заключенными, была разрушена. Из того, что он видел о том, как они относились к себе подобным, это не должно было стать для него неожиданностью.


Остальные тосевитские империи были варварскими, да, но у их лидеров хватило здравого смысла признать, что война - это рискованное дело, в котором все может пойти не так, и что обе стороны могут потерять пленных, когда что-то пойдет не так. Японские солдаты, однако, должны были совершить самоубийство, прежде чем они позволят захватить себя в плен. Это было достаточно плохо. Хуже того, они ожидали, что их враги будут играть по тем же правилам, и презирали пленников как трусов, которые заслужили все, что с ними случилось.


Теэрц посмотрел на себя сверху вниз. От шеи до самого паха было отчетливо видно каждое ребро. Еда, которую ему давали, была отвратительной, и давали ему ее не очень много. У него было чувство, что если бы они не допрашивали его, то, возможно, вообще не потрудились бы накормить его.


Дверь в маленькую комнату, где они держали его, с шумом распахнулась на ржавых петлях. Вошла пара вооруженных охранников. Теэрц вскочил на ноги и поклонился им. Однажды они избили его за забывчивость. После этого он не забывал.


Офицер, который привез его в Харбин, последовал за охранниками в маленькую вонючую камеру. Теэрц снова поклонился, на этот раз глубже; японцы считали своим долгом быть безумно пунктуальными в таких вещах. Теэрц сказал: “Добрый день, майор Окамото. Надеюсь, у тебя все хорошо?”


“Я здоров”. Окамото не спросил, как дела у Теэрца; здоровье заключенного было ниже его внимания. Он перешел с японского на язык расы. Несмотря на сильный акцент, он говорил все более свободно: “Ты немедленно пойдешь со мной”.


“Это будет сделано”, - сказал Теэрц.


Окамото повернулся спиной и вышел из зала. Невысокий для тосевита, он все еще возвышался над Теэрцем. То же самое сделали японские охранники; ножи, прикрепленные к концам их винтовок, выглядели очень длинными, холодными и острыми. Они сделали знак пистолетами Теэрцу, чтобы тот шел впереди них. Он уже был в движении. К настоящему времени плен стал такой же рутиной, как и любой другой.


Холод поразил его, когда он покинул здание, где был заключен. Ему всегда было холодно, даже внутри; то, что тосевиты называли жарой, было арктическим для Расы. Снаружи погода действительно была арктической, с неба перистыми хлопьями падала замерзшая вода. Он цеплялся за землю, за деревья, за здания, покрывая все слоем белого, который помогал замаскировать присущее ему уродство.


Теэрца начала бить сильная дрожь. Окамото остановился, отдал приказ охранникам. Один из них на мгновение отложил винтовку, вытащил одеяло из своего рюкзака и накинул его на Теэрца. Захваченный пилот завернулся в него так туго, как только мог. Постепенно дрожь утихла.


Окамото сказал: “Тебе повезло, что ты важный заключенный. В противном случае мы позволим тебе замерзнуть”.


Теэрц охотно отказался бы от такой удачи. Более истинным показателем его значимости была машина, которая ждала его возле тюрьмы, чтобы отвезти на следующий допрос. Он был шумным и вонючим и катался, как вышедший из-под контроля истребитель, готовый вот-вот разбиться, но, по крайней мере, у него был двигатель, а не Большие Уродливые педали, достаточно сильно крутящиеся, чтобы прогреться даже в такую морозную погоду. Что еще лучше, у него также была закрытая кабина.


Один из охранников вел машину. Другой сел рядом с ним на переднее сиденье. Майор Окамото сел позади водителя, Теэрц - за другим охранником. У Окамото не было винтовки с длинным ножом на конце, но он носил и меч, и пистолет. И даже если Теэрц мог каким-то образом победить его, какой в этом был смысл? Как он мог сбежать из этого кишащего Уродами логова, не попавшись и не встретив участи еще худшей, чем та, от которой он сейчас страдал?


Ден - подходящее слово для Харбина, думал он, пока военная машина медленно пробиралась по узким, извилистым улочкам Харбина. По размерам это был город, но, по его мнению, не по дизайну. Действительно, казалось, что у него не было дизайна. Улицы разбегались во все стороны. Большие, важные здания располагались рядом с ужасающими лачугами. Тут и там груды обломков свидетельствовали об эффективности бомбардировки Расы. Полуголые Большие Уроды трудились над кучами, убирая из них кирпич за раз.


Теэрц с тоской подумал о Росспане, городе на Родине, где он вырос. Солнечный свет, тепло, чистота, улицы, достаточно широкие для движения, тротуары, достаточно широкие для пешеходов, - он принимал все эти вещи как должное, пока не попал в Tosev 3. Теперь, на ужасном контрпримере, он знал, как ему повезло наслаждаться ими.


Грузовик, грохочущий перед машиной Теэрца, задавил одного из хищников, которые бродили по улицам Харбина. Агонизирующий вопль животного прорвался сквозь глухой рев двигателя, который был основным шумом дорожного движения в Харбине. Грузовик не замедлился, когда животное проехало под его колесами. Ему нужно было идти куда-то важное; какое значение имело одно животное? Теэрцу пришла в голову мысль, что оно тоже не остановилось бы, задавив Большого Урода.


Это могло произойти, достаточно легко. Если Харбин и знал какие-то правила дорожного движения, Теэрц их не обнаружил. Транспортные средства с двигателями пробивались, как могли, сквозь скопища повозок, запряженных животными, и еще более плотные толпы тосевитов - тосевитов пешком, тосевитов, несущих ношу на шестах, балансирующих на плечах, тосевитов, ездящих на двухколесных приспособлениях, которые выглядели так, как будто должны были упасть, но никогда этого не делали, тосевитов, катающих других тосевитов на более крупных приспособлениях или тянущих их в тележках, как будто они сами были вьючными животными. Иногда, на особенно безумном перекрестке, японец в белых перчатках и с чванливой тростью пытался внести немного порядка в хаос. Следующий Большой Уродливый Теэрц, которого увидит повинующимся любому из них, будет первым.


Он понял, что Харбин был своеобразным местом даже по тосевитским стандартам, что говорило о многом. Японские войска были наиболее агрессивно заметной частью этой смеси; в городе, расположенном рядом с фронтом боевых действий, это было неудивительно. Что было удивительно, так это то, как они расправлялись с Большими Уродцами без униформы, туземцами, которые, на неопытный взгляд Теэрца, ничем не отличались от самих себя, кроме одежды.


Чем дальше на восток продвигалась машина Теэрца, тем больше он видел другой разновидности Больших Уродцев: розовокожих, со светлыми -коричневыми или даже желтыми - пучками пуха, меха или что там у них было на макушках. Они казались менее разговорчивыми, чем темнокожие аборигены, составлявшие большую часть местного населения, и занимались своим делом с твердой решимостью - это произвело впечатление на Теэрца.


Он повернулся к майору Окамото. “Эти бледные Tosevites”-он узнал, болезненное переживание, не сказать уродливого большой уродливое лицо-“могу я спросить, откуда они взялись?”


“Нет”, - сразу ответил Окамото. “Заключенным запрещено шпионить. С твоей стороны никаких вопросов, ты меня слышишь? Повинуйся!”


“Это будет сделано”, - сказал Теэрц, стараясь не разозлить своего похитителя. Маленькая часть его, которая не была голодна и напугана, настаивала, что Большой Уродец ведет себя глупо: он никогда бы не сбежал, чтобы рассказать то, что он знал. Но Окамото не терпел возражений, поэтому Теэрц ему ничего не сказал.


Автомобиль остановился перед зданием, на котором развевались японские флаги, красный шар на белом фоне. Несколько зенитных орудий ткнули носами в небо из установленных вокруг него мешков с песком. Когда Теэрц летал на "смертоносце", он смеялся над таким ничтожным сопротивлением. Он перестал смеяться, когда Большие Уроды сбили его. С тех пор он не смеялся.


Охранники вышли из машины. Один отпер дверь Теэрца и распахнул ее, затем отпрыгнул назад, чтобы другой мог направить свою винтовку на пилота. “Вон!” - закричали они хором по-японски. Вышел Теэрц, как обычно удивляясь, что Большие Уроды могут считать его безоружного и жалкого таким опасным. Он. только хотел бы, чтобы они были правы.


Поскольку они, к сожалению, ошиблись, он позволил им отвести себя в здание. Лестница не подходила ни по размеру, ни по походке. Он все равно поднялся по ней; комната для допросов находилась на третьем этаже. Он вошел. вошел с трепетом. Там с ним случилось несколько очень неприятных вещей.


Однако сегодня все три Больших Урода за столом были в пилотских крыльях. Это немного успокоило Теэрца. Если бы эти собеседники были пилотами, они бы, вероятно, спросили его о его корабле-убийце. По крайней мере, он знал бы ответы на их вопросы. Другие следователи допрашивали его о наземных крейсерах Расы, наземной тактике, автоматическом оружии, даже о ее дипломатических отношениях с другими тосевитскими империями. Он сослался на невежество, и они наказали его за это, хотя он сказал правду.


Как он узнал, он низко поклонился команде допрашивающих, а затем майору Окамото, который перевел для них. Они не поклонились в ответ; он понял, что заключенный утратил право на любой жест уважения.


Большой Урод посередине разразился потоком лающих японских слов. Окамото перевел: “Полковника Дои интересует тактика, которую вы используете с вашим истребителем против наших самолетов”.


Теэрц поклонился тосевиту, который задал вопрос. “Тактика проста: вы приближаетесь к врагу как можно ближе, предпочтительно сзади и сверху, чтобы вас не обнаружили, затем вы уничтожаете его ракетами или пушечными снарядами”.


Дои сказал: “Верно, это основа любого успешного полета истребителя. Но как вы этого достигаете? Где именно вы размещаете своего ведомого? Какова его роль в атаке?”


“Обычно мы летаем группами по три человека”, - ответил Теэрц: “лидер и два трейлера. Но однажды в бою мы выполняем самостоятельные задания”.


“Что? Это чепуха”, - воскликнул Дои.


Теэрц повернулся и нервно поклонился Окамото, надеясь успокоить его. “Пожалуйста, скажите полковнику, что, хотя для его самолетов это было бы бессмыслицей, наши самолеты достаточно превосходят те, на которых летаете вы, тосевиты, чтобы мои слова оказались правдой”.


Ему не понравилось ворчание, исходившее от полковника. Само собой, одна из его глазных башенок повернулась к коллекции отвратительных инструментов, висевших на стене позади него. Когда Расе нужно было допросить кого-то из своих, или Работеву, или Халлесси, они накачивали подозреваемого преступника наркотиками, а затем выкачивали его досуха. Без сомнения, врачи усердно работали над разработкой лекарств, которые позволили бы им делать то же самое с Большими Уродцами.


Японцы были более примитивными и более жестокими. Методы получения информации путем причинения боли были утеряны в тумане древней истории расы. Японцы, однако, оказались хорошо знакомы с подобными приемами. Теэрц подозревал, что они могли бы причинить ему гораздо больший вред, будь он одним из их собственного вида. Поскольку он был странным и ценным, они пошли на попятную, опасаясь убить его прежде, чем выжмут все, что хотели знать. То, что они сделали, было достаточно остроумно.


Ему захотелось зааплодировать, когда Большой Урод по имени Дои сменил тему: “Как эти ваши ракеты продолжают преследовать самолеты даже при самых жестоких действиях по уклонению?”


“Два способа”, - ответил Теэрц. “Некоторые из них срабатывают от нагрева двигателя самолета-цели, в то время как другие используют радар”.


На японский перевод этого потребовалось гораздо больше времени, чтобы сказать, чем на слова Теэрца. Ответ полковника Дои также был пространным, и майор Окамото сильно запнулся, переводя его на язык Расы. То, что он сказал, прозвучало как перефразировка: “Полковник поручает вам предоставить нам больше информации об этом радаре”.


“Ты хочешь сказать, что он не знает, что это такое?” Спросил Теэрц.


“Не будь дерзким, или будешь наказан”, - отрезал Окамото. “Он поручает тебе предоставить нам больше информации о радаре. Сделай это”.


“Этим пользуются немцы, американцы и британцы”, - сказал Теэрц так невинно, как только мог. Когда это перевели, все трое его допрашивавших издали возбужденные восклицания. Он просто тихо стоял, ожидая, пока утихнет гвалт. Он думал - он надеялся - что ему удалось. намекнуть, что японцы были варварами даже по тосевитским стандартам.


В конце концов, Дои сказал: “Продолжай, заключенный. Говори об этом устройстве, когда ты им пользуешься”.


“Это будет сделано”. Теэрц поклонился, выражая Большое уродливое неохотное уважение за то, что не признал японского невежества. “Мы выпускаем пучок лучей, похожих на свет, но с большей длиной волны, затем обнаруживаем те, которые отражаются от объектов, в которые они попадают. По ним мы узнаем расстояние, скорость, высоту и азимут целей”.


Японцы снова переговорили между собой, прежде чем тот, что слева, обратился непосредственно к Теэрцу. Окамото перевел: “Подполковник Кобаяси говорит, что вы должны помочь нашим техникам построить одну из этих радарных машин”.


“Я не могу этого сделать!” Выпалил Теэрц, в ужасе уставившись на Кобаяши. Большой Уродец хоть представлял, о чем он просит? Теэрц не смог бы построить или даже обслуживать радар, используя инструменты, детали и приборы Расы. Ожидать, что он сделает это с помощью мусора, который у тосевитов считается электроникой, было безумием.


Кобаяши произнес несколько зловеще звучащих слов. Они прозвучали еще более зловеще, когда Окамото перевел их на язык Расы: “Ты отказываешься?”


И снова взгляд Теэрца невольно вернулся к инструментам причинения боли на стене позади него. “Нет, я не отказываюсь, я не в состоянии”, - сказал он так быстро, что Окамото пришлось заставить его повторить. “Я не обладаю достаточными знаниями ни о самом радаре, ни о ваших типах устройств. Я пилот, а не специалист по радарам”.


“Хонто?” Кобаяши спросил Окамото. Это было одно из японских слов, которое выучил Теэрц; оно означало, это правда? Он со страхом ждал ответа переводчика. Если бы Окамото подумал, что он лжет, он, вероятно, возобновил бы свое знакомство с некоторыми из этих инструментов.


“Хонто, хай”, сказал Окамото: “Да, это правда”. Теэрц изо всех сил старался не показывать своего облегчения, как раньше старался не показывать страха.


Кобаяши сказал: “Что хорошего в этом Ящере, если он может только бормотать о чудесах, не имея возможности поделиться ими?” Теэрц проделал обратный путь от облегчения до страха. Японцы сохранили ему жизнь главным образом потому, что были заинтересованы в том, чему он мог их научить. Если бы они решили, что не учатся, они бы без колебаний избавились от него.


Полковник Дои говорил довольно долго. Теэрц понятия не имел, что он сказал; вместо того, чтобы переводить, Окамото присоединился к дискуссии, которая началась, когда старший офицер замолчал. Она становилась все громче. Несколько раз короткие пальцы тосевита наносили удары по Теэрцу. Он изо всех сил старался не вздрагивать. Любой из этих жестов мог означать его смерть.


Внезапно зенитная пушка снаружи башни, где его допрашивали, начала реветь. Крик истребителей над головой был невероятно громким и невероятно ужасающим. Оглушительный грохот взрывающихся бомб заставил пол содрогнуться, как при землетрясении. Если бы Раса предназначила этот зал для разрушения, она могла бы убить Теэрца вместе с японцем. Как ужасно погибнуть от оружия своих друзей!


Он должен был признать, что Большие Уродливые офицеры проявили мужество. Они сидели неподвижно, в то время как здание сотрясалось вокруг них. Полковник Дои посмотрел на Теэрца и сказал что-то на своем языке. Майор Окамото перевел: “Полковник говорит, что если он присоединится к своим предкам в ближайшее время, он будет счастлив - нет, просто рад, - что вы отправитесь с ним”.


Возможно, слова Дои были предназначены для того, чтобы напугать Теэрца. Вместо этого они подарили ему один из немногих моментов удовольствия, которые он испытал с тех пор, как его самолет проглотил эти неудобоваримые японские пули. Он поклонился сначала Дои, затем Окамото. “Передайте полковнику, что я чувствую то же самое, только поменявшись ролями”. Слишком поздно сожалеть о дерзких словах; они уже были сказаны.


Окамото перевел их на японский. Вместо того чтобы рассердиться, полковник Дои наклонился вперед в своем кресле в знак интереса. Не обращая внимания на ужасный шум вокруг, он сказал: “Это так? Как ты думаешь, что с тобой происходит, когда ты умираешь?”


Если бы лицо Теэрца было гибким, как у тосевита, он бы широко ухмыльнулся. Наконец-то вопрос, на который он мог ответить, не опасаясь навлечь на себя еще большие неприятности! Он сказал: “Когда мы закончим здесь, наши души присоединятся к духам Императоров, которые в прошлом руководили Расой, чтобы мы могли продолжать служить им”. Он не просто верил в это, он был так же уверен в этом, как и в том, что эта часть Тосев-3 отвернется от своей звезды сегодня ночью. Миллиарды особей трех видов в трех мирах разделяли эту уверенность.


Когда его замечания были переведены, полковник Дои изобразил губами дружелюбное движение, впервые Теэрц увидел его у следователя. Офицер сказал: “У нас почти одинаковые убеждения. Для меня будет честью служить моему императору в смерти так же, как я служил при жизни. Интересно, воюют ли духи наших умерших с духами вашего вида?”


От этой мысли Теэрца затошнило; материальные тосевиты и так доставляли немало хлопот, и ему было неприятно думать о том, что императоры прошлого были вынуждены бороться со своими духовными двойниками. Затем он просиял. Еще несколько лет назад Большие Уроды не пользовались промышленными технологиями. Если бы их варварский дух осмелился напасть на представителей Расы, они наверняка были бы разбиты.


Он не сказал этого полковнику Дои. “Может быть и так”, - казалось гораздо более безопасным ответом. Затем он перевел взгляд на Окамото. “Пожалуйста, спросите полковника, могу ли я задать ему вопрос, который не имеет ничего общего со шпионажем”.


“Хай”, сказала Дои.


Теэрц спросил: “Все ли тосевиты придерживаются одинаковой идеи о том, что произойдет после вашей смерти?”


Даже в разгар хаоса это вызвало у японских офицеров приступы лающего смеха. Устами майора Окамото Дои сказал: “У нас столько же верований, сколько у нас разных империй, может быть, больше. Однако то, что из нас, японцев, правильное”.


Теэрц вежливо поклонился. Он не осмеливался противоречить своим похитителям, но ответ Дои не удивил его. Конечно, Большие Уроды разделились во мнениях о грядущем мире. Большие Уроды, насколько он мог видеть, разделились во всем. Все их маленькие импровизированные империи воевали друг с другом, когда появилась Раса; без сомнения, их маленькие импровизированные верования тоже воевали друг с другом.


Затем его презрение исчезло. Странным образом, бесчисленные различия в верованиях, языках и империях Больших уродцев могли оказаться для них источником силы. Они так жестоко соперничали между собой, что менее эффективные методы отошли на второй план. Возможно, именно поэтому размахивающие мечами дикари, которых ожидала встретить Раса, больше не населяли Тосев-3.


Как любой здравомыслящий представитель Расы, Теэрц автоматически предполагал, что единство и стабильность желательны сами по себе. Пока он не попал на Тосев-3, у него никогда не было причин предполагать иное. Теперь, словно холодный ветерок пронесся сквозь его мысли, он задался вопросом, какую цену его вид, а вместе с ними Халлесси и Работевы заплатили за свою безопасную, комфортную жизнь.


Пока гонка не дошла до Tosev 3, это не имело значения. Теперь это имело. Даже если бы возвышенный повелитель флота Атвар завтра вытащил все звездолеты из этого холодного кома грязи (чего, конечно, возвышенный повелитель флота не сделал бы), Гонка с тосевитами не была бы закончена. В один прекрасный день - наверняка раньше, чем кто-либо на Родине мог ожидать, - звездолеты, полные свирепых Больших Уродцев, последуют туда, куда ушел Атвар.


Что это оставляло? Единственное, что приходило в голову Теэрцу, - это покорить тосевитов и так тщательно интегрировать их в Империю, что их конкурентоспособность была бы подавлена навсегда. В противном случае это… он не хотел думать о неудаче в этом. Следующим лучшим выбором, который он предложил, была полная стерилизация планеты. Это сохранило бы Империю в безопасности, независимо от того, насколько тяжело это давалось Большим Уродам. Все остальные варианты выглядели хуже.


Бомбы перестали падать; турбовентиляторные двигатели истребителей Гонки растворились вдали. На улицах Харбина несколько японцев все еще стреляли из винтовок в воздух по воображаемым целям. “Все кончено”, - сказал подполковник Кобаяши. “До следующего раза, когда они вернутся”.


“Тогда давайте продолжим допрос”, - сказал полковник Дои. Он снова повернул лицо к Теэрцу; его бедные неподвижные глаза сами по себе не могли справиться с этой задачей. Все дружелюбие и признание Теэрца как собрата по разуму, которое он проявил, обсуждая природу грядущего мира, теперь исчезло так же внезапно, как и появилось. “Мы говорили о радарных машинах. Я нахожу ваш ответ уклончивым и неудовлетворительным. Если вы не проявите большей откровенности, вы будете наказаны. Майор Окамото...”


Теэрц приготовился к тому, что, как он знал, должно было произойти. Окамото поклонился Дои, затем шагнул вперед и ударил Теэрца по дулу, прямо перед его левой глазной башенкой. Он пошатнулся. Когда он восстановил равновесие, он поклонился Окамото, хотя скорее убил бы его. “Пожалуйста, передайте полковнику, что я сделаю все возможное, чтобы ответить на его вопрос, но я не осведомлен о знаниях, которые он ищет”.


Окамото перевел это. Дои сказал: “Ха! Скорее всего, ты лжец. Майор...” Окамото снова ударил Теэрца. Пока он отчаянно пытался придумать что-нибудь, что могло бы удовлетворить Дои, Окамото отвел руку для еще одного удара. Теэрц начал думать, что быть убитым бомбами во время Гонки, возможно, было не так уж и страшно, в конце концов.


Атвар сказал: “Теперь мы можем считать несомненным, что Большие Уроды знают достаточно, чтобы возжелать создать собственное ядерное оружие”. В его голосе звучала ужасающая окончательность врача, сообщающего пациенту, что осталось совсем немного времени.


Собравшиеся командиры кораблей беспокойно зашевелились. Атвар попытался придумать новости похуже, которые он мог бы им сообщить. Возможно, что Большой Югес взорвал ядерное оружие под одним из приземлившихся кораблей Расы. Конечно, они узнали бы об этом и без его ведома.


Страха сказал: “Возвышенный Командующий Флотом, как наши процедуры безопасности потерпели такой ужасный сбой, что позволили тосевитам совершить налет на команду по восстановлению ядерного оружия?”


Атвар удивлялся, как его собственные процедуры безопасности потерпели такой ужасный провал, что позволили Страхе выяснить, что именно натворил Самый Большой Уродец. Он сказал: “Расследование продолжается, командир корабля”. Он также расследовал, как Страха узнал о случившемся, но воздержался упоминать об этом.


Командир корабля сказал: “Простите меня, Возвышенный Командующий флотом, но я был бы признателен за несколько больше деталей, чем вы предоставили”.


“Прости меня, командир корабля, но мне трудно это обеспечить”. Прежде чем Страха смог вернуться с еще большим сарказмом, Атвар продолжил: “Одна из прискорбных вещей, которые мы наблюдали в отношении Больших Уродов, заключается в том, что, хотя у нас более совершенная технология, они лучшие солдаты, чем мы в тактическом плане. Мы практиковались и изучали войну; они жили ею. Ценой наших усилий мы обнаруживаем, какое это имеет значение ”.


“Позвольте мне привести пример этого”, - сказал Кирел, поддерживая командующего флотом. “На нескольких наших позициях и вокруг них мы установили датчики, которые обнаруживали тосевитов, улавливая мочевую кислоту, которая является одним из отходов, которые они выделяют. Его концентрация в воздухе позволяет нам оценить количество крупных уродцев поблизости ”.


“Это заимствовано из стандартных методов, которые мы используем дома”, - сказал Страха с вызовом в голосе. “Почему вы упомянули об этом сейчас? Какое отношение это имеет к нашей неудаче?”


“Его значимость заключается в том, что тосевиты не мыслят в наших стандартных терминах”, - ответил Кирел. “Они, должно быть, каким-то образом узнали о наших датчиках - возможно, споткнувшись об один из них - и узнали, как они функционируют”.


“И что?” Сказал Страха. “Я полагаю, в этой истории есть смысл”.


“Так и есть”, - заверил его Кирел. “Тосевиты начали сбрасывать свои жидкие отходы прямо на сенсоры”.


“Отвратительно”, - сказал Страха. Там, если нигде больше, Атвар согласился с ним. Эволюционировав на более жаркой и сухой планете, чем Тосев-3, Раса не сбрасывала воду случайно, а выделяла все свои экскременты в чистой, твердой форме. Большие уродливые заключенные нарушили работу водопроводных систем флота.


“Отвратительно, верно, но также и информативно”, - сказал Кирел. “Некоторые из наших техников внезапно начали в панике кричать, что четыре миллиарда тосевитов направляются прямо к их позициям. По нашим лучшим оценкам, это примерно вдвое больше общей численности населения Тосев-3, но это также то, о чем сообщали промокшие, загрязненные и перегруженные сенсоры. И пока мы реагировали на эти пугающие данные, Большие Уроды творили зло в другом месте. Это уловка, которая пришла бы в голову любому из нас?”


Страха не ответил. Никто из других судоводителей тоже ничего не сказал, хотя некоторые открыли рты от изумления. Атвар подумал, что история тоже была забавной, в скатологическом смысле, но в ней также был смысл. Он довел эту мысль до конца: “Большие уроды невежественны, но они далеко не глупы. В пределах своих возможностей они могут быть очень опасны. Они научились кое-чему получше, чем противостоять нам в крупномасштабных боях, но в этих маленьких рейдах с булавочным уколом они преуспевают ”.


“Этот рейд был больше, чем булавочный укол”, - настаивал Страха.


“Стратегически - да, но не тактически”, - сказал Атвар. “Большие Уроды также используют отвратительную погоду этого мира с пользой для себя. Они привыкли к сырости и холоду, даже к различным формам замерзшей воды, которые встречаются на Тосев 3. Нам приходится учиться справляться с этим в каждом конкретном случае, и это делает наше образование дорогостоящим ”.


Страха сказал: “По моему мнению, этот мир, возможно, не стоит того, чтобы его заселять. Погода - не единственная его отвратительная особенность: сами Большие Уроды, безусловно, заслуживают такого описания”.


“Как может быть”, - сказал Атвар. “Император распорядился, чтобы мы ввели Тосев-3 в состав Империи, и так это и будет сделано”. Это заявление о безоговорочном подчинении воле Императора заставило замолчать судоводителей, которые до этого явно соглашались со Страхой. Атвар продолжал: “Многие части этого мира нам вполне подойдут, и его ресурсы, которые Большие Уроды эксплуатируют неэффективно, будут для нас наиболее ценными”.


“Если это так, давайте использовать ее ресурсы так, как если бы они были на безжизненной планете одной из наших собственных солнечных систем”, - сказал Страха'а. “Убейте всех Больших Уродов, и мы решим большинство наших проблем с Тосев-3”.


Атвару не понравилось количество командиров кораблей, которые выглядели так, словно были согласны со Страхой. Он сказал: “Ты забываешь одну вещь: колонизационный флот уже на пути к нам. Он будет здесь менее чем через сорок лет - двадцать оборотов для этой планеты, - и его командир не поблагодарит нас за то, что мы подарили ему мертвый мир.”


“Учитывая выбор между предоставлением ему мертвого мира и проигранной войной, в которой Большие Уроды узнают о ядерном оружии, Возвышенный Повелитель Флота, что бы вы предпочли?” Потребовал Страх. Даже командиры кораблей его агрессивной фракции беспокойно зашевелились при этом; такой едкий сарказм был редкостью среди Расы.


Лучший способ разрядить обстановку, подумал Атвар, это притвориться, что не осознает этого. Он сказал: “Командир корабля, я не верю, что это единственный выбор, который у нас остался. Я намерен представить командующему колонизационным флотом планету, готовую для его поселенцев ”.


Если война пройдет хорошо, это все еще оставалось возможным. Однако даже Атвар начинал сомневаться, будет ли Тосев-3 настолько готов к встрече колонистов, как того требовали планы Дома. Условия на планете слишком отличались от того, что ожидала Раса: здесь было слишком много Больших Уродов со слишком большим количеством их собственных фабрик.


И Страх, будь он проклят, никак не мог заткнуться. Он сказал: “Возвышенный Командующий Флотом, как мы можем утверждать, что выигрываем эту войну, завоевываем этот мир, когда даже маленькие тосевитские империи, которые якобы сдались нам, продолжают оказывать вооруженное сопротивление нашим оккупационным силам?”


“Если у проницательного капитана есть решение этой проблемы, услышав это, я бы возрадовался”, - ответил Атвар. “Мы, конечно, продолжаем защищаться и по мере сил наносить ответные удары рейдерам. Что еще вы хотите, чтобы мы сделали?”


Страхе никогда не было недостатка во мнениях. Он сказал: “Принимайте массированные ответные меры за каждый акт бандитизма и саботажа. Убейте десять Больших Уродов за каждый поврежденный грузовик, сотню за каждого пострадавшего солдата Расы. Заставьте их уважать нас - и в конце концов они это сделают ”


“Возвышенный Повелитель флота, могу я поговорить по этому вопросу?” Спросил Кирел.


“Говори”, - сказал Атвар.


“Я благодарю тебя, Возвышенный Повелитель флота. Страх, я хочу, чтобы ты знал, что раньше я придерживался точки зрения, сходной с твоей; как ты, возможно, слышал, а может, и нет, я решительно выступал за разрушение Большого Уродливого города под названием Вашингтон, чтобы запугать тосевитов Соединенных Штатов и заставить их прекратить сопротивление нам. Стратегия, скорее всего, увенчалась бы успехом против Халлесси или Работевых, или даже против Расы. Против тосевитов она потерпела неудачу ”.


Страха начал перебивать; Кирел высунул язык, чтобы остановить его. “Дай мне закончить, если ты пожалуйста. Я не утверждаю, что мы не смогли запугать многих Крупных Уродов массированной демонстрацией силы. Но среди тосевитов также существует сильное меньшинство, побуждаемое к еще большему сопротивлению подобными действиями с нашей стороны. Ваша политика играет на руку этим фанатикам”.


“Почему Большие Уроды должны отличаться от любого цивилизованного вида?” Страха сказал.


“Наши ученые будут обсуждать это в течение тысячелетий, поскольку они просматривают записи об этой кампании”, - сказал Кирел. Тут и там среди собравшихся командиров кораблей отвисали рты; ученые Расы, как известно, были более уверенными, но медлительными, чем "медленный, но уверенный". Кирел продолжил: “Мне, однако, не хватает роскоши досуга, как и всем здесь, на Тосеве 3. Если бы я мог предположить, я бы сказал, что различия Больших уродцев восходят к их своеобразным - я бы сказал, уникальным - моделям спаривания”.


Страха издала звук отвращения. “Мы всегда возвращаемся к спариванию. Неужели несчастные Большие Уроды ни о чем другом не думают?”


“Ответ на это может быть отрицательным”, - сказал Атвар. “Сильные эмоциональные связи, которые они формируют с сексуальными партнерами и с потомством, делают их готовыми идти на риск, который любой представитель Расы посчитал бы безумным, а также провоцируют их на месть, если партнерам или потомству будет причинен вред”.


“Возможно, за этим кроется нечто большее”, - добавил Кирел. “Некоторые из наших ученых предполагают, что Большие Уроды из-за семейных привязанностей, которые они привыкли формировать, также предрасположены к формированию столь же сильной привязанности к причинам своих маленьких империй и их неправдоподобных религиозных систем. По сути, мы имеем дело с видом, полным фанатиков - а фанатиков, по определению, нельзя сдерживать угрозами применения силы, которые отпугнули бы более рациональных особей ”.


“Позвольте мне посмотреть, правильно ли я вас понял, уважаемый капитан”, - сказал Страха. “Вы выдвигаете гипотезу о том, что Тосев-3, возможно, никогда не будет так полностью усмирен, как Халлесс-1 и Работев-2, и что Большие Уроды могут продолжать самоубийственное сопротивление нам даже после достижения общей военной победы”.


“Вы экстраполируете дальше, чем я был готов пойти, но ответ в основном ”да", - с несчастным видом сказал Кирел.


Атвар сказал: “Давайте съедим червей перед супом, командиры кораблей. Прежде чем мы сможем обсудить способы уменьшить преследование наших войск после победы, мы должны сначала завершить наше завоевание. Поистине ужасная зимняя погода, преобладающая на большей части северного полушария Tosev 3, не облегчает нам задачу ”.


“Наши мужчины должны были быть лучше обучены выдерживать такие условия”, - сказал Страха.


Командующий флотом пожелал, чтобы один из грозных тосевитских снайперов прицелился прямо в середину морды Страхи. Все, что он делал, это жаловался и интриговал; его не заботило решение проблем, на которые он указывал. Атвар сказал: “Я мог бы напомнить капитану корабля, что ни одна территория в пределах Империи даже близко не имитирует климат тосевитских земель, где, к нашему несчастью, обитают наши самые грозные противники”.


Несколько мужчин даже из фракции Страхи выразили свое согласие с этим. Это немного успокоило Атвара. Он начинал бояться этих собраний. Слишком часто ему приходилось сообщать плохие новости, и новости плохие так, как он и представить себе не мог, пока флот не покинул Дом. Он ожидал, что его главной заботой в этой кампании будет то, сколько солдат по неосторожности пострадает в дорожно-транспортных происшествиях, а не то, будут ли Большие Уроды вскоре сражаться с ним с помощью собственного ядерного оружия.


Он также ожидал гораздо лучших данных от зондов Расы. Он уже смирился с тем, что они пропустили странный технологический скачок, который совершили тосевиты после своего ухода: это была вина Больших Уродов, а не их. Но им следовало бы лучше сообщать о социальных и сексуальных привычках тосевитов, чтобы исследовательским группам Кирела не пришлось начинать изучать их с нуля.


Что действительно беспокоило его, так это мысль о том, что, возможно, зонды отправили домой точные данные только для того, чтобы эти данные были проигнорированы, неверно истолкованы или им просто не поверили ученые, которые анализировали их с точки зрения расовой принадлежности. Если подобные ошибки и были допущены до завоеваний Работевых и Халлесси, Раса не только справилась с ними, но даже не заметила их - исследуемые виды действительно не сильно отличались от своих повелителей. Но Большие Уроды были ... И выяснить, насколько это было дорого, оказалось дороже, чем кто-либо мог себе представить.


“Возвышенный Повелитель флота, как нам свести к минимуму вред, который тосевиты могут причинить, имея в своем распоряжении ядерный материал?” Спросил Кирел.


“Я кратко изложу для командиров кораблей новые приказы, которые скоро поступят к ним в письменном виде”, - ответил Атвар. “По сути, мы увеличим наши бомбардировки крупных городских центров, в которых, скорее всего, будут проводиться важные научные исследования. Давайте посмотрим, насколько хорошо они справляются с подобными исследованиями, если, например, на их объектах не хватает электроэнергии ”.


Хорреп, один из самцов фракции Страхи, помахал обрубком хвоста, прося, чтобы его узнали. Когда Атвар повернул оба глаза в его сторону, он сказал: “Я хотел бы со всем уважением напомнить возвышенному командующему флотом, что наши собственные запасы боеприпасов не так велики, как могли бы быть. Мы израсходовали гораздо больше, чем ожидали, отправляясь из Дома, и наши пункты пополнения не были созданы здесь в первоначально запланированном темпе, как из-за использования наших ресурсов для реальных боевых действий, так и из-за неожиданно тяжелого урона от сопротивления тосевитов ”.


Несколько других мужчин высказались в поддержку Хоррепа. И снова у Атвара в голове возник тревожный образ израсходования последнего патрона, только для того, чтобы увидеть, как еще один Большой уродливый "лендкрузер" выползает из-за кучи обломков. “Вы говорите, что не можете подчиниться предстоящему приказу?” потребовал он.


“Нет, Возвышенный Повелитель флота - это будет сделано”, - ответил Хорреп. “Но я должен предупредить вас, что такая программа не может продолжаться бесконечно. Я очень надеюсь, что результаты, которых он достигнет, будут пропорциональны расходуемым боеприпасам ”.


Я тоже, подумал Атвар. Он поблагодарил предусмотрительный дух Императоров прошлого за то, что Раса доставила на Тосев 3 гораздо больше боевого оружия, чем было бы необходимо для победы над полудикими животными, которых они ожидали здесь найти. Если бы его люди действовали поспешно, они могли бы очертя голову потерпеть позорное поражение.


С другой стороны, если бы Раса поторопилась и прибыла на Тосев 3 на несколько сотен лет раньше, Большие Уроды были бы гораздо более легкой добычей, потому что у них не было бы времени на разработку собственной технологии. Означало ли это, что здесь была бы целесообразна поспешность? Чем пристальнее смотрели на сложный вопрос, тем сложнее он обычно становился.


Командующий флотом неохотно решил на время отказаться от другой части приказа, который он намеревался издать: он хотел командовать усиленными действиями против лодок, на которые Большие Уроды потратили столько усилий и изобретательности. Поскольку на Тосев-3 было так много воды, местные жители использовали ее гораздо больше, чем любой другой вид в пределах Империи. У Атвара было ощущение, что они использовали водный транспорт в достаточном количестве, чтобы сделать его подавление полезным для Расы ... но с боеприпасами в меньшем количестве, чем ему хотелось бы, ему пришлось бы сохранить как можно больше для целей самого высокого приоритета.


Он вздохнул. Дома тесты на профпригодность показали, что из него мог бы получиться не только солдат, но и успешный архитектор. Выбор был за ним. Он всегда был идеалистом, стремящимся служить Императору и Расе настолько полно, насколько это возможно. Только столкнувшись с бесконечной трясиной завоевания Тосев-3, он всерьез начал задаваться вопросом, не был ли бы он счастливее, возводя здания в конце концов.


Он снова вздохнул. Теперь для него этот выбор был мертв. Он должен был сделать все, что в его силах, с тем, который он сделал. Он сказал: “Господа судовладельцы, я знаю, что эта встреча принесла неполное удовлетворение. Большие Уроды продемонстрировали отвратительную сноровку выставлять все, что мы делаем, неудовлетворительным. Прежде чем я отправлю вас обратно к вашим командованиям, кто-нибудь из вас может еще что-нибудь отметить?”


Чаще всего формальный вопрос оставался без ответа. Однако на этот раз самец по имени Релек подал сигнал о признании. Когда Атвар признал его, он сказал: “Возвышенный Повелитель флота, мой корабль, 16-й император Осьесс, находится в восточной части главного континентального массива Тосев-3, в Большой Уродливой империи под названием Китай. В последнее время значительное количество мужчин стали непригодны к службе из-за чрезмерного употребления какой-то местной травы, которая, по-видимому, оказывает на них стимулирующее и вызывающее привыкание действие ”.


“Мой корабль базируется в центре этого континентального массива, и у меня был такой же опыт с горсткой моих солдат”, - сказал другой капитан, на этот раз по имени Теттер. “Я думал, что я был единственным судоводителем, который так пострадал”.


“Вы не являетесь”, - сказал Моззтен, судовладелец, чье судно базировалось в американской части меньшего континентального массива - Атвар обратил на это внимание. Моззтен продолжил: “Громкое уродливое название - я бы сказал, громкое уродливое название - для травы ‘имбирь’. Его воздействие на мужчин в моей команде было пагубным”.


“Я издам общий приказ, осуждающий это растение в недвусмысленных выражениях”, - заявил Атвар. “Чтобы повысить эффективность, я бы попросил каждого судоводителя - особенно вас троих, которые указали на проблему, - издать свой собственный приказ, запрещающий лицам, находящимся под его юрисдикцией, иметь какое-либо отношение к этому - джинджер, я слышал это имя?”


“Это будет сделано”, - хором ответили судовладельцы.


“Отлично”, - сказал Атвар. “По крайней мере, одна проблема решена”.


Механик развел толстопалыми, жирными руками, беспомощно покачал головой. “Мне очень жаль, товарищ пилот, ” сказал он, “ но я не могу найти причину неисправности. Насколько я могу судить, бабушка дьявола устроила лавочку в вашем двигателе ”.


“Тогда отойди с дороги, и я посмотрю сама”, - отрезала Людмила Горбунова. Она хотела вбить немного здравого смысла в этого тупого мужика, но и его голова, и его задница были, вероятно, достаточно тверды, чтобы сломать ей ногу. Она пожалела, что у нее все еще нет своего старого механика; в отличие от этого болвана, Катя Кузнецова действительно разбиралась в двигателях и решала проблемы вместо того, чтобы болтать о дьяволе и его тупых родственниках.


Нельзя сказать, что маленький пятицилиндровый двигатель Швецова radial был самым сложным из когда-либо созданных механизмов. Это было настолько просто, насколько двигатель может быть и все еще работать, и настолько надежно, как все, что не ходит на четвереньках.


Как только она хорошенько рассмотрела двигатель, она убедилась, что этот идиот-механик ходил на четвереньках. Она протянула руку и спросила: “Как вы думаете, этот незакрепленный провод от свечи зажигания может иметь какое-то отношение к плохим характеристикам самолета в последнее время?” Говоря это, она надежно подсоединила провод.


Голова механика качнулась вверх-вниз, как на веревочке. “Да, товарищ пилот, очень вероятно, что могло бы”.


Она повернулась к нему. “Тогда почему ты этого не видел?” - пронзительно крикнула она. Ей хотелось быть мужчиной; ей хотелось реветь, как бык.


“Я сожалею, товарищ пилот”. Голос механика был смиренным, как будто она была священником, который поймал его на каком-то грязном маленьком грехе. “Я пытаюсь. Я делаю все, что в моих силах ”.


После этого гнев Людмилы испарился. Она знала, что парень говорит правду. Проблема была в том, что его лучшие качества были недостаточно хороши. Кадровый резерв Советского Союза никогда не был достаточно велик, чтобы удовлетворить потребности страны. Чистки 1930-х годов тоже не помогли; иногда простого знания чего-либо было достаточно, чтобы стать объектом подозрений. Потом пришли немцы, а за ними Ящеры… Людмила предположила, что это чудо, что в живых остались хоть какие-то надежные техники. Если они и были - она знала, что в последнее время ни одного не видела.


Она сказала: “У нас здесь есть руководства по Кукурузнику и его двигателю. Внимательно изучите их, чтобы у нас больше не возникало подобных проблем”.


“Да, товарищ пилот”. Голова механика снова дернулась вверх и вниз. Людимила была смутно уверена, что и таких проблем у них меньше не станет. Она поинтересовалась, может ли механик прочитать инструкции. До войны он, вероятно, был жестянщиком или кузнецом в колхозе, достаточно хорош в починке горшка или выковывании нового лезвия для лопаты. Кем бы он ни был, он был безнадежно не в своей тарелке, когда дело касалось двигателей.


“Делай все, что в твоих силах”, - сказала она ему и покинула укрытие заграждения U-2. Там было холодно. Вдали от насыпей земли, которые защищали от взрыва, вдали от крыши из камуфляжной сетки, покрытой пожухлой травой, ветер бил в полную силу, бросая мокрый снег ей в лицо. Она была рада своей летной одежде из меха и кожи с толстой хлопчатобумажной подкладкой, большим войлочным валенкам, в которых ее ноги не мерзли. Теперь, когда наступила зима, она редко что-нибудь снимала.


Валенки действовали почти как снегоступы, распределяя ее вес, когда она хлюпала по грязному краю не менее грязной посадочной полосы. Только заполненные слякотью колеи от ее самолета и других отличали взлетно-посадочную полосу от любой другой части степи. Кукурузник в большей степени, чем большинство советских самолетов, был создан для полетов с посадочных площадок, которые на самом деле были полями.


Она подняла голову; ее правая рука потянулась к пистолету, который она носила на бедре. Кто-то, не принадлежащий к потрепанному отряду Красных ВВС, тащился по взлетно-посадочной полосе, весьма вероятно, не осознавая, что это один из них. Возможно, красноармеец - у него за спиной была винтовка.


Нет, не красноармеец: он был одет недостаточно тепло, и покрой его одежды был неправильным. Людмиле понадобилось всего мгновение, чтобы осознать природу неправильности; она видела этого достаточно. “Германски!” крикнула она, наполовину чтобы позвать парня, наполовину чтобы предупредить остальных русских на маленькой базе.


Немец развернулся, схватился за винтовку, плюхнулся животом в грязь. Ветеран боевых действий, подумала Людмила, и это ее не удивило: большинство немецких солдат, все еще живущих в Советском Союзе, обладали реакцией, отточенной боем. Этот был также достаточно умен, чтобы не начать палить напролом, прежде чем понял, во что ввязался, даже если его густые рыжие бакенбарды придавали ему вид бандита.


Людмила нахмурилась. она уже видела такие бакенбарды раньше. В колхозе, это верно, она подумала, как звали того парня. “Шульц”, - пробормотала она себе под нос. Затем она прокричала это, продолжая по-немецки: “Это ты?”


“Ja. Кто ты?” - крикнул в ответ рыжебородый мужчина: как и ей, ему потребовалось несколько секунд, чтобы установить связь. Когда он это сделал, он воскликнул: “Ты пилот, верно?” Как и тогда, на колхозной ферме, слово звучало экзотично с прикрепленным к нему женским окончанием.


Она махнула ему, чтобы он подошел. Он поднялся на ноги; хотя он и не убрал винтовку, но и не направил ее на нее. Он был грязным, оборванным и выглядел замерзшим: если и не совсем жалким зимним фрицем из советской пропаганды, то все же далеко не той смертельно опасной фигурой, которой он казался летом. она забыла, какой он высокий. К тому же он был худее, чем был раньше, что еще больше преувеличивало его рост ”.


Он спросил: “Что ты здесь делаешь, у черта на куличках?”


“Это не нигде. Это аэродром”, - ответила она.


Он огляделся. Смотреть было особо не на что. Он нагло ухмыльнулся. “Вы, Иваны, действительно знаете, как все замаскировать”.


Она пропустила это мимо ушей; она не была уверена, было ли это комплиментом или он хотел сказать, что здесь нет ничего, что стоило бы скрывать. Она сказала: “Я не ожидала увидеть тебя снова. Я думала, вы с вашим майором направляетесь в Москву ”. Говоря это, она краем глаза заметила, что несколько пилотов и механиков вышли из своих укрытий и наблюдали за ее разговором с немцем. У всех было оружие. Никто из тех, кто сражался с нацистами, не был склонен доверять им, даже сейчас, когда Советский Союз и Германия столкнулись с одним и тем же врагом.


“Мы были там”, - согласился Шульц. Он тоже видел русских. Его глаза никогда не были спокойны, ни на секунду; он все время сканировал все вокруг себя. Он ненавязчиво переместил ноги, так что Людмила встала между ним и большинством своих соотечественников. С кривой улыбкой он продолжил: “Ваши люди решили, что лучше пусть мы выйдем и будем зарабатывать на жизнь, чем будем сидеть и есть их кашу и борщ. Так мы и сделали - и вот я здесь ”.


“Вот ты где”, - сказала она, кивая. “Где майор?”


“Он был жив, когда я видел его в последний раз”, - ответил Шульц. “Нас разделили; это было частью операции. Я надеюсь, с ним все в порядке”.


“Да”, - сказала Людмила. Она все еще хранила письмо, которое ей отправил Ягер. она думала об ответе, но не сделала этого. Она не только понятия не имела, как адресовать ответ, но и то, что она написала немцу, поставило бы еще одну подозрительную отметку в ее досье. она никогда не видела это досье - и никогда не увидит, если против нее не выдвинут обвинений, - но оно казалось таким же реальным, как овчинный воротник ее летной куртки.


Шульц сказал: “Здесь есть что-нибудь поесть? После того, что я украл в последнее время, даже каша и борщ показались бы мне очень вкусными”.


“У нас не так уж много для себя”, - ответила Людмила. она была не против покормить Шульца раз или два, но она также не хотела превращать его в паразита. Затем ей в голову пришла новая мысль. “Насколько ты хороший механик?”


“Довольно неплохо”, - сказал он, не высокомерно, но достаточно уверенно. “В конце концов, я должен был помогать поддерживать мой танк в рабочем состоянии”.


“Как вы думаете, вы могли бы работать над авиационным двигателем?”


Он поджал губы. “Я не знаю. Я никогда не пробовал. У вас есть инструкции к этому?”


“Да. Но они на русском”. Людмила перешла на свой родной язык: “Ты ничего не знала в колхозе. Теперь ты понимаешь это лучше?”


“Да, немного”, - ответил Шульц по-русски, его акцент не был слишком непристойным. Но он снова перешел на немецкий со всеми признаками облегчения: “Я все еще ни черта не могу прочесть, хотя это того стоит. Но цифры не меняются, и я могу понять смысл картинок. Дай мне посмотреть, что у тебя есть ”.


“Хорошо”. Людмила повела его обратно к U-2, который она только что покинула. Члены наземной команды смотрели жесткими, недоверчивыми взглядами, когда она приближалась. Часть этого недоверия была направлена на Людмилу за то, что она имела что-то общее с немцем. Она снова подумала о своем досье. Но она сказала: “Я думаю, он может нам помочь. Он разбирается в двигателях”.


“А”, - сказали все почти в унисон. Людмилу это волновало не намного больше, чем недоверчивые взгляды. Наряду с ненавистью и страхом перед немцами, слишком много русских имели привычку приписывать им почти магические способности только потому, что они приехали с запада. Она надеялась, что знает лучше. Они были хорошими солдатами, да, но они не были суперменами.


Когда Георг Шульц увидел Кукурузник, он покачнулся на каблуках и начал смеяться. “Ты все еще летаешь на этих маленьких ублюдках, не так ли?”


“Что насчет этого?” Горячо спросила Людмила. Он бы лучше нанес оскорбление ее семье, чем ее любимому U-2.


Но танкист ответил: “Мы ненавидели эти глупые штуки. Каждый раз, когда мне нужно было выйти и помочиться, я думал, что одна из них пролетит мимо и отстрелит мне задницу. Клянусь, они могли бы встать на цыпочки и заглянуть в окно, и я готов поспорить, что Ящерицам они нравятся ничуть не больше, чем нам ”.


Людмила перевела это на русский. Как по волшебству, враждебность наземного экипажа растаяла. Руки убрали оружие. Кто-то достал кисет с махоркой и передал его Шульцу. Во внутреннем кармане у него была какая-то старая газета, которая не намокла. Когда он сворачивал себе сигарету, русский дал ему прикурить.


Он прикрыл его одной рукой от капель, которые стекали с камуфляжной сетки, обошел вокруг, чтобы получше рассмотреть двигатель и двухлопастную деревянную опору на носу пшеникоуборочной машины. Когда он обернулся, на его лице была недоверчивая усмешка. “Это действительно летает?”


“Это действительно летает”, - серьезно согласилась Людмила, пряча собственную улыбку. Она повторила это на своем родном языке. Пара механиков громко рассмеялась. Она вернулась к немецкому: “Как ты думаешь, ты можешь помочь ему продолжать летать?”


“Почему бы и нет?” - сказал он. “Это выглядит и близко не так плохо, как поддержание танка в рабочем состоянии. И если бы этот двигатель был немного проще, вы бы запускали его с помощью резиновой ленты, как детскую игрушку”.


“Хм”, - сказала Людмила, не уверенная, что ей понравилось сравнение. Маленький Швецов был создан для того, чтобы быть крепким, как мул, но, несомненно, этим можно было гордиться, а не презирать. Она указала на Шульца. “Повернись спиной”.


“Джавол!” Он щелкнул каблуками, как будто она была фельдмаршалом в брюках в красную полоску, и совершил изящный разворот.


Она жестом велела паре русских встать позади него, чтобы он не мог видеть, что она делает, затем ослабила провод свечи зажигания, который она заметила, а ее предполагаемый механик - нет. “Теперь вы можете повернуть назад. Выясните, что не так с машиной ”.


Шульц подошел к U-2, примерно пятнадцать секунд осматривал двигатель и починил провод, который испортила Людмила. Его улыбка, казалось, говорила: Почему бы тебе в следующий раз не задать мне сложный вопрос? Механик, который не смог обнаружить тот же дефект, уставился на немца так, словно подозревал, что чертова бабушка каким-то образом перекочевала от Швецова к нему.


“Этот человек будет полезен на этой базе”, - сказала Людмила. Ее взгляд призывал наземный экипаж спорить с ней. Никто из мужчин ничего не сказал, хотя некоторые выглядели готовыми взорваться от того, чего они не говорили.


Немецкий сержант-танкист казался по меньшей мере таким же ошеломленным, как и его советские коллеги. “Сначала я сражался бок о бок с кучкой еврейских партизан, а теперь вступаю в Красные военно-воздушные силы”, - сказал он, возможно, больше самому себе, чем Людмиле. “Молю Бога, чтобы ничего из этого никогда не появилось в моем досье”.


Значит, нацисты тоже беспокоились о досье. Эта мысль придала Людмиле что-то общее с Шульцем, хотя она не смогла бы поделиться с ним этим. Почему-то это тоже не имело значения. Они оба знали, о чем безопасно говорить, а о чем нет.


Шульц также знал, что означают враждебные взгляды, которые на него бросали. Он открыл свою флягу и бросил ее механику, который свирепствовал сильнее всего. “Водка, русская водка”, сказал он на своем ломаном русском. Он причмокнул губами. “Очень хорошо”.


Пораженный наземный экипаж открутил пробку, понюхал, затем ухмыльнулся и заключил Шульца в медвежьи объятия. “Это было умно”, - сказала Людмила, когда наземная команда передавала фляжку из одной нетерпеливой руки в другую. Мгновение спустя она добавила: “Ваш майор Ягер одобрил бы”.


“Ты так думаешь?” Она нашла подходящую похвалу, чтобы достучаться до него - его длинное, костлявое лицо просияло, как будто он был маленьким мальчиком, которому только что сказали, что он написал сочинение, получившее школьную премию за год. Он продолжил: “Майор, мисс, я думаю, он чертовски хороший человек”.


“Да”, - сказала Людмила и поняла, что у нее с Шульцем, в конце концов, может быть что-то еще общее.


14


Поездка на велосипеде через Огайо, Индиану и Иллинойс в Чикаго казалась хорошей идеей, когда за нее взялся Йенс Ларссен. Летом, в стране, которая никогда не знала вторжения, это, возможно, было бы даже хорошей идеей. Зимой, катаясь на педалях по территории, в основном занятой ящерами, это выглядело глупее с каждым мгновением.


Он видел кадры кинохроники с полузамерзшими немецкими солдатами, захваченными русскими в плен перед Москвой. Русские в своих белых зимних костюмах, многие на лыжах, выглядели способными отправиться куда угодно в любое время. Йенс думал, что так бы он поступил, если бы он вообще думал об этом. Вместо этого он боялся, что гораздо больше похож на один из тех нацистских кубиков льда с ножками.


У него не было одежды, необходимой для пребывания на открытом воздухе, когда температура упала ниже нуля, и он остался там. Он сделал все возможное, чтобы исправить это, накладывая по нескольку слоев за раз, но от самого лучшего все равно его бросало в дрожь.


Еще одна вещь, о которой он не подумал, это то, что этой зимой дороги никто не вспахивал и даже не посыпал солью. В машине у него все было бы в порядке, машина была тяжелой, машина была быстрой - лучше всего то, что в его "Плимуте" был обогреватель. Но из-за выпавшего снега велосипед остановился. Что касается айса ... он падал больше раз, чем мог сосчитать. Только невероятная удача удержала его от перелома руки или лодыжки. Или, может быть, у Бога действительно было слабое место в его сердце к пьяницам, детям и чертовым дуракам.


Йенс взглянул на карту, которую стащил с заброшенной заправочной станции. Если он был там, где думал, то скоро должен был подъехать к большому мегаполису Фиат, клянусь Богом, штат Индиана. Он выдавил из себя улыбку, когда увидел это, и провозгласил: “И Бог сказал: Фиат, Индиана, и там была Индиана”.


Его дыхание окутывало его облаком полузамерзшего тумана. Пару раз, в по-настоящему морозные дни, оно замерзало в усах и бороде, которые он отращивал. В последнее время он ни разу не видел себя в зеркале, так что не знал, как выглядит. Ему тоже было все равно. Он решил, что добывать бритвенные лезвия - пустая трата времени, а бриться без зеркала или горячей воды слишком больно, чтобы иметь смысл. Кроме того, новая поросль. помогала сохранять щеки и подбородок в тепле. Ему хотелось, чтобы он мог весь покрыться шерстью.


Как и на протяжении большей части своего путешествия, дорога принадлежала ему. Легковые и грузовые автомобили просто не двигались, особенно на этом участке страны, населенном ящерами. Поезда тоже почти не двигались, и в тех немногих, которые он видел, были ящерицы на борту. Он пожелал иметь собственный белый зимний костюм, чтобы не привлекать их внимания. Но инопланетяне не обратили на него никакого внимания, когда они пыхтели мимо.


Он предположил, что это было одним из преимуществ вторжения существ с другой планеты в отличие, скажем, от нацистов или японцев. Ящеры не имели представления о том, что было нормальным на Земле. Гестаповец, заметив одинокую фигуру, крутящую педали на дороге, вполне мог поинтересоваться, что он задумал, и передать по радио приказ забрать его для расспросов. Для Ящериц он был просто частью пейзажа.


Он проехал мимо сгоревшего фермерского дома и искореженных обломков пары машин. Снег покрыл, но не стер шрамы от бомб на полях. Не так давно здесь шли бои. Йенсу стало интересно, как далеко на запад, в Индиану, простирался контроль ящеров, и насколько трудным будет переход обратно на территорию, удерживаемую американцами.


(В глубине души он задавался вопросом, был ли Чикаго все еще свободен; была ли Барбара все еще жива; был ли весь этот замороженный поход не напрасным. Он редко позволял этим мыслям всплывать на поверхность своего разума. Всякий раз, когда он это делал, желание продолжать движение ослабевало.).


Он вгляделся вперед, прикрывая глаза от слепящего снега ладонью. Да, там, наверху, были дома - либо "Фиат", либо, если он ошибся с навигацией, какая-нибудь другая, столь же невпечатляющая деревушка.


На одной стороне дороги он увидел маленькие темные фигурки, движущиеся на фоне белых пятен. Охотники, думал он, в трудные времена все, что вы можете добавить в свою кладовую, пойдет на пользу. Олень может означать разницу между голодной смертью и переживанием зимы.


Он не был великим любителем активного отдыха (хотя в последнее время многому научился), но один хороший взгляд на то, как двигались темные фигуры, предупредил его, что его первая поспешная мысль была ошибочной. Охотники, по крайней мере, человеческой разновидности, так не ходили. Это был какой-то патруль ящеров.


И, к несчастью, они тоже увидели его. Они бросили все, что делали, и направились к дороге. Он подумал о том, чтобы спрыгнуть с велосипеда и убежать от них, но на ум не пришло более надежного способа подстрелить себя. Лучше напустить на себя вид невинного путешественника.


Одна из Ящериц помахала ему. Он помахал в ответ, затем остановил свой велосипед и подождал, пока они подъедут. Чем ближе они подъезжали, тем более пестрыми и жалкими они выглядели. Это показалось ему каким-то неправильным; у пучеглазых монстров не должно было быть собственных проблем. По крайней мере, у них никогда не было проблем в сериалах Бака Роджерса и Флэша Гордона.


Но пара Ящериц были одеты в блестящее снаряжение для холодной погоды своего вида, в то время как остальные облачились в украденные с распродажи человеческие пальто, шарфы, шапки, зимние штаны и ботинки. Они выглядели как грустные маленькие бродяги, и они также выглядели замерзшими, несмотря на все, что на них было надето. На самом деле, они были похожи на зимнюю жареную картошку в чешуйчатой оболочке.


Тот, кто помахал рукой, вывел отряд на дорогу, которая была едва ли менее заснежена, чем окружающие поля. “Кто вы?” - спросил он Ларссена по-английски. Его выдыхаемое дыхание окутывало его паром.


“Меня зовут Пит Смит”, - ответил Йенс. Его и раньше допрашивали патрули ящеров, и он никогда не называл своего настоящего имени на тот случай, если они каким-то образом составили список физиков-ядерщиков. Он также не называл один и тот же псевдоним дважды.


“Чем ты занимаешься, Пит Ссмит? Почему ты выбыл?” Ящерица превратила первый звук в вымышленной фамилии Ларссена в долгое шипение и произнесла th в конце как ff кокни .


“Я собираюсь навестить своих двоюродных братьев. Они живут немного дальше Монпелье”, - сказал Йенс, назвав на своей карте маленький городок к западу от Фиата.


“Тебе не холодно?” - спросила Ящерица. “Не холодно на этой ... этой штуке?” Он, очевидно, забыл слово "велосипед".


“Конечно, мне холодно”, - ответил Ларссен; у него было чувство, что Ящерица застрелила бы его, если бы он посмел это отрицать. Надеясь, что в его голосе прозвучало должное возмущение, он продолжил: “Хотя, если я хочу поехать, мне придется ехать на велосипеде. У меня нет бензина для моей машины ”. В эти дни это было справедливо для всех. Он не упомянул, что его разбитая машина осталась в восточном Огайо.


Ящерицы разговаривали между собой, как паровые двигатели. Тот, кто допрашивал Ларссена, сказал: “Ты идешь с нами. Мы спрашиваем тебя о других вещах”. Он махнул пистолетом, чтобы убедиться, что Йенс понял, о чем речь.


“Я не хочу этого делать!” Ларссен воскликнул, что было справедливо как для его образа Пита Смита, так и для него самого. Если Ящеры проведут какой-нибудь серьезный допрос, они выяснят, что он мало что знал о своих предполагаемых кузенах к западу от Монпелье. Они могли бы даже выяснить, что у него не было никаких кузенов к западу от Монпелье. И если бы они узнали это, они, вероятно, начали бы серьезно копать о том, кем он был на самом деле и почему он ехал на велосипеде через восточную Индиану.


“Неважно, чего ты хочешь”, - сказала Ящерица. “Ты идешь с нами. Или ты остаешься”. Он поднял винтовку, нацелив ее прямо в середину груди Ларссена, послание было ясным: если он останется здесь, то останется навсегда. Ящер заговорил на своем родном языке, возможно, переводя для своих друзей то, что он сказал Йенсу. У них отвисла челюсть. Ларссен видел это раньше, достаточно часто, чтобы понять, что это означало. Они смеялись над ним.


“Я приеду”, - сказал он, как и должен был. Ящерицы выстроились по обе стороны от его велосипеда и сопроводили его в Fiat.


Город был даже небольшим участком на шоссе 18, всего лишь несколькими домами, универсальным магазином, заправочной станцией Esso (ее насосы теперь покрыты насыпями снега) и церковью на обочине дороги. Магазин, вероятно, был главной причиной существования города. Пара детей с криками носилась по пустому тротуару шоссе, забрасывая друг друга снежками. Они даже не подняли глаз, когда Ящерицы пролетели мимо; к этому времени они уже привыкли к ним. Дети быстро приспосабливаются, Ларссен. подумал. Он хотел бы, чтобы так и было.


Ящеры превратили универсальный магазин в свою штаб-квартиру. Забор из колючей проволоки окружал здание, чтобы никто не мог подобраться слишком близко. Перед магазином стоял переносной дот. Ларссен не позавидовал бы человеку, находящемуся там на дежурстве. Одному из захватчиков это должно было показаться еще более холодным.


Волна тепла ударила ему в лицо, когда Ящерицы открыли входную дверь магазина. За несколько секунд ему стало слишком холодно, а потом слишком жарко. Потовые железы, которые он считал бездействующими до лета, внезапно вернулись к жизни. В своей шерстяной шляпе, пальто и свитере он чувствовал себя как основное блюдо в закрытом котелке, который только что переложили из холодильника в духовку.


“Ах!” Ящерицы сказали это все вместе. Как один, они сняли свои слои изоляции и наслаждались теплом, которое они так любили. Они не возражали, когда Ларссен снял свое пальто и шляпу, а мгновение спустя и свитер. Даже в рубашке и брюках ему было слишком тепло. Но в то время как ящерицы спокойно относились к наготе, в последний раз он был голым на публике в бассейне, когда ему было тринадцать лет. Остальную одежду он оставил на себе.


Ящерица, говорившая по-английски, подвела его к стулу, затем села за стол напротив него. Инопланетянин протянул руку и нажал на кнопку маленького устройства, похожего на ящерицу, которое лежало на столе. За маленьким прозрачным окошком что-то внутри машины начало вращаться. Йенсу стало интересно, для чего это нужно.


“Кто ты?” - спросила Ящерица, как будто видела его впервые. Он повторил свое псевдоним Пита Смита. “Чем ты занимаешься?” - спросил инопланетянин и повторил свою историю о мифических кузенах к западу от Монпелье.


Ящерица взяла другое хитроумное устройство и заговорила в него. Ларссен подпрыгнул, когда хитроумное устройство зашипело в ответ. Ящерица заговорила снова. На самом деле, он и машина поговорили взад-вперед пару минут. Ларссен сначала подумал, что это какое-то забавно выглядящее радио или телефон, но чем больше Ящерица им пользовалась, тем больше у него возникало ощущение, что говорит само устройство. Ему было интересно, что это говорит, особенно когда оно произносило его имя.


Ящерица повернула к нему один из своих глаз-башенок. “У нас нет о тебе никаких сведений, Пит Смит”. Это могло означать вынесение приговора. “Как ты это объяснишь?”


“Ну, э-э, сэр, э-э... как вас зовут?”


“Я Гник”, - сказала Ящерица. “Вы называете меня превосходящим, сэр”.


“Что ж, высокочтимый сэр, Гник, я полагаю, причина, по которой у вас нет никаких записей обо мне, заключается в том, что до сих пор я просто жил на своей собственной маленькой ферме и никого не беспокоил. Если бы я знал, что столкнусь с тобой, я бы тоже остался там подольше ”. Это было лучшее оправдание, которое Ларссен смог придумать под влиянием момента. Он вытер лоб рукавом.


“Это может быть”, - нейтрально сказал Джник. “Эти твои двоюродные братья - кто, что они?”


“Они сын брата моего отца и его жена. Его зовут Олаф Смит, ее - Барбара. У них двое детей, Мартин и Джозефина”. Назвав воображаемых двоюродных братьев (каков квадратный корень из минус одного двоюродного брата? промелькнуло у него в голове) после смерти отца, жены, брата и сестры он надеялся, что сможет вспомнить, кем они были.


Джник снова поговорил со своим устройством, послушал, пока оно отвечало. “Никаких записей об этих больших уродах”, - сказал он, и Ларссен подумал, что он обречен. Затем Ящерица продолжила: “У меня еще нет всех записей”, и он снова вздохнул. “Когда-нибудь в ближайшее время установи здесь машину”. Гник постучал по говорящему ящику когтистым указательным пальцем.


“Что это вообще за штука?” Спросил Ларссен, надеясь заставить Ящерицу перестать задавать ему вопросы о родственниках, которых у него не было.


Но Гник, хотя и был слишком коротким для баскетбола и слишком маленьким для футбола, был слишком умен, чтобы пойти на подделку. “Вы не задаете вопросов в I. Я задаю вопросы вам ”. У ящериц было не так уж много выражений лица, но то, что было у Gnik, Ларссену не понравилось. “Ты задаешь мне вопросы, чтобы выведать секреты Расы, да?”


Да, подумал Йенс, хотя и не думал, что признаться в этом было бы самым умным поступком, который он когда-либо делал. Ему не пришлось изображать заикание, когда он ответил: “Я ничего не знаю о твоих секретах и не хочу ничего о них знать. Я просто никогда раньше не видел коробку, которая отвечала бы кому-то, вот и все ”.


“Да. Вы, Большие Уроды, пра-мивные”. Гник произнес трехсложное английское слово с явным удовольствием; Ларссен предположил, что он выучил его, чтобы набирать очки у нахальных людишек. Он тоже все еще был подозрителен. “Может быть, ты узнаешь об этом и передашь другим подлым Большим уродам, а?”


“Я ничего не знаю о подлых больших уродах - я имею в виду людей”, - сказал Ларссен, заметив, что у Ящеров было такое же нелестное прозвище для людей, как и у людей для себе подобных. “Я просто хочу навестить своих двоюродных братьев, вот и все”. Теперь он хотел, чтобы Гник задал вопросы об Олафе и его несуществующей семье.


Это внезапно показалось безопаснее, чем допрашивать о шпионах, которые вполне могли быть реальными.


Гник сказал: “Мы узнаем об этом больше, Пит Смит. Ты не покинешь город под названием Fiat сейчас. Мы храним здесь твои дорожные принадлежности, - он все еще не мог вспомнить, как правильно произносить велосипед, - “задам тебе еще вопросы позже”.


Ларссен начал восклицать: “Вы не можете этого сделать!” Он открыл рот, но поспешно закрыл его снова. Гник, черт возьми, мог это сделать, и если бы его не заботил крой кливера Йенса, он мог бы придать ему - и Йенсу - форму, которая больше соответствовала его фантазии. Потеря велосипеда была наименьшей из его забот.


Нет, это было не так. Вместе с велосипедом он также терял драгоценное время. Сколько времени потребуется. ему потребуется, чтобы пересечь Индиану в разгар зимы? Сколько времени пройдет до того, как другой патруль Ящеров схватит его и начнет задавать вопросы, на которые нет ответов? Он опасался, что недолго. Он хотел спросить Джника, где проходит граница между ящеролюдьми и Индианой, но подумал, что это неразумно. Насколько он знал, захватчики к настоящему времени завоевали весь штат. И даже если бы они этого не сделали, Gnik почти наверняка не ответил бы и почти наверняка стал бы еще более подозрительным.


Однако он не мог не выразить какой-то протест, если не хотел сохранить самоуважение, поэтому он сказал: “Я не думаю, что тебе следует забирать мой велосипед, когда я ничего тебе не сделал”.


“Ты говоришь это. Я этого не знаю”, - парировал Гник. “Сейчас ты надеваешь свои теплые вещи. Мы отведем тебя к другим Большим Уродам, которых мы здесь держим”.


Надевание свитера, пальто и шляпы в душном универсальном магазине, а затем выход на улицу напомнили Йенсу о пробежках из парилки на снег, которые он совершал вместе со своим дедушкой, когда был ребенком. Единственное, чего не хватало, так это его отца, который стоял там и бил его березовыми ветками. Ящерицы не казались воодушевленными, когда выходили из магазина. Они просто казались холодными.


Они отвели его в церковь. Снаружи стояли охранники-ящеры. Когда они открыли закрытую дверь, он обнаружил, что она нагрелась до более приемлемого для человека уровня. Он также обнаружил, что Gnik использовал его в качестве удерживающей ручки для людей, которые проходили через Fiat или рядом с ним.


Люди сели на скамьях; повернулись, чтобы посмотреть на него; и начали разговаривать, как с ним, так и между собой. “Смотри, еще один бедный молокосос”. “За что они его схватили?” “За что они тебя схватили, незнакомец?”


“Оставайся здесь”, - сказал один из Ящеров Йенсу, его слова были произнесены с почти непостижимым акцентом. Затем он покинул церковь. Когда дверь захлопнулась, Ларссен увидел, как он и его спутник бегут обратно к универсальному магазину, где, по их мнению, была приличная температура.


“За что они тебя схватили, незнакомец?” - повторила женщина, которая задавала этот вопрос раньше. Она была бронзовой блондинкой примерно того же возраста, что и Йенс; она могла бы быть симпатичной, если бы ее волосы (у которых виднелись темные корни) не были в змеином беспорядке и если бы она не выглядела так, как будто долгое время носила одну и ту же одежду.


У всех в церкви был тот же неряшливый вид. Лица, повернувшиеся к Ларссену, были в основном чистыми, но сильный, почти скотный запах в воздухе говорил о том, что в последнее время никто не мылся. Он был уверен, что сам внес свой вклад в этот запах; он сам некоторое время не видел Спасательного круга. Без горячей воды ванны зимой, скорее всего, были рядом с пневмонией, чем с благочестием.


Он сказал: “Привет, ребята. Я точно не знаю, за что они меня взяли. Я не думаю, что они тоже знают. Один из их патрулей заметил меня на велосипеде и остановил, чтобы они могли задать мне вопросы. Теперь они не хотят меня отпускать ”.


“Похоже на маленьких ублюдков”, - сказала женщина. Она не пользовалась губной помадой (возможно, у нее закончилась), но, словно чтобы компенсировать это, накрасила щеки почти до кроваво-красного цвета.


Ее слова вызвали поток оскорблений со стороны других невольных прихожан. “Я бы хотел сжимать их тощие шеи до тех пор, пока у них не выскочат эти ужасные глаза”, - сказал мужчина с жиденькой рыжеватой бородкой.


“Посадите их в клетку и кормите мухами”, - предложила тощая, смуглая седовласая женщина.


“Я бы не возражал, если бы они разбомбили нас здесь с лица Земли, лишь бы Ящеры были с нами”, - добавил толстый краснолицый парень. “Чешуйчатые сукины дети даже не разрешают нам выйти на улицу, чтобы купить сигарет”. Ларссен тоже скучал по своей никотиновой дозе, но Краснолицый говорил так, как будто он простил бы Ящерам все, вплоть до бомбардировки Вашингтона, если бы они только позволили ему покурить. Это показалось Йенсу чрезмерным.


Он назвал свой псевдоним Пит Смит, и его засыпали именами остальных. Он не был особенно хорош в подборе лиц и прозвищ, и ему потребовалось время, чтобы вспомнить, что седовласую женщину звали Мари, а крашеную блондинку Сэл, что парня с рыжей бородой звали Гордон, а краснолицего мужчину - Родни. Тогда были еще Фред, и Луэлла, и Морт, и Рон, и Алоизиус, и Генриетта, которые должны были держаться прямо.


“Эй, у нас все еще есть свободные скамьи”, - сказал Родни. “Чувствуй себя как дома, Пит”. Оглядевшись, Ларссен увидел, что люди устроили гнезда из одежды, которой на них не было. Сон, завернувшись в пальто на жесткой скамье, не производил впечатления, что он чувствует себя как дома, но разве у него был выбор?


Он спросил: “Где мужской туалет?”


Все засмеялись. Сэл сказал: “Ничего подобного не бывает, и дамской комнаты тоже. Водопровода нет, видишь? У нас есть - как ты их называешь?”


“Помойные ведра”, - сказал Алоизиус. На нем был фермерский джинсовый комбинезон; судя по тому, как он говорил, он был более чем знаком с подобными атрибутами сельской жизни.


Ведра были установлены в коридоре за дверью, которая оставалась предусмотрительно закрытой. Ларссен сделал то, что должен был сделать, и убрался оттуда так быстро, как только мог. “Мой отец вырос с двухместным автомобилем”, - сказал он. “Я никогда не думал, что мне придется вернуться к нему”.


“Хотел бы я, чтобы это был двухместный автомобиль”, - сказал Алоизиус. “Для моей задницы это было бы чертовски легче, чем сидеть на корточках над одним из этих ведер”.


“Что вы, ребята - я имею в виду нас - делаете, чтобы скоротать здесь время?” Спросил Йенс.


“Проклинай ящериц”, - быстро ответила Сэл, чем вызвала хор громкого, непристойного согласия. “Говори неправду”. Она моргнула на него глазами. “Я могу изобразить себя в Голливуде так хорошо, что я сам почти верю в это”. Он нашел это скорее жалким, чем соблазнительным, и поинтересовался, как долго она была заперта здесь.


Гордон сказал: “У меня есть колода карт, но покер ни к черту не годится без реальных денег. Я выигрывал миллион долларов три или четыре раза и снова проигрывал их, не имея ничего лучшего, чем пара семерок ”.


“У нас есть четверо для бриджа?” Ларссен был заядлым контрактным игроком. “Вам не нужно иметь денег, чтобы наслаждаться бриджем”.


“Я знаю, как играть”, - признал Гордон. “Хотя я думаю, что покер - лучшая игра”. Пара других людей также сказали, что играли. Поначалу Йенс был настолько близок к экстазу, насколько это возможно для заключенного; учеба и работа никогда не оставляли ему столько времени для карт, сколько ему хотелось бы. Теперь он мог играть сколько душе угодно, не испытывая чувства вины. Но мужчины и женщины, которые не знали бриджа, выглядели такими мрачными, что его энтузиазм угас. Было ли действительно справедливо для одних людей получать удовольствие, когда другие не могли?


Дверь церкви открылась. Высокая худощавая женщина с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, и неодобрительным выражением лица поставила коробку с консервами. “Вот твой ужин”, - сказала она, каждое слово было отчеканено так точно, словно ножницами. Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла, хлопнув за собой дверью.


“Что ее гложет?” Сказал Ларссен.


“Еда - вот слово”. Сэл презрительно вскинула голову. “Она говорит, что мы поедаем людей, которые живут в этом жалком маленьком городке вне дома. Как будто мы сами напросились застрять здесь!”


“Вы заметили, что мы едим из консервных банок”, - добавил Родни, и черты его лица еще больше потемнели от гнева. “Здесь нет ничего, кроме ферм, но они оставляют все хорошие свежие продукты для себя. Во всяком случае, мы ничего этого не видели, это точно ”.


Ложек не хватило на всех; горожанка либо не заметила, либо ей было все равно, что в церкви появился новоприбывший. Йенс поел с кем-то другим, вымылся в холодной воде и вытер о штанину. Даже несмотря на то, что он отказался от гигиены с тех пор, как покинул Уайт-Сер-Спрингс, это был новый минимум.


Пережевывая безвкусную тушеную говядину, он беспокоился о том, что -если вообще что-нибудь - ели в Чикаго в эти дни. Что гораздо важнее, он беспокоился о Барбаре. У Fiat оставалась пара сотен человек, которых нужно было прокормить в окружающей сельской местности. В Чикаго было три миллиона человек, и он подвергался нападению ящеров, а не был в безопасности у них под каблуком.


Он пожалел, что уехал в Вашингтон. Он думал, что сам подвергается худшей опасности, не оставляя свою жену наедине с ней. Как и большинство американцев в возрасте до девяноста лет, он думал о войне как о чем-то, что случается только с несчастными людьми в далеких странах. Он не продумал всех последствий ее возвращения домой, на ночлег.


Что-то странное произошло, когда он добирался до дна банки с тушенкой. Ящерица юркнула в церковь, заглянула в коробку с едой, которую принесла женщина с мрачным лицом, Инопланетянин поднял глаза с явным разочарованием, прошипел что-то, что с таким же успехом могло быть английским или его собственным языком. Что бы это ни было, Ларссен этого не понимал.


Люди, которые задержались в церкви дольше, так и сделали. “Извините”,


Сказала Мари. “В этой партии нет крабовых яблок”. Ящерица издала тоскливое шипение и ускользнула.


“Крабовые яблоки?” Спросил Ларссен. “Зачем ящерице крабовые яблоки?”


“Чтобы съесть их”, - сказал Сэл. “Ты знаешь те, в баночках, со специями, которые так хорошо сочетаются с большой ветчиной на Рождество? Ящерицы от них без ума. Они бы отдали тебе рубашку со спины за крабовое яблоко, за исключением того, что они в основном не носят рубашек. Но ты понимаешь, что я имею в виду ”.


“Думаю, да”, - сказал Ларссен. “Крабовые яблоки. Разве это не чертовски интересная штука?”


“Имбирные оладьи тоже”, - вставил Гордон. “Однажды я видел, как парочка из них чуть не подралась из-за коробки имбирных оладий”.


Мари сказала: “Они немного похожи на пряничных человечков, не так ли? Они не так уж далеки от нужного цвета, а краска, которой они покрыты, могла бы сойти за глазурь, тебе не кажется?”


Это был, без сомнения, первый случай, когда баптистская церковь когда-либо звучала под звуки “Беги, беги, как можно быстрее! Ты не можешь поймать меня - я пряничный человечек!” Смеясь и подбадривая друг друга, заключенные сочинили собственные стихи. Некоторые из них были смешными, некоторые - непристойными, некоторые - лучшие - и то, и другое.


Йенс выпорол свою музу, спев: “Я взрывал ваши города, и я расстреливал ваши дороги, и я могу забрать ваши крабовые яблоки тоже, я могу!” Он знал, что это не очень хорошо, но хор взревел: “Беги, беги, так быстро, как только можешь! Ты не можешь поймать меня - я пряничный человечек!”


Когда, наконец, у них закончились куплеты, Сэл сказал: “Я надеюсь, что этот кислый старый чернослив, который приносит нам еду, слушает. Конечно, она, вероятно, думает, что хорошо проводить время греховно, особенно в церкви ”.


“Будь ее воля, Ящеры пристрелили бы нас за то, что мы здесь хорошо провели время”, - сказал Морт.


Сэл усмехнулась. “Во-первых, Ящерицы обращают на то, чего она хочет, не больше внимания, чем мы. Во-вторых, она тоже не знает, что здесь происходит”.


“Мы должны сами развлекаться”, - согласился Алоизиус. “Никто не сделает это за нас. Никогда не думал, как сильно мне нравилось мое радио, пока у меня его больше не было”.


“Это правда, это факт”, - сказали несколько человек в один голос, как будто они повторяли "аминь" проповедника.


Короткий зимний день тянулся. Темнота лилась через окна и, казалось, собиралась в церкви лужей. Родни подошел к коробке, которую принесла местная женщина. “Черт бы ее побрал”, - громко сказал он. “Она должна была принести нам еще свечей”.


“Придется обойтись без”, - сказала Мари. “Нет смысла жаловаться на это. Мы справимся до тех пор, пока у нас не закончится уголь для топки”.


“И если мы это сделаем”, - сказал Алоизиус, - “мы замерзнем достаточно сильно, чтобы не начать вонять, пока они не соберутся, чтобы похоронить нас”.


Эта жизнерадостная мысль довольно удачно остановила разговор. Сидя в темноте, кутаясь в пальто, Ларссен думал о том, насколько важным было открытие огня, не только потому, что он обогревал пещеры неандертальцев, но и потому, что он освещал их. Человек с фонариком мог без страха выйти в полночь, зная, что это покажет ему любую скрывающуюся опасность. А электричество почти полностью изгнало ночь. Теперь вековые страхи оказались не мертвыми, а просто спящими, готовыми пробудиться всякий раз, когда пропадал драгоценный свет.


Он покачал головой. Лучший способ, который он мог придумать, чтобы побороть ночные кошмары, это проспать их. Сон - это то, что делают дневные животные в темноте, - оставаться уютными и тихими, чтобы ничто опасное не могло их обнаружить. Он растянулся на жесткой скамье. Это будет нелегко.


После долгих метаний, переворачиваний и скручиваний - и однажды чуть не скатившись на пол - ему наконец удалось заснуть. Когда он проснулся, то снова чуть не свалился со скамьи, прежде чем вспомнил, где находится. Он посмотрел на свое запястье - светящийся циферблат его часов показывал, что уже половина второго.


Внутри церкви было абсолютно темно. Однако не было абсолютно тихо. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы определить звуки, доносящиеся из нескольких рядов позади него. Когда он это сделал, он был удивлен, что его уши не светились ярче, чем его часы. Люди не имели права делать это в церкви!


Он начал было садиться и смотреть, кто трахался на скамьях, но остановился, даже не успев опереться на локоть. Во-первых, было слишком темно, чтобы он мог что-то разглядеть. И его ли это касалось? Его первый шок возник прямо из-за того, что он воспитывался в лютеранстве на верхнем Среднем Западе. Но когда он немного подумал об этом, ему стало интересно, как долго большинство из этих людей были заперты вместе и куда еще они должны были пойти, если хотели заняться любовью. Он снова лег.


Но сон не возвращался. Шепчущих вздохов, стонов и ласковых обращений, легкого поскрипывания самой скамьи не должно было быть достаточно, чтобы заставить его уснуть. Они не были, не совсем, не сами по себе. Однако, слушая их, он поразился осознанию того, как много времени прошло с тех пор, как он спал с Барбарой.


Он даже не взглянул на другую женщину во время своего беспорядочного путешествия туда-сюда по восточной половине Соединенных Штатов. Кручение педалей велосипеда по многу часов в день, с усмешкой подумал он, могло ослабить другие физические позывы. Кроме того, было холодно. Но если бы в этот момент Сэл или одна из других присутствующих здесь женщин пробормотали ему предложение, он знал, что спустил бы штаны (если не снял) без малейшего колебания.


Затем он задался вопросом, что Барбара делает в таких делах. Его не было долгое время, намного дольше, чем он думал, отправляясь в покойный, оплакиваемый Плимут. Она могла подумать, что он мертв. (Если уж на то пошло, она могла быть мертва сама, но его разум отказывался зацикливаться на этом).


Он никогда не думал, что ему нужно беспокоиться о том, останется ли она верной. Но тогда, он никогда не думал, что ему нужно беспокоиться о том, будет ли он сам. Середина ночи на холодной жесткой скамье вряд ли была временем или местом для подобных мыслей. Это не помешало ему их иметь.


Это не давало ему снова уснуть долгое, очень долгое время.


“Итак”, - сказал Золрааг. Мойше Русси знал, что акцент Ящера был главной причиной, из-за которой слово превратилось в шипение, но это знание не сделало его звучание менее угрожающим. Губернатор продолжил: “Итак, герр Русси, вы больше не будете выступать от нашего имени по радио? Это ваша мера - как там по-немецки называется - благодарности, не так ли?”


“Благодарность - это подходящее слово, да, ваше превосходительство”, - сказал Русси, вздыхая. Он знал, что этот день настанет. И вот он настал. “Ваше превосходительство, ни один еврей в Варшаве не может быть неблагодарным за то, что Раса избавила нас от немцев. Если бы вы не пришли тогда, когда пришли, в Варшаве могло бы не остаться евреев. Так я уже говорил по радио в вашу пользу. Я бы многое сказал еще раз ”.


Ящеры показали ему лагерь уничтожения в Треблинке. Они показали ему гораздо более крупный лагерь в Освенциме - немцы называли его Освенцимом, - который только начинался, когда они приехали. Оба места были хуже, чем все, что он мог представить в своих худших кошмарах. Погромы, злобное пренебрежение: это были стандартные инструменты в наборе антисемита. Но фабрики убийств… его желудок скручивало всякий раз, когда он думал о них.


Золрааг сказал: “Если вы полны благодарности, мы ожидаем, что вы продемонстрируете это полезными для нас способами”.


“Я думал, что я твой друг, а не раб”, - ответил Русси. “Если все, что ты хочешь от меня, это повторять твои слова, то лучше тебе найти попугая. В Варшаве, должно быть, остался один или два ”.


Его неповиновение произвело бы большее впечатление даже на него самого, если бы ему не пришлось возвращаться и объяснять Золраагу, что такое попугай. Губернатору ящериц потребовалось некоторое время, чтобы до него дошла вся идея. “Значит, одно из этих животных передало бы наше послание вашими словами? Это можно было бы сделать?” Он казался удивленным; возможно, в Доме не было животных, которые могли бы научиться говорить. Он также казался взволнованным. “Вы, тосевиты, стали бы слушать такое животное?”


Русси испытывал искушение сказать "да": пусть ящеры выставят себя на посмешище. Скрепя сердце, он решил, что вместо этого должен сказать правду; этим он многим обязан существам, которые спасли его народ. “Ваше превосходительство, люди стали бы слушать попугая, но только для того, чтобы позабавиться, никогда не воспринимая его всерьез”.


“Ах”. Голос Золраага был печальным. Как и все поведение Ящера. В его кабинете было слишком жарко, чтобы Русси находил это удобным, но он все равно облачился в теплую одежду. Он сказал: “Вы знаете, что наша студия была отремонтирована после ущерба, причиненного рейдерами Deutsch”.


“Да”. Русси также знал, что налетчиками были евреи, а не нацисты. Он был рад, что Ящеры никогда этого не выясняли.


Золрааг продолжил: “Ты знаешь, что сейчас ты в добром здравии”.


“Да”, - повторил Мойше. Внезапно губернатор напомнил ему раввина, излагающего доводы в пользу своей интерпретации отрывка из Талмуда: это было так, и это было так, и поэтому… Ему не понравилось, поэтому он смотрел вперед. Он сказал: “Я не буду выступать по радио и благодарить Расу за уничтожение Вашингтона”.


Бесповоротные слова, от которых он так долго пытался уклониться, были наконец произнесены. Казалось, что в его животе вырос большой кусок льда, несмотря на жаркую комнату, он всегда был во власти Ящериц, точно так же, как раньше он и все варшавские евреи были во власти немцев. Быстрый жест губернатора, и Ривка стала бы вдовой.


Золрааг не сделал этого жеста - во всяком случае, пока. Он сказал: “Я не понимаю твоей проблемы. Вы, конечно, не возражали против идентичной бомбардировки Берлина, которая помогла нам отобрать этот город у Германии. Чем одно отличается от другого?”


Это было так очевидно - но не для Ящериц. При беспристрастном рассмотрении провести различие было нелегко. Сколько немцев, сожженных в Берлине, было женщинами, детьми, стариками, людьми, которые ненавидели все, за что выступал режим, сосредоточенный там? Несомненно, тысячи и тысячи. Их незаслуженная смерть была такой же ужасной, как и все, от чего пострадал Вашингтон.


Но этот режим сам по себе был настолько чудовищным, что никто - и меньше всего Мойше Русси - не мог смотреть на это беспристрастно. Он сказал: “Вы знаете, что натворили немцы. Они хотели поработить или убить всех своих соседей ”. Совсем как вы, ящерицы, подумал он. Однако произносить это вслух казалось менее чем целесообразным. Он продолжил: “Тем не менее, Соединенные Штаты всегда были страной, где люди могли быть свободнее, чем где-либо еще”.


“Что это за свобода?” - спросил Золрааг. “Почему ты так ее ценишь?”


В голове у Русси промелькнула цитата из Писания, не принадлежащего ему: Пилат говорит ему: что есть истина? В отличие от римлянина, Золрааг, казалось, хотел серьезного ответа. Это только огорчило Русси еще больше; он подозревал, что будет объяснять музыку глухому человеку.


Тем не менее, он должен был попытаться. “Когда мы свободны, мы можем думать, как нам нравится, верить, как нам нравится, и делать, как нам нравится, пока то, что мы делаем, не вредит никому из наших соседей”.


“Всем этим ты наслаждался бы при благотворном правлении Расы”. Нет, Золрааг не слышал музыки.


“Но мы не выбирали - не выбираем - подчиняться власти Расы, благотворной или нет”, - сказал Русси. “Другая сторона свободы - это возможность выбирать наших собственных лидеров, наших собственных правителей, вместо того, чтобы нам навязывали их”.


“Если ты наслаждаешься другой свободой, какое значение может иметь эта?” Золрааг звучал совсем не так, как обычно. Хотя он и Мойше оба использовали мешанину из ящериц и немецких слов, они говорили на разных языках.


“Если мы не можем выбирать наших собственных лидеров, мы сохраняем другие свободы только из терпения, а не потому, что они действительно наши”, - ответил Русси. “Мы, евреи, мы знаем все о том, что у нас отнимают свободу по прихоти правителя”.


“Вы все еще не ответили на мой самый первый вопрос”, - настаивал губернатор Ящериц. “Как вы можете потворствовать нашим бомбардировкам Берлина, в то время как вы осуждаете бомбардировки Вашингтона?”


“Потому что, ваше превосходительство, из всех стран в этом мире Германия имела наименьшую свободу любого рода и, когда вы пришли, была занята попытками отнять ту свободу, которой обладали ее соседи. Вот почему большинство стран - империй, как вы бы сказали, хотя большинство из них таковыми не являются - объединились, чтобы попытаться победить его. Соединенные Штаты, сейчас Соединенные Штаты дают своим гражданам больше свободы, чем любая другая страна. Нанося ущерб Берлину, вы помогали свободе; нанося ущерб Вашингтону, вы отнимали ее”. Русси развел руками. “Вы понимаете, что я пытаюсь сказать, ваше превосходительство?”


Золрааг издал звук, похожий на то, как закипает дырявый самовар. “Поскольку вы, тосевиты, не можете приблизиться к согласию между собой в политических вопросах, я с трудом представляю, как мне следует понимать ваши непонятные распри. Но разве я не слышал, что немцы выбрали себе своего - как его там? — своего Гитлера в той бессмысленной манере, которую вы так высоко превозносите? Как вы соотносите это со своими разговорами о свободе?”


“Ваше превосходительство, я не могу” Русси опустил взгляд в пол. Он хотел, чтобы Ящерица не знала о том, как нацисты пришли к власти. “Я не утверждаю, что какая-либо система правления всегда будет работать хорошо, только то, что больше людей, вероятно, будут довольны свободой и меньше пострадают от нее, чем при любом другом устройстве”.


“Это не так”, - сказал Золрааг. “При Империи Раса и подвластные ей виды процветали тысячи и тысячи лет, никогда не беспокоясь о выборе своих собственных правителей и прочей ерунде, о которой ты лепечешь”.


“На это я скажу две вещи”, - ответил Мойше: “Во-первых, что вы не пытались управлять человеческими существами ...”


“Чему я говорю, исходя из короткого опыта, что я искренне рад”, - вмешался Золрааг.


“Человечество было бы радо, если бы ты все еще не был таким”, - сказал Русси. Однако он не стал подчеркивать это; как он уже признал, он и его люди были бы истреблены, если бы не пришли ящеры. Он попробовал другую тактику: “Как бы эти ваши подчиненные расы отнеслись к тому, что вы говорите?”


“Я полагаю, они согласились бы со мной”, - сказал Золрааг, “Они вряд ли могут отрицать, что их жизнь под нашим правлением лучше, чем была в их варварские дни того, что вы, я полагаю, назвали бы свободой”.


“Если вы им так нравитесь, почему вы никого из них не взяли с собой на Землю?” Русси пытался выставить губернатора лжецом. У немцев не было проблем с набором сотрудников службы безопасности из числа покоренных ими народов. Если ящеры сделали то же самое, почему они не использовали своих подданных, чтобы помочь завоевать или, по крайней мере, контролировать этот мир?


Но Золрааг ответил: “Солдаты и администраторы Империи происходят только из рядов Расы. Отчасти это традиция, восходящая к эпохе, когда Раса была единственным видом в Империи ... Но тогда вам, тосевитам, наплевать на традиции.”


Русси хотел возмутиться этим, поскольку он принадлежал к традиции, которая насчитывает более трех тысяч лет. Но ему пришла в голову мысль, что для Золраага три тысячи лет были примерно эквивалентом позапрошлого лета - вряд ли стоит упоминать, если вы хотите поговорить о давних временах.


Губернатор Ящериц продолжил: “Я не буду отрицать, что безопасность правления Расы - это еще одно соображение. Вы должны быть польщены тем, что вам позволено помогать нам в наших усилиях по усмирению Тосева 3. Такая привилегия не была бы предоставлена халлесси или работеву, уверяю вас, хотя представители подвластных рас могут свободно делать карьеру в областях, не затрагивающих правительство и безопасность Империи.”


“Мы не используем слово свободно таким же образом”, - сказал Русси. “Если бы я не был вам полезен, я уверен, вы бы не предоставили мне эту привилегию”. Он вложил в это последнее слово всю иронию, на какую был способен. Золрааг почти сказал, что если Ящеры присоединят Землю к своей Империи, люди превратятся в дровосеков и черпаков с водой, навсегда лишенных права голоса в своей собственной судьбе.


Золрааг ответил: “Вы, несомненно, правы, герр Русси. Я предлагаю вам иметь это в виду, максимально использовать представившуюся вам возможность и прекратить свои глупые жалобы на наш доминион ”. Использовать иронию против него было примерно так же бесполезно, как немецкие противотанковые пушки стрелять по танкам "Лизард".


Русси сказал: “Я не могу сделать то, о чем вы меня просите, не только ради моего собственного самоуважения, но и потому, что ни один человек, который слышал, как я хвалил вас за уничтожение Вашингтона, никогда больше не сможет принять мои слова всерьез”.


“Вы были полезны нам до этого времени, поэтому я дал вам много шансов передумать: скорее всего, больше, чем я должен был иметь. Но после этого у вас больше не будет шансов. Ты понимаешь, что я тебе говорю?”


“Да. Делай со мной, что хочешь. Я не могу говорить так, как ты хочешь”. Русси облизал сухие губы. Как и тогда, когда нацисты правили гетто, он надеялся, что сможет вынести все, что Ящеры причинили ему.


Золрааг сказал: “Мы ничего вам не сделаем, герр Русси. Прямое запугивание оказалось менее ценным в этом мире, чем мы могли бы пожелать.” Русси уставился на него, едва веря собственным ушам. Но губернатор не закончил: “Исследования предложили другую тактику, которая может оказаться более эффективной. Как я уже сказал, вы лично не пострадаете за этот отказ. Но мы применим репрессии к самке, с которой вы спариваетесь, и к вашему детенышу. Я надеюсь, это может подсказать вам о возможном изменении вашей точки зрения ”.


Мойше уставился на него не столько с недоверием, сколько с ужасным разочарованием “И вот я думал, что помог изгнать нацистов из Варшавы”, - сказал он наконец.


“Немецкие войска действительно изгнаны из этого города, и с вашей помощью”, - сказал Золрааг, совершенно упустив суть. “Мы ищем вашей постоянной помощи в убеждении ваших собратьев-тосевитов в справедливости нашего дела”.


Губернатор говорил без видимой иронии. Русси пришел к выводу, что он ничего не заметил. Но даже нацист, возможно, не решился бы угрожать женщине и ребенку на одном дыхании и провозглашать справедливость своего дела следующему иностранцу, подумал Русси. До сих пор ему не тыкали носом в значение этого слова.


Он хотел указать Золраагу на ошибки в его рассуждениях, как если бы он был раввином, поправляющим молодого преподавателя ешивы. В первые дни после прихода Ящеров он мог бы сделать именно это. С тех пор, мало-помалу, ему пришлось научиться осмотрительности - и теперь его вспыльчивость могла подвергнуть опасности не только его самого, но также Ривку и Реувена. Тогда потише.


“Ты понимаешь, что предлагаешь мне нелегкий выбор”, - сказал он.


“Ваше нежелание сотрудничать вынудило меня к этому шагу”, - ответил Золрааг.


“Вы просите меня предать так много из того, во что я верю”, - сказал Русси. Это была чистая правда. Он попытался придать своему голосу жалобные нотки: “Пожалуйста, дай мне пару дней, чтобы подумать о том, что я должен сделать”. На этот раз заболеть было бы недостаточно. Он уже был уверен в этом.


“Я прошу вас только продолжать работать с нами и ради нашего дела, как вы делали это в прошлом”. Точно так же, как Русси становился все более осторожным в том, что он говорил Золраагу, так и Золрааг все более подозрительно относился к тому, что слышал от Русси. “Зачем вам нужно время, чтобы обдумать это?” Губернатор обратился на своем родном языке к аппарату, стоящему перед ним на столе. Это был не телефон, но он все равно отвечал; иногда Мойше казалось, что Золрааг думает за него. Ящерица продолжила: “Наше исследование демонстрирует, что угроза семье тосевита, вероятно, является наиболее эффективным способом обеспечить его послушание”.


Что-то в том, как он выразился, заставило Русси обратить на это внимание. “Разве то же самое не относится к Расе?” спросил он, надеясь отвлечь Золраага от размышлений, зачем ему нужно дополнительное время на размышление.


Уловка сработала, по крайней мере, на некоторое время. Губернатор издал самое по-человечески звучащее фырканье; его рот приоткрылся от изумления. “Вряд ли, герр Русси. Среди нашего вида спаривания длятся всего один сезон, обусловленный запахом, который затем источают самки. Самки вынашивают и растят наших детенышей - это их роль в жизни, - но у нас нет тех постоянных семей, которые вы, тосевиты, знаете. Как мы могли бы, когда происхождение среди нас менее определенно?”


Значит, все ящеры были ублюдками в самом буквальном смысле этого слова. Мойше нравилась эта мысль, особенно учитывая то, через что Золрааг заставил его пройти сейчас. Он спросил: “Это справедливо даже для вашего императора?”


Золрааг опустил глаза при упоминании титула своего правителя. “Конечно, нет, глупый тосевит”, - сказал он. “У императора есть женщины, зарезервированные только для него одного, так что его род может быть уверен в продолжении. Так было на протяжении тысячи поколений и более; так будет всегда”.


Гарем, подумал Русси. Это должно было вызвать у него еще большее презрение к ящерицам, но почему-то этого не произошло. Золрааг говорил о своем императоре с почтением, которое еврей оказал бы своему Богу. Тысяча поколений. С таким глубоким прошлым, на которое можно опереться, неудивительно, что Золрааг видел будущее просто как продолжение того, что уже было.


Губернатор вернулся к вопросу, который он задавал ранее: “Учитывая, что ваша семья является гарантией вашего послушания, почему вы все еще колеблетесь? Это, по-видимому, противоречит результатам нашего исследования вашего вида”.


Какого рода исследования? Интересно, подумал Русси. На самом деле он не хотел знать; слово "бескровный", скорее всего, скрывало больше страданий, чем он мог хладнокровно представить. Поступая с людьми так, как им заблагорассудится, не беспокоясь о последствиях своих действий, ящеры, в конце концов, не слишком отличались от нацистов. Но все человечество было для них тем же, чем евреи были для немцев.


Я должен был понять это раньше, подумал Русси. И все же он не мог винить себя за то, что сделал раньше. Тогда умирали его собственные люди, и он помог их спасти. Однако, как это часто случалось, краткосрочное решение оказалось частью долгосрочной проблемы.


“Пожалуйста, ответьте мне, герр Русси”, - резко сказал Золрааг.


“Как я могу ответить сейчас?” Взмолился Русси. “Вы ставите меня перед невозможным выбором. У меня должно быть время подумать”.


“Я дам вам один день”, - сказал губернатор с видом человека, идущего на большую уступку. “По истечении этого времени у меня больше не будет терпения терпеть эту тактику затягивания”.


“Да, ваше превосходительство; спасибо, ваше превосходительство”. Русси выбежал из кабинета Золраага, прежде чем Ящеру пришла в голову блестящая идея приставить к нему пару охранников. Какие бы оскорбительные сравнения он ни проводил, он должен был признать, что захватчики были менее эффективными оккупантами, чем нацисты.


Что мне теперь делать? размышлял он, возвращаясь на холод. Если я восхваляю ящеров за бомбардировку Вашингтона, я заслуживаю пули убийцы. Если я этого не сделаю...


Он думал о самоубийстве, чтобы избежать требований Золраага. Это спасло бы его жену и сына. Но он не хотел умирать; он слишком много пережил, чтобы разбрасываться своей жизнью, и если бы был открыт какой-то другой путь, он бы воспользовался им.


Он не был удивлен, обнаружив, что ноги сами несут его к штаб-квартире Мордехая Анелевича. Если кто-то и мог ему помочь, то этим человеком был еврейский боевой лидер. Проблема была в том, что он не знал, сможет ли кто-нибудь ему помочь.


При его приближении вооруженные охранники перед штаб-квартирой вытянулись если не по стойке смирно, то, по крайней мере, с почтительной настороженностью. Ему не составило труда попасть внутрь и повидаться с Анелевичем. Боец бросил один взгляд на его лицо и сказал: “Что, по словам Ящерицы, он собирается с тобой сделать?”


“Не для меня, для моей семьи”. Русси рассказал историю в нескольких словах.


Анелевич выругался. “Пойдем прогуляемся, реб Мойше. У меня такое чувство, что они могут слушать все, что мы здесь говорим”.


“Все в порядке” Русси снова вышел на улицу. Варшава этой зимой, даже за пределами бывшего гетто, была удручающе унылой. Дым от сжигания мягкого угля и древесины висел над городом, окрашивая облака и рассеянный снег в тускло-коричневый цвет. Деревья, которые летом были бы зелеными и прекрасными, теперь тянулись к небу голыми ветвями, напомнившими Русси руки и ноги скелетов. Повсюду были кучи обломков, по которым кишели похожие на муравьев поляки и евреи, стремившиеся забрать все, что могли.


“Итак”, - резко сказал Анелевичс. “Что вы намеревались сделать?”


“Я не знаю, я не знаю. Мы ожидали, что это произойдет, и теперь это произошло. Но я думал, что они нанесут удар только по мне, а не по Ривке и Реувену”. Русси раскачивался взад-вперед на каблуках, словно оплакивая упущенные шансы.


Глаза Анелевича были прикрыты. “Они учатся. Они ни в коем случае не глупы, просто наивны. Хорошо, вот к чему это сводится: вы хотите исчезнуть, вы хотите, чтобы ваша семья исчезла, или вы все должны исчезнуть одновременно? Я разработал планы для каждого дела, но мне нужно знать, какое из них запустить ”.


“Чего бы я хотел, ” сказал Русси, “ так это чтобы ящерицы исчезли”.


“Ха”. Анелевич посмеялся над этим ровно столько, сколько это заслуживало. “Волк пожирал нас, поэтому мы вызвали тигра. Тигр не ест нас прямо сейчас, но мы все еще сделаны из мяса, так что он тоже не самый лучший сосед ”.


“Сосед? Ты имеешь в виду домовладельца”, - сказал Русси. “И он съест мою семью, если я не брошусь ему в рот”.


“Я уже однажды спрашивал тебя, как ты хочешь удержаться от этого?”


“Я не могу позволить себе исчезнуть”, - неохотно сказал Русси; он не хотел бы ничего лучшего. “Золрааг просто выбрал бы кого-нибудь другого из нас, чтобы тот передал его слова. Он может решить сделать это в любом случае. Но если я здесь, я служу упреком тому, кто мог бы захотеть избрать такой курс - и самому Золраагу, не то чтобы его сильно волновали упреки со стороны людей. Но если ты сможешь увести Ривку и Реувена...”


“Я думаю, что смогу. Во всяком случае, у меня есть кое-что на уме”. Анелевич нахмурился, обдумывая свой план, каким бы он ни был. То, что казалось непоследовательным, он спросил: “Ваша жена читает, не так ли?”


“Да, конечно”.


“Хорошо. Напиши записку, в которой расскажи ей все, что тебе нужно сказать о побеге: держу пари, Ящерицы тоже могут слышать, что происходит в твоей квартире. Я бы смог это сделать, если бы был на их месте ”.


Русси посмотрел на еврейского боевого лидера с острым удивлением. Иногда Анелевичу было удивительно безразлично к его собственной изворотливости. Возможно, только случайность рождения отделила его от гестаповца. Эта мысль была удручающей. Еще более удручающим было то, что в подобные времена евреи отчаянно нуждались в таких людях.


Анелевичу едва хватило паузы. Теперь он продолжил: “вслух поговори с ней о том, что вы втроем ходите за покупками на рынок на Гесиа-стрит. Тогда уходи, но через пару часов. Пусть она наденет шляпу, которая выделяется ”.


“Что произойдет тогда?”


Боевой лидер раздраженно фыркнул. “Реб Мойше, чем больше ты знаешь, тем больше кто-то может выжать из тебя. Даже после того, как вы увидите, что мы делаем, вы не будете знать всего этого - что к лучшему, поверьте мне ”.


“Хорошо, Мордехай”. Русси взглянул на своего спутника. “Надеюсь, ты не подвергаешь себя слишком большой опасности из-за меня”.


“Жизнь - это азартная игра - мы узнали об этом за последние несколько лет, не так ли?” Атиелевич пожал плечами. “Рано или поздно ты проигрываешь, но бывают моменты, когда тебе все равно приходится делать ставку. Продолжай, делай то, что я тебе сказал. Я рад, что ты сам не хочешь скрываться. Ты нужен нам; ты - наша совесть ”.


Мойше чувствовал себя совестливым, виноватым всю дорогу до своего многоквартирного дома. По пути он остановился, чтобы нацарапать записку жене в соответствии с тем, что предложил Анелевичу. Засовывая листок обратно в карман, он задумался, действительно ли ему придется им воспользоваться. Когда он завернул за последний угол, он увидел охранников-ящеров, стоящих у входа в многоквартирный дом. Накануне их там не было. Чувство вины испарилось. Чтобы спасти свою семью, он сделает то, что должен.


Ящерицы внимательно изучали его, когда он приблизился. “Ты-русский?” - неуверенно спросил один из них по-немецки.


“Да”, - отрезал он и протиснулся мимо. Через два шага он задумался, не стоило ли ему солгать. Ящерицам, казалось, было так же трудно отличать людей друг от друга, как и ему отличать их друг от друга. Он сердито топал по лестнице, поднимаясь в свою квартиру. Возможно, он упустил шанс.


“В чем дело?” Спросила Ривка, моргая, когда он захлопнул за собой дверь.


“Ничего”. Он ответил так легко, как только мог, помня, что приспешники Золраага могут подслушивать. “Почему бы нам не сходить с Рувимом по магазинам сегодня днем? Посмотрим, что они продают на улице Гезия”.


Его жена посмотрела на него так, как будто он внезапно лишился рассудка. Он не только не был увлеченным покупателем, его жизнерадостные манеры не соответствовали тому, как он ворвался в квартиру. Прежде чем она успела что-либо сказать, он вытащил записку и протянул ей.


“Что такое?” - начала она, но замолчала из-за его настойчивых жестов шикнуть. Ее глаза расширились, когда она прочитала, что он написал. Она оказалась на высоте положения, как артистка труппы. “Хорошо, мы выйдем”, - радостно сказала она, хотя все это время ее взгляд метался туда-сюда в поисках микрофонов, о которых он предупреждал ее.


Если бы мы могли их так легко обнаружить, они не представляли бы угрозы, ему показалось, что он сказал: “Когда мы уйдем, почему бы тебе не надеть ту новую серую меховую шапку, которую ты купил?" Это так хорошо сочетается с твоими глазами ”. В то же время он энергично кивнул, показывая ей, что хочет быть уверенным, что она именно так и поступит.


“Я так и сделаю. На самом деле, я принесу это сейчас, чтобы не забыть”, - сказала она, добавив через плечо: “Тебе следует почаще говорить мне о подобных вещах”. Ее голос звучал скорее озорно, чем укоризненно, но он все равно почувствовал укол вины.


Шапка, прочная, с ушанками, когда-то принадлежала солдату Красной Армии. Оно было не женственным, но теплым, что имело большее значение в городе, полном дефицита и почти без топлива. И оно действительно хорошо оттеняло ее глаза.


Они завели светскую беседу, чтобы убить время, которое Анелевич попросил их убить. Затем Ривка застегнула пальто, накинула на Реувена пару дополнительных слоев верхней одежды - который взвизгнул от возбуждения при мысли о предстоящем выходе - и вышла из квартиры вместе с Мойше. Как только они оказались снаружи, она спросила: “Итак, что именно все это значит? Почему мы ...?”


Пока они шли к лестнице, а затем спускались по ней, он объяснил больше, чем смог изложить в своей записке. Он закончил: “Значит, они каким-то образом похитят вас двоих, чтобы Ящеры не использовали вас, чтобы добраться до меня”.


“Что они с нами сделают?” - требовательно спросила она. “Куда мы пойдем?”


“Я не знаю”, - сказал он. “Мордехай не сказал бы мне. Возможно, он и сам не знает, но предоставьте выбор людям, которых Ящеры автоматически не будут допрашивать. Хотя у любого раввина случился бы припадок, услышав это от меня, иногда невежество - лучшая защита ”.


“Я не хочу оставлять тебя”, - сказала она. “Убегать от опасности, пока ты остаешься в ней, неправильно. Я...”


Прежде чем она успела сказать, что не будет, вмешался он: “Это лучшее, что ты можешь сделать, чтобы и я был в безопасности”. Он хотел сказать больше, но к тому времени они были у входа в квартиры, и он не был уверен, насколько хорошо знают идиш или польский тамошние охранники-ящеры.


Почему-то он не был удивлен, когда эти охранники, вместо того чтобы оставаться на своем посту, начали преследовать его и его семью. Они не шли рядом, как тюремщики, но они никогда не позволяли русским продвинуться дальше, чем на десять-двенадцать метров вперед. Если бы он или Ривка попытались вырваться и убежать, Ящерам не составило бы труда поймать или пристрелить их. Кроме того, если бы они вырвались и побежали, то разрушили бы любой план, разработанный Анелевичем.


Так что они продолжали идти, внешне так спокойно, как будто ничего необычного не происходило. К тому времени, как они добрались до рынка, за ними увязались четыре ящерицы, а еще две шли впереди; благодаря их вращающимся глазам инопланетяне могли наблюдать, не поворачивая постоянно головы через плечо.


Улица Гезия, как обычно, кипела жизнью. Разносчики громко предлагали чай, кофе и горячую воду, сдобренную сахарином из самоваров, репой с тележек. Мужчина с пистолетом стоял на страже ящика с углем. Другой сидел за столом, на котором он разложил запчасти для велосипедов. Женщина выставляла леща из Вислы. Погода была достаточно холодной, чтобы сохранить рыбу свежей до весны.


В нескольких киосках продавалась трофейная немецкая и русская военная одежда. Было доступно больше немецкой экипировки, но на снаряжение Красной Армии цены были выше - русские знали, как бороться с холодом. Ривка купила свою шляпу в одном из таких киосков. Теперь Мойше увидел, что даже Ящерицы столпились вокруг них. Это заставило его резко отодвинуться.


“Куда мы направляемся?” Спросила Ривка, когда он свернул.


“Я точно не знаю”, - сказал он. “Мы просто побродим и посмотрим, что здесь есть на что посмотреть”. Побродим и позволим людям Анелевича увидеть нас, подумал он.


Словно из далекого сна, он вспомнил дни до войны, когда мог зайти в любой. у портного, бакалейщика или мясника в Варшаве найдите то, что он хотел, и убедитесь, что у него были злотые, чтобы купить это. По сравнению с теми днями рынок на улице Гесиа был олицетворением лишений. По сравнению с тем, каким был рынок в гетто, когда Варшавой правили нацисты, он казался курящим сигары капиталистическим достатком Уолл-стрит.


Люди метались туда-сюда, покупая и обменивая, обменивая хлеб на книги, марки на мясо, водку на овощи. Ящерам, которые наблюдали за Русси и его семьей, пришлось подобраться поближе, чтобы убедиться, что их добыча каким-то образом не исчезла в толпе. Даже тогда им приходилось нелегко, потому что они даже не могли видеть поверх или сквозь более высоких людей, которые продолжали вставать между ними и русскими.


Мойше внезапно оказался в центре большой группы крупных мужчин. Усилием воли он заставил себя сохранять невозмутимое выражение лица - многие из них вышли из рядов бойцов Мордехая Анелевича. Что бы ни случилось, произойдет сейчас.


Один из людей Анелевича наклонился, что-то пробормотал Ривке на ухо. Она кивнула, сильно сжала руку Мойше, затем отпустила. Он услышал, как она сказала: “Давай, Рувим”. Пара дюжих бойцов встали плечами между ним, его женой и сыном. Он отвернулся, прикусив губу изнутри и сдерживая слезы.


Несколько секунд спустя чья-то рука снова коснулась его руки. Он развернулся, наполовину испугавшись, что что-то не так, наполовину обрадовавшись, что ему, в конце концов, не придется разлучаться с Ривкой и Реувеном. Но молодая женщина, чьи пальцы переплелись с его, хотя и светлокожая сероглазая брюнетка в шляпе Ривки, не была его женой. И мальчик рядом с ней не был его сыном.


“Мы побродим по рынку еще несколько минут, затем вернемся в твою квартиру”, - тихо сказала она.


Русси кивнул. Пальто этого самозванца было очень похоже на пальто его жены, шляпа принадлежала ей. Он не думал, что уловка обманула бы, скажем, эсэсовцев, но для Ящеров один человек был очень похож на другого. Они вполне могли узнать Ривку по шляпе, а не по чертам лица - во всяком случае, это, очевидно, была авантюра Анелевича.


Первым побуждением Русси было вытянуть шею, чтобы посмотреть, куда боевики уводят его семью. Он подавил это. Затем он действительно осознал, что держит за руку женщину, которая не является его женой. Он отпрянул, как будто она внезапно раскалилась докрасна. Он был бы еще более оскорблен, если бы она посмеялась над ним. К его облегчению, она просто кивнула с сочувствием и пониманием.


Но его облегчение длилось недолго. “Мы могли бы уйти сейчас?” - спросил он. “Дело не только в Ящерицах, и дело не в том, что я не благодарен, но люди увидят нас вместе и зададутся вопросом, что же, черт возьми, мы делаем. Или, скорее, они не будут задаваться вопросом - они решат, что знают ”.


“Да, это одна из вещей, которые могут пойти не так”, - согласилась женщина так хладнокровно, как будто сама была одним из вооруженных винтовками бойцов Анелевичс. “Но это был лучший способ, который мы смогли придумать, чтобы осуществить переход в кратчайшие сроки”.


Мы? Значит, Русси думала, что она боец, независимо от того, носит ли она оружие. Как и мальчик. Он сказал: “Как тебя зовут? Как я могу отблагодарить тебя должным образом, если я не знаю, кто ты?”


Она улыбнулась. “Я Лия. А это Дэвид”.


“Привет, Дэвид”, - сказал Русси. Дэвид кивнул в ответ так же серьезно, как мог бы кивнуть любой взрослый. Мойше почувствовал укол вины за то, что использовал ребенка для самозащиты.


Невысокая женщина с вьющимися седыми волосами протиснулась между окружившими его бойцами. “Реб Мойше, мне нужно спросить тебя...” - начала она. Ее слова оборвались, когда она заметила, что Лия - не Ривка. Она отступила, ее глаза были так широко раскрыты, как будто у Русси выросла вторая голова.


“Это все испортило”, - пробормотала Лия. “Ты прав, реб Мойше, нам лучше уйти. Я сожалею о том ущербе, который я наношу вашей репутации ”.


“Если мне придется выбирать между моей репутацией и моей семьей, я знаю, что важнее”, - твердо сказал Русси, добавив: “Кроме того, судя по тому, как мы здесь сплетничаем, вскоре все узнают, почему я играю в эту игру”. Он говорил в пользу Лии, но также успокаивал свой разум, потому что понимал, что, вероятно, был прав.


Однако на данный момент то, что могло бы распространиться, было бы скандалом. Прежде чем люди начали собираться вокруг и показывать пальцами, он, Лия и Дэвид покинули рынок и направились, не слишком быстро и не слишком медленно, обратно к его дому. Охранники-ящеры, двигавшиеся впереди и позади них, были в некотором смысле благословением, потому что они удерживали большинство людей от того, чтобы подойти слишком близко и нарушить маскарад.


Совесть Русси снова уколола, когда он закрывал за собой дверь в свою квартиру. Приводить женщину - молодую, привлекательную женщину - сюда ... позорно было самым мягким словом, которое пришло ему в голову. Но Лия оставалась совершенно прозаичной. Она сняла меховую шапку, вернула ее ему, улыбнулась, ничего не сказав: должно быть, ее предупредили, что Ящерицы могут подслушивать. Она указала на шляпу, затем на себя и пожала плечами, как бы спрашивая, как кто-то, даже Ящерица, мог вообразить, что она Ривка, если у нее не было шляпы на голове. Затем она вышла за дверь и пропала.


От простоты побега у Мойше перехватило дыхание. Ящеры не выставили охрану прямо перед квартирой, только у входа в здание. Может быть, они не хотели вести себя так, как будто запугивали его, хотя так оно и было. Или, может быть, как сказал Анелевич, они просто были наивны в отношении того, насколько хитрыми могут быть человеческие существа. Что бы ни было правдой, Лия, теперь, когда она больше не была замаскирована под Ривку, явно намеревалась пройти мимо них и выйти на свободу.


Мальчик Дэвид сел на пол и некоторое время играл с игрушками Реувена. Затем он встал и встал у двери. Мойше открыл ее для него. Он снова кивнул с удивительной серьезностью, затем вышел в холл. Русси закрыл дверь.


Квартира казалась до боли огромной и до боли пустой теперь, когда он был здесь один. Он прошел в спальню, покачал головой, снова поспешно вышел. Затем он пошел на кухню и покачал головой по другой причине - он не был поваром, и теперь ему придется какое-то время питаться самому. Он нашел на кухонном столе немного черного хлеба и ломтик сыра. Он взял нож в молочном магазине и сделал себе сэндвич. если бы он захотел чего-нибудь более изысканного, ему пришлось бы попросить кого-нибудь другого приготовить это для него.


Конечно, Ящерицы могли бы все исправить, чтобы ему больше не приходилось беспокоиться о еде. Он старался не зацикливаться на этом. Он вернулся в главную комнату, достал старый медицинский текст о заболеваниях толстого кишечника. Его глаза бегали туда-сюда, он переворачивал страницы, но он ничего не помнил из того, что читал.


Он плохо спал той ночью. Кровать Ривки рядом с его кроватью, маленькая кроватка Реувена, болезненно напомнила ему, что его близких здесь нет. Он привык к тихому дыханию и случайному храпу в спальне рядом с ним. Тишина, которую их отсутствие налагало на него, почему-то беспокоила больше, чем ужасный грохот; он чувствовал себя закутанным в толстый шерстяной ватин.


На следующее утро он съел еще хлеба с сыром. После этого он все еще слонялся без дела, пытаясь сообразить, что делать дальше, когда что-то стукнуло во входную дверь. Когти ящерицы постукивают по дереву в быстрой барабанной дроби, которую инопланетяне использовали вместо стука.


У Русси пересохло во рту. Он надеялся, что у него будет целый день, чтобы притвориться, что принимает решение. Но нет. Он открыл дверь. К его удивлению, Золрааг собственной персоной стоял в холле вместе с большим отрядом охранников. “Ваше превосходительство”, - пробормотал Русси, запинаясь. “Для меня большая честь. П- вы не зайдете?”


“В этом нет необходимости”, - ответил Золрааг. “Я задаю вам один вопрос, герр Русси: будете ли вы говорить по радио так, как мы желаем и требуем от вас?”


“Нет, ваше превосходительство, я не буду”. Мойше ждал, когда упадут небеса.


Губернатор ящериц оставался деловитым. “Тогда мы убедим вас”. Его глаза метнулись к одному из охранников. “Теперь ваши самцы должны захватить тосевитскую самку и детеныша”. Он говорил, конечно, на своем родном языке, но Русси достаточно хорошо его понимал.


“Это будет сделано”. Офицер охраны? — прошипел приказ ящерам, которые были с ним. Один из них направил винтовку на Русси, который стоял очень тихо.


“Вы не будете вмешиваться, герр Русси”, - сказал Золрааг.


“Я не буду вмешиваться”, - согласился Мойше.


Несколько охранников отправились на кухню, другие - в спальню. Все быстро вернулись. “Других Больших Уродов здесь нет, господин начальник, глава провинции”, - доложил один из них. Будь он мужчиной, Русси сказал бы, что его голос звучал обеспокоенно.


“Что?” - хором спросили командир стражи и Золрааг. Глаза губернатора ящериц впились в Русси. “Где они?”


“Ваше превосходительство, я не знаю”. Русси хотел бы быть таким же храбрым, как бойцы Анелевича, которые, казалось, шли в бой без малейшего беспокойства. Если бы Золрааг злился на него раньше, он был бы в ярости сейчас - но, по крайней мере, он больше не мог вымещать свою ярость на невинных. Русси продолжил: “Как сказал ваш мужчина, их здесь нет”.


“Куда они делись?” Требовательно спросил Золрааг.


“Этого я тоже не знаю”.


“Тебе не удастся обмануть меня так легко, как ты надеешься”, - сказал Золрааг. “Было замечено, что вчера самка и детеныш возвращались с тобой в это жилище. Никто не видел, чтобы они уходили. Следовательно, они должны быть где-то в здании ”. Он повернулся к офицеру охраны, с которым говорил раньше. “Призовите больше мужчин. Мы очистим эту лачугу, как если бы это был фрукт клегга ”.


“Повелитель провинции, это будет сделано”. Охранник заговорил в один из невероятно маленьких, невероятно легких радиотелефонов, которые были у Ящериц.


Наблюдая за ним, Русси старался не показывать ликования, которое он испытывал. Что бы с ним ни случилось, Ривка и Реувен вырвались из когтистых, чешуйчатых рук Золраага. Ящерицам разрешалось обыскивать многоквартирный дом с этого момента и до прихода Мессии. Они не нашли бы того, чего там не было.


Тем не менее, они сделали хорошую попытку сыграть в эту игру. Мойше не слышал, как подъезжали их грузовики, как он слышал слишком много раз, когда нацисты с грохотом врывались в гетто во время зачистки. Но звуки, которые доносились через его открытый дверной проем после того, как Ящерицы ворвались в здание, были слишком знакомы - приклады винтовок стучали в двери, испуганные евреи вопили, когда их загоняли в коридоры, опрокинутая мебель с грохотом падала на землю.


“Ваше превосходительство, из всех людей в мире мы приветствовали вас как спасителей, когда вы приехали в Варшаву и сражались на вашей стороне против других мужчин”, - сказал Русси. “Сейчас вы делаете все возможное, чтобы превратить нас во врагов”.


“Вы превращаете себя во врагов, отказываясь повиноваться”, - ответил Золрааг.


“Мы были счастливы быть вашими союзниками. Я говорил вам раньше, что быть вашими рабами, подчиняться, потому что мы должны, а не потому, что мы думаем, что вы правы, - это опять же нечто другое ”.


Золрааг издал свой недовольный звук самовара. “Твоя наглость невыносима”.


Время тянулось. Время от времени появлялась Ящерица и докладывала губернатору. Неудивительно, что поисковикам не везло. Золрааг продолжал звучать как чайник, с которым что-то не так. Русси задавался вопросом, мог ли он спрятать свою жену и сына на виду. Может быть, и так. Ящерицы уже показали, что они не очень хороши в том, чтобы отличать одного человека от другого. Что они, вероятно, делали сейчас, так это искали любого, кто скрывается.


Они действительно привели к Золраагу одного маленького старичка с белой бородой, но губернатор знал достаточно, чтобы отмахнуться от него как от вероятного супруга для Мойше. Ближе к вечеру Ящеры признали свою неудачу. Золрааг свирепо посмотрел на Русси. “Ты думаешь, что одержал победу, не так ли, Большой Урод?” Он почти никогда не бросал в лицо Мойше оскорбительное прозвище Ящеров для человечества. То, что он сделал это сейчас, было мерой его гнева. “Позволь мне сказать тебе, ты не станешь от этого счастливее”


“Делайте со мной, что хотите, ваше превосходительство”, - сказал Русси. “С вашей точки зрения, я полагаю, вы имеете на это право. Но я думаю, что никто не имеет права брать заложников и навязывать свою волю страхом ”.


“Когда я спрошу вашего мнения, будьте уверены, я спрошу их у вас”, - ответил губернатор. “До этого времени держите их при себе”.


Русси пытался сообразить, что бы он сделал на месте Золраага. Вероятно, приставил пистолет к голове непокорного человека, вручил ему сценарий и сказал, чтобы он прочитал его, иначе. И что бы он сделал сам перед лицом подобной угрозы? Он надеялся на неповиновение, но был далеко не уверен, что смог бы это сделать. Немногие мужчины обладали качествами мучеников.


Золрааг оказался не таким безапелляционным, как он опасался. Ящерица сказала: “Я проконсультируюсь со своим начальством, герр Русси, о надлежащих шагах, которые следует предпринять в ответ на этот беспрецедентный акт неповиновения с вашей стороны”. Он зашагал прочь, его свита следовала за ним.


Безвольный, как мокрая промокашка, Русси опустился на диван. Беспрецедентным, решил он, было слово, которое спасло его. Ящеры не умели думать на ходу, не знали, что делать, когда что-то пошло не по плану. Однако это не означало, что он был вне опасности, только то, что это было отложено на некоторое время. Где-то выше в иерархии ящериц был самец, который мог сказать Золраагу, что делать. И Золрааг, Русси знал, сделает это, что бы это ни было.


Он пошел на кухню, съел еще хлеба с сыром. Затем он открыл дверь - ванная была внизу, в конце коридора. Снаружи стояли двое вооруженных охранников-ящеров; они вели себя так тихо, что он понятия не имел, что они здесь.


Они отправились с ним в туалет. Несмотря на его возмущенный протест, один из них зашел внутрь и наблюдал за ним, пока он готовил воду. Затем они отвели его обратно в квартиру. Он задавался вопросом, войдут ли они с ним, но они этого не сделали.


Тем не менее, они убедились, что он не уйдет туда, куда они не хотели, чтобы он уходил. Как сказал Мордехай, они не были глупыми. Он оглядел квартиру. Он был в ловушке, ожидая приговора.


15


В часе езды от Чикаго. Скорчившись за перевернутым сверлильным станком в разрушенном здании фабрики в Авроре, штат Иллинойс, Матт Дэниелс размышлял о том, что это было так близко к Городу Ветров, как он не приближался с тех пор, как тридцать лет назад вылетел из высшей лиги.


Звук, который он издал, был наполовину смехом, наполовину кашлем. Изо рта у него шел пар, густой, как сигаретный дым. Даже в дубленке он дрожал. Снег валил на него через дыры в крыше. Он держал руки засунутыми в карманы. Если бы он случайно задел ими замерзший голый металл сверлильного станка, он знал, что это содрало бы с него кожу, как нож для снятия кожуры, готовящий синегубку для сковородки.


Лязг снаружи на усыпанной щебнем улице. В нескольких футах от него, распластавшись за токарным станком, лежал сержант Шнайдер. “Что там танк с ящерами”, - прошептал Дэниелс, надеясь, что Шнайдер скажет ему, что он ошибается. Но сержант-ветеран только кивнул. Дэниелс выругался. Нам не нужно было беспокоиться об этих проклятых вещах, когда мы были Там во время последней войны ”.


“Чертовски правильно, что мы этого не сделали”, - сказал Шнайдер. “И все это время я думал, что хуже уже быть не может”. Он сплюнул на пол. “Показывает то, что я знаю, не так ли?”


“Да”. Дрожь Дэниелса имела лишь небольшое отношение к холоду, пробиравшему его до костей. Он читал о танках с тех пор, как началась новая война, видел их в кинохронике. Но пока Ящеры не перевернули весь мир с ног на голову, он на самом деле не понимал, что они сделали с боевыми действиями. Дело было не только в том, что они взяли в руки большие пушки и поставили их на гусеницы. Что еще хуже, за толстой броней экипажи, обслуживавшие эти орудия, были почти неуязвимы для пехоты.


Почти. Матт бросился вперед на четвереньках. Если бы этот танк - если бы какой-нибудь танк Lizard - прорвался к восточному берегу реки Фокс, задача по защите Чикаго сделала бы еще один шаг на пути к невозможности.


Пулемет танка застрекотал, стреляя в одного из американцев, защищающих Аврору, или наугад, чтобы заставить людей пригнуть головы. Бои здесь шли от дома к дому, сосредоточенно; фактически, это напомнило Дэниелсу позиционную войну, которую он знал во Франции. Аврора отмечала западную границу заводского пояса, протянувшегося через прерию от Чикаго.


Сражаться до самого большого города было бы так - если бы кто-нибудь выжил, чтобы отступить до самого большого города. У Матта были свои сомнения на этот счет. У него тоже были сомнения в 1918 году, но тогда он был на стороне с большим количеством людей и большим оружием. Теперь он начинал понимать, что, должно быть, чувствовали бедные проклятые Боши, когда все обрушилось на них дождем.


Немцы продолжали сражаться как ублюдки вплоть до перемирия. Матт чувствовал подобную обязанность держаться так долго, как только мог. Передняя стена фабрики подверглась бомбардировке незадолго до того, как он укрылся в ней; ее кирпичи были частью обломков, через которые пробивался танк "Ящер". Он пополз к тому, что раньше было оконным проемом, а теперь превратилось просто в дыру, чуть более квадратную, чем у большинства. Острые, как нож, осколки стекла разорвали его брюки и колени.


Он осторожно выглянул наружу. Танк был примерно в тридцати ярдах к востоку от него. Он сбросил скорость, чтобы растащить несколько сгоревших грузовиков, которые американцы использовали в качестве заграждения на дороге. У командира были нервы. Несмотря на грохот стрельбы из стрелкового оружия, он высунул голову и плечи из своей башни, чтобы видеть, что происходит вокруг.


Он стоял спиной к Дэниелсу. Матт вырос, охотясь на белок и опоссумов ради травки. Он вскинул винтовку к плечу, выдохнул и увидел, как передняя часть головы Ящера взорвалась красным туманом за долю секунды до того, как он бросился прочь со своей огневой позиции.


“Поймали сукина сына!” - прокричал он сквозь грохот стрельбы и взрывов. Другие американцы, укрывшиеся на разрушенной фабрике, подняли крик одобрения. Такой отчетливый победный клич раздавался слишком редко. Если бы у ящеров было количество, соответствующее мощи их чудесных машин, Дэниэлс знал, что битва была бы давно проиграна.


У него было не больше мгновения, чтобы порадоваться своей удачной стрельбе из снайперской винтовки. Пули из танкового пулемета обрушились на здание фабрики. Он съежился за другим сломанным электроинструментом, благодарный за тяжелый кусок железа и стали, который защищал его от летящей смерти.


“Хорошая работа, остолоп”, - заорал сержант Шнайдер. “Ты отвлек его от наступления, которое он предпринимал. Уничтожение нас ничего не значит стратегически”.


Дэниелс задавался вопросом, был бы он менее мертв, если бы его убили в стратегически бессмысленной акции. Он так не думал. “Чертовски жаль”, - пробормотал он. Он также был поражен тем, что Шнайдер все еще мог думать и говорить как профессиональный солдат, находясь под пулеметными очередями.


Затем снаружи внезапно вспыхнул горячий желтый свет, как будто посреди улицы зажглось солнце. Рев, который сопровождал это, был громким, бам-бах! звук снаряда из большой танковой пушки стал еще громче. Куски кирпича дождем посыпались на Дэниэлса; бревно, которое раздавило бы его, как насекомое, вместо этого ударилось о машину, за которой он прятался.


Танк дал по заводу еще два выстрела: вспышка, бум-крэш; вспышка, бум-крэш. Матт кричал изо всех сил, но не слышал ни себя, ни кого-либо другого. Он задавался вопросом, услышит ли он когда-нибудь что-нибудь снова. В данный момент это было наименьшей из его забот. Он понял, что намочил штаны, но его это тоже не волновало.


Когда он попытался отползти, его руки и ноги тряслись так сильно, что он едва мог двигаться. “Контузия”, - сказал он, чувствуя слова на своих губах, но совсем их не слыша. Он видел таких людей в окопах после хорошего немецкого обстрела. Другие солдаты насмехались над ними, но не слишком сильно - бедняги все равно не могли ничего с собой поделать. Он восхищался тем, что остался в живых.


“Эй, Шнайдер, ” позвал он, - ты думаешь, эти Ящерицы, блядь, достаточно отвлеклись на данный момент?”


Он не слышал ответа Шнайдера, но это было нормально - он не слышал, как сам задавал вопрос. Он посмотрел туда, где прятался сержант. Любые дальнейшие шутки застряли у него в горле. От ветерана не осталось ничего, кроме разбрызганной крови и сырого мяса, размолотого не слишком мелко.


Дэниелс сглотнул. “Господи”, - прошептал он. Шнайдер был лучшим солдатом, которого он когда-либо знал - с большим отрывом в этой безумной войне и, как он думал, также лучше любого из лучших сержантов, под началом которых он служил во Франции. Один из способов отличить хороших солдат от плохих заключался в том, что хорошие жили, чтобы научиться чему-то новому, в то время как плохие в спешке скупали свои фермы. Вид мертвого хорошего солдата напомнил вам, что вы сами могли бы закончить так же. Матт не хотел подобных напоминаний.


Он почувствовал запах дыма, резкий и свежий. Это тоже было напоминанием, напоминанием о том, что есть более отвратительные способы умереть, чем быть разорванным на куски бурей осколков снарядов. Шнайдер, по крайней мере, так и не узнал, что его ударило. Если бы вы поджарились, у вас было бы достаточно времени, чтобы пожалеть об этом. Внезапно дрожащие конечности Дэниелса сработали, если не идеально, то достаточно хорошо.


Он оглядел мрачную внутреннюю часть здания фабрики - значительно менее мрачную теперь, когда ящеры проделали кое-какие новые работы по вентиляции на фасаде - в поисках остальных американцев, которые были здесь с ним. Двое из них никуда не уходили: они лежали мертвыми так же ужасно, как и Шнайдер. Трое или четверо других, которым повезло не меньше, чем ему самому, убегали от огня так быстро, как только могли. И пара раненых мужчин шлепнулась на пол, как свежевыловленная рыба на дно лодки.


Оба дедушки Матта участвовали в войне между Штатами, и оба, как и подобает старикам, рассказывали истории наивному мальчику, которым он был. Он вспомнил Паппи Дэниелса с длинной белой бородой, перепачканной табачным соком, рассказывающего о битве в Глуши и о том, как раненые там застрелились, прежде чем их охватило какое-нибудь из маленьких пожарищ, вызванных всей этой мушкетной пальбой.


Это воспоминание - то, которое он не вспоминал годами, - подсказало ему, что он должен был сделать. Он поспешил вперед, схватил одного из раненых солдат и оттащил его от распространяющегося пламени к полуразрушенной стене, которая могла бы укрыть его на некоторое время.


“Спасибо”, - выдохнул парень.


“Все в порядке”. Дэниелс быстро перевязал худшую из ран мужчины, затем вернулся, чтобы забрать своего товарища. Ему пришлось вскинуть винтовку; другой парень потерял сознание, и его можно было нести двумя руками. Он только взвалил его на плечи, когда на фабрику ворвался пехотинец-ящер.


Он был уверен, что мертв. После того, что казалось вечностью, но, должно быть, было всего лишь ударом сердца, Ящер направил дуло своей винтовки на пол, жестикулируя свободной рукой: уноси отсюда своего раненого приятеля.


Иногда - далеко не всегда - немцы оказывали такую любезность Франции; иногда - так же далеко не всегда - американцы отвечали взаимностью. Дэниелс никак не ожидал столкнуться с этим от существа, похожего на одного из монстров в сериалах, которые любили смотреть его игроки.


“Обязан”, - сказал он Ящерице, хотя знал, что она не поймет. Затем он повысил голос, обращаясь к людям, прячущимся где-то в руинах: “Не стреляйте в этого, ребята! С ним все в порядке ”.


Пошатываясь под весом солдата, которого он поднял, он отнес его обратно к стене, за которой положил другого раненого. В то же время Ящер медленно пятился из здания фабрики. По нему никто не стрелял.


Крошечное перемирие продержалось, наверное, с полминуты. Матт снял второго раненого солдата с плеча и обнаружил, что тот не дышит. Он схватил парня за запястье; его палец нашел точку со стороны сухожилий со стороны большого пальца. Пульса не было. Рука солдата безвольно повисла, когда он позволил ей упасть. “Ааа, дерьмо”, - тупо сказал он. Странный момент товарищества прошел впустую, потерянный в пустыне, которой была война.


Еще больше ящеров ворвалось в здание. Они стреляли из автоматического оружия от бедра, не целясь ни во что конкретно, но заставляя американцев пригнуть головы. В ответ им раздалась всего пара винтовочных выстрелов. Тот, кто стреляет первым, имеет преимущество, подумал Дэниелс. Он усвоил это в окопах, и это все еще казалось правдой.


Внезапно он понял, что после смерти Шнайдера он был старшим из присутствующих сержантов. В качестве менеджера он руководил большим количеством людей, чем эти, но ставки были не так высоки - никто не стрелял в тебя за то, что ты навесил с углового, независимо от того, сколько люди говорили об этом.


Первый раненый, которого он оттащил в укрытие, был все еще очень даже жив. “Отступайте!” Матт закричал. Он начал отползать, таща раненого солдата за собой. Встань сейчас, и ты остановил бы одну из этих распыленных пуль так же верно, как восход солнца.


Позади него рухнула балка. Пламя затрещало, затем взревело у него за спиной, Он попытался ползти быстрее. “Сюда!” - крикнул кто-то.


Он сменил направление. Протянутые руки помогли оттащить раненого за картотечный шкаф, который, учитывая его металл и вывалившиеся из него кипы бумаги, вероятно, мог бы остановить танковый снаряд "Ящериц". Матт сам забрался на заднее сиденье и лежал там, тяжело дыша, как собака летним днем на Миссисипи.


“Смитти все еще жив там, наверху?” - спросил солдат, уже находившийся в укрытии.


Дэниелс покачал головой. “Насколько я знаю, он мог быть мертв, когда я его подобрал. Чертов позор”. Он ничего не сказал о Ящере, который воздержался от выстрела в него. У него было странное чувство, что упоминание об этом лишит его волшебства, как если бы это был седьмой иннинг безударного билдинга.


Другой солдат - его звали Бак Рисберг - указал и сказал: “Огонь сдерживает ящериц”.


“Приятно знать, что что-то может”. Дэниелс скорчил кислую мину. Он быстро становился циничным в этом бою, я старею, подумал он, а потом, становится? Черт возьми, я уже стар. Но он также командовал. Он заставил себя вернуться к тому, что нужно было сделать прямо сейчас. “Вытащи Хэнка отсюда из этого бардака”, - сказал он Рисбергу. “В паре кварталов к северу отсюда должен быть медик, меньше, чем Ящеры выгнали его к настоящему времени. Но ты должен попытаться ”.


“Ладно, остолоп”. Наполовину волоча, наполовину неся теперь уже потерявшего сознание Хэнка, Рисберг выбрался с линии огня. Горящий луч помог ему осветить путь во мраке, а также создал барьер, который Ящерицы не решались пересечь.


Снаряды со свистом падали на фабрику и улицу снаружи: не из танковых пушек "Лизард", а с запада, из американских батарей, все еще действующих на острове Столпа посреди реки Фокс. Артиллеристы обрушивали огонь прямо на головы своих людей в надежде поразить и врага. Дэниелс восхищался их агрессивностью и желал, чтобы ему не приходилось принимать это на себя.


Приближающаяся артиллерия заставила ящеров, которые совали свои морды в здание фабрики, прекратить стрельбу и пригнуться. По крайней мере, Матт предполагал, что они это делали - это, безусловно, было то, что делал он сам. Но слишком скоро, даже в разгар заградительного огня, они снова начали стрелять отвратительными очередями из трех и четырех пуль, которые разорвали бы человека в клочья. Матт чувствовал себя так же неадекватно со "Спрингфилдом", прижатым к его плечу, как, должно быть, чувствовал бы себя Паппи Дэниэлс, если бы он когда-либо пытался сражаться с "Янки", таскающими Генри ретрансляторы, с его однозарядным винтовочным мушкетом, заряжающимся с дула.


Затем сзади него раздалась длинная, разрывающая на части очередь огня, которая на ужасное мгновение заставила его задуматься, как Ящерицы смогли обойти его с тыла. Но не только у ящеров обычно была лучшая огневая дисциплина, чем у этого, оружие звучало не так, как у них. Когда Дэниелс узнал его, он заорал: “Ты с автоматом Томми! Тащи свою задницу сюда!”


Минуту спустя рядом с ним плюхнулся солдат. “Где они, капрал?” он спросил.


Матт указал. “Прямо вон в ту сторону; по крайней мере, оттуда они стреляли в последний раз”.


Застучал автомат. Парень с ним - не из подразделения Дэниелса - разрядил барабан на пятьдесят патронов так, как будто ему предстояло заплатить за все патроны, которые он не выпустил. Еще один автомат за спиной Дэниелса и слева от него. Усмехнувшись удивленному выражению лица Матта, солдат сказал: “Весь наш взвод ловит их, капрал. У нас достаточно огневой мощи, чтобы заставить этих чешуйчатых сукиных детей дважды подумать, прежде чем связываться с нами ”.


Дэниелс начал говорить: “Это безумие”, но, возможно, это было не так. На открытой местности это было бы так; автомат стрелял пистолетным патроном 45-го калибра и был точен всего на пару сотен ярдов. Но в уличных боях или сражениях от здания к зданию, подобных этому, мощность огня имела гораздо большее значение, чем точность. Поскольку США не могли сравниться с автоматическими винтовками ящеров, пистолеты-пулеметы, вероятно, были следующей лучшей вещью.


Так что вместо того, чтобы проклинать верховное командование за бесполезный мозговой штурм, Матт сказал: “Да, некоторые немецкие штурмовые части во Франции тоже носили эти чертовы штуки. Мне тоже не очень хотелось идти против них ”.


Автоматчик повернул голову. “Ты был вон там, не так ли? Я думаю, это еще хуже”.


Дэниелс подумал об этом. “Да, наверное. Не то чтобы это было весело, заметьте, но всегда легче быть на острие палки. И эти вот бои на заводах - раньше я не думал, что они делают что-то хуже окопов, но я начинаю верить, что был неправ ”.


Самолет с ревом пролетел мимо, чуть выше высоты крыши. “Наш”, - сказал автоматчик с радостным удивлением. Дэниелс разделял это; американских самолетов в эти дни было слишком мало. Самолет несколько секунд обстреливал наступающих ящеров, ревя из пулеметов. Затем с земли донесся еще один рев, почти сплошная стена шума. Двигатель самолета перестал визжать; пулеметы одновременно смолкли. Самолет рухнул с грохотом, от которого разбились бы окна, если бы в "Авроре" оставались еще стекла, которые можно было разбить.


“Черт!” - хором воскликнули автоматчик и Дэниэлс. Матт добавил: “Надеюсь, он свалился поверх целой кучи ублюдков”.


“Да”, - сказал солдат с пистолетом Томпсона. “Я просто хотел бы, чтобы он смог уйти, чтобы завтра снова нанести им удар”. Дэниелс кивнул; иногда он думал, что ни один американец не дожил до того, чтобы выполнить более одного задания против ящеров. Использовать пилотов так же быстро, как самолеты, было проигрышным способом ведения бизнеса.


Автоматчик выпустил очередь в направлении ящеров. Он сказал: “Капрал, я прикрою вас, если вы захотите ускользнуть отсюда. Ты не очень хорош в этом бою только со своим старым Спрингфилдом ”.


Если бы он пропустил второе предложение, Дэниелс, возможно, принял бы его предложение. Но он обнаружил, что у него осталась гордость, которой можно было бы пренебречь. Он мог считать себя старым, и он уже считал свою винтовку устаревшей, но он не собирался позволять этому сопляку говорить ему, что он не может с ней справиться “Я буду держаться”, - коротко сказал он.


“Однако вы хотите его” Томми-артиллерист сказал, пожимая плечами. Шавка пришла мысль, что только его ранами продолжал парень из лавируя Поп на конце предложения.


Ящерицы рванулись вперед, стреляя на ходу. Пламя, вырвавшееся из горящей балки, осветило их, но также помогло скрыть их движения. Дэниелс сделал выстрел. Бросок превратился в кувырок. Он издал мятежный вопль, которым гордился бы его дедушка. “Я не гожусь в бой, не так ли?” Солдат рядом с ним выглядел невинным: “Я что-то сказал?”


Парень встал на одно колено, чтобы выстрелить, затем отклонился назад почти с грацией циркового акробата. Что-то горячее и мокрое брызнуло на Дэниэлса. В мерцающем свете камина на тыльной стороне его ладони были видны серые красные прожилки. Он яростно вытер ее о штанину. “Мозги”, - сказал он, содрогаясь. Когда он взглянул на автоматчика, верхняя часть головы юноши была отсечена, как будто топором. Растекающаяся лужа крови потянулась к нему.


У него не было времени болеть так сильно, как ему хотелось бы. Насколько он мог судить, он был самым нападающим американцем, который все еще сражался. Он выстрелил в одну ящерицу - промахнулся, подумал он, но заставил маленького монстра пригнуться, - затем сделал четверть круга, чтобы выстрелить в другую.


Он понятия не имел, что сделал этот второй раунд, если вообще что-нибудь сделал. Он знал, что если ему придется продолжать использовать винтовку с затвором против того, что по сути было пулеметами, он получит по заднице - а вместе с ней и все остальное. Он схватил автомат. У парня, лежащего мертвым рядом с ним, была еще пара барабанов с патронами, так что он мог им воспользоваться какое-то время.


Она взбрыкнула у него на плече, как норовистая лошадь, когда он открыл огонь. Он выпустил пули, как из шланга, перед собой. Продолжительная дульная вспышка почти ослепила его, прежде чем он бросился обратно в укрытие. Адский способ сражаться, подумал он, - выложить побольше свинца и надеяться, что плохие парни войдут в игру.


Он понял, что это было адское место и для сражения: мрачные руины, освещенные только пожарами и вспышками дульных выстрелов, эхом отдающиеся от выстрелов и криков, воздух, насыщенный дымом, запахами пота, крови и страха.


Он кивнул. Если это не был ад, то что, черт возьми, это было?


Госпитальный корабль "13-й император Поропсс-Милосердный" должен был стать для Уссмака родным домом. И так, в некотором смысле, и было: он был нагрет до приличной температуры; свет казался правильным, не слишком синим, который освещал третий мир Тосева, и, что лучше всего, никакие Большие Уроды не пытались убить его в данный момент. Даже еда была лучше, чем переработанные помои, которые он ел в поле. Он должен был быть счастлив.


Если бы он чувствовал себя более похожим на себя, он мог бы быть.


Но когда Большие Уроды снесли башню с его "лендкрузера", он выпрыгнул из аварийного люка водителя в особенно радиоактивное пятно грязи. Детекторы маниакально застрекотали, когда мужчины в защитных костюмах приблизились к нему. И вот он здесь, его ремонтируют, чтобы он мог вернуться в строй и позволить тосевитам придумать еще больше способов превратить его в пережаренное рубленое мясо.


Лучевая болезнь поначалу вызывала у него слишком сильную тошноту, чтобы наслаждаться хорошей больничной едой, но к тому времени, как она прошла, его начало тошнить от лечения. Ему сделали переливание цельной крови и пересадку клеток, чтобы заменить поврежденные кроветворные железы. Препараты, подавляющие иммунитет, и другие, которые подавляли запущенные онкогены, сделали его больнее, чем радиация. Он провел немало дней, будучи действительно очень несчастным мужчиной.


Теперь его тело начинало чувствовать, что оно действительно может снова стать частью Гонки. Его дух, однако, все еще боролся с самым коварным больничным недугом из всех: скукой. Он прочитал все, что мог, сыграл во все компьютерные симуляции, которые мог выдержать. Он хотел снова вернуться в реальный мир, даже если это был Тосев 3, полный больших уродливых инопланетян с большими уродливыми пушками, минами и другими неприятными инструментами.


И в то же время он боялся возвращаться. Они просто сделали бы его частью еще одной сколоченной команды landeruiser, еще одним кусочком головоломки, втиснутым в место, где он не совсем подходил. Вокруг него уже погибли две команды. Сможет ли он выдержать это в третий раз и остаться в здравом уме? Или он умрет вместе со следующей группой? Это решило бы его проблемы, но не так, как ему хотелось.


Мимо прошаркал санитар, толкая метлу. Как и у многих мужчин, которые выполняли такую непритязательную работу, у него на руках были нарисованы зеленые кольца, чтобы показать, что он наказан за нарушение дисциплины. Уссмак лениво размышлял о том, что он натворил. В эти дни праздное размышление было едва ли не единственным занятием, которому Уссмак предавался.


Санитар сделал паузу в своем бесконечном раунде подметания, повернул один глаз к Уссмаку. “Я видел мужчин, которые выглядели счастливее, друг”, - заметил он.


“И что?” Сказал Уссмак. “Последнее, что я слышал, командующий флотом не приказывал всем постоянно быть счастливыми”.


“Забавный ты парень, друг, вот ты кто”. У санитара отвисла челюсть. Двое мужчин были одни в палате Уссмака. Тем не менее, санитар вращал глазами во всех направлениях, прежде чем заговорить снова: “Ты хочешь немного побыть счастливым, друг?”


Уссмак фыркнул. “Как ты можешь сделать меня счастливым?” Кроме как уйдя, добавил он про себя. Если бы этот мелкий уклонист продолжал беспокоить его, он бы сказал это вслух.


Глаза санитара снова закатились. Его голос упал до драматического полушепота: “У меня есть то, что тебе нужно, прямо здесь, друг, держу пари, что есть”.


“Что?” Презрительно спросил Уссмак. “Холодный сон и перелет на звездолете домой? И это прямо здесь, в сумке на поясе, не так ли? Расскажи мне еще что-нибудь.” Он слегка кивнул, одновременно открывая свой собственный рот: саркастический смешок.


Но он не смутил другого мужчину. “То, что у меня есть, друг, лучше, чем поездка домой, и я отдам это тебе, если ты этого хочешь”.


“Нет ничего лучше, чем поездка домой”, - убежденно сказал Уссмак. Тем не менее, быстро говорящий санитар возбудил его любопытство. Это не заняло много времени; посреди удручающе скучной больничной рутины было достаточно чего-нибудь необычного, чтобы возбудить его любопытство. Поэтому он спросил: “Что у вас там вообще есть?”


Санитар снова огляделся по сторонам; Уссмак задавался вопросом, ожидал ли он, что исправитель выскочит из стены и выдвинет против него новые обвинения. После этого последнего осмотра он достал маленький пластиковый пузырек из одной из сумок, которые носил, и передал его Уссмаку. Он был наполнен мелко измельченным желто-коричневым порошком. “Кое-что из этого - это то, что тебе нужно”.


“Немного чего?” Уссмак предположил, что мужчина каким-то образом скрывался с лекарствами, но он никогда не видел лекарства, похожего на это вещество.


“Ты узнаешь, друг. Эта штука заставляет тебя прощать Больших Уродов за множество вещей, да, это так”.


Ничто, думал Уссмак, не могло заставить его простить Больших Уродов ни за жалкий мир, в котором они жили, ни за убийство его друзей и товарищей по команде landcruiser. Но он наблюдал, как санитар открутил крышку флакона, высыпал немного порошка на ладонь другой руки. Он поднес эту руку к морде Уссмака. “Продолжай, друг. Попробуй это - быстро, пока кто-нибудь не увидел ”.


Уссмак снова задался вопросом, почему санитар щеголял в зеленых нашивках - он что, отравил кого-то этим веществом? Внезапно ему стало все равно. В конце концов, врачи делали все возможное, чтобы отравить его. Он понюхал порошок. Запах поразил его - сладкий, пряный ... соблазнительный - вот слово, которое пришло на ум. Сам по себе его язык высунулся и слизнул мелкие крупинки с чешуи на руке санитара.


Вкус не был похож ни на что, что он знал раньше. Порошок впился в его язык, как будто у него были собственные острые маленькие зубки. Затем вкус заполнил весь его рот; через мгновение, казалось, он заполнил и весь его мозг. Он чувствовал тепло, блеск и мощь, как будто был повелителем флота и в то же время находился в лоне умерших Императоров Расы. Он хотел выйти, запрыгнуть в "лендкрузер" - один, потому что чувствовал себя способным вести машину, стрелять и командовать одновременно - и прогнать Больших уродов с их планеты, чтобы Раса могла обосноваться здесь, как положено. Избавиться от тосевитов казалось так же просто, как сказать: “Это будет сделано”.


“Тебе это нравится, друг?” спросил санитар лукавым голосом. Он положил пузырек с порошком обратно в сумку.


Глаза Уссмака следили за этим всю дорогу. “Мне это нравится!” - сказал он.


Санитар снова рассмеялся - он действительно был забавным парнем, подумал Уссмак. Он сказал: “Так и думал, что ты так и сделаешь. Рад, что ты узнал, что здесь не обязательно быть хандрой”. Он сделал несколько беспорядочных взмахов своей метлой, затем вышел в коридор, чтобы убрать следующую лечебную кабинку.


Уссмак упивался силой и могуществом, которые дал ему тосевит - трава, как он предположил, это была трава. Он отчаянно хотел быть на свободе и что-то делать, а не сидеть здесь взаперти, как будто его откармливали для тушенки, Он жаждал действия, опасности, осложнений… какое-то время.


Затем ощущение непобедимости начало исчезать. Чем сильнее он цеплялся за нее, тем больше она выскальзывала у него из пальцев. Наконец, слишком скоро, это ушло, оставив после себя меланхоличное осознание того, что Уссмак был всего лишь самим собой (тем более меланхоличным, потому что он так живо помнил, что чувствовал раньше) и страстное желание еще раз ощутить ту силу и уверенность.


Скучная больничная рутина казалась еще скучнее на фоне этого краткого, яркого воспоминания. День продвигался на свинцовых ногах. Даже питание, которое до сих пор было главным пунктом в расписании Уссмака, казалось, вряд ли стоило того, чтобы о нем беспокоиться. Санитар, который забрал поднос Уссмака - не тот мужчина, который дарил ему моменты наслаждения, - издал неодобрительный звук, когда обнаружил, что половина еды не съедена.


Уссмак плохо спал той ночью. Он проснулся до того, как зажегся дневной яркий свет на потолке. Он лежал, ворочаясь во мраке, представляя, как время отсчитывает часы, пока, наконец, не наступил момент возвращения санитара, толкающего метлу.


Однако, когда этот момент настал, его не было в его кабинке. Врачи отвезли его в лабораторию для очередного из серии тестов обмена веществ и кровообращения. До того, как он попробовал тосевитовый порошок, он не возражал против того, чтобы его тыкали, подталкивали и визуализировали ультразвуком и рентгеновскими лучами. Ничего из этого не причинило особого вреда, и это было интереснее, чем сидеть весь день, как давно не изученный документ в файле компьютерной памяти.


Сегодня, однако, он яростно возмущался тестами. Он пытался заставить техников поторопиться с их проведением, огрызался, когда они иногда не могли, и заставлял их огрызаться на него в ответ. “Мне жаль, водитель ”лендкрузера" Уссмак", - сказал один из мужчин. “Я не знал, что у тебя на утро назначена встреча с владельцем автопарка”.


“Нет, это, должно быть, аудиенция у императора”, - предположил другой техник.


Кипя от злости, Уссмак утих. Он был так расстроен, что почти забыл опустить глаза при упоминании своего государя. Словно в наказание ему, мужчины в лаборатории работали медленнее, вместо того, чтобы быстрее. К тому времени, когда они наконец отпустили его обратно в его кабинку, санитар с зелеными кольцами на руках ушел.


Прошел еще один безрадостный день. Уссмак продолжал пытаться вернуть то ощущение, которое дал ему порошок. Он мог вспомнить это, и отчетливо, но это было не то же самое - или так же хорошо, как - почувствовать это снова.


Когда санитар наконец появился, Уссмак едва не набросился на него. “Дайте мне еще немного того замечательного напитка, который вы мне дали на днях!” - воскликнул он.


Санитар поднял обе руки в отгоняющем жесте, который Раса использовала для выражения отказа. “Не могу этого сделать” - в его голосе звучали сожаление и хитрость одновременно, сочетание, которое должно было заставить Уссмака увидеть предупреждающие огни.


Но Уссмак не улавливал тонкостей, не в тот момент “Что вы имеете в виду, говоря, что не можете этого сделать?” Он уставился на меня в полном смятении. “Ты все это израсходовал? Только не говори мне, что ты все израсходовал!”


“На самом деле, я этого не делал” Санитар нервно поворачивал глаза то туда,то сюда. “Говори потише, ладно, друг? Послушай - есть кое-что, о чем я не рассказал тебе на днях, и тебе лучше это услышать ”


“Что?” Уссмак хотел схватить карманника, или симулянта, или кем бы он ни был, и вытрясти из него правду - или, по крайней мере, еще немного пороха.


“Ну, давай, успокойся, друг”. Санитар увидел - нужно было быть слепым, чтобы не заметить - его волнение. “Ну, что тебе нужно знать, так это то, что эта дрянь - Большие Уроды называют ее имбирем, так что ты и это знаешь - в любом случае, эта дрянь запрещена приказом командующего флотом”.


“Что?” Уссмак снова уставился на него. “Почему?”


Санитар расправил когтистые лапы. “Я что, командующий флотом?”


“Но у тебя было это - джинджер, ты сказал? — раньше”, - сказал Уссмак. Внезапно нарушение правил показалось намного менее отвратительным, чем было.


“Тогда запрет тоже был в силе”. В голосе санитара звучало самодовольство. Конечно, у него были зеленые нарукавные нашивки, чтобы показать, что он думает о правилах, которые так или иначе могут быть сочтены неудобными.


До того момента, как его язык коснулся джинджер, Уссмак был законопослушным мужчиной, как и большинство мужчин Расы. Оглядываясь назад, он задавался вопросом, почему. Чего он добился, подчиняясь законам и следуя приказам? Только дозы радиационного отравления и страдания от наблюдения за гибелью друзей вокруг него.


Но сломать пожизненную обусловленность было нелегко. Нерешительно он спросил: “Не могли бы вы достать мне немного, даже если ... даже если это запрещено?”


Санитар изучал его. “Я мог бы - просто мог бы, ты понимаешь - быть в состоянии сделать это, друг ...”


“О, я надеюсь, что ты сможешь”, - вмешался Уссмак.


“- но если я это сделаю, это дорого тебе обойдется”, - невозмутимо закончил санитар.


Уссмак был сбит с толку. “Что вы имеете в виду, "стоило мне”?"


“Только то, что я сказал”. Санитар говорил так, словно он был птенцом, все еще мокрым от жидкости из своего яйца. “Хочешь еще имбиря, друг, тебе придется заплатить мне за это. Я возьму комиссионную сумму, добровольный электронный перевод с вашего счета на тот, который я создал, большие уродливые сувениры, которые я могу перепродать, всевозможные вещи. Я гибкий мужчина, ты скоро в этом убедишься ”


“Но ты дал мне первый кусочек имбиря даром”, - сказал Уссмак, смущенный больше, чем когда-либо, и теперь тоже обиженный. “Я думал, ты просто был добр, помогая мне пережить один из тех бесконечных дней”.


У санитара отвисла челюсть. “Почему первый глоток не должен быть бесплатным? Это показывает тебе, что у меня есть. И ты хочешь того же, что у меня есть, не так ли, друг?”


Уссмак терпеть не мог, когда смеялись над самонадеянным утверждением превосходства санитара, и это также злило его. “Предположим, я доложу о тебе начальникам дисциплины? Посмотрим, как ты тогда посмеешься, клянусь Императором”.


Но санитар возразил: “Предположим, вы это сделаете? Да, я навлеку на себя еще какое-нибудь наказание, и, вероятно, похуже этого, но ты, друг, ты никогда больше не попробуешь имбирь, ни от меня, ни от кого-либо другого тоже. Если ты этого так хочешь, то иди вперед и сделай этот звонок ”.


Никогда больше не пробовать имбирь? Эта идея настолько потрясла Уссмака, что он никогда не задавался вопросом, говорил ли санитар правду. Что он знал об этике или отсутствии этики у продавцов имбиря? Он быстро спросил: “Сколько ты хочешь?”


“Думал, ты будешь благоразумен”. Санитар отметил цены на свои когти. “Если ты хочешь просто еще один вкус, это обойдется тебе в половину дневной зарплаты. Но если вы хотите флакон, подобный тому, который вы видели на днях, с достаточным количеством имбиря, может быть, на тридцать вкусов, за это стоит заплатить десять дней. Дешево по цене, а?”


“Да”. Уссмаку было не на что тратить свои деньги, и большую их часть он поместил в систему учета заработной платы флота. “Дай мне флакон. Какой код вашего счета, чтобы я мог произвести перевод?”


“Переведи это на этот код”. Санитар дал ему номер, записанный на клочке бумаги. “Я смогу им воспользоваться, но компьютер не поймет, что он мой”.


“Как вам это удалось?” Спросил Уссмак с искренним любопытством. Мужчин, возможно, можно было купить, но как вы пошли на то, чтобы подкупить компьютер?


Санитар снова приоткрыл рот, но совсем чуть-чуть: он хотел, чтобы Уссмак поделился шуткой. “Допустим, есть кто-то, кто работает в "payrolls" и любит имбирь так же сильно, как и вы. Я не собираюсь говорить тебе больше этого, но мне и не нужно говорить тебе больше этого, не так ли? Ты умный мужчина, друг; мне не нужно рисовать тебе принципиальную схему.”


Хорошо, хорошо, Уссмак подумал, что ему интересно, как долго продолжалась эта подпольная торговля имбирем, как широко распространилась ее коррупция среди Расы, и имел ли кто-нибудь из власти хоть малейшее представление о ее существовании.


Все это были интересные вопросы. Однако ни один из них не был для Уссмака таким срочным, как попробовать языком немного ценной измельченной травы. Как и в любом отсеке звездолета, в его каюте был компьютерный терминал. Он использовал свой собственный код счета, чтобы получить доступ к своим платежным ведомостям, перевел зарплату за десять дней на код, который дал ему санитар. “Ну вот”, - сказал он. “Итак, когда я получу свой имбирь?”


“Вам не терпится, не так ли?” - спросил санитар. “Давайте посмотрим, что я могу сделать”.


Каким бы наивным ни был Уссмак, он запоздало понял, что санитар может оставить себе его деньги и ничего не дать ему взамен. Если бы это случилось, он решил рассказать властям о торговле имбирем и наказать мошенника вместе с ним. Но санитар, с видом театрального фокусника, извлекающего браслет из чьей-то морды, протянул ему пузырек, полный того, чего он так жаждал.


Он хотел открыть его и начать дегустировать прямо сейчас. Однако почему-то ему было нелегко делать это в присутствии санитара: он не хотел, чтобы быстро говорящий мужчина видел, какую власть он имеет над ним. Он знал, что это, вероятно, глупо; как мог санитар не иметь представления о том, как сильно он желает джинджер? Он сдержался даже при этом.


Он задумался о чем-то другом. “Предположим, у меня начинает заканчиваться зарплата, но я все еще хочу больше имбиря? Что мне тогда делать?”


“Вы могли бы обойтись без”, - холодные, бессердечные нотки в голосе санитара заставили Уссмака похолодеть. Затем парень сказал: “Или ты можешь найти своих друзей, чтобы продать это, и использовать то, что ты делаешь, чтобы купить больше для себя”.


“Понятно”. Уссмак задумался об этом. Какое-то время это могло сработать, но ему казалось, что очень скоро каждый мужчина во флоте вторжения будет продавать имбирь каждому другому мужчине. Он начал спрашивать об этом санитара - парень, безусловно, вел себя так, как будто у него были ответы на все вопросы, - но мужчина, получив свою прибыль, покинул лечебную кабину, даже не попрощавшись.


Уссмак открыл пластиковый флакон, высыпал немного имбиря на ладонь, как это делал санитар на его глазах. Его язык отправил драгоценный порошок в рот. И снова - на какое-то время - он почувствовал себя сильным, умным, способным. Когда чудесное ощущение исчезло, он понял, что сделает все, что в его силах, чтобы продолжать испытывать это как можно чаще. На фоне этой острой потребности тщательное планирование, которое было отличительной чертой Расы на протяжении тысячелетий, внезапно оказалось неважным. Если добыть больше имбиря для себя означало продать его своим друзьям… он колебался. После катастроф, постигших его "лендкрузеры", в живых осталось мало друзей. Но если бы ему пришлось, он завел бы еще друзей, а затем продал бы им имбирь.


Он удовлетворенно кивнул сам себе. В конце концов, он все еще мог планировать. Намеренно или нет, он отвел оба глаза от очертаний своего плана.


Лю Хань посмотрела вниз на свой живот. Он не выпирал, пока нет, но будет. Ее почитание луны потерпело неудачу. Ее груди никогда не были большими, но они казались тугими и полными; прямо под кожей проступал новый узор вен. У нее пропал аппетит. Она знала признаки. Она была беременна.


она не думала, что Бобби Фиоре заметил отсутствие ее ежемесячных курсов. Она задавалась вопросом, было ли хорошей идеей сказать ему, что она беременна. Она не сомневалась, что ребенок от него - учитывая, как она была заперта здесь, как она могла? Но она помнила, что даже ее настоящий муж потерял к ней интерес, пока она носила их ребенка. Если китаец так обращался с ней, как отреагировал бы круглоглазый иностранный дьявол? Она боялась, что ей придется это выяснить.


Вскоре после того, как она начала беспокоиться, дверь в ее пустую кабинку с шипением открылась. Маленькие чешуйчатые дьяволы с пистолетами ввели Бобби Фиоре в комнату. После стольких поездок, в которых не произошло ничего предосудительного, она думала, что люди-охранники попали под чары рутины. Чешуйчатые дьяволы все еще вели себя так, как будто ожидали, что он - или она - выхватит пистолет из воздуха и начнет стрелять. Они осторожно вышли из комнаты, все время держа оружие наготове.


Лю Хань встала со своего коврика, подошла, чтобы обнять Бобби Фиоре, пока дверь все еще закрывалась. она уже давно смирилась с тем, что маленькие дьяволы наблюдают за ней, зная все, что она делает. Кроме того, она изголодалась даже по самому простому контакту с другим человеческим существом.


Его руки сомкнулись на ее спине. Он поцеловал ее. Одна рука скользнула вниз, чтобы обхватить ягодицу. Его мужское достоинство коснулось ее тазовой кости. Она слегка улыбнулась. Знание, что он все еще хочет ее, всегда успокаивало. Его рот мог лгать или даже его рука, но не эта часть его.


Поцелуй продолжался. Он крепко прижал ее к себе. Когда, наконец, ему нужно было дышать, он спросил ее: “Ну что, теперь?”


“Да, почему бы и нет?” - ответила она. Если бы она все-таки решила рассказать ему, разве было лучшее время, чем когда он был ленив и счастлив после любви? И, кроме того, чем еще здесь можно было заняться?


Они легли вместе. Его руки и рот блуждали по ее телу. Он был, подумала она, закрыв глаза и позволив себе наслаждаться тем, что он делал, гораздо лучшим любовником, чем тогда, когда чешуйчатые дьяволы впервые поместили их двоих в одну кабинку и сделали парой. она нашла способы показать ему кое-что из того, чего хотела, не задевая его гордости, в то время как кое-чему он научился самостоятельно. Внезапно она ахнула и задрожала. Да, он научился довольно хорошо… а волоски его бороды и усов немного дополняли то, на что был способен его язык, то, чего она не представляла, когда знала только мужчин с гладкими лицами.


Он снова сел на корточки. “Опять?” - спросил он ее.


“Нет, не прямо сейчас”, - сказала она, поразмыслив несколько секунд.


“Ну что ж”, - сказал он с улыбкой. “Моя очередь”, - она была не против взять его в рот. Он содержал себя в чистоте, насколько мог, используя только теплую воду для мытья, и она могла сказать, какое удовольствие она ему доставляла. Внезапная мысль промелькнула у нее в голове: он учил ее, пока она учила его. она никогда не замечала этого до этого момента.


У него перехватило дыхание, когда она оттянула его крайнюю плоть. Он был горячим в ее руке. Но почти сразу, как только ее губы и язык коснулись его, ее начало тошнить, и ей пришлось отстраниться.


“С тобой все в порядке?” удивленно спросил он. “В чем дело?”


Лю Хань знала, в чем дело. Еще одно доказательство того, что она беременна, подумала она. Она тоже не могла так угодить своему мужу, пока не родила. Возможно, это была одна из причин, по которой он так часто ее игнорировал.


“В чем дело?” Снова спросил Бобби Фиоре.


она не знала, как ответить. Если она скажет ему, а он охладел к ней ... она не думала, что сможет это вынести. Но он все равно скоро узнает. Она вспомнила, как приятно было иметь инициативу с И Мином, пусть и ненадолго (она также задавалась вопросом, совсем ненадолго, что задумал этот негодяй - что-то в его собственных интересах, она не сомневалась). Это воспоминание помогло ей принять решение.


она не знала, как сказать “детка” по-английски или на языке маленьких дьяволов; она знала, что Бобби Фиоре не понял бы этого по-китайски. Она села, провела рукой, чтобы нарисовать форму, которую примет ее живот через несколько месяцев. Он нахмурился - он не понял. Она изобразила, как баюкает новорожденного на руках. Если бы это не прояснило идею, она не знала, что бы сделала.


Его глаза расширились. “Детка?” - сказал он по-английски, передавая ей слово. Он указал на нее, на себя, сделал движение баюканья.


“Да, ба-би”. Лю Хань повторила слово, чтобы запомнить его. “Детка”. ей нужно будет часто использовать его в предстоящие месяцы - в последующие годы. “Ты, я, детка”. Затем она подождала, как он отреагирует.


Поначалу он, казалось, не был уверен, что делать, что говорить. Он пробормотал что-то по-английски - “Черт возьми, кто бы мог подумать, что мой первый ребенок будет наполовину китайцем?” - она не совсем поняла, но ей показалось, что он говорит больше сам с собой, чем с ней. Затем он протянул руку и положил ладонь на ее все еще плоский живот. “Правда?”


“Правда”, - сказала она. У нее не было сомнений. Если у нее и были какие-то раньше (а у нее их не было, по правде говоря), то удушье им унесло их прочь.


“Как насчет этого?” - сказал он фразу, которую использовал, когда все обдумывал. Его рука скользнула ниже, между ее ног. “Ты все еще будешь хотеть ...?” Вместо того, чтобы закончить вопрос словами, он нежно потер.


Она задавалась вопросом, заботился ли он о ней только потому, что она отдала ему свое тело, но возникшее беспокойство было более чем уравновешено облегчением от того, что он все еще хотел ее. О другом она могла подумать позже. На данный момент она позволила своим бедрам раздвинуться. “Да”, - сказала она и сделала все возможное, чтобы доказать это, когда он забрался на нее сверху.


Они быстро разделились после того, как он израсходовал себя; маленькие чешуйчатые дьяволы поддерживали в комнате слишком высокую температуру, чтобы они могли лежать, переплетясь, когда они на самом деле не были соединены. Бобби Фиоре продолжал пялиться на ее пупок, как будто пытаясь заглянуть внутрь нее. “Ребенок”, - сказал он. “Как насчет этого?”


Она кивнула. “Да, ребенок. Неудивительно, когда мы делаем”, - она дернула бедрами, - “так много”.


“Я полагаю, что нет, не тогда, когда ты думаешь об этом с такой точки зрения, но это определенно удивило меня”. За волосами, которые наполовину скрывали его, его лицо было задумчивым. Она задавалась вопросом, что происходило в его голове, что заставило его брови опуститься и сойтись вместе, а легкие морщинки на лбу углубиться. Наконец он сказал: “Я хотел бы сделать больше - черт возьми, я хотел бы сделать что угодно - чтобы позаботиться о тебе и ребенке”.


Когда он проделал обычную процедуру подкладки и наполнения, чтобы она поняла, Лю Хань посмотрела вниз на гладкий серый коврик, на котором она сидела. она не хотела, чтобы он видел слезы, которые жгли ее глаза. Ее муж был достаточно хорошим человеком, но она задавалась вопросом, сказал бы он так же много. Чтобы иностранный дьявол думал таким образом ... Она почти ничего не знала об иностранных дьяволах до того, как ее затащили в этот самолет, который так и не приземлился, и Бобби Фиоре заставил ее увидеть, что большая часть того, что, как ей казалось, она знала, было неправильным.


“В чем дело?” он спросил ее. “В чем теперь дело?”


она не знала, как ему ответить. “Мы оба должны найти способ позаботиться о ...” Как он делал раньше, она положила руку на промежуток между своим пупком и небольшим участком коротких черных волос, который прикрывал ее тайное место.


“Да”, - сказал он. “Разве это не чертовски здорово? Как мы вообще сможем что-то сделать для Джуниора, запертые здесь, как сейчас?”


Как бы подчеркивая его слова, дверь в кабинку открылась. Маленький чешуйчатый дьявол поставил на стол открытые банки с едой, затем попятился от Лю Хань и Бобби Фиоре. Она задавалась вопросом, не считает ли он небезопасным оборачиваться в их присутствии. Она находила это нелепым, тем более что знала, что полностью находится во власти маленьких дьяволов. Но присутствие вооруженных дьяволов в дверном проеме, прикрывающих их товарища, доказывало, что они тоже боялись ее вида. Она считала это глупым, но маленькие дьяволы всегда так делали.


Еда, как обычно, пришлась ей не по вкусу: какая-то соленая свинина в квадратной темно-синей банке, зеленая фасоль без вкуса, маленькие желтые комочки, которые Бобби Фиоре называл “кукурузой”, и консервированные фрукты в приторно-сладком сиропе. Она скучала по рису, овощам, приготовленным на пару или обжаренным во фритюре, по всем вкусовым добавкам, с которыми она выросла: соевому соусу, имбирю, различным видам перца. Еще больше она скучала по чаю.


Бобби Фиоре ел методично и без жалоб. Это блюдо, как и большинство, которое они получали, было приготовлено из запасов, консервированных его людьми. Лю Хань задавалась вопросом, ели ли когда-нибудь иностранные дьяволы что-нибудь свежее.


Затем другая, более насущная забота внезапно сменила это праздное любопытство: ей стало интересно, останется ли свинина и все остальное. Она не болела во время своей первой беременности, но деревенские сплетни говорили, что у всех по-разному. Слюна хлынула ей в рот. Она сглотнула. Дрожь утихла.


“Ты в порядке?” Спросил Бобби Фиоре. “Ты выглядел немного зеленым там на минуту”. Лю Хань был озадачен идиомой, но через мгновение объяснил ее: “У тебя начинается - как они это называют? — утренняя тошнота?”


“Я не знаю”, - слабо ответила Лю Хань. “Пожалуйста, не говори об этом”. Хотя открытие, что женщины-дьяволицы-иностранки страдают тем же недугом, что и китаянки, было интересным, она не хотела думать об утренней тошноте. Размышления об этом могли заставить ее-


Она добралась до сливного отверстия как раз вовремя. Бобби Фиоре сполоснул банку, в которой были фрукты, наполнил ее водой и дал ей, чтобы она могла прополоскать рот. Он обнял ее за плечи. “У меня две замужние сестры. Это случилось с ними обеими, когда они ждали ребенка. Я не знаю, хочешь ты это слышать или нет, но говорят, что мизери любит компанию ”.


Лю Хань не поняла всего, что он сказал, что, возможно, было и к лучшему. она действительно оценила воду, после того, как она ополоснулась и сплюнула пару раз, чтобы убрать отвратительный привкус, она почувствовала себя намного лучше. Это не было похоже на рвоту, когда она была больна: теперь, когда ее тело сделало то, что ему было нужно, оно, казалось, хотело оставить ее в покое на некоторое время.


“Я бы хотел, чтобы у "Ящериц" здесь был священник”, - сказал Бобби Фиоре. “Я хочу, чтобы ребенок воспитывался католиком. Я знаю, что я не самый лучший христианин, который когда-либо был, но я стараюсь делать то, что правильно ”


Лю Хань была невысокого мнения о христианских миссионерах, которых она видела в Китае. Однако, как вырастить ребенка, было наименьшей из ее забот в тот момент, когда она сказала: “Интересно, что маленькие чешуйчатые дьяволы сделают со мной, когда узнают, что я жду ребенка”.


она не думала, что ее страх был напрасным. В конце концов, маленькие дьяволы похитили ее из родной деревни, затем из лагеря для военнопленных. Пока она была здесь, в самолете, который не приземлился, они заставили ее подчиниться нескольким мужчинам (и какое облегчение она испытала, узнав, что ни один из них не носит ребенка!). Они могли делать с ней все, что им заблагорассудится, делать все, что их интересовало… ни в малейшей степени не заботясь о том, что она думает о том, чего они хотят.


“Что бы они ни сделали, им придется сделать это с нами обоими”, - решительно сказал Бобби Фиоре. Она потянулась и положила ладонь на его руку, благодарная за то, что он был рядом с ней. Она была бы более благодарна, если бы думала, что его смелые слова имеют какое-то отношение к реальности. Если маленькие дьяволы решили держать их двоих в разных кабинках, что он мог с этим поделать?


Он сказал: “Тебе следует попробовать съесть еще немного. В конце концов, у тебя там компания”.


“Полагаю, да”. Послушно, но и осторожно Лю Хань съела немного кукурузы, немного фасоли и даже последний кусочек свинины, оставшийся в банке. Она ждала, что ее желудок отдаст их обратно, но он оставался спокойным: опорожнившись один раз, теперь, казалось, был готов смягчиться. Она надеялась, что желудок и дальше будет таким же терпеливым.


Затем, слишком поздно, она поняла, что маленьким чешуйчатым дьяволам не придется ждать, пока ее живот раздуется, чтобы узнать, что она беременна. она настолько смирилась с движущимися картинками, которые они делали из нее - не только когда она была в совокуплении, но почти все время, - что почти забыла о них. Но если бы чешуйчатые дьяволы могли разобраться в смеси китайского, английского и их родного языка, на котором она и Бобби Фиоре говорили друг с другом, они бы сразу поняли. И что бы они тогда сделали?


Если бы они были людьми, они бы знали, когда мои курсы не пришли, подумала она. Но дьяволы этого не заметили. Бобби Фиоре вовсе не думал, что они дьяволы, а существа из другого мира. Большую часть времени Лю Хань оставалась убежденной, что это чепуха, но время от времени задавалась этим вопросом. Могли ли настоящие дьяволы быть настолько невежественны в земных делах, как иногда поступали ее похитители?


В конце концов, кем они были, не имело большого значения. Она - и Бобби Фиоре - были в их власти в любом случае. Лю Хань задумалась, были ли беременны какие-нибудь другие женщины, которых они подвели к самолету, который так и не приземлился. Если их использовали так же, как ее, некоторые, вероятно, были беременны. Она надеялась на это. она не хотела проходить испытание в одиночку.


Она взглянула на Бобби Фиоре. Он наблюдал за ней; когда их глаза встретились, он отвел взгляд. Гадая, не вырвет ли меня снова, догадалась Лю Хань. Она криво улыбнулась. Что мужчина может знать о женщине, которая ждет ребенка? Немного, и именно поэтому она надеялась, что кто-то из присутствующих здесь разделяет ее затруднительное положение.


Затем внезапно она прильнула к Бобби Фиоре, каким бы мужчиной он ни был, каким бы иностранным дьяволом он ни был, как не прильнула к нему с того первого дня, когда он поразил ее своей добротой. Возможно, он мало что знал о будущих матерях, но он был настоящим мастером Кунг-фу-цзы, когда его ставили рядом даже с самыми мудрыми из маленьких чешуйчатых дьяволов.


Дым и волна жара встретили Дэвида Голдфарба, когда он вошел в гостиницу "Белая лошадь". “Закрой эту чертову дверь!” - крикнули три человека из трех разных частей паба. Гольдфарб быстро подчинился, затем протолкался сквозь толпу, чтобы подойти как можно ближе к камину.


Потрескивающие дрова в камине, факелы, которые горели вместо электрических ламп, потускневших из-за недостатка энергии, сделали большой шаг назад, к своим средневековым истокам, в гостинице "Белая лошадь". Тени прыгали и мерцали, как живые существа, и скапливались в углах, как будто они могли выползти и наброситься в любой момент. Гольдфарб никогда не боялся темноты, но в эти дни он лучше понял, почему его предки, возможно, боялись.


Вонь немытых тел была еще одним шагом в сторону от того, что было цивилизованной нормой. Гольдфарб знал, что он добавил к этому, но что он мог поделать? Горячую воду было невозможно достать, а купание в холодной грозило пневмонией.


Кроме того, когда воняли все, никто особенно не вонял. После нескольких вдохов нос воспринимал запах как часть фона и забывал о нем, точно так же, как оператор радара научился игнорировать эхо от местности, в которой была установлена его аппаратура.


Был поставлен, поправил себя Гольдфарб. Наземные радары спасли Британию от немцев, но не от ящеров. Его собственные нервные вылазки в недра Lanc Теда Эмбри продолжались. Его еще не сбили с ног, и это все, что он мог сказать о проекте. Ученые все еще пытались выяснить, помогал ли им установленный на самолете радар, используемый с перерывами, как это и должно было быть, сбивать больше самолетов Lizard.


Сильвия пробралась сквозь толпу. Улыбнувшись Голдфарб, она спросила: “Что будешь, дорогуша?” В свете камина ее волосы сияли, как расплавленная медь.


“Пинту того, что у вас есть”, - ответил он; в гостинице "Белая лошадь" пиво еще ни разу не заканчивалось, но его больше никогда не добавляли в один и тот же напиток дважды подряд.


Говоря это, Гольдфарб на мгновение обнял барменшу за талию. она не отстранилась и не шлепнула его по руке, как сделала бы до того, как он начал подниматься в холодную и пугающую ночь. Вместо этого она наклонилась ближе, запрокинула голову, чтобы коснуться губами его губ, а затем отодвинулась, чтобы выяснить, чего хотят еще любители выпить.


Хотеть ее, подумал Гольдфарб, было более захватывающе, чем обладать ею. Или, может быть, он просто ожидал слишком многого. Знание того, что она делилась своими благосклонностями со многими мужчинами, не беспокоило его, когда он был со стороны, заглядывая внутрь. Теперь, когда он сам стал одним из этих парней, все было по-другому. Он не думал о себе как о ревнивце - он до сих пор таковым не считал, не совсем, - но он хотел бы от нее большего, чем она была готова дать.


Нет, признался он себе, мысль о ней, обнаженной под одеялом, не согревала его, когда он вдыхал холодный, отдающий резиной кислород в "Двадцатых ангелах".


Ее белая блузка вновь появилась из темного леса синего цвета королевских ВВС, гражданского твида и сержи. Она протянула Гольдфарбу пинтовую кружку. “Держи, любимый. Скажи мне, что ты об этом думаешь.” Она сделала шаг назад и склонила голову набок, ожидая его реакции. Он осторожно потянул. Некоторые из предполагаемых горьких напитков, которые он пил с тех пор, как пришли Ящеры, по сравнению с предыдущим боевым пивом казались амброзийными. Но его брови удивленно поползли вверх от насыщенного орехового вкуса, заполнившего рот. “Это чертовски вкусно!” - сказал он, пораженный. Он снова отхлебнул, задумчиво причмокнув губами. “Это ничего из того, что я пил раньше, но чертовски вкусно. Откуда это у нашего святого домовладельца?”


Сильвия откинула рыжие пряди волос с глаз. “Он сварил его сам”.


“Продолжайте”, - сказал Гольдфарб с автоматическим недоверием.


“Он помог”, - возмущенно настаивала Сильвия. “Мы с Дафной тоже помогли. Это чертовски просто, когда знаешь как. Может быть, после войны - если когда-нибудь будет послевоенное время - я открою свою собственную маленькую пивоварню и открою паб напротив, я бы пригласил вас туда, если бы не думал, что вы пропьете мою прибыль ”.


Гольдфарб опорожнил кружку отработанным движением запястья. “Если у тебя получится так же хорошо, как это, я бы обязательно попробовал. Принеси мне еще, ладно?”


Он продолжал смотреть ей вслед, когда она исчезла среди акров темной ткани. Она была первым человеком, от которого он услышал разговор о том, что может быть после войны, с тех пор как пришли ящеры. Думать о том, что делать, когда Джерри потерпит поражение, было одно, но, насколько он мог видеть, борьба с Ящерами будет продолжаться вечно ... если только она не закончится поражением.


“Привет, старина”, - произнес нечеткий голос у его локтя. Он повернул голову. Судя по составленному Джеромом Джонсом списку, он выпил несколько пинт эля ниже ватерлинии и, вероятно, начнет тонуть в любой момент, продолжил другой радармен: “Знаете, что у меня было с картошкой сегодня вечером? Печеные бобы, вот что.” Его глаза блестели от насквозь пропитанного торжества.


“Все, что с картошкой, - достаточная причина для крика”, - признал Гольдфарб. В Британии в эти дни был голод, не только потому, что остров не мог выращивать достаточно, чтобы прокормить себя, но и потому, что ящерицы, разбомбившие железнодорожную сеть, препятствовали перемещению по стране остатков пищи, которые там были.


“Так что тебе не нужно чувствовать себя таким чертовски самодовольным из-за того, что ты переезжаешь к своему чертову экипажу. Печеные бобы”. Джонс причмокнул губами и выдохнул в направлении Голдфарба. От него пахло не печеными бобами - от него пахло пивом.


“Я не самодовольный, Джером”, - сказал Гольдфарб, вздыхая. “Это то, что мне было приказано сделать, поэтому я это сделал”. Он знал, что другого радармена возмутило, что его не выбрали занять место наверху в "Ланкастере"; он не только жаждал этой должности (никто не мог винить отвагу Джонса), но, застряв на земле, ему все еще не везло с официантками гостиницы "Белая лошадь".


В тот момент он, вероятно, был слишком пьян, чтобы воздать должное любой из них, даже если она исполнила перед ним стриптиз, а затем потащила его в кусты. Он моргнул и уставился на Голдфарба, как будто понятия не имел, кто его друг (бывший друг? Голдфарб надеялся, что нет, надеялся, что его ревность не зашла так глубоко). Затем его светлые глаза снова сфокусировались. Он сказал: “Вчера у нас в казармах было электричество”.


“А ты?” Спросил Гольдфарб, гадая, к чему - если вообще к чему -приведет это, казалось бы, случайное замечание, и желая, чтобы Сильвия принесла ему еще пинту, чтобы ему не пришлось беспокоиться об этом. В его собственной каюте уже несколько дней не было электричества.


“Да, мы это сделали”, - сказал Джонс. “Электричество в казармах. Оно у нас было. Почему я хотел вам это сказать?” Как будто я знал, Гольдфарбу захотелось закричать. Но Джонс, хотя его собственная мысленная железнодорожная сеть подверглась некоторой бомбардировке, довел ход своих мыслей до конца. “Я слушал коротковолновик, вот и все. В Варшаве было ясно, как божий день, мы это сделали”.


“Сделал ли ты?” Слова были те же, что и раньше, но наполнены совершенно новым значением. “Был ли Русси в эфире?”


“От него ни слова. Ни слова”. Джонс повторил свои слова с совиной серьезностью. “Это то, что я хотел тебе сказать. Он что-то вроде твоего кузена, что?”


“Да, боюсь, что так. Его бабушка была сестрой моего дедушки”. Никто не был так удивлен, как Гольдфарб, когда его двоюродный брат появился в качестве представителя Ящеров-людей. В отличие от своих товарищей-язычников, он верил большей части того, что говорил Русси об ужасах нацистов в Варшаве, хотя и оставался при этом убежденным, что жизнь под властью ящеров была такой бодрящей, какой ее рисовал Русси. Затем, за несколько недель до этого, его двоюродный брат исчез из эфира так же внезапно, как и появился. Сначала Ящеры обвинили болезнь. Теперь они не потрудились ничего сказать, что показалось Гольдфарбу зловещим.


“Кровавый предатель. Может быть, ублюдок и их тоже продал, и они заплатили ему за это”, - пробормотал Джонс.


Гольдфарб занес кулак, чтобы ударить его по лицу - никто, сказал он себе, бывший друг или нет, не говорил так о своих родственниках и это не сходило ему с рук. Но Сильвия выбрала именно этот момент, чтобы вернуться. “Послушай, Дэвид, даже не думай об этом”, - резко сказала она. “Ты начинаешь драку, ты навсегда вылетаешь из паба - таковы правила. И я тебя больше не увижу”.


Первая угроза была тривиальной. Вторая… Гольдфарб задумался, открыл рот и опустил руку. Сильвия вложила в него новую пинтовую кружку. Джонс просто стоял, слегка покачиваясь, не зная, как близко он подошел к тому, чтобы изменить свои черты.


“Так-то лучше”, - сказала Сильвия. Гольдфарб не был уверен, что это так, но в конце концов решил, что избиение беспомощного пьяницы не считается защитой семейной чести. Он опустошил третью пинту одним долгим глотком. Сильвия окинула его критическим взглядом. “Тебе должно подойти, если ты не хочешь потеряться так же, как он”.


“Что еще мне остается делать?” Смех Гольдфарба прозвучал хрипло даже в его собственных ушах, поскольку крепкое варево быстро сделало свое дело. Но вопрос, несмотря на его сардонический оттенок, был серьезным. Без электричества радио и кино исчезли, поскольку развлечения и чтение долгими зимними ночами стали практически невозможны. Оставалось только выделиться среди своих собратьев. И подниматься в небо снова и снова, чтобы в тебя стреляли, означало потребность в освобождении, которое могли дать только алкоголь или секс. Поскольку Сильвия работала сегодня вечером…


Она вздохнула; Гольдфарб подумал, что это было не так, как если бы он был первым любовником, которого она видела, у которого также была потребность напиться - возможно, даже не первым сегодня вечером. Негодование вспыхнуло в нем, затем погасло. Если он стремился к тому, что мог получить, как он мог винить ее за то, что она вела себя так же?


Джером Джонс толкнул его локтем. “Она хороша?” спросил он, как будто Сильвии не было рядом с ним. “Ты понимаешь, что я имею в виду?” Его подмигивание, вероятно, должно было быть подмигиванием светского человека, но пивная расслабленность в его чертах лица сделала его неуместным.


“Ну, мне это нравится!” Сказала Сильвия с возмущенным писком. Она резко повернулась к Голдфарбу. “Ты собираешься позволить ему так говорить обо мне?”


“Возможно”, - ответил Гольдфарб, отчего Сильвия снова пискнула, на этот раз громче. Он взмахнул руками, как он надеялся, в успокаивающем жесте. “Ты остановил драку несколько минут назад, а теперь хочешь ее начать?”


Вместо ответа Сильвия наступила ему на ногу и ушла. Он не думал, что увидит следующую пинту пива, не говоря уже о том, что находится внутри ее спальни, в ближайшее время. Попробуй разобраться в женщинах, подумал он. Он не был рыцарем в сияющих доспехах, а она была далека от того, чтобы быть девушкой, чья добродетель нуждалась в защите. Но если бы он сказал это, то, вероятно, получил бы коленом по фамильным драгоценностям, а не по ступне с шипастым каблуком на подъеме.


Джонс снова толкнул его локтем. “Драка? Какая драка?” спросил он, звуча более заинтересованным, чем он был заинтересован в том, как выступила Сильвия.


Внезапно абсурдность всего этого стала невыносимой для Гольдфарба. Он протиснулся сквозь толпу, заполонившую гостиницу "Белая лошадь", затем остановился на тротуаре, раздумывая, куда идти дальше. Первый глоток морозного воздуха в его легких, прикосновение ночи к носу громко настаивали на том, что уход был ошибкой. Но он не мог заставить себя вернуться в паб.


Ночь была ясной. В темном небе горели звезды, больше звезд, чем он когда-либо видел за дни до отключения света. Млечный Путь сиял, как искрящиеся кристаллы сахара, рассыпанные по черному кафельному полу. До прихода Ящеров звезды были дружелюбны или, в худшем случае, далеки. Теперь они казались опасными, как и родина любого врага.


На юге серое каменное нагромождение Дуврского замка скрывало некоторые из этих звезд от взгляда. У саксов там был форт. Когда Людовику VIII не удалось занять это место в 1216 году, это, вероятно, предотвратило французское вторжение в Англию. Генрих VIII добавил к этому, и было возведено больше кирпичной кладки против другого опасного французского захватчика, Наполеона. Позже, в девятнадцатом веке, была добавлена башня с шестнадцатидюймовым орудием, чтобы защитить порт от нападения с моря.


Но разработчики башни никогда не предусматривали атаку с воздуха. Собственные радиолокационные мачты Голдфарба сделали больше для защиты Дувра, для защиты всей Англии, от гнева Гитлера, чем весь камень и кирпичная кладка, вместе взятые. Против ящеров даже волшебство радара казалось если не бесполезным, то уж точно неадекватным.


Маленькая красная точка, слабее летнего светлячка, плыла к нему по Сент-Джеймс-стрит. Его рука дернулась; он уже давно не держал в ней сигарету. С импортом даже продовольствия, урезанного сначала немецкими подводными лодками, а затем самолетами "Лизард", табак практически исчез.


Во время Депрессии люди подбирали окурки из сточных канав, чтобы закурить. Гольдфарб никогда не опускался до этого, хотя презрение, которое он почувствовал, когда впервые увидел это, превратилось сначала в жалость, а затем в принятие. Но это очищение возникло из-за нехватки денег, а не из-за нехватки сигарет.


Теперь Гольдфарб обратился к тому, кто прятался за этим соблазнительно горящим углем: “Послушай, друг, у тебя есть еще сигарета, которую ты можешь мне продать?”


Курильщик остановился. Зажженный кончик сигареты на мгновение вспыхнул ярче, затем переместился, когда его владелец переместил его в уголок рта. “Извини, приятель, у меня остались последние три, и я не буду их продавать: я не смог бы потратить деньги на то, что хотел бы иметь. Но ты можешь затянуться вот этим, если хочешь ”.


Гольдфарб колебался; в каком-то смысле это показалось ему хуже, чем подтасовывать окурки. Но голос невидимого курильщика звучал доброжелательно. Даже если бы он не отказался от того, что у него было, он бы немного поделился. “Спасибо”, - сказал Гольдфарб и быстро шагнул вперед.


Он задержал единственную затяжку дыма так долго, как мог, и выпустил ее с искренним сожалением. Владелец сигареты снова затянулся. В слабом малиновом сиянии его лицо светилось от удовольствия. “Кровавая война”, - сказал он на выдохе.


“Слишком правильно”, - сказал Гольдфарб. Он закашлялся; как бы ему это ни нравилось, его организм отвык от курения. “Интересно, чего нам не хватает дальше. Может быть, чай.”


“Есть ужасная мысль. Хотя, скорее всего, ты прав. Не выращивай много чертового чая на полях Кента, а?”


“Нет”, - угрюмо сказал Гольдфарб. Он задавался вопросом, что он будет делать, когда закончится его утренняя чашка чая. Он обойдется без, вот что он сделает. “Что мы делали до того, как подали чай?”


“Выпил пива, я полагаю”. Курильщик аккуратно затушил сигарету. “Это то, что я собираюсь сейчас сделать. Хотя не хочу заходить туда с зажженной сигаретой. Я слышал о мужчинах, которых били по голове за горсть табака из трубки, и я не представляю, чтобы это случилось со мной ”.


“Умно”, - сказал Гольдфарб, кивая. “Внутри уже достаточно дыма, чтобы никто не почувствовал его на вас”.


“Сама моя мысль”. Теперь другой мужчина был просто голосом во тьме. Он продолжил: “Возможно, я тоже захочу попытаться сблизиться с той рыжеволосой барменшей, которая у них здесь есть - как ее зовут?”


“Сильвия”, - тупо сказал Гольдфарб.


“Сильвия, это верно. Ты ее видела?” Не дожидаясь ответа, курильщик добавил: “Я бы потратил на нее сигарету, я бы так и сделал”. Он на слух нашел дверь в гостиницу "Белая лошадь", проскользнул внутрь.


Гольдфарб постоял на холоде еще несколько секунд, затем отправился в долгий путь обратно в свою каюту. Он не думал, что Сильвию можно купить за сигарету, но какое это имело значение? Она не принадлежала ему сейчас, и она никогда по-настоящему не принадлежала ему. Утолять свою похоть было все очень хорошо - было, когда ты взялся за дело, лучше, чем все очень хорошо, - но ты должен был относиться к этому разумно. Если это было все, что ты делал с женщиной, остановка не должна была стать концом света.


Где-то далеко, словно отдаленные крики, он услышал вой двигателей самолета Ящериц. Его дрожь не имела ничего общего с холодом. Он задавался вопросом, кто был в ночном небе с отказавшим радаром, и сможет ли парень вернуться на землю снова.


Зенитные орудия начали свой почти наверняка бесполезный обстрел. Гольдфарб снова вздрогнул. Потеря Сильвии не была концом света. Вдалеке он мог слышать звук, который издавал конец света.


16


Вдалеке трещали зенитные орудия, Генрих Ягер с завистью прислушивался. Если бы у вермахта было подобное оружие, самолетам ВВС Красных действительно пришлось бы туго. Сражаясь с ящерами, ВВС Красных все еще испытывали трудности.


Но, как доказал перебои с зенитным огнем, русские продолжали наступать. Ягер тоже узнал об этом за одиннадцать месяцев до того, как вторжение ящеров отодвинуло войну между национал-социализмом и коммунизмом на задний план. Теперь ящеры узнавали о советском упрямстве. Ягер надеялся, что им понравилось их образование так же, как ему понравилось свое.


Возможно, русские не солгали, когда сказали ему, что его лошадь служила конем кавалериста. Она только поводила ушами от отдаленной канонады. Конечно, можно было только догадываться, как бы оно отреагировало, если бы ему пришлось стрелять ему в спину. Если повезет, ему не придется узнавать.


“Сукины дети должны были посадить меня в самолет”, - сказал он вслух, как для того, чтобы услышать звук собственного голоса в этой заснеженной пустыне, так и по любой другой причине. Лошадь фыркнула. Оно не понимало по-немецки; они дали ему список русских команд для этого. Но оно, казалось, было радо напоминанию, что оно несет человека. Если когда-либо и существовала страна для волков, то это была она.


Ягер похлопал рукой в перчатке по своим седельным сумкам, обшитым свинцом. У них была изрядная доля металла рейха, украденного партизанским рейдом у ящеров под Киевом. И вот он здесь, один, верхом на лошади, везет его в Германию.


“Они хотят, чтобы я потерпел неудачу”, - сказал он. Лошадь снова фыркнула. Он похлопал ее по шее. “Они действительно хотят”.


Когда он и сквернословящий Макс вступили в контакт с подразделением Красной Армии, все еще находящимся в прямом подчинении из Москвы, Советы были щедры на похвалы и скрупулезно аккуратны в распределении драгоценной добычи, которую немцы и русские захватили совместными усилиями. Только после этого все стало сложнее.


Нет, ему сказали, к сожалению, воздушный транспорт недоступен. Да, полковник Красной Армии понимал его настоятельную необходимость вернуться в Германию. Но понимал ли он, насколько велика вероятность того, что его собьют до того, как он доберется туда? Нет, полковник не мог с чистой совестью позволить ему рисковать своей жизнью, совершая полет.


Теперь Ягер фыркнул громче, чем это делала лошадь. “Когда русский полковник говорит, что не будет рисковать жизнью, вы знаете, что где-то что-то не так”. Против немцев в прошлой войне и в этой, русский способ тушения пожара состоял в том, чтобы бросать в него тела, пока он не затухнет.


С помощью коленей, поводьев и голоса Ягер погнал лошадь вперед. Он мало занимался верховой ездой с тех пор, как началась Первая мировая война, но он все еще помнил основы. Это было совсем не то, что путешествовать на танке. Внутри этой тяжелой стальной башни ты чувствовал себя отрезанным от мира и невосприимчивым ко всему, что он мог с тобой сделать… если, конечно, он не решил поразить вас снарядом.


Но верхом на лошади вы встретились с миром лицом к лицу. В тот момент мир засыпало снегом прямо в лицо Ягеру. Русские дали ему меховую шапку, стеганую куртку и войлочные ботинки, так что ему не было холодно. Теперь, когда он был в чем-то из этого, он сам убедился, насколько на самом деле хороша русская одежда для холодной погоды. Неудивительно, что прошлой зимой "Иваны" причинили вермахту столько горя.


Он наклонился и доверительно заговорил на ухо лошади. “Если кто-нибудь когда-нибудь спросит Кремль об этом, они смогут сказать, что оказали мне всю помощь, какую, по их мнению, могли, но я просто не вернулся в Германию с этим материалом”. Он снова похлопал по седельной сумке. “Но знаешь что, русский конь? Я собираюсь одурачить их. Я собираюсь добраться туда, хотят они этого или нет. И если им это не нравится, они могут пойти обоссаться, мне все равно ”.


Лошадь, конечно, понятия не имела, о чем он говорит. Это было не просто бессловесное животное, это было русское бессловесное животное. До недавнего времени она либо тянула плуг за врагом, либо вела в бой кавалериста Красной Армии. Но на данный момент ее судьба и его судьба были связаны вместе.


Снег приглушал хрипы животного. Тепло его тела согревало внутреннюю поверхность бедер и зад. Он с нежностью вспоминал, что в его Panzer III был обогреватель, который согревал его всего. С другой стороны, травяной запах лошади нравился ему больше, чем танковый запах масла, бензина и пороха.


“Да, именно этого хочет Кремль, хорс”, - сказал он. “Им нужна была немецкая помощь, чтобы получить этот металл, но хотят ли они, чтобы рейх получил от этого выгоду? Клянусь вашей жизнью, они этого не хотят. Они хотят быть единственными, кто может делать бомбы, подобные этой, да, они делают. Они применят его против ящериц, и если они победят ящериц, разве не было бы неплохо для них, если бы они могли занести его и над головой Германии? Но я уже сказал тебе, хорс, я не намерен позволить этому случиться ”.


Он вглядывался вперед сквозь падающий снег. К сожалению, то, чему он намеревался позволить случиться, и то, что произойдет на самом деле, не обязательно было одним и тем же. Он думал, что находится уже не на территории, которая до войны была советской территорией, а скорее на территории бывшей Руси, контролируемой Польшей. Большая часть этой земли, после захвата сначала русскими, а затем немцами, теперь находилась в руках ящеров.


И здесь, как, возможно, нигде больше на земле, у ящеров были свои добровольные марионетки - их квислинги, как назвали бы их британцы, с кривой усмешкой подумал Ягер. В Москве он пару раз слушал Мойше Русси на коротких волнах. Он считал этого человека истериком, лжецом и предателем человечества.


Теперь… теперь он не был так уверен. Каждый раз, когда он пытался отшутиться от того, что сказал еврей, как от очередной истории о зверствах, он продолжал вспоминать шрам на шее Макса и непристойно приукрашенный рассказ еврейского партизана о резне и ужасе в Бабьем Яру. Как бы ему ни хотелось, он не думал, что Макс лгал. И если ужас Макса был правдой, то ужас Мойше Русси тоже мог быть правдой.


Поездка на лошади в одиночестве зимой дала вам шанс подумать, возможно, больше шансов, чем вы действительно хотели. Что делал рейх в тылу на территории, которую он удерживал? Ягер был офицером полевой службы, а не политиком. Но предполагалось, что немецкие офицеры должны были думать самостоятельно, а не слепо следовать приказам начальства, как их советские коллеги или коллеги-ящеры. Он ни за что в жизни не смог бы увидеть, как массовые убийства евреев продвинули военные усилия вперед даже на сантиметр.


Массовое убийство евреев могло бы фактически отбросить военные усилия, которые привели выживших польских евреев в объятия ящеров. Многие из этих евреев оказались между Ягером и рейхом. Если бы они заметили его и сообщили своим новым хозяевам, что немец разгуливает на их территории ... если бы они это сделали, план русских был бы реализован в полном объеме.


“Глупо”, - пробормотал он. Что делали евреи в битве против рейха, кроме того, что мешались под ногами, как и все остальные гражданские лица?


Он проехал мимо заброшенного фермерского дома, покачал головой. Столько разрушений. Сколько времени потребуется людям, чтобы оправиться от них? Более того, на каких условиях они смогут восстановиться? Будут ли они сами себе хозяевами или рабами Ящеров на неисчислимые столетия вперед? Ягер не нашел однозначного ответа. Человечество открыло способы причинить вред ящерам, но не победить их, пока нет. Может быть - он надеялся - у него в седельных сумках был способ победить их.


Дорога, по которой он шел (на самом деле, это была скорее тропа), привела его в рощу берез со светлой корой в нескольких сотнях метров за фермерским домом. Он снял с плеча винтовку, положил ее на колени. Неприятные вещи и еще более неприятные люди могли скрываться среди деревьев. Он обнажил зубы в не совсем лишенной юмора усмешке. За несколько недель до того, он был одним из тех неприятных людей, так или ящериц. так бы и сказал.


Из-за ствола дерева вышел мужчина. Как и Ягер, он был одет в смесь русской и немецкой зимней одежды; также, как и Ягер, у него была винтовка. Он не целился в немца, но тот выглядел готовым пустить его в ход. Он сказал что-то по-польски. Ягер совсем не знал польского. Он взвешивал свои шансы, натягивая поводья. Если бы он мог нанести быстрый, верный удар - без гарантии, находясь верхом, - а затем пришпорить своего скакуна, у него был бы шанс убежать от этого ... бандита?


Парень, возможно, думал вместе с ним. “Я бы не стал этого делать”, - сказал он, теперь с немецким акцентом - или это был идиш? “Оглянись”. Ягер не смотрел. Человек, стоявший на дорожке, рассмеялся и прислонил винтовку к ближайшему дереву. “Без фокусов. Иди вперед и посмотри”.


На этот раз Ягер понял. Он мог видеть двух мужчин, оба с пистолетами. Он задавался вопросом, скольких он не мог видеть. Он повернулся обратно к парню перед ним. “Хорошо, у тебя есть я”, - спокойно сказал он. “Что теперь будет?”


Он не знал, что привело парня в замешательство больше, его спокойствие или его четкий немецкий. Мужчина схватил свою винтовку, маузер, точно такой же, как у Ягера. “Я думал, ты один из этих нацистских ублюдков”, - прорычал он. “Ты ездишь верхом не как поляк или русский. Мне следовало бы пристрелить тебя сейчас”. Он говорил на идише. Сердце Ягера упало.


“Держись, Йоссель”, - крикнул один из мужчин, сидевших сзади немца. “Мы должны отвести его, чтобы...”


“Если ты собираешься отвести меня к Ящерам, сделай одолжение, пристрели меня вместо этого”, - вмешался Ягер. Вокруг него оживал его худший кошмар. Если Ящеры заставят его заговорить - а кто знает, на что способны Ящеры в этом плане? — он может поставить под угрозу усилия русских с украденным металлом, и Германия никогда бы не появилась на свет.


“Почему мы должны делать какие-то одолжения немцу?” Сказал Йоссель. Ягер услышал рычание позади себя. Здесь действительно была бессмысленная жестокость, возвращающаяся домой наседать.


Но у Ягера был ответ. “Потому что я сражался бок о бок с русскими партизанами, большинство из которых евреи, чтобы забрать у ящеров то, что я везу, и вернуть это в Германию”. Вот. Это было сделано. Если это действительно были создания Ящеров, он только что покончил с собой. Но с ним все равно было покончено, в тот момент, когда Ящеры нашли то, что было в его седельных сумках. А если бы его похитители были мужчинами…


Йоссель сплюнул. “Ты ловкий лжец, я отдаю тебе должное. Где это было, по дороге в Треблинку?” Видя, что для Ягера это ничего не значит, он произнес слово на чистом немецком языке: “Vernichtungslager”. Лагерь уничтожения.


“Я ничего не знаю о лагерях уничтожения”, - настаивал Ягер. Мужчины позади него зарычали. Он подумал, не пристрелят ли они его, прежде чем он сможет продолжить. Он быстро заговорил: “Я никогда не слышал об этой Треблинке. Но один из евреев в партизанском отряде вернулся живым из места под названием Бабий Яр, под Киевом. Мы с ним работали вместе ради общего блага ”.


Что-то изменилось в лице Йосселя. “Так ты знаешь о Бабьем Яру, не так ли, нацист? Скажи мне, что ты об этом думаешь”.


“Меня от этого тошнит”, - тут же ответил Ягер. “Я воевал против Красной Армии, не... не...” Он покачал головой. “Я солдат, а не убийца”.


“Как будто нацист мог заметить разницу”, - презрительно сказал Йоссель. Но он не поднял винтовку. Он и другой - ну, кем они были? солдаты? партизаны? просто бандиты? — болтали взад и вперед, частично на идише, который Ягер понимал, и частично на польском, которого он не понимал. Если бы еврей перед ним выглядел менее настороженным, Ягер, возможно, совершил бы побег. Как бы то ни было, он ждал, пока его похитители сообразят, что с ним делать.


Через пару минут один из мужчин позади него сказал: “Хорошо, слезай с лошади”. Ягер спешился. У него неудержимо зачесалась спина. Он был готов развернуться и начать стрелять при малейшем постороннем звуке; они не нашли бы пассивную жертву, если бы это было то, чего они хотели. Но затем парень, которого он не мог видеть, сказал: “Ты можешь вскинуть эту винтовку, если хочешь”.


Ягер колебался. Приглашение могло быть уловкой, чтобы расслабить его и легче избавиться. Но евреи уже отдали его на милость, и ни один боец, обладающий хотя бы граммом здравого смысла, не оставит врага вооруженным. Тогда, может быть, они решили, что он не совсем враг. Он перекинул ремень пращи через плечо и спросил: “Что вы намерены со мной сделать?”


“Мы еще не решили”, - сказал Йоссель. “Пока ты пойдешь с нами. Мы отведем тебя к тому, кто поможет нам разобраться в этом ”. Должно быть, лицо Ягера что-то сказало, потому что Йоссель добавила: “Нет, не Ящерица, один из нас”.


“Хорошо”, - сказал Ягер, “но приведи также лошадь; то, что у него в этих седельных сумках, важнее, чем я, и вашему офицеру нужно будет знать об этом”.


“Золото?” - спросил парень, который велел Ягеру слезть с лошади.


Он не хотел, чтобы евреи думали, что он просто тот, кого можно ограбить. “Нет, не золото. Если НКВД не ошибается в своих предположениях, у меня там есть кое-что из того же материала, что Ящеры использовали для бомбардировки Берлина и Вашингтона ”.


Это вызвало реакцию, хорошо, “Подождите минутку”, - медленно произнес Йоссель. “Русские разрешают вам везти это ... это барахло в Германию? Как это происходит?”


Почему они не оставляют все это себе? он имел в виду. “Если бы они могли сохранить все это, они бы сделали это, я уверен”, - ответил Ягер, улыбаясь. “Но, как я уже сказал, этот материал достался совместной германо-советской боевой группе, и какие бы причины у русских ни были не любить нас, немцев, они также знают, что наших ученых нельзя презирать. И так...” Он похлопал по седельной сумке.


Дальнейший разговор, теперь почти полностью на польском, среди евреев. В конце концов Йоссель сказал: “Хорошо, немец; по крайней мере, ты нас запутал. Пойдемте, вы, ваша лошадь и все, что у нее есть ”.


“Ты должен держать меня подальше от глаз ящериц”, - настаивал Ягер.


Йоссель рассмеялся. “Нет, нет, мы просто должны сделать так, чтобы тебя не заметили. Это совсем не одно и то же. Двигайся, мы и так потратили слишком много времени на джаббер”.


Еврей доказал, что знает, о чем говорит. В течение следующих нескольких дней Ягер видел больше ящериц с более близкого расстояния, чем когда-либо прежде. Никто даже не взглянул на него; все они предположили, что он просто еще один ополченец, и поэтому его следует терпеть.


Столкновения с вооруженными поляками были более тревожными. Хотя Ягер отрастил бороду с проседью, он иронически осознавал, что ни в малейшей степени не похож на еврея. “Не беспокойся об этом”, - сказала ему Йоссель, когда он сказал об этом. “Они подумают, что ты просто еще один предатель”.


Это задело. Ягер сказал: “Вы имеете в виду то, как остальной мир думает о вас, польских евреях?” Он пробыл в группе достаточно долго, чтобы высказывать свое мнение, не опасаясь, что кто-то пристрелит его за это.


“Да, примерно так”, - спокойно ответил Йоссель; его было трудно вывести из себя. “Конечно, во что остальной мир все еще не верит, так это в то, что у нас были веские причины любить ящеров больше, чем вас, нацистов. Если вы знаете о Бабьем Яру, вы знаете и об этом”.


Поскольку он знал об этом, и ему не понравилось то, что он знал, Ягер сменил тему. “Некоторые из этих поляков выглядели так, как будто они скорее начнут стрелять в нас, чем нет”.


“Они, вероятно, так и сделали бы. Им тоже не нравятся евреи”. Голос Йосселя был деловым. “Но они не осмеливаются, потому что Ящеры дали нам достаточно оружия, чтобы причинить им серьезный вред, если они будут играть с нами в свои старые игры”.


Ягер некоторое время обдумывал это. Еврей откровенно признал, что его вид зависел от Ящериц. И все же у него было бесконечное количество шансов предать Ягера им, и он этого не сделал. лагер признался себе, что не понимает, что происходит. Если повезет, он это выяснит.


В тот вечер они приехали в город, который был больше большинства других, через которые они проезжали. “Как называется это место?” Спросил Ягер.


Сначала ему показалось, что Йоссель чихнул. Затем еврей повторил: “Грубешув”. Город мог похвастаться мощеными улицами, трехэтажными зданиями с чугунными навесами и центральным бульваром, срединная полоса которого была засажена деревьями, возможно, для достижения парижского эффекта. Увидев настоящий Париж, Ягер счел имитацию смехотворной, но оставил это при себе.


Йоссель поднялся к одному из трехэтажных зданий, заговорил на идише с человеком, который открыл дверь на его стук. Он повернулся к Ягеру. “Ты иди сюда. Возьми с собой свои седельные сумки. Мы заберем твою лошадь из города - странного животного, которое остается поблизости, достаточно, чтобы люди начали задавать вопросы ”.


Ягер вошел. Седовласый еврей, который посторонился, пропуская его, сказал: “Привет, друг. Я Лейб. Как мне называть тебя, пока ты здесь?”


“Ich heisse Heinrich Jager” Jager answered. Он смирился с ужасающими взглядами, которые бросал на себя за то, что говорил по-немецки, но это был его единственный беглый язык - и, к лучшему или к худшему, он был немцем. Он едва ли мог это отрицать. Натянуто он сказал: “Надеюсь, мое присутствие не слишком побеспокоит вас, сэр”.


“Нацист - в моем доме. Они хотят поселить нациста -в моем доме?” Лейб не разговаривал с Ягером. Немец тоже не думал, что разговаривает сам с собой. Кого это оставило? Может быть, Бога.


Словно приведенный в движение ключом, Лейб поспешил к двери и закрыл ее. “Даже нацист не должен замерзать - особенно если я замерзну вместе с ним”. Казалось, огромным усилием воли он заставил себя посмотреть на Ягера. “Будешь пить чай? И в кастрюле есть картофельный суп, если хочешь ”.


“Да, пожалуйста. Большое вам спасибо”. Чай был горячим, картофельный суп - одновременно горячим и сытным. Лейб настоял на том, чтобы дать Ягеру секундантов; еврей, очевидно, не мог заставить себя быть плохим хозяином. Но он не стал есть с Ягером; он подождал, пока немец закончит, прежде чем поесть сам.


Такая картина сохранялась в течение следующих двух дней. Ягер заметил, что за каждым приемом пищи ему приносят одну и ту же щербатую миску, одну и ту же чашку; он задавался вопросом, выбросит ли Лейб их, как только он уйдет, вместе с его постельным бельем и всем остальным, к чему он прикасался. Он не спрашивал, опасаясь, что еврей скажет ему "да".


Как раз в тот момент, когда он начал задаваться вопросом, не забыли ли о нем Йоссель и остальные еврейские бойцы, его первый похититель вернулся, снова под покровом темноты. Йоссель сказал: “Кое-кто здесь хочет видеть тебя, нацист”. У него, в отличие от Лейба, слово каким-то образом утратило большую часть своей остроты, как будто это был ярлык и ничего более.


Незнакомый еврей вошел в гостиную дома Лейба. Он был светловолос, худощав и моложе, чем Ягер мог бы ожидать от человека, очевидно, достаточно важного, чтобы за ним послали. Он не предложил пожать руку. “Так вы тот самый немец с интересной упаковкой, не так ли?” - сказал он, сам говоря скорее по-немецки, чем на идиш.


“Да”, - сказал Ягер. “Кто ты?”


Новоприбывший слегка улыбнулся. “Зовите меня Мордехай”. Судя по тому, как Йоссель вздрогнул от неожиданности, это могло даже быть его настоящим именем. Бравада, подумал Ягер. Чем больше немец изучал Мордехая, тем большее впечатление на него производил. Молод, да, но офицер до мозга костей: эти светлые глаза были прищурены и настороженны, полны расчета. Если бы он носил немецкую полевую форму серого цвета, у него были бы звания полковника и его собственный полк, прежде чем ему стукнуло сорок; Ягер узнал этот тип. Евреи здесь были крутой шишкой.


Крутой сказал: “Я так понимаю, ты солдат танковой дивизии и что ты украл что-то важное для ящеров. То, что я услышал от Йоссела, интересно, но это также из вторых рук. Расскажи мне это сам, Ягер.”


“Минутку”, - сказал Ягер. Йоссель ощетинился, но Мордехай только хмыкнул, ожидая, когда он продолжит. Он сказал: “Вы, евреи, сотрудничаете с ящерами, но теперь, похоже, готовы их предать. Покажите мне, что я могу доверять вам, что вы не передадите меня прямо им”.


“Если бы мы хотели это сделать, мы могли бы это уже сделать”, - отметил Мордехай. “Что касается того, как и почему мы работаем с Ящерицами - хм. Подумайте об этом так. Три зимы назад Россия сокрушила финнов. Когда вы, нацисты, вторглись в Россию, Финляндия была достаточно счастлива, чтобы прокатиться на ваших фалдах и забрать свои. Но неужели вы думаете, что финны ходят и орут ‘Хайль Гитлер!’ весь день напролет?”


“Ммм ... может, и нет”, - признал Ягер. “И что с того?”


“И вот мы помогли Ящерам против вас, нацистов, но по нашим собственным причинам - выживание, например, - а не по их. Мы не обязаны их любить. Теперь я рассказал свою историю, и больше, чем ты заслуживаешь. Ты расскажи свою ”.


Ягер так и сделал. Мордехай время от времени перебивал его острыми, наводящими вопросами. Уважение немца к нему росло с каждым из них. Он полагал, что еврей должен кое-что знать о войне и особенно о партизанских операциях - он принял его за высокопоставленного военного чиновника. Но он не предполагал, что Мордехай так много знает о добыче, которую он вез в своих седельных сумках; вскоре он понял, что это еврей, хотя никогда не видел покрытых коркой грязи кусков металла; понимал их лучше, чем он сам.


Когда Ягер закончил (он чувствовал себя выжатым досуха), Мордехай сцепил пальцы домиком и уставился в потолок. “Вы знаете, до начала этой войны я больше беспокоился о том, что думал Маркс, чем о Боге”, - заметил он. Его речь стала более гортанной; гласные сместились, так что Ягеру пришлось подумать, чтобы следовать за ним - он перешел с немецкого на идиш. Он продолжал: “С тех пор, как вы, нацисты, заперли меня в гетто и пытались уморить голодом, у меня были сомнения по поводу сделанного мной выбора. Теперь я уверен, что был неправ”.


“Почему именно сейчас?” - спросил Лагер.


“Потому что мне нужно было бы быть самым мудрым раввином, который когда-либо жил, чтобы решить, должен ли я помогать вам, немцам, сражаться с ящерами их собственным грязным оружием”.


Йоссель энергично кивнул. “Я думал о том же самом”, - сказал он.


Мордехай жестом велел ему замолчать. “Я бы хотел, чтобы этот выбор пал на кого-нибудь, кроме меня. Все, чем я хотел быть до войны, - это инженером”. Его взгляд и взгляд Ягера столкнулись, как мечи. “Все, чем я сейчас являюсь, благодаря вам, немцы, - это бойцом”.


“Это все, чем я когда-либо был”, - сказал Ягер. Когда-то, перед очередной войной, он надеялся изучать библейскую археологию. Но в окопах Франции он узнал, в чем был хорош, и насколько отечеству нужны люди с такими талантами, как у него. По сравнению с этим знанием библейская археология была сущим пустяком.


“И так от нас зависит будущее”, - размышлял Мордехай. “Не знаю, как ты, Ягер” - это был первый раз, когда он назвал немца по имени, - “но я хотел бы, чтобы мои собственные плечи были шире”.


“Да”, - сказал Ягер.


Мордехай снова посмотрел на него, на этот раз с солдатским расчетом. “Проще всего было бы пристрелить тебя и сбросить твое тело в Вислу. В воду ушло так много людей, что никто не заметил бы еще одного. Бросай свои седельные сумки за собой, и мне никогда не пришлось бы просыпаться ночью в поту от страха перед тем, что вы, проклятые нацисты, собираетесь сделать с этим награбленным барахлом ”.


“Нет - вместо этого ты бы просыпался ночью в поту оттого, что никто ничего не мог сделать для борьбы с ящерицами”. Ягер старался, чтобы его голос и манеры оставались спокойными. Он достаточно часто рисковал своей жизнью на поле боя, но никогда так, как сейчас - это было больше похоже на покер, чем на войну. Он бросил в банк еще одну фишку: “И не важно, что вы со мной сделаете, Сталин уже получил свою долю добычи. Будете ли вы также потеть за то, что с этим сделают большевики?”


“На самом деле, да”. Мордехай вздохнул, звук, который, казалось, исходил из всего его тела, а не только из груди. “Лучше бы этот выбор пал на Соломона Мудрого, чем на такого бедного дурака, как я. Тогда у нас была бы хоть какая-то надежда на правильное решение”.


Он снова начал вздыхать, но шум превратился во внезапный, резкий вдох на полпути. Когда он посмотрел на Ягера сейчас, его глаза вспыхнули. Да, подумал немец, действительно, офицер, за которым один человек пошел бы в ад.


“Может быть, Соломон все-таки указывает путь”, - тихо сказал Мордехай.


“Что вы имеете в виду?” Но даже если он годами не думал об археологии, Ягер достаточно хорошо знал свою Библию. Сами по себе его глаза остановились на седельных сумках, прислоненных к стене. “Ты хочешь разрезать ребенка пополам, не так ли?”


“Это как раз то, что я хочу сделать, Ягер”, - сказал Мордехай. “Совершенно верно. Хорошо, оставь себе кое-что из того, что у тебя есть. Вы, нацистские ублюдки, умны, я отдаю вам должное; может быть, вы поймете, что с этим делать. Но у кого-то, кроме вас и русских, тоже должен быть шанс с этим справиться ”.


“Кого вы имели в виду? Вас?” Спросил Ягер. Мысль о польских евреях с таким устрашающим оружием встревожила его так же сильно, как перспектива появления немцев с ними привела в ужас Мордехая. У этих евреев была слишком веская причина, чтобы захотеть использовать это против Германии.


Но Мордехай покачал головой. “Нет, не мы. У нас нет людей, у нас нет исследовательской базы, которая нам понадобилась бы, чтобы выяснить, что нам придется делать, и под ногами было бы слишком много Ящериц, чтобы мы могли сохранить работу в секрете ”.


“Тогда кто?” Спросил Ягер.


“Я думал об американцах”, - ответил Мордехай. “Они потеряли Вашингтон, поэтому в глубине души знают, что это реально. Насколько нам известно, они уже работали над этим. У них там достаточно ученых - судя по всему, многие бежали в Америку от вас, фашистов. И она большая, как Россия; у них было бы много мест, где можно спрятаться от ящеров, пока они во всем разбираются ”.


Ягер подумал об этом. У него было инстинктивное нежелание передавать врагу стратегические материалы - но по сравнению с ящерами американцы были союзниками. И даже с точки зрения чисто человеческой политики, чем больше противовесов Москве, тем лучше. Но оставался один важный вопрос: “Как вы предлагаете переправить это барахло через Атлантику?”


Он ожидал, что Мордехай побледнеет, но еврей был невозмутим: “Что мы справимся легче, чем вы думаете. Ящеры не доверяют нам так, как раньше, но мы все еще можем довольно свободно передвигаться по сельской местности - и мы можем добраться до моря ”.


“Что потом?” - спросил Лагер. “Погрузи свою седельную сумку на грузовое судно и плыви в Нью-Йорк?”


“Ты говоришь это как шутку, но я думаю, мы могли бы это сделать”, - ответил Мордехаль. “Здесь происходит чрезвычайно много водного транспорта; ящеры не нападают на него автоматически, как на поезда и грузовики. Но нет, я не собирался грузить его на грузовое судно. У нас есть способы доставить сюда подводную лодку так, чтобы ящеры этого не заметили. Мы уже проделывали это пару раз, и этого должно хватить еще на один заход ”.


“Подводная лодка?” Американская? Ягер задумался. Нет, скорее британская. Балтийское море было немецким озером; несколькими месяцами ранее капитан британской подводной лодки совершил бы самоубийство, сунув в него свой перископ. Однако теперь у Германии были более неотложные заботы, чем британские подводные лодки. “Подводная лодка”. На этот раз Ягер сделал заявление. “Знаете, это может быть достаточно безумно, чтобы сработать”.


“О, мы сумасшедшие, все верно”, - сказал Мордехай. “Если мы не были сумасшедшими до войны, вы, нацисты, сделали нас такими”. Его смех был полон самоиронии. “И сейчас я, должно быть, еще безумнее, чем когда-либо, торгуясь, чтобы помочь нацистам сделать то, что может стать концом света. Только некоторые концы хуже других, а?”


“Да”. Ягер чувствовал себя так же странно, торгуясь с коммунистами, а теперь еще и с евреями. Теперь, когда он снова был близок к Германии, он внезапно задался вопросом, как его начальство - и гестапо - посмотрят на его действия, после того как ящеры выбили у него из-под носа Panzer III. Но если только мир не сошел с ума окончательно, то то, что находилось в обитой свинцом седельной сумке, искупило бы почти любое количество идеологического загрязнения. Почти.


“Мы договорились?” Спросил Мордехай.


“Мы договорились”, - сказал Ягер. Впоследствии он никогда не был уверен, кто из них первым протянул руку. Они оба сильно сжали ее.


Атвар был занят проверкой последних отчетов о том, как Гонка справлялась с безумной зимней погодой на Tosev 3, когда музыкальная нота с его компьютера напомнила ему о назначенной встрече. Он произнес в микрофон внутренней связи: “Дрефсаб, ты там?”


“Возвышенный Повелитель флота, это я”, - пришел ответ из прихожей. Конечно, никто не осмелился бы заставлять командующего силами Расы ждать, но формальности, тем не менее, соблюдались.


“Входи, Дрефсаб”, - объявил Атвар и нажал кнопку на своем столе, которая позволила оперативнику войти.


Командующий флотом в шоке зашипел, когда Дрефсаб вошел в кабинет. Следователь был одним из его самых умных людей, внедрившийся в штат Страхи, чтобы попытаться узнать, как капитан корабля шпионил за ним, а также устраивал дуэли с большими уродливыми агентами разведки, которым не хватало его инструментов, но они компенсировали это обманом, непревзойденным даже при дворе Императора. Он всегда был щеголеватым и подтянутым. Теперь краска на его теле размазалась, чешуя потускнела, зрачки расширились.


“Во имя Императора, что с тобой случилось?” Воскликнул Атвар.


“Клянусь Императором, Возвышенный Повелитель флота, я считаю, что должен объявить себя непригодным к исполнению служебных обязанностей”, - ответил Дрефсаб, опустив глаза. Даже его голос звучал так, как будто у него где-то заржавели работы.


“Я вижу это”, - сказал Атвар. “Но что не так? Как ты стал непригодным?”


“Я решил, Возвышенный Повелитель Флота, исследовать, как торговля тосевитской травой, называемой имбирем, влияет на наших мужчин. Я понимаю, что сделал это без приказа, но я посчитал проблему достаточно важной, чтобы оправдать нарушение поведения ”.


“Продолжай”, - сказал Атвар. Мужчины, которые делали что-то без приказов, были исчезающе редки в Расе, хотя такого рода инициатива казалась слишком распространенной среди Больших Уродцев. Если это было тем, что произошло, когда Раса попыталась сравняться с тосевитами в чистой энергии, то повелитель флота пожалел, что его звездолеты никогда не покидали Дом.


Дрефсаб сказал: “Возвышенный Повелитель флота, чтобы оценить как торговлю имбирем, так и причины его широкого использования, я счел необходимым сам найти и попробовать это растение. С сожалением вынужден сообщить флитлорду, что я сам стал жертвой его свойств, вызывающих привыкание ”.


Мужчины примитивных предков Расы были охотниками, плотоядными. Атвар согнул пальцы в положении, которое давало его когтям наилучшую возможность рвать. Ему не нужно было больше плохих новостей, не сейчас. Тосев-3, и особенно зима в северном полушарии Тосев-3, сами по себе принесли ему множество плохих новостей.


Он должен был что-то сказать. Он не знал что. Наконец он попытался: “Как ты мог совершить такую глупость, зная свою ценность для Расы?”


Дрефсаб пристыженно опустил голову. “Возвышенный Повелитель Флота, в своем высокомерии я предположил, что смогу провести расследование, смогу даже попробовать запрещенную траву без каких-либо вредных последствий. К сожалению, я ошибся. Даже сейчас жажда горит во мне”.


“Каково это - находиться под воздействием этого имбирного вещества?” Командующий флотом читал отчеты, но его уверенность в отчетах была не такой, как Дома. В отчете о Tosev 3, например, это звучало как легкое завоевание.


“Я чувствую себя - больше, чем я сам, лучше, чем я сам, как будто я способен предпринять что угодно”, - сказал Дрефсаб. “Когда у меня нет этого чувства, я стремлюсь к нему каждой клеточкой своей кожи”.


“Имеет ли это ощущение, вызванное приемом наркотиков, какую-либо основу в реальности?” Спросил Атвар. “То есть, если смотреть объективно, действительно ли вы действуете лучше, принимая имбирь, чем без него?” У него появился проблеск надежды. Если ядовитый порошок окажется ценным лекарственным средством, то из инициативы Дрефсаба все же может получиться что-то хорошее.


Но агент только издал долгий, свистящий вздох. “Боюсь, что нет, Возвышенный Повелитель флота. Я ознакомился с работой, которую произвел вскоре после дегустации имбиря. В нем содержится больше ошибок, чем я обычно считаю приемлемым. Я допустил их, но просто не заметил из-за эйфории, которую вызывает препарат. И когда я некоторое время не пробовал имбирь… Возвышенный Повелитель флота, тогда все очень плохо ”.


“Очень плохо”, - эхом отозвался Атвар глухим голосом. “Как ты реагируешь на это страстное желание, Дрефсаб? Потакаете ли вы этому при каждой возможности или сопротивляетесь, как можете?”


“Последнее”, - ответил Дрефсаб с некоторой меланхолической гордостью. “Я выбираю между вкусами столько, сколько могу, но этот период, кажется, уменьшается с течением времени. И я также не достигаю максимальной эффективности в промежутке между дегустациями черного ”.


“Да”. Хотя и с сожалением, мысли Атвара теперь стали чисто прагматичными: как он мог бы наилучшим образом использовать этого безвозвратно поврежденного самца? Решение пришло быстро. “Если ты считаешь себя более ценным для Расы, чем без него, используй его на любом уровне, который сочтешь необходимым для продолжения своей деятельности. Игнорируй все остальное. Я так приказываю тебе, на благо Расы”.


“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель флота”, - прошептал Дрефсаб.


Атвар продолжил: “Я также приказываю вам записывать в форме дневника все ваши реакции на этот имбирь. Взгляды врачей на проблему обязательно являются внешними; ваш анализ с точки зрения пользователя имбиря предоставит им ценные данные”.


“Это будет сделано”, - повторил Дрефсаб, теперь более искренне.


“Далее, продолжайте ваше расследование незаконного оборота этого наркотика. Арестуйте как можно больше тех, кто замешан в этой грязной торговле”.


“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель флота”, - сказал Дрефсаб в третий раз. На мгновение он прозвучал как увлеченный молодой самец, охотящийся солмек, которым он всегда был для Атвар. Но затем он поник на глазах у повелителя флота, жалобно спрашивая: “Возвышенный Повелитель Флота, если я уничтожу их всех, откуда возьмутся мои дальнейшие запасы имбиря?”


Атвар скрыл свое отвращение. “Возьмите все, что вам нужно, чтобы обеспечить свой собственный запас до тех пор, пока вы хотите продолжать употреблять эту привычку”, - сказал он, рассудив, что Дрефсаб на имбире, вероятно, станет лучшим средством, чем он, тоскующий по траве, а также, вероятно, останется лучшим средством, чем любой мужчина, независимо от того, насколько трезвый, которого он назначил на свое место. Чтобы успокоить свою совесть, Атвар добавил: “Наши врачи будут продолжать искать лекарство от этой тосевитской травы. Духи мертвых Императоров даруют, чтобы они нашли его в ближайшее время”.


“Да, Возвышенный Повелитель флота. Даже сейчас я жажду...” Вздрогнув, Дрефсаб замолчал на середине предложения. “Имею ли я милостивое позволение Возвышенного Лорда Флота отбыть?”


“Да, продолжай, Дрефсаб, и пусть Императоры прошлого благосклонно посмотрят на тебя”.


Салют Дрефсаба был неровным, но мужчина, казалось, взял себя в руки, покидая кабинет командующего флотом. По крайней мере, Атвар бад придал ему новую целеустремленность. Сам командующий флотом был подавлен, когда вернулся к своим бумагам. Я ненавижу этот проклятый мир, подумал он. Так или иначе, это сделано только для того, чтобы свести гонку с ума.


Его обращение с Дрефсабом не сделало его счастливее. Подчиненные мужчины были обязаны подчиняться своим начальникам; начальники, в свою очередь, были обязаны оказывать подчиненным им мужчинам поддержку и внимание. Вместо этого он обращался с Drefsab точно так же, как обращался бы с полезным, но недорогим инструментом: он видел трещины, но продолжал использовать его, пока он не сломается, а затем беспокоился о приобретении другого.


Дома он бы так не использовал мужчину. Дома у него были предметы роскоши, давно забытые на Тосев-3, и не последнее место среди них занимало время подумать. Раса взяла за правило никогда ничего не предпринимать без должного обдумывания. Когда вы планировали с точки зрения тысячелетий, что было днем - или годом - больше или меньше? Но Большие Уроды так не поступили и заставили его спешить и меняться, потому что они сами были чертовски изменчивы.


“Они развратили меня вместе с Дрефсабом”, - печально сказал он и вернулся к работе.


“Что это вообще за штука?” - Спросил Сэм Йигер, поднимая со стола часть лабораторного оборудования и засовывая его в картонную коробку.


“Центрифуга”, - ответил Энрико Ферми, что сделало Йигера немного мудрее, чем он был раньше. Нобелевский лауреат скомкал старую газету - в наши дни не так уж много новых газет - и набил ею коробку.


“Разве там, куда мы направляемся, нет центрифуг?” Сказал Йигер.


Ферми вскинул руки в воздух жестом, который напомнил Йегеру Бобби Фиоре. “Кто знает, что у них есть? Чем больше мы сможем принести, тем меньше нам придется полагаться на то, что было и остается неопределенным ”.


“Это верно, профессор, но чем больше мы возьмем с собой, тем медленнее будем двигаться и тем большей мишенью станем для ящериц”.


“То, что вы говорите, так и есть, но это также шанс, которым мы должны воспользоваться. Если, переехав, мы не сможем выполнять требуемую от нас работу, мы могли бы с таким же успехом остаться здесь, в Чикаго. Мы бежим не только как отдельные личности, но и как действующая лаборатория ”, - сказал Ферми.


“Ты босс”. Йигер закрыл коробку, заклеил ее клейкой лентой, достал из кармана рубашки смазочный карандаш. “Как пишется "центрифуга"?” Когда Ферми сказал ему, он написал это сверху и с двух сторон коробки большими черными буквами.


У него закончилась лента, когда он запаивал другую центрифугу, поэтому он спустился в холл, чтобы посмотреть, нельзя ли достать еще один рулон. В кладовке их было предостаточно; в эти дни Металлургическая лаборатория получила лучшее из того, что осталось в Чикаго. Он направлялся обратно, чтобы оказать Ферми дополнительную помощь, когда из соседней комнаты вышла Барбара Ларссен. Окно из матового стекла в двери, через которое она вышла, было заклеено скотчем, чтобы не разлетелись осколки, если поблизости упадет бомба.


“Привет, Сэм”, - сказала Барбара. “Как дела?”


“Неплохо”, - ответил он, сделав паузу на мгновение. “Устал. Как насчет тебя?”


“Примерно то же самое”. Она выглядела усталой. Откуда-то она раздобыла немного пудры для лица, но она не смогла скрыть темные круги у нее под глазами. Поникшие плечи не имели ничего общего со стопкой папок, которые она несла. Это скорее говорило о недостаточном сне, слишком большой работе, слишком большом страхе.


Йигер поколебался, затем спросил: “Есть хорошие новости?”


“Ты имеешь в виду насчет Йенса?” Барбара покачала головой. “Я уже почти сдалась. О, я все еще продолжаю действовать: я только что оставил записку Энди Райлли - ты знаешь Энди? — в ней говорилось, что мы собираемся передать Йенсу на случай, если он когда-нибудь вернется ”.


“Ты имеешь в виду уборщика? Конечно. Я знаю Энди. Это хорошая идея; на него можно положиться”, - сказал Йигер. “Куда мы направляемся? Никто не потрудился сказать мне. Конечно, я здесь всего лишь повар и мойщик бутылок, так что это неудивительно ”.


“Денвер”, - сказала Барбара. “если мы сможем туда добраться”.


“Денвер”, - повторил Сэм. “Да, я играл там. Кажется, я был в ”Омахе"". Это было за несколько дней до того, как он сломал лодыжку, когда Западная лига класса А была шагом вперед на пути, который, как он надеялся, приведет в высшую лигу. Каким-то образом он остался, даже когда знал, что дорога ведет в никуда. Он покачал головой, заставляя свои мысли вернуться сюда-и-сейчас. “Почему Денвер? У нас будет чертовски много времени, чтобы добраться туда отсюда”.


“Я думаю, что это часть идеи”, - сказала Барбара. “Ящерицы не слишком беспокоили его, особенно с тех пор, как началась зима. Там нам будет безопаснее, у нас будет больше шансов работать ... если, как я уже сказал, мы сможем туда добраться ”.


Йигер заметил это, как я и сказал. Из его уст это прозвучало бы так, как я сказал. Но тогда он не выполнял дипломную работу по английскому языку. Они, вероятно, выгнали тебя из университета на перекладине, если ты использовал плохую грамматику; это должно было быть грехом такого порядка, как попытка перейти со второго на третье место при попадании мяча в шорт-стоп. Он фыркнул.


В голове у него все еще был бейсбол. Барбара сказала: “Послушай, я лучше отнесу это вниз”. Она взвесила папки.


“Я тоже должен вернуться к этому”, - сказал Йигер. “Береги себя, слышишь? Увидимся в конвое”.


“Хорошо, Сэм. Спасибо”. Она пошла по коридору к лестнице. Глаза Сэма следили за ней. Как жаль, что ее муж, подумал он. Теперь даже она начала признаваться самой себе, что он не вернется. Но даже такой измученной, какой она была, она оставалась слишком красивой и слишком милой, чтобы навсегда остаться вдовой. Йигер сказал себе, что он что-нибудь предпримет по этому поводу, если и когда у него будет шанс.


Не сейчас. Возвращаюсь к работе. Он заклеил скотчем второй ящик центрифуги, затем, кряхтя, сложил их оба на тележку. Он уперся подошвой армейского ботинка в перекладину сзади, наклонил тележку в положение переноски. Однажды в межсезонье он научился этому трюку, работая грузчиком. Он также научился спускать нагруженную тележку вниз: задом наперед было медленнее, но намного безопаснее. И, по словам Ферми, к каждому устройству здесь следовало относиться как к незаменимому.


Он вспотел от усилий и концентрации к тому времени, как спустился на первый этаж. Камуфляжная сетка покрывала большое пространство лужайки перед Экхарт-холлом. Под ним, по счастливой случайности скрытая от истребителей-бомбардировщиков Ящеров, ютилась пестрая коллекция армейских грузовиков, движущихся фургонов, пикапов с козырьками, автобусов и частных автомобилей. Охранники в форме с заряженными винтовками и примкнутыми штыками окружили их, не столько чтобы уберечь от кражи, сколько от того, чтобы не выкачать бензин из их баллонов досуха. Все они были заполнены, а в разрушенном войной Чикаго бензин был дороже рубинов.


Он даже не начинал понимать все те вещи, которые люди прятали в них. Один оливково-серый грузовик Studebaker не был полон ничего, кроме блоков черного, размазанного материала, на каждом из которых был аккуратно нанесен номер по трафарету. Это было так, как если бы кто-то разобрал трехмерную головоломку и планировал собрать ее снова, как только доберется до Колорадо. Но для чего это было?


Он повернулся и спросил одного из мужчин, который застрял позади него в пробке на лестнице. Парень сказал: “Это графит, чтобы уменьшить количество нейтронов, замедлить их, чтобы у атомов урана было больше шансов захватить их”.


“О”. Ответ оставил Йигера менее чем просветленным. Он прищелкнул языком к небу. Не в первый раз он обнаружил, что чтение научной фантастики, хотя и позволило ему продвинуться туда, где он был бы без нее, волшебным образом не превратило его в физика. Очень жаль.


Барбара вышла с очередной кучей папок. Йигер вернулся и еще раз осмотрел графитовые блоки, чтобы он мог подняться с ней наверх. Если она и заметила, что он делает, то не стала жаловаться, а позволила ему идти в ногу с ней.


Они как раз подошли к дверному проему, когда на западе загрохотали зенитные орудия. Через несколько мгновений шум распространился по городу. Над ним, сквозь него, донесся рев реактивных двигателей самолетов-ящеров, а затем ровный, жесткий хлопок! взрывающихся бомб. Барбара прикусила губу. “Они близки”, - сказала она.


“Миля, может быть, две, к северу”, - сказал Йигер. Как и все остальные в Чикаго, он стал знатоком взрывов. Он положил руку на плечо Барбары, радуясь предлогу прикоснуться к ней. “Ты забираешься под крышу. В любую минуту может посыпаться шрапнель, а на тебе нет жестяной шляпы”. Он постучал костяшками пальцев по своему шлему.


Точно по сигналу осколки гильз от зенитных снарядов посыпались вниз, как град. Барбара поспешила внутрь Экхарт-Холла - вы же не хотели оказаться под одним из них, когда он приземлится. Она сказала: “Это было между этим местом и Военно-морским пирсом. Надеюсь, они не перекрыли маршрут эвакуации”.


“Я тоже надеюсь, что они этого не делают”. Сэм остановился и уставился. “Ты, ” сказал он строго, “ слушал слишком многих солдат”.


“Что? О.” Глаза Барбары расширились в хорошей симуляции невинности. “Это означает ‘запутался до неузнаваемости’, не так ли?”


“Облажался. Да. Верно. Помимо всего прочего”. Звук, который издал Йигер, был наполовину кашлем, наполовину смешком. Барбара показала ему язык. Смеясь, они вместе поднялись по лестнице.


Больше самолетов "Лизард" нанесли удар по Чикаго в тот день, и еще больше после наступления ночи. Они давно так сильно не обстреливали город. Йегер пожелал плохой погоды, которая иногда удерживала врага на расстоянии. Едва различимый издалека, он услышал завывающую сирену пожарной машины, в которой еще оставалось топливо. Он задавался вопросом, обнаружат ли пожарные какое-либо давление воды, когда доберутся туда, куда направлялись.


К следующему утру погрузка была закончена. Йегера запихнули в автобус вместе с кучей коробок, в которых могло поместиться что угодно, парой других солдат - и с Ульхассом и Ристин. Двое военнопленных ящеров направлялись в Денвер за любой помощью, которую они могли оказать проекту Met Lab. Несмотря на то, что они были закутаны в темно-синие бушлаты, которые висели на их хрупких телах, как палатки, они все еще дрожали. В автобусе было несколько разбитых окон; внутри было так же холодно, как и снаружи.


По всей лужайке мужчины ворчали по поводу порезанных пальцев на руках и раздавленных ступнях, которые они получили, загружая конвой. Затем, один за другим, заработали двигатели. Рев и вибрация глубоко проникли в кости Йегера. Скоро он снова будет в дороге. После Бог знает скольких поездок между городами, кататься было приятно, казалось нормальным. Возможно, он был кочевником по натуре.


В автобус ворвались пары дизельного топлива и бензина. Йигер закашлялся. Он не помнил, чтобы вонь была такой сильной. Но потом, в последнее время он не часто ее нюхал. В эти дни на дорогах было не так уж много такого, что могло бы вызвать вонь.


После двух переключений передач Йегер убедился, что у него за рулем больше дел, чем у болвана за рулем автобуса. Нет, подумал он с оттенком гордости, любой дурак может вести машину. Охрана ящеров была важнее для военных действий.


Конвой с грохотом покатил на север по Университетской до Пятьдесят первой улицы, затем повернул налево, по одной машине за раз. Улицы были в основном очищены от мусора и не слишком ухабисты; утрамбованная земля и щебень заполнили воронки от бомб и просадки, вызванные разрывом водопроводных сетей. Тротуары снова стали чем-то другим - бульдозеры и бригады кирковщиков сгребли на них весь мусор, которым были забиты улицы. Эти грузовики собирались прорваться, несмотря ни на что.


Чтобы убедиться, что это удалось, солдаты устроили пулеметные гнезда в обломках и угрожающе стояли на перекрестках. Тут и там цветные лица с огромными белыми глазами смотрели на проезжающий транспорт из окон домов и многоквартирных домов. Бронзвилл, черный пояс Чикаго, начинался всего в нескольких кварталах от университета и фактически почти огибал его. Правительство боялось своих граждан-негров лишь немногим меньше, чем Ящериц.


До прихода инопланетян четверть миллиона человек были втиснуты в шесть квадратных миль Бронзевилля. Сейчас их было намного меньше, но район все еще демонстрировал признаки скученности и бедности: церкви на витринах, магазины, рекламирующие мистические зелья и чары, маленькие закусочные, чьи витрины (те, которые не выбило ветром) рекламировали чипсы и пирог со сладким картофелем, горячую рыбу и зелень с горчицей. Еда для бедняка, да, и для бедного чернокожего в придачу, но одной мысли о свежей зелени и горячей рыбе было достаточно, чтобы у Йигера заурчало в животе. Он слишком долго жил на консервах. Это было даже хуже, чем жирные ложки, которые он посещал, переезжая из одного города низшей лиги в другой. Некоторые из тех посетителей - Он не думал, что что-то может быть хуже.


“Почему мы покидаем это место, где мы так долго остаемся?” Сказала Ристин. “Мне нравится это место, настолько, насколько может нравиться любое место в этом холодном, замерзшем мире. Там, куда мы направляемся сейчас, теплее?” Они с Ульхассом оба перевели взгляды на Йигера, с надеждой ожидая его ответа.


Они разочарованно пискнули, когда он сказал: “Нет, я не думаю, что будет намного теплее”. У него не хватило духу сказать им, что какое-то время будет холоднее: оказавшись на Великих озерах, они почти наверняка поплывут на север, а затем на запад, потому что ящеры занимали большие участки Индианы и Огайо и контролировали большую часть долины Миссисипи. Чем холоднее в стране, тем лучше, поскольку удалось избежать их.


Йегер продолжил: “Что касается того, почему мы уходим, мы устали от того, что ваши люди сбрасывают на нас бомбы, вот почему”.


“Мы тоже устали от этого”, - сказал Ульхасс. Он научился кивать, как человек, чтобы подчеркнуть свои слова. Ристин тоже. Их головы одновременно качнулись вверх и вниз.


“Мне самому это не очень нравилось”, - сказал Йегер, добавив выразительный кашель The Lizards; ему понравилось, как он служил восклицательным знаком. Двое его подопечных раскрыли рты. Они подумали, что его акцент был забавным. Вероятно, так оно и было. Он тоже немного посмеялся. Он, Ульхасс и Ристин передались друг другу больше, чем он мог себе представить, когда стал их связующим звеном с человечеством.


Колонна, пыхтя, проехала мимо увенчанной византийским куполом громады храма Исайи Исраэля, затем мимо Вашингтонского парка с голыми ветвями, коричневого цвета и в пятнах снега. Машина свернула прямо на Мичиган-авеню, набирая скорость на ходу. Были преимущества в том, что на дороге было только движение и не нужно было беспокоиться о стоп-сигналах.


Хотя стояла зима, хотя Ящеры перекрыли большинство железнодорожных и грузовых перевозок в Чикаго, вонь со складов сохранялась. Сморщив нос, Йегер попытался представить, на что это было похоже душным летним днем. Неудивительно, что цветные люди захватили Бронзвилл - обычно они заканчивали тем, что селились в местах, которые больше никому не были нужны.


Его также удивило, что Йенс и Барбара Ларссен решили снять квартиру где-то поблизости отсюда. Может быть, они плохо знали Чикаго, когда переезжали, может быть, они хотели жить поближе к университету ради его работы, но Йегер все еще считал Барбару счастливицей, у которой не было проблем с тем, чтобы каждый день добираться туда и обратно.


На углу Мичиган-авеню и Сорок седьмой гордо красовалась вывеска "МИЧИГАН-БУЛЬВАР ГАРДЕН АПАРТМЕНТС". Кирпичные здания выглядели так, как будто в них проживало. людей было больше, чем в некоторых городах, за которые играл Йегер. В один из них попала бомба, и он обрушился сам на себя. Новые воронки от бомб покрывали сады и дворы вокруг квартир. Худые цветные дети бегали взад и вперед, как баньши.


“Что они делают?” Спросил Ристин.


“Вероятно, играют в ящеров и американцев”, - ответил Сэм. “Это могли быть ковбои и индейцы”, хотя следующие несколько минут он потратил на то, чтобы заставить инопланетянина понять, что такое ковбои и индейцы, не говоря уже о том, почему они были частью игры. Он не думал, что ему сильно повезло.


Колонна продолжала двигаться на север по Мичиган-авеню. Однако вскоре автобус, в котором ехал Йегер, замедлил ход, а затем остановился. “Что, черт возьми, происходит?” - сказал водитель. “Предполагалось, что это будет прямой выстрел”.


“Это армия”, - объяснил один из других пассажиров. “Следующий раз, когда что-то пойдет просто по плану, будет первым”. Парень носил майорские золотые дубовые листья, так что никто не осмелился с ним спорить. Кроме того, он был, очевидно, прав.


Примерно через минуту автобус снова покатил, на этот раз медленнее. Йигер высунулся в проход, чтобы заглянуть в передние окна. На углу Мичиганской и Одиннадцатой солдаты пропускали машину за машиной на последнюю улицу.


Водитель открыл переднюю дверь с шипением сжатого воздуха. “Что на этот раз напортачило?” - крикнул он одному из сотрудников дорожной полиции. “Почему ты переезжаешь к нам из Мичигана?”


Солдат ткнул большим пальцем назад через плечо. “Вы больше не сможете дозвониться до Мичигана. Проклятые ящеры снесли отель Стивенса этим утром, и они все еще расчищают территорию, убирая кирпичи и дерьмо ”.


“Так что же мне теперь делать?”


“Пройди квартал, затем вверх по Уобашу до озера. Там ты сможешь вернуться на Мичиган”.


“О'кей”, - сказал водитель и проехал поворот. Не успел он проехать мимо здания женского клуба, как несколько солдат махнули ему прямо на Уобаш, в одном квартале к западу. У тамошней церкви Святой Марии снесло шпиль; крест, который венчал ее, лежал наполовину на тротуаре, наполовину в канаве.


Поскольку Уобаш не был разрешен для проезда колонны, движение было медленным и ухабистым. Однажды автобусу пришлось выскочить на тротуар, чтобы объехать воронку на дороге. Две пустые заправочные станции, одна "Шелл", другая "Синклер", стояли через дорогу друг от друга на углу Уобаш и Бальбо. Пыльная вывеска перед заправочной станцией "Синклер" рекламировала обычный бензин - шесть галлонов за девяносто восемь центов, налог уплачен. Вырезанный из фанеры пятнадцатифутовый размахивающий руками мужчина в униформе парковщика заполнил парковку рядом с заправочной станцией: двадцать пять центов за час или меньше (сб. ОКОЛО 50? ПОСЛЕ 6 часов вечера). Но из-за припаркованных машин и обломков стоянка была пуста.


Йигер покачал головой. До появления ящеров жизнь в Соединенных Штатах была на расстоянии вытянутой руки от нормальной, война или не война. Теперь… Он видел кадры кинохроники обломков в Европе и Китае, видел черно-белые снимки ошеломленных людей, пытающихся понять, как жить дальше после того, как они потеряли все - а часто и всех, - что имело для них значение. Он думал, что они свыклись. Но разница между просмотром картин войны и тем, что война вернулась к тебе домой, была такой же, как разница между просмотром фотографии красивой девушки и тем, чтобы лечь с ней в постель.


Поезд надземки завернул за угол Уобаш и Лейк. Бомбы "Ящериц" пробили огромные бреши в надстройке из стали и дерева. Поезда в Чикаго не ходили вовремя, больше нет.


Обратно на Мичиган-авеню. В половине квартала к северу от Лейк-сити находилось сорокаэтажное здание "Карбид энд Карбон Билдинг", которое было достопримечательностью Чикаго, с его основанием из черного мрамора, темно-зелеными терракотовыми стенами и позолоченной отделкой. Теперь по его бокам тянулись подпалины. Груды стены - черт возьми, куски здания - были выгрызены попаданиями бомб, как будто собака размером с Кинг-Конга попробовала ее на вкус. Стекла из сотен окон на Мичиган-авеню были сметены, но все еще блестели на тротуаре.


Водитель автобуса, очевидно, был коренным чикагцем. Сразу за зданием Carbide and Carbon он указал на противоположную сторону улицы и сказал: “Здесь раньше было здание 333 North Michigan. Теперь это не так ”.


Теперь это не так. Скорбное заявление, но достаточно точное. Груда мусора - мраморная облицовка, деревянные полы, бесконечные кубические ярды железобетона, искореженные стальные балки, начинающие покрываться ржавчиной теперь, когда они были открыты снегу и дождю, - когда-то была зданием. Этого больше не было.


Двухэтажный мост на Мичиган-авеню больше не был мостом. Армейские инженеры соорудили временный понтонный мост через реку Чикаго, чтобы переправить конвой на другой берег. Он снова опустился бы, как только по нему проехал бы последний грузовик. Если бы этого не произошло, ящеры взорвали бы его в кратчайшие сроки.


Кабинетные стратеги говорили, что ящеры на самом деле не понимают, для чего все люди используют лодки. Йегер надеялся, что они правы. Он был обстрелян в поезде в ночь, когда инопланетяне обрушились на Землю. Попасть под обстрел на борту корабля было бы в десять раз хуже - некуда бежать, негде спрятаться.


Но если Ящеры не разбирались в лодках, то они точно знали, что такое мосты. Глядя на запад, когда он перепрыгивал через стальные плиты импровизированного пролета, возведенного инженерами, Йегер увидел, что мосты были перекинуты через реку Чикаго в каждом квартале. Они не перескочили его и сейчас. Каждый из них, как мост на Мичиган-авеню, был превращен бомбардировками в забвение.


“Ну разве это не сука?” - сказал водитель, словно прочитав его мысли. “Этому мосту было всего около двадцати-двадцати пяти лет - мой старик вернулся из Франции, чтобы посмотреть, как его открывают. По-моему, это гребаное расточительство”.


На северной стороне реки сверкающее белое здание "Ригли Билдинг" выглядело нетронутым, если бы не разбитые окна. Однако башня "Трибюн Тауэр" на другой стороне улицы была разрушена. Йегер нашел в этом определенную долю поэтической справедливости. Даже сократившись до тощего еженедельника из-за нехватки бумаги, Chicago Tribune не перестала нападать на Рузвельта за то, что он ничего не предпринял в отношении ящериц. Никогда не было ясно, что именно он должен был делать, но он, очевидно, этого не делал, поэтому газета осыпала его презрением.


Йигеру захотелось показать пальцем на разрушенное здание. Все, что кто-либо мог сделать с ящерами, - это бороться с ними изо всех сил и как можно дольше. Дела в Соединенных Штатах шли так же хорошо, как и в любой другой стране на Земле, и лучше, чем в большинстве. Но Сэм сомневался, будет ли этого достаточно.


Вместе с остальной частью колонны автобус повернул направо по Гранд-авеню к Военно-морскому пирсу. Утреннее солнце отражалось от озера Мичиган, которое казалось безграничным, как море.


Пирс вдавался в озеро более чем на полмили. Автобус прогрохотал мимо навесов, когда-то полных товаров, а теперь в основном разбомбленных снарядов. На восточной оконечности пирса были игровые площадки, танцевальный зал, зрительный зал, набережная - все это напоминало о более счастливых временах. Там, где раньше была посадочная площадка для экскурсий, ждал старый ржавый сухогруз, выглядевший как морской эквивалент потрепанных автобусов, на которых Йегер ездил всю свою сознательную жизнь.


Также ожидали пара рот солдат. Зенитные орудия ткнулись носами в небо. Если бы самолеты ящеров налетели на конвой, их ждал бы теплый прием. Несмотря на это, Йегер хотел бы, чтобы оружие было где-нибудь в другом месте - из всего, что он видел, оно лучше привлекало ящериц, чем отстреливало их.


Но не он был тем, кто отдавал приказы - за исключением своих Ящероподобных подопечных. “Пошли, ребята”, - сказал он им и позволил им выйти из автобуса на пирс первыми. По его настоянию Ульхасс и Ристин направились к грузовому судну, на борту которого было нарисовано название Каледония.


Собравшиеся солдаты набросились на машину конвоя, как армейские муравьи - Йегер улыбнулся, когда сравнение поразило его. Один грузовик за другим опорожнялся и мчался обратно по Военно-морскому пирсу в сторону Чикаго. В эти дни любой исправный транспорт был драгоценен. Наблюдая, как они направляются на запад, Йегер получил превосходный вид на гордый городской пейзаж - и на бреши, проделанные в нем ящерами.


Барбара Ларссен подошла и встала рядом с ним. “Они просто хотят убрать нас, мелкую сошку, с дороги”, - сказала она несчастным голосом. “Сначала они посадили на борт физиков, а теперь и необходимое им оборудование. Потом, если останется место и время, они позволят таким людям, как мы, сесть на борт”.


Учитывая военные нужды момента, эти приоритеты имели смысл для Йегера. Но Барбара хотела сочувствия, а не здравого смысла. Он сказал: “Ты знаешь, что они говорят - есть правильный путь, неправильный путь и армейский путь”.


Она рассмеялась, возможно, чуть больше, чем заслуживала усталая шутка. Холодный порыв ветра с озера попытался задрать ее плиссированную юбку. она победила это быстрым клатчем двумя руками, который женщины, похоже, изучают как племенной жест, но все равно вздрогнула. “Брр! Хотела бы я быть в брюках”.


“Почему бы тебе этого не сделать?” - сказал он. “Если бы все обогреватели были отправлены к черту и исчезли, держу пари, тебе было бы намного комфортнее. Я бы не хотела заморозить свою ... ну, я бы не хотела заморозить себя в юбке только из-за моды ”.


Если она и заметила, что он начал говорить, то виду не подала. “Если я найду что-нибудь подходящее мне, думаю, так и сделаю”, - сказала она. “Кальсоны тоже”.


Йигер позволил себе побаловать себя фантазией о том, чтобы снять с нее кальсоны, пока кто-то не заорал: “Давай, тащи этих чертовых ящериц на борт. У нас не весь день впереди”.


Он подтолкнул Ульхасса и Ристин вперед, затем ему пришла в голову счастливая запоздалая мысль. Схватив Барбару за руку, он сказал: “Сделай вид, что ты тоже хранитель ящериц?” Она быстро сообразила и пристроилась на шаг позади него. она также не стряхнула его руку.


Двое военнопленных Ящеров тревожно зашипели, когда трап закачался под их весом. “Все в порядке”, - заверила их Барбара, играя свою роль до конца. “Если люди, несущие тяжелое оборудование, не сломали это, вы не сломаете”. Йегер узнал Ульхасса и Ристин достаточно хорошо, чтобы сказать, насколько они были несчастны, но они продолжали идти.


Они снова зашипели, когда поднялись на палубу Каледонии и обнаружили, что судно все еще слегка раскачивается взад-вперед. “Он перевернется и отправит нас всех на дно”, - сердито сказал Ристин. Он не знал морского английского, но смысл его слов был понятен.


Йигер оглядел выцветшую краску, ржавчину, которая стекала с заклепок, изношенные деревянные детали, заляпанные жиром комбинезоны и старые шерстяные свитера, которые носили члены команды. “Я так не думаю”, - сказал он Ящерицам. “В свое время эта лодка совершила гораздо больше плаваний. Я ожидаю, что она подойдет еще для нескольких”.


“Я думаю, ты прав, Сэм”, - сказала Барбара, возможно, больше для того, чтобы подбодрить себя, чем утешить Ристин.


“С дороги, там”, - крикнул Йигеру офицер в военно-морской форме. “И отнесите эти чертовы штуки в каюту, которую мы для них приготовили”.


“Да, сэр”, - сказал Иджер, отдавая честь. “Э-э, сэр, где находится эта каюта? Никто не сказал мне, пока я не попал сюда”.


Военный закатил глаза. “Почему меня это не удивляет?” Он схватил проходящего мимо матроса за руку. “Вирджил, отведи этого парня и его ручных ящериц в девятую каюту. Эта дверь может быть заперта снаружи - вот ключ. Он повернулся к Барбаре. “Кто вы, мэм?” Когда она назвала ему свое имя, он сверился со списком, затем сказал: “Ты можешь пойти со мной, если хочешь, поскольку ты, похоже, не возражаешь находиться рядом с этими существами - у меня от них мурашки по коже. В любом случае, ты в четырнадцатой каюте, чуть дальше по коридору. Надеюсь, все в порядке.”


“Конечно, почему бы и нет?” Сказала Барбара. Военный посмотрел на нее, снова перевел взгляд на Ящериц, снова закатил глаза. Он, очевидно, не хотел иметь с ними ничего общего, кроме того, чего требовал долг.


“Давай”, - сказал Вирджил. У него был привлекательный деревенский говор, и он казался скорее любопытным, чем отталкиваемым ящерицами. Кивнув Ристин, он спросил: “Ты говоришь по-английски?”


“Да”, - ответила Ристин, устремив на него злобный взгляд. “Ты уверен, что эта ... штука ... не упадет в воду?”


“Ага”. Матрос рассмеялся. “Во всяком случае, пока нет”. Как раз в этот момент другие матросы отбросили канаты на корме и носу. Двигатель корабля взревел, заставляя палубу вибрировать. Ристин и Ульхасс оба уставились на Вирджила так, словно только что мысленно обвинили его в лжесвидетельстве. Из двух труб "Каледонии" повалил черный дым. Судно медленно отошло от военно-морского пирса.


Вернувшись на пирс, несколько солдат, выполнявших обязанности грузчиков, помахали на прощание. Однако большинство были слишком измотаны, чтобы делать что-либо, кроме как стоять или сидеть в конце пирса. Йегер задавался вопросом, многие ли из них имели какое-либо представление о том, почему груз, который они погрузили на грузовое судно, был таким важным. По его предположению, горстка, если таковые имеются.


Он оглядывался в сторону Чикаго, когда увидел пламя, пыль и дым, поднявшиеся от взрыва, а затем от еще одного и еще. Странно ровный над расширяющейся полосой воды, взрывы достигли его ушей примерно в то же время, когда он услышал визжащие реактивные двигатели истребителей-бомбардировщиков "Ящер".


Зенитчики на военно-морском пирсе открыли огонь изо всех сил. Все, чего они достигли, - это привлекли к ним внимание ящеров. Один из самолетов пролетел по всей длине пирса, сбросив пару бомб. Огонь зенитных орудий оборвался так же резко, как крики цыпленка, когда опускается тесак.


Самолет-ящер пролетел над Каледонией так низко, что Йегер смог разглядеть швы, в которых соединялись куски его кожи. Он вздохнул с облегчением, когда этот крик разнесся над озером.


Вместе со своими подопечными Вирджил снова остановился, чтобы понаблюдать за вражеским самолетом. Теперь он сказал: “Давайте снова заставим вас двигаться”. Но он держал голову поднятой, как это делал Иджер, прислушиваясь к звуку реактивного двигателя. На его лице отразилось беспокойство. “Мне не очень нравится, что это...”


Прежде чем он успел сказать, что возвращается, над криком раздался резкий лай. Йигер достаточно часто бывал под огнем, чтобы его реакция была почти рефлекторной. “Упади на палубу!” - заорал он, и у него хватило присутствия духа сбить Барбару с ног рядом с собой.


Пушечные снаряды прошили "Каледонию" от правого борта до левого. Разлетелось стекло. Заскрипел металл. Мгновение спустя то же самое сделали и люди. Пилот "Ящерицы", довольный стрельбой с бреющего полета, устремился на запад, к своей базе.


Что-то горячее и влажное брызнуло на Йигера. Когда он дотронулся до этого, его рука оказалась испачканной красным. Он поднял глаза. Там, на палубе, немного перед ним, лежали все еще подергивающиеся ноги Вирджила. В нескольких футах от него были голова, плечи и руки солдата. От деталей между ними не осталось ничего, кроме этого красного пятна.


Ульхасс и Ристин смотрели на останки того, что когда-то было человеком, с таким ужасом, как если бы они сами были мужчинами. Как и Йигер, Барбара Ларссен смотрела на кровавую бойню. Она была так же измазана кровью, как и он, от ее волнистых волос до плиссированной юбки: и за ее пределами - аккуратная линия между розовым и малиновым на ее икре, обтянутой шелком, показывала, как далеко спустилась юбка.


Она увидела то, что осталось от Вирджила, уставилась на выжившую на бойне, которой она стала. “О Боже”, - сказала она, “О Боже”, и ее с шумом вырвало на палубу посреди крови. Она прильнула к Йигеру, а он к ней, его руки, словно когти, впились в твердую, удивительно неповрежденную плоть ее спины, ее груди прижимались к его груди, как будто выросли там, Ее голова была вдавлена в ложбинку его плеча, Он не знал, может ли она дышать, и ему было все равно. Несмотря на вонь крови и блевотины, он хотел ее больше, чем когда-либо хотел женщину за всю свою жизнь, и по тому, как его стояк потерся о ее ногу, и она не отстранилась, а застонала и просто прижалась к нему сильнее, чем когда-либо, он знал, что она тоже хочет его, и, конечно, это было безумием, и, конечно, это был шок, но его это тоже не волновало, ни капельки.


“Двигайтесь”, - прорычал он Ящерицам не своим голосом. Они заметались вокруг кусков бедного мертвого Вирджила. Он последовал за ней, все еще прижимая к себе Барбару, отчаянно надеясь, что сможет найти домики до того, как наступит момент.


Номера на дверях первого коридора, в который он нырнул, показали ему, что ему повезло. Он открыл девятую каюту, провел Ульхасса и Ристин внутрь, захлопнул за ними дверь, повернул ключ. Затем, почти бегом, они с Барбарой поспешили по гулкому металлическому коридору к четырнадцатой.


Каюта была крошечной, койка - еще крошечной. Ни одному из них было все равно. Они упали на нее вместе. Она случайно приземлилась сверху. С такой же легкостью могло быть и наоборот.


Его рука нырнула ей под юбку. Он погладил ее гладкое бедро над верхом чулка, затем дернул за промежность ее трусиков. В то же время она спустила его брюки достаточно далеко. Она была такой влажной, что он глубоко вошел в нее в тот момент, когда она насадилась на него.


Он никогда не испытывал такого жара. Он взорвался почти сразу, и в первое мгновение вернувшегося самосознания испугался, что был слишком быстр, чтобы удовлетворить ее. Но ее позвоночник был выгнут, голова запрокинута; она издавала негромкие мяукающие звуки глубоко в горле, когда дрожала над ним. Затем ее глаза открылись. Как и он, она, казалось, приходила в себя после тяжелого приступа лихорадки.


Она слезла с него. Он поспешно привел в порядок свои брюки. Они оба оставили пятна крови на одеяле, которым была покрыта койка. Барбара дико озиралась по сторонам, как будто действительно видела это впервые. Может быть, так оно и было. “О Боже, ” простонала она, “ что я взяла и сделала с собой сейчас?” Но в этом не могло быть никаких сомнений.


Сэм сделал шаг к ней, как будто хотел заключить ее в объятия. Он сказал то, что бесчисленное множество мужчин говорили женщинам после того, как похоть застала их врасплох: “Дорогая, все будет хорошо ...”


“Не смей называть меня так”, - прошипела она. “Не прикасайся ко мне, не подходи ко мне”. Она попятилась как можно дальше от него, что было не очень далеко. “Убирайся отсюда сию же минуту. Я больше не хочу тебя видеть. Возвращайся к своим проклятым ящерицам. Я буду кричать. Я буду...”


Йигер не стал ждать, чтобы узнать, что она будет делать. Он в спешке покинул каюту, закрыв за собой дверь. По чистой случайности коридор был пуст. Сквозь стальную дверь он услышал, как Барбара заплакала. Ему захотелось вернуться и утешить ее, но она не могла бы яснее выразить, что не хочет от него утешения. Поскольку они были расквартированы прямо по коридору друг от друга, ей придется увидеть его снова, и скоро. Он задавался вопросом, что произойдет потом.


“Все будет в порядке”, - сказал он без особой уверенности. Затем, опустив плечи, он медленно пошел по коридору, чтобы посмотреть, как там Ристин и Ульхасс. Им не нужно было беспокоиться обо всех отношениях мужчины и женщины; для них "с глаз долой" действительно означало "из сердца вон". Он никогда не думал, что будет ревновать к этому, но прямо сейчас это было так.


17


Ящерица распахнула дверь баптистской церкви в Фиате, штат Индиана. Люди внутри удивленно и встревоженно повернули головы; инопланетяне обычно не беспокоили их в это время. Они усвоили основной урок войны и плена: все необычное пугало.


Йенс Ларссен начал с остальных, хотя, поскольку он уже стоял лицом к большим двойным дверям, ему не нужно было поворачиваться к ним. Он стоял рядом, играя в карты в черви. Официантка Сэл шла на это - пыталась взять пиковую даму и все черви и дать всем трем своим противникам по двадцать шесть очков каждому. Он не думал, что у нее были козыри, чтобы сделать это, но никогда нельзя было сказать наверняка - она играла как барракуда.


Он так и не узнал, что случилось с рукой. Ящер прокрался в церковь с автоматом наизготовку. Двое других прикрывали его с порога. Существо прошипело: “Пиит Ссмифф?”


Ларссену потребовалась секунда, чтобы распознать свое псевдоним в устах инопланетянина. Когда Ящерица начала повторять его, он сказал: “Это я. Чего ты хочешь?”


“Идем”, - сказала Ящерица, что, возможно, было близко к исчерпанию ее английского. Однако рывок ствола пистолета было трудно истолковать превратно.


“Чего ты хочешь?” Снова спросил Ларссен, но он уже двигался. Ящерам недолго оставалось терпеть пленников.


“Удачи, Пит”, - тихо позвал Сэл, направляясь к двери.


“Спасибо. Ты тоже”, - ответил он. Он не пытался к ней приблизиться, пока нет; он все еще надеялся вернуться домой к Барбаре. Но день ото дня еще не поднялся выше в своих мыслях, чем то, что он не сделал к ней шага, И когда он сделал (если я сделаю, нерешительно напомнил он себе), он был почти уверен - нет, он был уверен - что она попадется. Один или два раза, она сделала то, что могло бы быть движением к нему.


Пара других людей также пожелали ему удачи. Ящерица просто дождалась его прибытия, а затем последовала за ним. Снаружи церкви ударил холод. Его глаза наполнились слезами; он пробыл внутри мрачного здания так долго, что солнечные блики на снегу были почти невыносимо яркими.


Его охранники проводили его до магазина, который Ящеры использовали в качестве штаб-квартиры Fiat. Как только он вошел внутрь, он начал потеть; в помещении было жарко, как в духовке, которой наслаждались инопланетяне. Трое, которые привели его туда, блаженно зашипели. Он задавался вопросом, как они избежали пневмонии из-за резких перепадов температуры, которые они переносили всякий раз, когда входили или выходили. Может быть, пневмококки не кусают ящериц. Он надеялся, что они его не укусят.


Охранники отвели его обратно к столу, за которым Джник допрашивал его раньше. Лейтенант-ящер, или кем он там был, ждал там сейчас. В левой руке он держал что-то похожее на ящерицу. Без предисловий он сказал: “Открой рот, Пит Смит”.


“А?” Сказал Йенс, захваченный врасплох.


“Открой рот, я говорю. Ты не понимаешь собственной речи?”


“Нет, превосходящий сэр. Э-э, я имею в виду, да, превосходящий сэр”. Ларссен посчитал, что это плохая работа, и открыл рот; со всех сторон его окружали пистолеты, у него не было реального выбора.


Гник начал поднимать устройство в левой руке, затем остановился. “Вы, Большие Уроды, слишком высокие”, - сказал он раздраженно. Проворный, как его тезка-земная рептилия, он вскарабкался на стул, сунул дуло устройства в рот Ларссену и нажал на спусковой крючок.


Ящероподобная тварь зашипела, как змея. Струя чего-то ужалила Йенса в язык. “Ой!” - воскликнул он и невольно отпрянул. “Что, черт возьми, ты только что со мной сделал?”


“Ввел тебе”, - ответил Гник; по крайней мере, он не казался сердитым из-за отступления Йенса. “Теперь мы узнаем правду”.


“Сделал мне укол? Но...” Когда Ларссен думал об инъекциях, он думал об иглах. Затем он бросил долгий взгляд на чешуйчатую шкуру Джника. Проткнет ли ее шприц? Он не знал. Единственная легкодоступная мягкая ткань ящериц находилась у них во рту. Должно быть, какая-то струя сжатого газа попала наркотиком в его организм. Но что это было? “Узнать правду?” спросил он.


“Новенький с нашей базы”. Гоик был самодовольной ящерицей. “Ты не будешь мне лгать. Ты не можешь мне лгать. Инъекция этого не позволит”.


О-о-о, подумал Йенс. Пот, выступивший у него на лбу, теперь не имел ничего общего с жарким, сухим интерьером магазина. Он чувствовал головокружение; ему потребовалось явное усилие воли, чтобы не двоилось в глазах. “Могу я присесть?” сказал он. Гник спрыгнул со стула, на котором сидел. Ларссен погрузился в нее. Ноги, казалось, не хотели его поддерживать. Почему бы и нет? он думал смутно. Я всегда поддерживал их.


Гник встал и подождал несколько минут, предположительно, чтобы дать препарату полностью подействовать. Ларссен подумал, не вырвет ли его всеми консервами, которые он ел в последнее время. Его разум казался отделенным от тела; это было почти так, как если бы он смотрел на себя сверху вниз с потолка.


Гник спросил: “Как тебя зовут?”


Как меня зовут? Йенс задумался. Какой хороший вопрос. Ему хотелось хихикнуть, но не было сил. Как он вообще себя называл в последнее время? Вспомнить было триумфом. “Пит Смит”, - сказал он с гордостью.


Гник зашипел. Он и другие Ящерицы пару минут переговаривались между собой. Офицер снова перевел свои округлившиеся глаза на Ларссена. “Куда ты направляешься, когда мы поймаем тебя на этой ...штуке?” Он все еще не мог вспомнить название велосипеда.


“Чтобы, чтобы навестить моих кузенов к западу от Монпелье”. Придерживаться своей истории было нелегко для Йенса, но он справился. Может быть, он уже рассказывал это так много раз, что для него это казалось правдой. И, возможно, наркотик Ящеров был не так хорош, как они думали. В криминальной научно-фантастической истории было достаточно легко представить что-то в один прекрасный день, создать это на следующий и использовать на следующий день после этого. Реальность была иной, как он снова и снова убеждался в Met Lab: природа обычно оказывалась менее сговорчивой, чем ее изображали авторы криминальной хроники.


Гник снова зашипел. Может быть, он не был убежден, что наркотик - это то, чем он должен был быть, или, может быть, он был убежден, что Йенс лжет сквозь зубы, и испытал неприятный шок, когда у него не получилось ничего нового под действием наркотика. Ящер был не только упрямым, но и хитрым. “Расскажи мне еще о мужчине из этой твоей группировки, об этом кузене Осскаре”. Он также добавил шипение в середине имени.


“Его зовут Олаф”, - сказал Ларссен, как раз вовремя почуяв ловушку. “Он сын брата моего отца”. Он быстро назвал имена столь же вымышленной семьи вымышленного Олафа. Он надеялся, что это удержит Gnik от попыток подставить ему подножку с их помощью; это также помогло зафиксировать их в его собственном сознании.


Ящерицы снова вернулись к разговору друг с другом. Через некоторое время Гник перешел на английский. “Мы по-прежнему нигде не находим этого - этих-твоих кузенов”.


“Я ничего не могу с этим поделать”, - сказал Ларссен. “Насколько я знаю, может быть, это потому, что ты их убил. Но я надеюсь, что нет”.


“Скорее всего, потому, что их соседи не говорят нам, кто они такие”. Звучал ли голос Гника примирительно? Ларссен недостаточно часто слышал примирение в голосе Ящерицы, чтобы быть уверенным. “Некоторым из вас, Больших Уродов, наплевать на расу”.


“Как ты думаешь, почему это так?” Спросил Йенс.


“Это озадачивает”, - сказал Джник так серьезно, что Ларссен понял, что он действительно озадачен. Неужели они настолько глупы? он задумался. Но ящеры не были глупы, ни на йоту, иначе они никогда бы не смогли прилететь на Землю, никогда бы не смогли изготовить и сбросить свои атомные бомбы. Хотя они были, безусловно, наивны. Ожидали ли они, что их будут приветствовать как освободителей?


Даже находясь в легкой эйфории от не совсем правдивого наркотика, Ларссен немного волновался. Предположим, Ящерицы решили отпустить его, а затем последовали за ним, пока он пытался найти ферму своих кузенов? Это был бы лучший способ уличить его во лжи. Или так? Он всегда мог указать на разрушенный дом и заявить, что там жил Олаф и другие мифические существа и так далее, и тому подобное.


Ящерицы снова принялись болтать взад-вперед. Гник прервал дискуссию резким движением руки. Он перевел взгляд на Ларссена. “То, что вы говорите, находясь под действием наркотика, должно быть правдой. Так сказали мне мои начальники; значит, так и должно быть. И если это правда, ты- не представляешь опасности для Расы. Ты можешь идти. Забирай свои вещи и путешествуй дальше, Пит Смит ”.


“Вот так просто?” Выпалил Ларссен. Мгновение спустя он прикусил язык, отчего взвизгнул - было больно. Но хотел ли он, чтобы Ящерица передумала? Черта с два он это сделал! Его следующий вопрос был явно более практичным: “Где мой велосипед?”


Гник понял слово, даже если не мог вспомнить его. “Оно отправится туда, где тебя держат. Отправляйся туда сейчас сам, чтобы забрать то, что принадлежит тебе”.


Помимо наркотической эйфории, у Йенса теперь было свое собственное подлинное разнообразие. Он снова надел свою одежду для холодной погоды и почти поплыл по снегу обратно к баптистской церкви. Посыпались вопросы: “Что случилось?” “Чего они от тебя хотели?”


“Они отпускают меня”, - просто сказал он. Он все еще осознавал масштабы собственной удачи. Вернувшись в Уайт-Сер-Спрингс, полковник Гроувз - или это был генерал Маршалл? — сказал ему, что ящеры хуже русских, потому что зависят от своих начальников, указывающих им, что делать. Начальство Gnik сказало ему, что у него здесь есть настоящий наркотик живой правды, и, насколько он был обеспокоен, это делало его Священным Писанием. Пока начальство было правым, это была достаточно хорошая система. Когда они ошибались…


Половина людей в церкви выбежала вперед, чтобы похлопать его по спине и пожать руку. Поцелуй Сэла был таким властным, что его руки автоматически сжались вокруг нее. Она прижалась к нему, прижалась бедрами к его промежности. “Везучий ублюдок”, - прошептала она, когда наконец отстранилась.


“Да”, - ошеломленно пробормотал он. Внезапно ему захотелось не уходить… по крайней мере, на одну ночь. Но нет. Если он не уберется отсюда, пока может, Ящеры могут задаться вопросом, почему - и могут изменить свое мнение. Об этом не хотелось думать.


Он протолкался сквозь небольшую дружелюбную толпу, чтобы забрать свои вещи со скамьи, которую он привык называть своей. Закидывая рюкзак за плечи, он впервые заметил мужчин и женщин, которые воздержались от наилучших пожеланий. Не будем придавать этому слишком большого значения, они выглядели так, как будто ненавидели его. Несколько человек - и женщины, и мужчины - отвернулись, чтобы он не видел их слез. Он почти побежал к двери. Нет, даже если бы Ящерицы позволили это, он не смог бы остаться еще на одну ночь, не из-за Сэл и всех ее напыщенных чар. Даже нескольких секунд этой зависти и ярости было больше, чем он мог вынести.


Ящерицы действовали достаточно эффективно. К тому времени, как он вышел на улицу, у одного из них уже ждал его велосипед. Когда он взобрался на нее, он в последний раз мельком увидел бледные, голодные лица, смотрящие изнутри церкви на свободу, которой они не могли поделиться. Он ожидал почувствовать много разных вещей, когда его выпустят на свободу, но никогда стыд. Он начал крутить педали. Снег взметнулся из-под его колес. В считанные секунды деревушка Фиат исчезла у него за спиной.


Меньше чем через час он остановился, чтобы нанести удар. Он был не в той форме, в которой был до того, как Ящерицы на некоторое время вывели его из строя. “Нужно продолжать, или я одеревенею”, - сказал он вслух. В отличие от его ветра, привычка разговаривать с самим собой вернулась сразу.


Когда он наткнулся на указатели, указывающие на Монпелье, он объехал город по лучшим дорогам, которые смог найти, затем вернулся на шоссе 18. В течение следующих нескольких дней все, казалось, шло как надо. Он объехал Марион, как и Монпелье, проплыл прямо через Свитсер и Конверс, Вавпеконг и Галвестон. Всякий раз, когда ему требовалась еда, он ее находил. Всякий раз, когда он уставал, сеновал или заброшенный фермерский дом, казалось, манили его.


Однажды в ящике бюро он даже нашел пачку "Филип Моррис". Он не брал в руки сигарету с тех пор, как не мог вспомнить когда; он курил сам, с легкой головой и наполовину больной, в оргии наверстывания упущенного времени. “Оно того стоило”, - заявил он, откашливаясь на следующий день.


Он видел мало людей, когда проезжал через центральную Индиану. Это его вполне устраивало. Он видел еще меньше ящериц, и это устраивало его больше - как он должен был объяснить, что делал во многих милях к западу от того места, куда, как он сказал Джнику, направлялся? Удача оставалась с ним; ему не нужно было.


Война между людьми и инопланетянами казалась далекой от этого почти пустынного зимнего пейзажа (хотя, конечно, он не был бы пустынным, если бы не война). Пару раз, однако, вдалеке он слышал выстрелы, отдаленный лай спортивных или армейских винтовок и треск автоматического оружия ящеров. И один-или два раза самолеты-ящеры с визгом проносились высоко над головой, оставляя в небе следы- кристаллы льда, сказала его физическая часть - через небо.


Где-то между Young America и Delphi в миксе появился новый шум: прерывистые взрывы. Чем дальше на запад он путешествовал, тем громче они становились. Возможно, через полчаса после того, как он впервые заметил их, его голова поднялась, как у загнанного животного, когда оно уловило запах.


“Это артиллерия, вот что это такое!” - воскликнул он. Волнение охватило его - артиллерия означала, что люди все еще сражаются с ящерами на уровне выше, чем уничтожение кустарников. Это также означало опасность, поскольку она лежала в направлении, в котором он ехал.


Дуэль, как он заметил, подъезжая ближе, была какой угодно, но не напряженной. Несколько снарядов прилетало, еще несколько вылетало. Он проехал мимо батареи Ящеров. Вместо буксировки орудия были установлены на чем-то похожем на шасси танка. Обслуживающие их ящеры не обратили на него никакого внимания.


Вскоре после того, как он миновал позицию Ящеров, он начал проезжать мимо разбитых боевых машин, большинство из которых теперь просто большие фигуры, занесенные снегом. Дорога, которая была довольно хорошей, внезапно покрылась не просто выбоинами, но и воронками. Бои в окрестностях сейчас не были интенсивными, но продолжались незадолго до этого.


Он слез с велосипеда до того, как упал головой в заснеженную яму. Его снедало разочарование. После того, как он довольно быстро пролетел по территории, удерживаемой ящерами, его собирались задержать люди? Он начал верить, что довольно скоро снова вернется домой, в Чикаго. Питать надежды, а затем разбивать их казалось жестоким и несправедливым.


Затем он подошел к первому поясу ржавой колючей проволоки. Это было похоже на что-то из фильма о Первой мировой войне. “Как я должен пройти через это?” - спросил он у равнодушного мира. “Как я должен протащить свой велосипед через это?”


Шипение, свист, крик, грохот! Замерзшая земля пролетела по воздуху слева от него. То же самое сделали осколки стали. Одна пробила пару спиц заднего колеса велосипеда. С такой же легкостью она могла пробить ногу Йенса. Внезапно артиллерийская дуэль превратилась для него в настоящую. Это были не просто абстрактные снаряды, летающие взад и вперед по траекториям, продиктованным ньютоновской механикой и сопротивлением воздуха. Если бы один из этих снарядов попал чуть ближе (или не ближе, но с россыпью осколков), ему больше не пришлось бы беспокоиться о том, как добраться до Чикаго.


Еще один шум товарняка в воздухе. На этот раз Ларссен нырнул в снег до того, как разорвался снаряд. Он приземлился в середине пояса из колючей проволоки, и куски проволоки, вероятно, разлетелись вместе с его собственными фрагментами. Попасть под один вид зазубренного металла было бы примерно так же плохо, как и в другой, подумал Йенс.


Он осторожно поднял голову, надеясь, что снаряд пробил проволоку. Поколение молодых англичан, сражавшихся на Сомме, - или, по крайней мере, та часть этого поколения, которая выжила, - могло бы сказать ему, что он напрасно тратит оптимизм. Танки могли раздавить проволоку, но снаряды не могли отбросить ее в сторону.


Тогда как переправляться? Поскольку снаряды все еще падали по соседству время от времени, ему даже не хотелось вставать и ходить вокруг в поисках тропинки на другую сторону проволоки. Он повернул голову, чтобы посмотреть, как далеко на север и запад простирается барьер. Во всяком случае, дальше его отметки на уровне земли было одно глазное яблоко. Была ли это ничейная земля на всем пути отсюда до Чикаго? С его везением, вполне могло быть.


“О'кей, приятель, даже не моргай, или ты заработаешь себе вентиляцию 30-го калибра”. Голос раздался с той стороны, куда Ларссен не смотрел. Он послушно замер. Во всяком случае, лежа в снегу, он уже начал замерзать. “Хорошо”, - сказал голос. “Повернись ко мне, плавно и медленно. Лучше бы я тоже видел твои руки каждую секунду ”.


Йенс повернулся, красиво и медленно. Как будто он вырос там, как гриб, парень в форме цвета хаки и жестяной шляпе растянулся менее чем в пятидесяти футах от него. Его винтовка была направлена прямо в грудинку Ларссена. “Господи, приятно снова видеть человека с оружием в руках”, - сказал Йенс.


“Заткнись”, - сказал ему солдат. "Спрингфилд" никогда не колебался. “Наиболее вероятное предположение таково, что ты проклятый ящер-шпион”.


“Что? Ты с ума сошел?”


“На прошлой неделе мы застрелили двоих”, - категорично сказал солдат.


Внутри Ларссена вырос лед, а вокруг - снег. Парень имел в виду каждое слово. Йенс попробовал снова: “Я не шпион, и я могу это доказать, клянусь Богом”.


“Расскажи это морским пехотинцам, Мак. Меня продать сложнее”.


“Черт возьми, ты меня выслушаешь?” Закричал Йенс, теперь уже не только испуганный, но и разъяренный. “Я возвращаюсь из Уайт-Сер-Спрингс, Западная Вирджиния. Господи, я разговаривал с генералом Маршаллом, пока был там. Он поручится за меня, если он все еще жив ”.


“Да, приятель, и я был в Риме на прошлой неделе, на ланче с Папой Римским”. Но немытый, небритый солдат переместил свою винтовку так, чтобы она не была нацелена в живот Ларссена. “Хорошо, я возьму тебя на себя. Ты можешь передать свои документы моему лейтенанту. Если он купит то, что ты предлагаешь, это его дело. Иди сюда… Нет, болван, оставь мотоцикл.”


Пришел Ларссен,без велосипеда. Он задавался вопросом, как ему пробраться через эту непроницаемую на вид массу колючей проволоки. Но путь был отрезан, при этом нити выглядели так, как будто они были прочно прикреплены к своим опорным столбам, но на самом деле просто свисали с них. У него не было особых проблем с тем, чтобы ползти за своим похитителем, хотя он никогда не смог бы ориентироваться самостоятельно. Хотя он пытался быть осторожным, его пару раз прокололи. Он попытался вспомнить, когда ему делали последнюю прививку от столбняка.


Еще больше грязных лиц смотрело на него из зигзагообразных траншей за проволокой. Лейтенант вместо жестяной шляпы в британском стиле носил стальной шлем с куполом, который выглядел очень современно и по-военному. Он выслушал историю Ларссена, сунул руку в карман рубашки, затем посмеялся над собой. “Я все еще хочу задницу, которая помогла бы мне думать, но я не видел ее неделями. Адский огонь, приятель, я не знаю, что с тобой делать. Я переведу тебя на более высокий уровень, посмотрим, сможет ли кто-нибудь другой тебя раскусить ”.


В сопровождении солдата, который его нашел - парня звали Эдди Вагнер, - Ларссен познакомился с капитаном, майором и подполковником. К тому времени он ожидал, что его переведут в чин подполковника, но подполковник прервал процесс, сказав: “Я собираюсь отправить тебя в штаб генерала Паттона, приятель. Если ты говоришь, что встречалась с Маршаллом, он единственный, кто решает, что с тобой делать ”.


Штаб генерала Паттона оказался в Оксфорде, примерно в двадцати милях к западу. Марш-бросок туда, начавшийся на рассвете следующего дня, закончился почти в сумерках, и Ларссен почувствовал усталость и оплакивал свой потерянный велосипед. Мало-помалу, шагая вперед, он начал замечать, сколько полевых орудий было замаскировано под стволы деревьев с привязанными к их вертикальным стволам ветками, сколько танков обитало в сараях или пряталось под стогами сена, сколько самолетов покоилось под сетями, которые скрывали их от неба.


“У вас, ребята, здесь накопилось много всего”, - заметил он как-то днем. “Как вам удалось сделать это прямо под мордами ящериц?”


“Это было нелегко”, - ответил Вагнер, который, по-видимому, решил, что, в конце концов, он, возможно, и не шпион. “Мы продвигали это понемногу, почти все по ночам. Ящерицы, они позволили нам сделать это. Мы молим Иисуса, чтобы это означало, что они на самом деле не заметили, что мы задумали. Они узнают, они чертовски уверены ”.


Ларссен начал было спрашивать, что выяснят Ящеры, затем передумал. Он не хотел снова возбуждать подозрения своего проводника. Не только это, он мог бы сделать хорошую попытку разобраться в этом сам. Какой-то большой толчок должен был быть в ближайшее время. Он задавался вопросом, в каком направлении это будет происходить.


Штаб генерала Паттона находился в белом каркасном доме на окраине Оксфорда (хотя город, в котором проживало менее тысячи человек, был едва ли достаточно велик, чтобы иметь окраины). Часовые на крытом крыльце - как и все военные в округе, они были скрыты от наблюдения с воздуха - были хорошо выбриты и одеты в более аккуратную форму, чем любая из тех, что Йенс видел за последнее время.


Один из них вежливо кивнул ему. “Мы ожидали вас, сэр: звонил подполковник Тобин, чтобы сказать, что вы уже в пути. Генерал примет вас немедленно”.


“Спасибо”, - сказал Ларссен, чувствуя себя более растерянным, чем когда-либо, в присутствии такого почти забытого слюнявчика и лоска.


Это чувство усилилось, когда он вошел в дом. Генерал-майор Паттон - он носил по две звезды на каждом плече кожаной куртки с овчинным воротником - был не только чисто выбрит и опрятен, у него даже были складки на брюках. Маслянистый свет керосиновой лампы оставлял черные тени в уголках его рта, в морщинках, которые проложили себе путь вдоль носа, и под его светлыми, пристальными глазами. Ему должно было быть около шестидесяти, но Йенс не захотел бы брать его на работу.


Он провел рукой по короткой щетке седеющих песочного цвета волос, затем ткнул пальцем в сторону Ларссена. “Я рискнул связаться с вами по рации, мистер”, - прорычал он, его скрипучий голос слегка приправлен южным акцентом. “Генерал Маршалл сказал мне спросить вас, что он сказал вам о ящерах в Сиэтле”.


Паника быстро сменилась облегчением от того, что Маршалл жив. “Сэр, я не помню, чтобы он что-то говорил о ящерицах в Сиэтле”, - выпалил он.


Свирепое выражение лица Паттона сменилось ухмылкой. “Для тебя хорошо, что ты этого не делаешь. Если бы ты это сделал, я бы знал, что ты просто еще один лживый сукин сын. Сядь, сынок”. Когда Ларссен опустился в кресло, генерал продолжил: “Маршалл говорит, что вы тоже важная персона, хотя он не сказал бы, как именно, даже шифром. Я знаю генерала Маршалла уже много лет. Он не использует такие слова, как "важный", просто для вида. Так кто же ты и что, черт возьми, ты такое?”


“Сэр, я физик, участвующий в проекте металлургической лаборатории Чикагского университета”. Йенс видел, что для Паттона это ничего не значит. Он добавил: “Еще до появления ящеров мы работали над созданием уранового оружия - атомной бомбы - для Соединенных Штатов”.


“Господи”, - тихо сказал Паттон. “Нет, генерал Маршалл не шутил, не так ли?” Его смех мог бы вырваться из горла гораздо более молодого человека. “Что ж, мистер Ларссен - нет, вы, должно быть, доктор Ларссен, не так ли? — если вы хотите вернуться в Чикаго, вы пришли по адресу, клянусь Богом”.


“Сэр?”


“Мы собираемся схватить ящериц за нос и надрать им задницу”, - с удовольствием сказал Паттон. “Подойдите сюда, к столу, и взгляните на эту карту”.


Ларссен подошел и взглянул. Карта, приклеенная к кнопке, была взята из старого National Geographic. “Мы здесь”, - сказал Паттон, указывая. Ларссен кивнул. Паттон продолжил: “У меня здесь Вторая бронетанковая, другие силы, пехота, поддержка с воздуха. А здесь, - его палец переместился в район к западу от Мэдисона, штат Висконсин, - генерал Омар Брэдли, у которого даже больше, чем у меня. Теперь все, что мы делаем, это ждем хорошей, отвратительной метели ”.


“Сэр?” Йенс повторил.


“Мы обнаружили, что ящерицам не нравится сражаться в зимних условиях, ни капельки”. Паттон фыркнул. “Как и любые анютины глазки, они вянут, когда холодно. Плохая погода поможет удержать их самолеты на земле. Когда пойдет снег, мои войска переместятся на северо-запад, а Брэдли - на юго-восток. С Божьей помощью мы возьмемся за руки где-нибудь недалеко от Блумингтона, штат Иллинойс, и поместим острие Ящеров, атакующих Чикаго, в карман - Кессель, как нацисты называли это в России ”.


Он своими руками сформировал движения двух американских войск, заставил Ларссена тоже увидеть их. Реальный шанс нанести ответный удар захватчикам из космоса… это тоже заставило Йенса воспламениться. Но множество людей по всему миру пытались причинить вред ящерицам. Не многим повезло. “Сэр, я не солдат и не притворяюсь им, но... мы действительно можем это провернуть?”


“Это рискованная игра”, - признал Паттон. “Но если мы этого не сделаем, Соединенные Штаты проиграют, потому что у нас не будет другого шанса произвести подобную концентрацию войск. И я отказываюсь верить, что моя страна выброшена на берег. Мы будем сбиты с толку и напуганы в атаке, я ни на секунду в этом не сомневаюсь, но противник будет сбит с толку и напуган больше, чем мы, потому что мы будем вести бой с ним, а не наоборот ”.


Азартная игра. Шанс. Ларссен медленно кивнул. Настоящая победа над Ящерами подняла бы боевой дух во всем мире. Поражение… что ж, человечество знавало много поражений. Почему следует обратить внимание еще на одного?


Паттон сказал: “Теперь вам придется оставаться здесь, пока не начнется атака. Мы не можем позволить вам пройти через территорию, удерживаемую ящерами, не зная, что вы делаете”.


“Почему бы и нет? Их лекарство правды не работает”, - сказал Ларссен.


“Доктор Ларссен, у вас нежная душа, и, боюсь, вы вели уединенную жизнь”, - ответил Паттон. “Существуют методы, гораздо более простые, чем наркотики, для вытягивания правды из человека. Извините, сэр, но я не могу позволить себе рисковать. В любом случае, скоро начнутся ожесточенные бои. С нами вы будете в гораздо большей безопасности, чем путешествовать в одиночку ”.


В этом Йенс тоже не был уверен. Грузовики и танки с гораздо большей вероятностью вызовут больше огня, чем одинокий человек на велосипеде - или, теперь, пешком. Но он был не в том положении, чтобы спорить по этому поводу. Кроме того, как раз в этот момент санитар принес поднос с жареным цыпленком и несколькими печеными картофелинами, а также бутылку вина.


“Ты поужинаешь со мной?” Спросил Паттон.


“Да, спасибо”. Ларссен сделал все, что мог, чтобы не схватить аппетитного золотисто-коричневого цыпленка и не вгрызться в него, как голодный волк. После консервов в церкви и быстрой, но голодной поездки по Индиане это выглядело невероятно чудесно.


Немного позже, обгладывая последний кусочек мяса с ножки, он сказал: “Все, что я хочу сделать, это вернуться к своей работе, вернуться к своей жене. Господи, она, наверное, думает, что я уже мертв ”. Если уж на то пошло, он мог только надеяться, что Барбара все еще жива.


“Да, я тоже скучаю по моей Беатрис”, - сказал Паттон с тяжелым вздохом. Он поднял свой бокал. “За Сноу, доктор Ларссен”.


“За сноу”, - сказал Йенс. Бокалы звякнули друг о друга.


Мойше Русси уже много раз заходил в студию вещания ’Ящериц", но никогда под дулом пистолета. Золрааг стоял у стола с микрофоном. “Возможно, вы делаете эту передачу под давлением, герр Русси”, - сказал губернатор Ящериц, - “но вы сделаете это”. Он добавил выразительный кашель.


“Ты все равно привел меня сюда”. Русси был поражен тем, как мало страха он испытывал. Почти три года в гетто под пытками немцев были своего рода генеральной репетицией смерти. Теперь, когда время пришло… Он пробормотал на иврите: “Шма исроял, адонай элохайну, адонай эход. ” Он не хотел умирать с невысказанной молитвой.


Золрааг сказал: “У тебя не было бы даже этого последнего шанса проявить себя полезным в наших глазах, если бы ты не показал, что действительно ничего не знал об исчезновении своей пары и детеныша”.


“Так вы мне сказали, ваше превосходительство”. Русси сделал свой голос покорным. Пусть губернатор думает, что он запуган. Внутри он ликовал. Хотя он и не знал всего о том, как исчезли Ривка и Реувен, он знал достаточно, чтобы подвергнуть опасности множество людей. Его язык дернулся при воспоминании о газовой струе ящеров в действии. Но, несмотря на их наркотик, он был способен лгать.


Простые человеческие лекарства слишком часто давали гораздо меньше, чем утверждали; будучи студентом-медиком, он имел некоторое представление о том, насколько сложен человеческий орган. Однако он боялся, что Ящерицы овладели им, особенно когда он стал таким мечтательным после своей дозы. Однако каким-то образом ему удалось утаить правду. Ему было интересно, что входит в состав наркотика. Даже если это сработало не так, как рекламировалось, это было многообещающе.


Сейчас нет времени беспокоиться об этом. Золрааг сказал: “Прочтите сценарий про себя, герр Русси, затем прочтите его вслух для нашей передачи. Вы знаете, какое наказание полагается за невыполнение ”.


Русси сел в кресло. Оно и стол перед ним были единственными предметами мебели человеческого размера в комнате. Один из охранников-ящеров подошел к Русси сзади и приставил дуло своей винтовки к затылку еврея. Золрааг больше не играл в игры.


Мойше задавался вопросом, кто напечатал - и, вероятно, написал - сценарий. Какой-то бедняга, приспосабливающийся к новым хозяевам, как мог. Так много поляков, даже так много евреев, приспособились к нацистам, как могли… так почему бы не приспособиться и к ящерам?


Слова были такими, как он и ожидал: льстивая похвала инопланетянам и всему, что они сделали, включая разрушение Вашингтона. Инженер студии Lizard посмотрел на хронограф, заговорил сначала на своем родном языке, а затем на немецком:


“Тихо, все - мы начинаем. Герр Русси, говорите вы”.


Русси прошептал про себя шма в последний раз, низко склонившись над микрофоном. Он глубоко вздохнул, убедившись, что говорит четко: “Это Мойше Русси. Из-за болезни и других личных причин я некоторое время не выходил в эфир”. Это было написано на бумаге перед ним. То, что последовало дальше, не было: “Я сомневаюсь, что когда-нибудь снова буду выходить в эфир”.


Золрааг говорил по-немецки достаточно хорошо, чтобы понять, что отклонился от сценария. Он ждал, что пуля пробьет его череп. Он не услышит этого; он надеялся, что не почувствует. Это нарушило бы программу, клянусь Богом! Но губернатор Ящериц не подал никакого знака, что заметил что-то неладное. Пуля не прилетела.


Русси продолжал: “Мне сказали воспеть уничтожение Вашингтона Расой, чтобы указать всему человечеству, что американцы сами напросились на это из-за своего упрямого и глупого сопротивления, что они должны были сдаться. Все эти вещи - ложь”.


Он снова ждал какой-нибудь реакции от Золраага, пули, которая разнесла бы его голову по всей студии. Золрааг просто стоял и слушал. Русси рванулся вперед, выжимая все, что мог, из странной снисходительности Ящера: “Я сказал правду, когда сказал, что немцы сделали в Варшаве. Я далек от сожаления, что они ушли. Для нас,.Евреи Варшавы, Раса пришла как освободители. Но они стремятся поработить всех людей. То, что они сделали в Вашингтоне, доказывает это для всех, кто все еще нуждается в доказательствах. Сражайся изо всех сил, чтобы мы могли стать свободными. Лучше это, чем вечное подчинение. Прощай и удачи ”.


Тишина в студии длилась больше минуты после того, как он закончил. Затем Золрааг сказал: “Спасибо, герр Русси. На этом все”.


“Но...” Приготовив себя к мученичеству, Мойше почувствовал себя почти обманутым из-за того, что не смог достичь его. “То, что я сказал, то, что я сказал миру...”


“Я записал, герр Русси”, - сказал инженер-ящер. “Выходите завтра в свое обычное время”.


“О”, - сказал Мойше глухим голосом. Конечно, трансляция не выйдет завтра. Как только Ящеры внимательно выслушают это, действительно поймут это, они услышат о саботаже, который он пытался совершить. Тень смерти не покинула его. Ему просто придется носить ее немного дольше.


В некотором смысле, возможно, было бы лучше, если бы Ящеры застрелили его сейчас. Это было бы быстро. Если бы у них было время подумать, они могли бы придумать для него более изобретательный конец. Он вздрогнул. Однажды он преодолел страх, чтобы сказать то, что сказал. Он надеялся, что сможет заставить себя сделать это снова, но боялся, что во второй раз будет сложнее.”


“Уведите его”, - сказал Зобааг на своем родном языке. Охранники-ящеры отвели Мойше к одной из своих машин, припаркованных возле студии. Как всегда, они шипели и жаловались на несколько метров ледяного холода, которые им приходилось преодолевать между печами, которые они считали удобными.


Вернувшись в свою квартиру, Русси слонялся без дела, читал Библию и апокрифическую повесть о Маккавеях, с холостяцкой неумелостью приготовил себе ужин. Он изо всех сил старался уснуть, и в конце концов ему это удалось. Утром он разогрел немного картошки, которую не доел накануне вечером. Это была не самая лучшая последняя трапеза для приговоренного к смерти, но у него не хватило сил приготовить что-нибудь получше.


За несколько минут до назначенного часа он включил коротковолновый приемник. Он никогда раньше не слушал себя; все его предыдущие передачи выходили в прямом эфире. Он задавался вопросом, почему Ящерицы решили изменить схему на этот раз.


Музыка - боевые фанфары. Затем записанная надпись: “Вот бесплатное радио Варшавы!” Ему это нравилось, когда город только-только освободился от нацистских сапог. Теперь это казалось печально ироничным.


“Это Мойше Русси. Из-за болезни и других личных причин я некоторое время не выходил в эфир”. Действительно ли этот голос принадлежал ему? Он предполагал, что так оно и было, но его голос звучал не так, как тогда, когда он прислушивался к себе изнутри, так сказать.


Он отбросил эту мысль, прислушиваясь к тому, как продолжает сам: “Я пою дифирамбы Расовому уничтожению Вашингтона. Я указываю всему человечеству, что американцы сами напросились на это из-за своего упрямого и глупого сопротивления. Они должны были сдаться. Для тех, кому все еще нужны доказательства, лучше навсегда подчиниться, чем упорно бороться, чтобы мы могли быть свободными. То, что Раса сделала с Вашингтоном, доказывает это. До свидания и удачи ”.


Русси в полном смятении уставился на динамик коротковолнового радио. Мысленным взором он увидел, как рот Золраага раскрывается в сердечном хохоте ящерицы. Золрааг обманул его. Он был готов расстаться со своей жизнью, но не жить дальше, чтобы быть использованным для чужой цели. Внезапно он понял, почему изнасилование называли судьбой хуже смерти. Разве его слова не были изнасилованы, использованы таким образом, чтобы он умер, чтобы предотвратить?


Отстраненно, абстрактно он задавался вопросом, как Ящерам удалось исказить то, что он сказал. Какую бы технологию записи и редактирования они ни использовали, она намного превосходила все, чем могли похвастаться люди. И поэтому они пригрозили ему тем, что казалось верным и ужасным концом, позволили ему издать свой вызывающий крик о свободе, а затем не только заглушили этот крик, но и показали миру измененный хирургическим путем труп и притворились, что в нем есть жизнь. Насколько могло судить остальное человечество, сейчас он был худшим сотрудником, чем когда-либо прежде.


Его захлестнула ярость. Он не привык чувствовать что-либо настолько болезненное; от этого у него закружилась голова, как будто он выпил слишком много сливовицы на Пурим. Включился коротковолновый приемник - снова пропаганда, на этот раз на польском. Действительно ли говоривший произнес эти слова в таком порядке? Кто мог сказать?


Мойше поднял радио над головой. Оно умещалось на ладони одной руки и почти ничего не весило - оно было изготовлено ящерицами, подарок Золраага. Но даже если бы это был тяжелый, громоздкий набор, сделанный человеком, фьюри придал бы ему сил и позволил бы обращаться с ним так же. Он швырнул его на пол так сильно, как только мог.


Ложь, которую выкрикивал Поляк, оборвалась на полуслове. Во все стороны полетели кусочки металла, стекла и чего-то похожего на бейкит, но им не являвшегося. Русси растоптал остов радиоприемника, втоптал его в ковер, превратил в жалкую лужицу осколков, которая не имела ни малейшего сходства с тем, чем это было мгновение назад.


“Не половина того, что со мной сделали мамзрим”, - пробормотал он.


Он накинул свое длинное черное пальто, выбежал из квартиры, хлопнув за собой дверью. Три человека в коридоре высунули головы из своих дверей, чтобы посмотреть, кто только что поссорился с его женой. “Реб Мойше!” - воскликнула женщина. Он протопал мимо, даже не взглянув в ее сторону.


Охранники-ящеры все еще стояли у входа в многоквартирный дом. Мойше тоже протопал мимо них, хотя ему хотелось выхватить одно из их ружей и уронить их обоих, истекающих кровью, на тротуар. Он точно знал, каково ощущать дуло винтовки "Ящер", прижатое к курчавым волосам на затылке. Каково было бы держать такую в своих руках, чувствовать, как она вздрагивает, когда он нажимает на спусковой крючок? Он не знал, но хотел выяснить.


Пройдя половину квартала, он остановился как вкопанный “Гевалт!” воскликнул он, глубоко потрясенный. “Я превращаюсь в солдата?”


Перспектива была какой угодно, только не аппетитной. Будучи студентом-медиком, он слишком хорошо знал, как легко повредить человеческое существо, как трудно его восстановить. Во время немецкой осады Варшавы и после этого он видел, как это доказывалось слишком много раз, слишком многими ужасными способами. И теперь он сам хотел стать разрушителем?


Он сделал.


Его ноги поняли это раньше, чем все остальное в нем осознало. Он оказался на пути к штаб-квартире Мордехая Анелевича, прежде чем осознал, куда направляется.


В воздухе кружился легкий снегопад. На улицах было немного людей. Время от времени кто-нибудь из них кивал ему из-под черной фетровой шляпы, похожей на его собственную, или меховой шапки в русском стиле. Он приготовился к крикам ненависти, но их не последовало. Если бы только остальной мир уделял его передаче так же мало внимания, как евреи Варшавы!


Вот кто-то быстрым шагом направился к нему. Кто? Его очки помогли недостаточно, чтобы позволить ему быть уверенным. В последнее время его зрение ослабло; то, что подходило им в 1939 году, больше не было достаточно хорошим. Он нахмурился. Он был близорук по-разному.


Кто бы это ни был, парень энергично замахал ему рукой. Он узнал движение, если не человека. Страх захлестнул его. Пока он искал Мордехая Анелевича, Анелевичс тоже искал его. Что означало, что Анелевичс, если никто другой поблизости, не слышал его по радио. Что означало, что у боевого лидера, без сомнения, была кровь в глазу.


Что он и сделал. “Реб Мойше, ты мешугге? ” - завопил он. “Я думал, ты не собираешься превращаться в тукхус-лекхера Ящериц. ”


Тукхус-лекхер ящериц. Вот к чему это привело. От унижения Мойше чуть не заткнул рот. “Я не. Бог мне свидетель, я этого не делал ”, - выдавил он.


“Что вы имеете в виду, говоря "нет”?" Все еще громко спросил Анелевичз. “Я слышал вас собственными ушами”. Он посмотрел направо и налево, понизив голос. “Это ради этого мы заставили твою жену и маленького мальчика исчезнуть? Чтобы ты мог сказать то, что хотели от тебя услышать Ящеры?”


“Но я этого не делал!” Взвыл Русси. Лицо Анелевича было полно каменного недоверия. Заикаясь, почти рыдая, Русси рассказал, как он вошел в студию вещания "Ящериц", ожидая смерти, как он надеялся и намеревался высказать последнее кри де кер, прежде чем это произойдет, и как Золрааг и инженеры "Ящериц" обманом лишили его смерти, которая имела смысл. “Ты думаешь, я хочу быть живым, чтобы мои друзья обзывали меня грязными словами на улице?” Он неуклюже, неопытно замахнулся на Анелевича.


Еврейский боевой лидер легко блокировал удар. Он поймал руку Русси, немного повернул. Плечо Русси скрипнуло, как сухая ветка, готовая упасть с дерева; огонь пробил сустав. Он подавил вздох.


“Извини”. Анелевичц сразу же отпустил. “Не хотел так сильно дергать вот здесь. Сила привычки. С тобой все в порядке?”


Русси осторожно проверил поврежденный член. “Для этого, да. В противном случае ...”


“И я тоже сожалею об этом”, - быстро сказал Анелевичз. “Но я слышал вас собственными ушами - как я мог не доверять своим ушам?" Конечно, я верю тебе, реб Мойше; даже не думай, что тебе нужно спрашивать меня. Ты не мог предположить, что Ящерицы сотворят что-то с записью. Они перехитрили тебя; такое случается. Следующий вопрос в том, как нам отомстить?”


“Месть”. Мойше попробовал слово на вкус. Да, оно было правильным. Он сам не нашел для этого названия. “Это то, чего я хочу”.


“Я тебе кое-что скажу”. Мордехай Анелевич приложил палец к своему носу. “Об этом можно просто позаботиться. Вы не играли прямой роли, но все мы, евреи, многим обязаны вам за ту свободу, которая у нас есть. И если бы мы не могли свободно передвигаться по территории Польши, ничего из того, о чем я говорю, не произошло бы ”.


“О чем ты говоришь?” Требовательно спросил Русси. “На самом деле ты ничего не сказал”.


“Нет, и я тоже не собираюсь этого делать”, - ответил Анелевич. “То, чего ты не знаешь, ты не можешь рассказать, и Ящерицы могут найти лучшие - более болезненные - способы задавать вопросы, чем их снадобье веркакте. Но в один прекрасный день, не за горами слишком долгий срок, у Ящериц может появиться причина заметить что-то, за что ты будешь частично ответственен. И если они это сделают, ты отомстишь, я обещаю тебе ”.


Все это звучало очень хорошо, и у Анелевича не было привычки говорить о том, чего он не мог добиться. Тем не менее… “Я хочу большего”, - сказал Русси. “Я хочу сам навредить Ящерицам”.


“Реб Мойше, ты не солдат”, - сказал Анелевичне не грубо, но очень твердо.


“Я мог бы научиться...”


“Нет”. Теперь голос еврейского боевого лидера стал жестким. “Если ты хочешь сражаться с ними, есть способы, которыми ты можешь быть более ценным, чем с оружием в руках. Ты был бы потрачен впустую как простой солдат ”.


“Что же тогда?”


“Ты серьезно относишься к этому”. К облегчению Мойше, это был не вопрос. Анелевич изучал его, словно пытаясь понять, как использовать какой-то новый вид винтовки. “Ну, что ты мог бы сделать?” Боевой лидер потер подбородок. “Как тебе это? Как бы ты хотел рассказать миру, каким лжецом тебя выставили Ящеры?”


“Вы могли бы организовать для меня трансляцию?” Нетерпеливо спросил Русси.


“Трансляция, нет. Слишком опасно”. Анелевичч покачал головой. “Запись, однако, вполне возможно. Тогда мы могли бы тайком передать ее другим для трансляции. Это заставило бы Ящериц покраснеть - если бы они знали, как краснеть, то есть. Только одна проблема - ну, даже не одна, но об этом тебе стоит подумать особенно усердно: как только ты сделаешь эту запись, если ты ее сделаешь, тебе придется исчезнуть ”.


“Да, я вижу это. Золрааг был бы недоволен мной, не так ли? Но я бы предпочел, чтобы он разозлился, чем смеялся, как он, несомненно, смеется сейчас ”. Русси приоткрыл рот, имитируя смешок ящерицы. Затем, внезапным, совершенно человеческим жестом, он ткнул пальцем в Анелевича. “Не могли бы вы устроить так, чтобы я исчез в том же месте, куда ушли Ривка и Реувен?”


“Я даже не знаю, где это место находится”, - напомнил ему Анелевичз.


“Но это скорее из-за твоего незнания, поэтому ты не можешь говорить на случай, если тебя будут допрашивать. Не говори мне, что ты не можешь устроить так, чтобы меня отправили туда, даже не узнав напрямую об этом месте, потому что я тебе не поверю ”.


“Может быть, тебе следует исчезнуть. Ты становишься слишком циничным и подозрительным, чтобы еще раз как следует возразить”. Но в светлых глазах Анелевича блеснуло веселье. “Я не скажу ”да" на это и не скажу "нет". Он помахал рукой взад-вперед. “Если уж на то пошло, я даже не знаю наверняка, смогу ли организовать для вас эту запись, но если вы хотите, я попытаюсь”.


“Попробуй”, - сразу сказал Русси. Он склонил голову набок, искоса взглянул на еврейского боевого лидера. “Я заметил, что вы не говорите, что беспокоитесь о контрабанде записи из Варшавы, как только она будет сделана”.


“О, нет”. Анелевичз был похож на кота, сдувающего с носа канареечные перья. “Если мы сделаем запись, мы ее выпустим. С этим мы справимся. У нас была практика ”.


Людмила Горбунова уставилась на своего командира. “Но, товарищ полковник, - воскликнула она, ее голос повысился до испуганного писка, - почему я?”


“Потому что ваш самолет подходит для выполнения задачи, а вы подходите на роль его пилота”, - ответил полковник Феофан Карпов. “Ящеры сбивают с неба все виды самолетов в большом количестве, но кукурузников меньше, чем любого другого типа. И вы, старший лейтенант Горбунова, выполняли боевые задания против ящеров с тех пор, как они появились, и против немцев до этого. Вы сомневаетесь в своих способностях?”


“Нет, товарищ полковник, ни в коем случае”, - ответила Людмила. “Но миссия, которую вы обрисовали в общих чертах, не является - или, позвольте мне сказать, не должна стать - миссией, связанной с боем”.


“Это не должно стать таковым, нет”, - согласился Карпов. “Из-за этого, однако, это будет легче, а не сложнее. И наличие проверенного в боях пилота увеличит шансы на успех. Итак - ты. Есть еще вопросы?”


“Нет, товарищ полковник”. Что я должна была сказать? Людмила задумалась.


“Хорошо”, - сказал Карпов. “Ожидается, что он прибудет сегодня вечером. Убедитесь, что ваш самолет находится в наилучшем из возможных эксплуатационных условий. Вам повезло, что у вас есть этот немецкий механик”.


“Да, он довольно опытный”. Людмила отдала честь. “Я пойду сейчас вместе с ним посмотрю самолет. Жаль, что я не могу взять его с собой”.


Вернувшись к облицовке, она обнаружила, что Георг Шульц уже возится с Кукурузником. “Провод к одной из ваших ножных педалей здесь был не так туго натянут, как мог бы быть”, - сказал он. “Я починю это здесь через минуту”.


“Спасибо, это поможет”, - ответила она по-немецки. Говоря с ним на нем каждый день, она улучшала свое собственное владение языком, хотя у нее было ощущение, что некоторые фразы, которые она теперь небрежно использовала в его присутствии, не подходили для разговора с людьми, у которых не было жирных рук. Подбирая слова, она продолжила: “Я хочу, чтобы машина была настолько хороша, насколько это возможно. Завтра у меня важный рейс”.


“Когда полет не важен? В конце концов, это твоя шея”. Шульц проверил ощущение педали ногой. Он всегда проверял, всегда удостоверялся. Точно так же, как некоторые мужчины разбирались в лошадях, у него было чутье на машины и дар заставлять их делать то, что он хотел. “Вот. Это должно все исправить”.


“Хорошо. Это, однако, важно не только для моей шеи. Я отправляюсь на курьерскую миссию”. Она знала, что должна была остановиться на этом, но то, насколько важной была миссия, переполняло ее, и она выпалила: “Мне приказано доставить наркома иностранных дел товарища Молотова в Германию для переговоров с вашими лидерами. Я так горжусь!”


Глаза Шульца расширились. “Ну, может быть”. Через мгновение он добавил: “Мне лучше осмотреть этот самолет сверху донизу. Довольно скоро вам снова придется доверить это русским механикам ”.


Презрение, прозвучавшее в этом, должно было задело. На самом деле задело, но меньше, чем до того, как Людмила увидела, с какой навязчивой заботой немец проводит техобслуживание. Она просто сказала: “Мы сделаем это вместе”. Они проверили все, от болта, который крепился к пропеллеру, до винтов, которые крепили хвостовое оперение к фюзеляжу. Короткий день русской зимы закончился, когда они были в середине работы. Они продолжали работать при свете керосиновой лампы. Людмила доверяла сетке над головой, чтобы фонарь не выдал их ящерицам.


Звеня колокольчиком над центральной лошадью - той, что в оглоблях, - тройка достигла взлетно-посадочной полосы примерно в то время, когда они заканчивали. Людмила слушала команду, приближающуюся к облицовке. Ящеры в основном игнорировали сани, запряженные лошадьми, хотя они расстреливали легковые автомобили и грузовики, когда могли. Гнев наполнил ее. Ящеры даже больше, чем нацисты, стремились ограбить человечество двадцатого века.


“Товарищ комиссар иностранных дел!” - сказала она, когда Молотов зашел взглянуть на самолет, на котором ему предстояло лететь в Германию.


“Товарищ пилот”, - ответил он резким кивком. Он оказался ниже и бледнее, чем она ожидала, но выглядел таким же решительным. Он и глазом не моргнул при виде старого потрепанного U-2. Он отвесил Георгу Шульцу еще один из тех резких кивков головой. “Товарищ механик”.


“Добрый вечер, товарищ комиссар иностранных дел”, - сказал Шульц на своем плохом русском.


Молотов никак открыто не отреагировал, но мгновение поколебался, прежде чем снова повернуться к Людмиле. “Немец?”


“Да, товарищ комиссар иностранных дел”, - нервно сказала она: "Русские и немцы могут сотрудничать против ящеров, но больше из отчаяния, чем из дружбы. Она добавила: “Он искусен в том, что он делает”.


“Итак”. Слово зловеще повисло в воздухе. Глаза Молотова за его фирменными очками были непроницаемы. Но, наконец, он сказал: “Если я смогу поговорить с ними после того, как они вторглись на родину, у тех, кто здесь, не будет причин не найти им полезного применения”.


Лусимила с облегчением расслабилась. Шульц, казалось, недостаточно следил за разговором, чтобы понять, что он был в опасности. Но ведь он был в опасности с того момента, как пересек советскую границу. Возможно, он привык к этому - хотя Людмила никогда не привыкала.


“У вас есть план полета, товарищ пилот?” Спросил Молотов.


“Да”, - сказала Людмила, похлопав по карману своего кожаного летного костюма. Это заставило ее подумать о чем-то другом. “Товарищ комиссар иностранных дел, ваша одежда может быть достаточно теплой на земле, но Кукурузник, как вы видите, представляет собой самолет с открытыми кабинами. Ветер нашего движения будет свирепым ... и мы будем лететь на север ”.


Чтобы вообще попасть в Германию, маленькому U-2 пришлось бы облететь три стороны прямоугольника. Короткий путь, через Польшу, лежал в руках Ящеров. Таким образом, путь лежал на север мимо Ленинграда, затем на запад через Финляндию, Швецию и Данию и, наконец, на юг, в Германию. Людмила надеялась, что обещанные на бумаге склады топлива действительно будут там. Запас хода Кукурузника составлял лишь немногим больше пятисот километров; в пути ему пришлось бы несколько раз заправляться. С другой стороны, если бы организация поездки наркома иностранных дел Советского Союза пошла наперекосяк, нация, вероятно, была бы обречена.


“Могу ли я получить летную одежду, подобную вашей, у коменданта этой базы?” Спросил Молотов.


“Я уверена, что полковник Карпов сочтет за честь предоставить их вам, товарищ министр иностранных дел”, - сказала Людмила. Она была так же уверена, что полковник не посмеет отказаться, даже если это означало отправить одного из своих пилотов замерзать на следующем задании.


Молотов оторвался от облицовки. Шульц начал смеяться. Людмила вопросительно посмотрела на него. Он сказал: “Год назад в это же время, если бы я застрелил этого маленького упрямого поросенка, фюрер наградил бы меня Рыцарским крестом, Мечами и бриллиантами - и, скорее всего, расцеловал бы в обе щеки. Теперь я помогаю ему. Чертовски странный мир”. На это Людмила могла только кивнуть.


Когда комиссар иностранных дел вернулся полчаса спустя, он выглядел так, словно внезапно поправился на пятнадцать килограммов. Он был одет в летный костюм из кожи и овчины, ботинки и летный шлем, а в левой руке держал пару защитных очков. “Они подойдут поверх моих очков?” он спросил.


“Товарищ комиссар иностранных дел, я не знаю”. Людмила никогда не слышала о летчике Красных ВВС, которому нужны были очки. “Впрочем, вы можете их примерить”.


Молотов посмотрел на свои наручные часы. Просто достать их под громоздким летным комбинезоном было непросто. “Мы должны вылететь менее чем через два часа. Я надеюсь, что мы будем пунктуальны”.


“Проблем быть не должно”, - сказала Людмила. Большая часть полетов будет выполняться ночью, чтобы свести к минимуму вероятность перехвата. Единственной проблемой с этим было агрессивно базовое навигационное оборудование U-2: компас и указатель воздушной скорости были как раз об этом.


Так получилось, что возникла проблема: маленький двигатель Швецова не захотел включаться, когда Георг Шульц крутанул винт. На сиденье напротив Людмилы Молотов стиснул челюсти. Он ничего не сказал, но она знала, что он делает мысленные пометки. Это охладило ее сильнее, чем холодный ночной воздух.


Но у этой проблемы было решение, позаимствованное у британцев: стартер Hicks, установленный на передней части потрепанного грузовика, вращал карданный вал достаточно быстро, чтобы запустить двигатель. “Проклятая швейная машинка!” Шульц заорал на Людмилу, просто чтобы увидеть ее свирепый взгляд. Едкий запах выхлопных газов ударил ей в ноздри, как духи.


U-2 вырулил к концу взлетно-посадочной полосы, проехал пару сотен метров по плохо выровненной земле, набирая скорость, - и в конце одного удара не вернулся на землю. Людмиле всегда нравилось ощущение отрыва от земли. Ветер, который бил ей в лицо поверх и вокруг ее маленького ветрового стекла, говорил ей, что она действительно летит.


И сегодня вечером она наслаждалась взлетом еще и по другой причине. Пока Кукурузник оставался в воздухе, она была главной, а не Молотов. Это было пьянящее чувство, словно ты на грани опьянения. Если бы она сделала крутой перекат и несколько секунд полетела вверх тормашками, она могла бы проверить, насколько хорошо он пристегнул ремень безопасности…


Она покачала головой. Глупость, глупость. Если люди исчезали во время чисток тридцатых годов - а они исчезали огромными партиями, - немецкое вторжение доказало, что были вещи и похуже. Некоторые советские граждане были готовы (а некоторые советские граждане стремились) сотрудничать с нацистами, но немцы проявили себя еще более жестокими, чем НКВД.


Но теперь у Советов и нацистов была общая цель, враг, который угрожал сокрушить их обоих, независимо, даже невзирая, на идеологию. Жизнь, подумала Людмила с глубокой неоригинальностью, была очень странной.


Биплан гудел всю ночь. Покрытые снегом поля чередовались внизу с черными сосновыми лесами. Людмила держалась так низко, как только осмеливалась: не так низко, как она опустилась бы днем, потому что теперь на нее могла обрушиться волна, прежде чем она об этом узнает. Ее маршрут широко огибал Валдайские холмы, просто чтобы снизить этот риск.


Чем дальше на север она летела, тем длиннее становилась ночь. Казалось, что она окутала самолет тьмой… хотя зимние ночи в любом месте Советского Союза были достаточно длинными.


Ее первая назначенная остановка для дозаправки была между Калинином и Кашином, в верховьях Волги. Она кружила над районом, где, по ее мнению, находилась взлетно-посадочная полоса, пока ее топливо не начало опасно заканчиваться. Она надеялась, что ей не придется пытаться посадить U-2 в поле, не с пассажиром, которого она везла.


Как раз в тот момент, когда она подумала, что ей придется это сделать - лучше с помощью силы, чем мертвой палкой, - она заметила фонарь или электрический фонарик, направила на него Кукурузник. На короткое время зажглось еще больше факелов, чтобы обозначить границы посадочной полосы. Она посадила U-2 с мягкостью, которая удивила даже ее саму.


Что бы Молотов ни думал о высадке, он держал это при себе. Он с трудом поднялся, за что Людмила вряд ли могла его винить - после четырех с половиной часов в воздухе у нее тоже было множество судорог и перегибов.


Не обращая внимания на офицера, отвечающего за взлетно-посадочную полосу, комиссар иностранных дел заковылял прочь в темноту. В поисках укромного места, чтобы отлить, догадалась Людмила: самая почти человеческая реакция, которую она когда-либо видела от Молотова.


Офицер - петлицы на воротнике его шинели были небесно-голубого цвета с изображением крыльев и двумя алыми прямоугольниками майора - повернулся к Людмиле и сказал: “Нам приказано оказывать вам всяческое содействие, старший лейтенант Горбунов”.


“Горбунова, сэр”, - поправила Людмила, лишь немного смутившись: тяжелый зимний летный костюм замаскировал бы любую фигуру вообще.


“Горбунова, прошу прощения”, - сказал майор, подняв брови. “Я неправильно прочитал депешу, или она была написана неправильно? Ну, неважно. Если вас выбрали пилотировать товарища комиссара иностранных дел, ваша компетентность не может быть подвергнута сомнению ”. Его тон голоса говорил о том, что он действительно сомневался в этом, но Людмила пропустила это мимо ушей. Майор продолжил, теперь более оживленно: “Что вам требуется, старший лейтенант?”


“Топливо для самолета, масло, если необходимо, и механическая проверка, если у вас есть механик, который может выполнить надлежащую работу”. Людмила расставила все по местам (она также пожалела, что не смогла привязать Георга Шульца к фюзеляжу U-2 и унести его с собой). Почти как запоздалая мысль, она добавила: “Еда и какое-нибудь теплое место, где я могла бы поспать весь день, были бы приятны”.


“Было бы необходимо”, - поправил Молотов, возвращаясь к Кукурузнику. Его лицо оставалось бесстрастным, но голос выдавал больше воодушевления; Людмиле стало интересно, как сильно он боролся, чтобы сдержаться. Ее собственный мочевой пузырь тоже был довольно полон. Возможно, подтверждая ее мысль, комиссар иностранных дел продолжил: “Чай тоже был бы кстати сейчас”. Не раньше, промелькнуло в голове Людмилы - он бы взорвался. Ей было знакомо это чувство.


Майор сказал: “Товарищи, если вы пойдете со мной… Он повел Людмилу и Молотова к своему собственному жилищу. Пока они пробирались по снегу, он выкрикивал приказы своему наземному экипажу. Мужчины бежали, как призраки в предрассветной темноте, за ними легче следить на слух, чем на глаз.


Жилище майора представляло собой наполовину хижину, наполовину вырытую пещеру. Фонарь на столе из досок и козелков бросал мерцающий свет на маленькую комнату. Рядом стоял самовар, а также спиртоварка. На последней стояла кастрюля, от которой исходил божественный аромат.


Со всеми признаками гордости майор разлил по тарелкам борщ, густо начиненный капустой, свеклой и мясом, которое могло быть телятиной или с таким же успехом крысиным. Людмиле было все равно; что бы это ни было, оно было горячим и сытным. Молотов ел так, словно запускал двигатель.


Майор раздал им стаканы с чаем. Он тоже был горячим, но имел странный вкус - точнее, пару странных привкусов. “Боюсь, нарезанный с сушеными травами и корой, - извиняющимся тоном сказал майор, - и подслащенный медом, который мы нашли сами. Довольно давно не видел сахара”.


“Учитывая обстоятельства, это адекватно”, - сказал Молотов: не высокая похвала, но понимание, во всяком случае.


“Товарищ пилот, вы можете отдохнуть здесь”, - сказал майор, указывая на груду одеял в углу, которая, очевидно, служила ему кроватью. “Товарищ комиссар иностранных дел, для вас люди готовят раскладушку, которая должна быть здесь с минуты на минуту”.


“В этом нет необходимости”, - сказал Молотов. “Мне тоже хватит одного-двух одеял”.


“Что?” Майор моргнул. “Ну, как скажете, конечно. Извините меня, товарищи”. Он вышел обратно на холод, через некоторое время вернулся с большим количеством одеял. “Вот вы где, товарищ комиссар иностранных дел”.


“Спасибо. Не забудьте разбудить нас в назначенное время”, - сказал Молотов.


“О, да”, - пообещал майор.


Зевнув, Людмила зарылась в одеяла. Они сильно пахли тем, кем обычно пользовались. Ее это не беспокоило, скорее, успокаивало. Она задавалась вопросом, как Молотов, который привык спать мягче, чем на грязных одеялах, справится здесь. Она сама заснула, прежде чем узнала.


Какое-то неопределенное время спустя она, вздрогнув, проснулась. Был ли этот ужасный шум каким-то новым оружием Ящеров? Она дико оглядела каюту майора ВВС, затем начала смеяться. Кто бы мог представить, что прославленный Вячеслав Михайлович Молотов, нарком иностранных дел СССР и второй в Советском Союзе после Великого Сталина, храпел, как бензопила? Людмила натянула одеяла на голову, что уменьшило шум настолько, что позволило ей самой снова уснуть.


После очередного борща и мерзкого чая, подслащенного медом, полет возобновился. U-2 медленно гудел всю ночь - экспресс мог бы развить такую же скорость, как он, - на север и запад. Заснеженные вечнозеленые леса скользили внизу. Людмила прижималась к земле так крепко, как только осмеливалась.


Затем, без предупреждения, деревья исчезли, сменившись длинной полосой сплошной белизны. “Ладожское озеро”, - произнесла Людмила вслух, довольная навигационной проверкой, которую дало ей озеро. Она летела вдоль южного берега в сторону Ленинграда.


Задолго до того, как она добралась до города, она низко скользила над лунным ландшафтом немецкой и советской линий вокруг него. Ящеры били по обоим беспристрастно. Однако, прежде чем они пришли, героизм и ужасные лишения защитников Ленинграда, дома и сердца Октябрьской революции, прогремели по всему Советскому Союзу. Сколько тысяч, сколько сотен тысяч умерло от голода в немецком кольце? Никто никогда не узнает.


И теперь она летела на самолете "Молотов", чтобы посовещаться с немцами, которые подвергли Ленинград такой жестокой осаде. Умом Людмила понимала необходимость этого. Эмоционально это по-прежнему было трудно переварить.


Тем не менее, Кукурузник, на котором она летала, эффективно обслуживался немцем, и, судя по словам Георга Шульца, он и майор Ягер сражались бок о бок с русскими, чтобы сделать что-то важное: либо он не понимал точно, что именно, либо держал рот на замке по этому поводу, либо и то, и другое. Так что это можно было бы сделать. На самом деле это пришлось бы сделать. Но Людмиле это не понравилось.


Как раньше берег Ладожского озера, теперь Финский залив давал ей возможность ориентироваться. Она начала вглядываться вперед, высматривая посадочные огни: следующее поле должно было находиться недалеко от Выборга.


Когда Людмила наконец заметила огни, она развернула биплан гораздо более грубо, чем на последней взлетно-посадочной полосе. Офицер, который приветствовал ее, говорил по-русски со странным акцентом. В полиглотном Советском Союзе в этом не было ничего необычного, но потом она заметила, что несколько его людей носили шлемы угольщиков. “Вы немцы?” - спросила она сначала по-русски, а затем по-немецки.


“Nein”, ответил он, хотя его немецкий звучал лучше, чем у нее. “Мы финны. Добро пожаловать в Виипури”. Его улыбка была не совсем приятной; город перешел из финских рук в советские во время зимней войны 1939-40 годов, но финны вернули его, когда присоединились к нацистам против СССР в 1941 году.


“Может ли один из ваших механиков управлять самолетом такого типа?” - спросила она.


С ироничным блеском в глазах он осмотрел Кукурузник от одного конца до другого. “Не сочтите за неуважение, но я думаю, что любой двенадцатилетний ребенок, умеющий обращаться с инструментами, мог бы поработать с одним из них”, - ответил он. Поскольку он, вероятно, был прав, Людмила оставила свое раздражение при себе.


На финской базе кормили лучше, чем Людмила пробовала за последнее время. Она также казалась чище, чем та, от которой она отбивалась. Она задавалась вопросом, было ли это потому, что финны не видели столько действий против ящеров, сколько Советы.


“Отчасти”, - сказал офицер, который приветствовал ее, когда она спросила. Как только они оказались внутри, она заметила, что его шинель была серой, а не цвета хаки; на манжетах были три узкие полоски. Ей стало интересно, какое звание это ему присвоило. “И отчасти, опять же не имея в виду никакого неуважения, вы можете заметить, что другие люди часто просто в целом аккуратнее относятся к вещам, чем вы, русские. Но не обращайте на это внимания. Не хотели бы вы воспользоваться нашей сауной?” Когда он увидел, что она не понимает финского слова, он перевел его на немецкий: “Паровая баня”.


“О, да!” - воскликнула она. Это был не только шанс помыться, это был шанс согреться. Финны даже не взглянули на нее с ухмылкой, когда она вошла в дом одна, как сделали бы русские. Она удивилась, насколько они мужественны.


Пролетая над Финляндией, а затем над Швецией, она думала о том, что сказал финский офицер. Просто смотреть вниз на сельскую местность, которую не опустошила война, было ново и непохоже; пролетая мимо городов, которые не были выжженными руинами, она мысленно возвращалась к лучшим дням, о которых она почти забыла в разгар ожесточенных боев.


Однако даже под снегом она могла разглядеть аккуратные очертания полей и заборов. Все было в меньших масштабах, чем в Советском Союзе, и почти игрушечным в своем крошечном совершенстве. Она задалась вопросом, были ли скандинавы аккуратнее русских просто потому, что у них было намного меньше земли и им приходилось использовать ее более эффективно.


Это впечатление усилилось в Дании, где даже леса почти исчезли, и каждый квадратный сантиметр, казалось, использовался для какой-то полезной цели. А затем, миновав Данию, она полетела в Германию.


Германия, как она сразу поняла, находилась в состоянии войны. Хотя траектория ее полета пролегала в паре сотен километров к западу от разрушенного Берлина, она увидела разрушения, которые соответствовали всему, с чем она сталкивалась в Советском Союзе. Фактически, сначала британцы, а затем "Ящеры" нанесли Дженнани более концентрированный удар с воздуха, чем Советский Союз в целом. В городе за городом фабрики, железнодорожные станции и жилые кварталы превращались в руины.


Если уж на то пошло, Ящеры все еще били по Германии. Когда Людмила услышала рев их реактивных двигателей, она полетела вдвойне низко и медленно, как будто ее U-2 был крошечной мошкой, жужжащей у пола, слишком маленькой, чтобы ее стоило замечать.


Немцы тоже все еще отбивались. Трассирующие снаряды прочертили паутину по ночному небу, как фейерверк. Прожекторы били, пытаясь пригвоздить своими лучами налетчиков-ящеров. Раз или два вдалеке Людмила слышала шум поршневых двигателей. Итак, подумала она, у люфтваффе тоже все еще есть истребители в воздухе.


По мере того, как она летела дальше на юг, местность начала подниматься. Ее посадочная полоса на четвертую ночь полета, за пределами маленького городка под названием Зуйльцбах, находилась на том, что выглядело как картофельное поле. Наземная команда оттащила ее самолет в укрытие, в то время как офицер люфтваффе отвез ее и Молотова в город в повозке, запряженной лошадьми. “Ящеры слишком склонны стрелять по автомобилям”, - извиняющимся тоном объяснил он.


Она кивнула. “У нас тоже так”.


“А”, - сказал человек из люфтваффе.


Время от времени “Правда" или "Известия" описывали атмосферу дипломатических переговоров как "корректную”. Людмила не совсем понимала, что это значит. Теперь, видя, как немцы обращались с ней и Молотовым, она так и сделала. Они были вежливы, они были внимательны, но они не могли скрыть, что хотели бы вообще не иметь дела с Советами. Это было взаимно, подумала Людмила, по крайней мере, в том, что касалось ее самой. Что касается Молотова, он редко был более чем вежлив с кем-либо, русским или немцем.


Людмиле пришлось приложить немало усилий, чтобы подавить радостный вскрик от перспективы впервые за не помню сколько времени поспать в настоящей кровати. Подави это, что она сделала, чтобы нацисты не приняли ее за некультурную. Она также старательно игнорировала намеки офицера люфтваффе на то, что он был бы не прочь спать с ней в одной постели.


К ее облегчению, он не стал раздражаться по этому поводу. Он сказал: “Надеюсь, вы простите меня, но я бы не рекомендовал пытаться лететь в Берхтесгаден ночью, фрейлейн Горбунова”.


“Мое звание - старший лейтенант”, - ответила Людмила. “Почему бы вам не порекомендовать это?”


“Летать ночью достаточно сложно ...”


“Я совершила немало вылетов на ночные атаки, как против ящеров, так и против вас, немцев”, - сказала она: пусть он делает с этим что хочет.


Его глаза расширились, но лишь на мгновение. Затем он сказал: “Может быть, и так, но это, осмелюсь сказать, было в русской степи, а не в горах”. Он подождал ее ответа; она кивнула, соглашаясь с точкой зрения. Он продолжил: “В горах опасность еще больше, не только из-за рельефа, но и из-за порывов ветра. Ваш предел погрешности был бы неприемлемо мал для миссии такой важности, тем более что вы захотите держаться как можно ниже к земле ”.


“Тогда что ты предлагаешь? Полет днем? Слишком велика вероятность, что ящеры сбьют меня”.


Немец сказал: “Я признаю это. Однако, чтобы защитить вас во время дневных полетов, мы поднимем в воздух несколько эскадрилий истребителей - не для сопровождения, поскольку это привлекло бы нежелательное внимание к вашему самолету, а чтобы отвлечь ящеров от района, через который вы будете пролетать ”.


Людмила обдумала это. Учитывая неравенство между немецкими самолетами и тем, на чем летали Ящеры, некоторые пилоты почти наверняка пожертвовали бы своими жизнями, чтобы убедиться, что она и Молотов доберутся до этого места в Берхтесгадене. Она также знала, что у нее не было опыта полетов в горах. Если нацисты были готовы помочь ее миссии, она решила, что должна согласиться. “Спасибо”, - сказала она.


“Хайль Гитлер!” - ответил человек из люфтваффе, что никак не сделало ее счастливее от работы с немцами.


Когда на следующее утро она и Молотов вышли на взлетно-посадочную полосу, она обнаружила, что немецкая наземная команда вымазала крылья и фюзеляж U-2 пятнами побелки. Один из парней в комбинезоне сказал: “Теперь ты будешь больше похож на снег и камни”.


Советский зимний камуфляж был более белым, но снег в степи ложился более равномерно, чем в горах. Она не знала, насколько поможет побелка, но предполагала, что это не повредит. Мужчина из наземного экипажа ухмыльнулся, когда она поблагодарила его на своем немецком с акцентом.


Когда она хорошенько рассмотрела горы, в сторону которых летела, она была рада, что последовала совету офицера люфтваффе и не пыталась совершить полет ночью. Посадочная площадка, на которую ей было приказано отправиться, находилась недалеко от деревни Берхтесгаден. Когда она положила туда Кукурузник, она предположила, что резиденция Гитлера находится в деревне.


Вместо этого последовала долгая поездка на повозке вверх по склону горы - Оберзальцберг, как она узнала, она называлась. Молотов сидел, с каменным выражением лица глядя прямо перед собой всю дорогу вверх. Он почти ничего не сказал. Что бы ни происходило за маской его лица, он держал это там. Он смотрел прямо сквозь солдат на двух контрольно-пропускных пунктах, игнорируя колючую проволоку, которая окружала территорию комплекса.


Бергхоф Гитлера, когда фургон наконец добрался до него, напомнил Людмиле приятный маленький курортный домик (вид был великолепным), поглощенный резиденцией, отвечающей требованиям мирового лидера. Молотова увезли в Бергхоф ; Людмиле показалось, что она узнала его немецкого коллегу фон Риббентропа по кадрам кинохроники тех странных двух лет, когда Советский Союз и Германия придерживались своего договора о дружбе.


Она была недостаточно важной персоной, чтобы поселиться в Бергхофе. Немцы сопроводили ее в гостевой дом неподалеку. Стоя в великолепном вестибюле, она могла думать только о том, сколько рабочих и крестьян подверглось эксплуатации своего труда при его создании. Она была абсолютно уверена, что никто в бесклассовом Советском Союзе не хотел жить в таком ненужном великолепии.


По лестнице спускался офицер в опрятной черной форме и берете немецких танковых соединений: полковник, судя по двум значкам на каждом плетеном погоне. На правой стороне груди он носил большую, яркую восьмиконечную золотую звезду со свастикой в центре. Он был худощав и идеально выбрит и выглядел здесь, рядом со своим фюрером, как дома; просто наблюдая за его плавной походкой, Людмила чувствовала себя невысокой, коренастой и неуместной. Она перекинула рюкзак, в котором были ее немногочисленные пожитки, через плечо.


Движение привлекло внимание изящного полковника. Он остановился, уставился на нее, затем поспешил по паркетному полу к ней. “Людмила!” - воскликнул он и продолжил на чистом русском: “Какого дьявола ты здесь делаешь?”


Она узнала его голос, даже если не знала его в лицо. “Генрих!” - сказала она, изо всех сил стараясь не произносить это с начальной г, как часто делают русские. Она была так рада найти кого-то, кого знала, что, в равной степени не обращая внимания на испуганные взгляды своих немецких сопровождающих и на то, что подумает Молотов, когда новости дойдут до хана, она обняла Ягера, и он с энтузиазмом ответил на объятие. “Тебя повысили на два класса”, - заметила она. “Это замечательно”.


Его усмешка была самоуничижительной. “Они предложили мне выбор: подполковник и Рыцарский крест или полковник и просто гитлеровская яичница-глазунья”. Он похлопал по безвкусной медали. “Прошу прощения, немецкий крест в золоте. Они думали, что я получу славу. Я получил звание. Звание сохраняется.


“Гитлеровская яичница?” Эхом повторила Людмила с восхитительным изумлением. Она заметила, что ее сопровождающие демонстративно делают вид, что не заметили этого. Она покачала головой. “Боже, нам будет о чем поговорить”.


“Да, мы будем”. На мгновение лицо Ягер приняло настороженное выражение, которое она впервые увидела в колхозе "Украйман". Затем улыбка вернулась. “Да, мы будем”, - повторил он. “Довольно много”.


18


Атвар уставился на собравшихся командиров кораблей. Они молча смотрели в ответ. Он попытался оценить их настроение, прежде чем призвать собрание к порядку. Ничто, кроме мятежа - возможно, даже не это - не удивило бы его. Уже давно прошел один из лет гонки в кампании, которая, как ожидалось, станет переходом, но никто еще не повернул ни одной турели eye, не говоря уже о двух, к победе.


Командующий флотом решил противостоять этому в лоб: “Собравшиеся мужчины, я знаю, что мы сталкиваемся с новыми проблемами почти каждый день на Тосеве 3. Иногда мы даже вынуждены снова сталкиваться со старыми проблемами, как в тосевитской империи под названием Италия”.


Капитан судна Страха стоял, пригнувшись, и ждал, когда его узнают. Когда Атвар указал на него, он спросил: “Как немецким удалось похитить как-там-его-там -Большого Урода, отвечающего за Италию...”


“Муссолини”, - подсказал Атвар.


“Благодарю вас, Высокочтимый командующий флотом. Да, Муссолини. Как немецким удалось украсть его, когда мы заперли его в том замке вдали от всего после того, как он передал нам свою империю?”


“Как они узнали, где он, мы не знаем”, - признал Атвар. “Они искусны в таких нерегулярных боевых действиях, и я должен признать, что этот шаг смутил нас”.


“Смутил нас? Я должен так сказать”. Страха добавила выразительный кашель. “Его радиопередачи из Германии сводят на нет большую часть ценности, которую мы получили от этого Большого Урода из Варшавы, того, кто так убедительно выступал против Deutsche”.


“Russie”, - сказал Атвар после быстрого взгляда на файл tickler на экране компьютера перед ним. Файл также сообщил ему кое-что еще: “В любом случае, мы достигли точки уменьшения прибыли с этим документом. Его последнее заявление пришлось изменить электронным способом, чтобы оно соответствовало нашим требованиям”.


“Большие Уроды еще не свыклись с мыслью, что Раса будет править ими”, - скорбно сказал командир корабля Кирел.


“А почему они должны?” Парировал Страха, его голос сочился сарказмом. “Насколько я могу видеть, у них нет причин для этого. Эта история с Муссолини - всего лишь еще одно затруднение в длинной череде. Сейчас Италия охвачена саботажем, тогда как раньше она была одной из самых спокойных империй, находящихся под нашим контролем ”.


Фенересс, мужчина из фракции Страхи, вмешался: “Более того, это позволяет немцам сделать народного героя из этого” - он проверил на своем компьютере имя, которое искал, - “этого Скорцени, который руководил рейдом, и поощряет других тосевитов пытаться подражать его подвигу”.


Кирел начал было вставать на защиту Атвар, но командующий флотом поднял руку. “То, что ты говоришь, правда, Фенересса”, - ответил он. “За свой провал мужчина, отвечающий за охрану Большого Уродливого Муссолини, обычно подвергался бы суровым дисциплинарным взысканиям. Однако, поскольку он погиб во время рейда тосевитов, это стало невыполнимым ”.


Собравшиеся командиры кораблей зашевелились и зашептались между собой. Для командующего флотом так откровенно признать неудачу было странно и неподобающе. Неудивительно, что они роптали, что им нужно попытаться выяснить, что означала уступка Атвара. Сигнализировало ли это об изменении стратегии? Означало ли это, что Атвар уйдет со своего поста, возможно, в пользу Страхи? Если да, то что это означало для каждого судовладельца?


Атвар снова поднял руку. Постепенно ропот затих. Командующий флотом сказал: “Я призвал вас на флагманство не для того, чтобы размышлять о неудаче, собравшиеся командиры кораблей. Наоборот. Я вызвал вас сюда, чтобы наметить курс, который, я верю, принесет нам победу ”.


Офицеры снова зашевелились и зашептались. Атвар знал, что некоторые из них начали отчаиваться в победе. Другие все еще думали, что этого можно достичь, но средства, которые они хотели использовать, превратили бы Тосев-3 в руины, непригодные для заселения колонизационным флотом, который сейчас движется через межзвездное пространство к планете. Если бы он мог доказать, что они неправы, и все равно заставить Больших Уродов подчиниться, Атвар действительно был бы впереди. И он думал, что сможет.


Он сказал: “Мы были сбиты с толку пугающе передовой технологией, продемонстрированной тосевитами. Если бы не эти достижения - причины, которые мы все еще расследуем, - завоевание Тосев-3 было бы обычным делом ”.


“И мы все были бы намного счастливее”, - вставил Кирел. Атвар увидел, как рты судоводителей открылись. То, что они все еще могли смеяться, было хорошим знаком.


“Возможно, мы действовали медленнее, чем следовало бы, оценивая последствия технологии Больших Уродцев”, - сказал командир флота. “По сравнению с тосевитами раса медлительна. Они использовали этот факт в своих интересах против нас. Но мы также скрупулезны. Сравните нашу Империю, the Empire, с эфемерными империями-однодневками и иррациональными административными схемами, по которым они живут. И теперь мы обнаружили недостаток в их технологии, который, как мы надеемся, сможем использовать ”.


Он привлек их внимание. Судя по тому, как они жадно уставились на него, он мог бы быть куском имбирного порошка перед толпой наркоманов. (Он заставил себя на время выбросить эту проблему из головы. Он должен был сосредоточиться на преимуществах, а не на проблемах.) Он сказал: “Наши транспортные средства и самолеты заправляются водородом и кислородом, получаемыми электролитическим путем из воды с использованием энергии атомных двигателей наших космических кораблей. Получение всего необходимого топлива никогда не было проблемой - если у Tosev 3 и есть что-то в избытке, так это вода. И, возможно, неудивительно, что мы оценили возможности Big Uglies с точки зрения наших собственных. Эта оценка оказалась ошибочной ”.


Судовладельцы снова зашептались. Высокопоставленные представители Расы обычно были менее откровенны в признании ошибок, особенно когда это дискредитировало их. Атвар также был бы менее откровенен, чем он был, если бы преимущество, которое он получил здесь, не перевесило ущерб, который он понес за признание предыдущей ошибки.


“Вместо водорода и кислорода тосевитские самолеты, наземные и морские транспортные средства работают на том или ином дистилляте нефти”, - сказал он. “У этого есть недостатки, не в последнюю очередь из-за вредных испарений, выделяемых такими транспортными средствами во время эксплуатации”.


“Это правда, клянусь Императором”, - сказал Страха. “Отправляйтесь в один из городов, которыми мы правим, и ваши мигательные перепонки зашипят от всего мусора в воздухе”.


“Действительно”, - сказал Атвар. “Однако, не обращая внимания на загрязняющие вещества, наши инженеры заверяют меня, что нет причин для того, чтобы двигатели на нефтяной основе были менее эффективными, чем наши собственные. На самом деле, у них могут быть даже определенные незначительные преимущества: поскольку их топливо является жидким при обычных температурах, они не требуют обширной изоляции вокруг водородных баков наших автомобилей и, таким образом, экономят вес ”.


Кирел сказал: “Тем не менее, преступно тратить нефть впустую, просто сжигая ее, когда она может найти множество более выгодных применений”.


“Правда. Когда завоевание будет завершено, мы постепенно откажемся от этой расточительной технологии”, - сказал Атвар. “Однако я мог бы отметить, что, по мнению наших геологов, на Тосев-3 больше нефти, чем на любой другой планете Империи, возможно, больше, чем на всех трех вместе взятых, отчасти из-за аномально большого процента водной поверхности. Но это уводит нас в сторону от вопроса, из-за которого я созвал сегодняшнее собрание”.


“Что это за пункт?” Три капитана сказали это вместе. При других обстоятельствах прямой вопрос был бы опасно близок к неподчинению. Однако теперь Атвар был готов простить это.


“Дело в том, собравшиеся мужчины, что даже на Тосеве 3 нефть, как сказал командир корабля Кирел, является ценным и относительно редким товаром”, - ответил командир флота. “Ее нет во всем мире. Империя, или, скорее, не-империя, Германия, например, имеет только один основной источник нефти, который находится в подчиненной империи под названием Румыния ”. Он использовал голограмму, чтобы показать судовладельцам, где находится Румыния и где внутри ее границ находится подземный нефтяной бассейн.


“Вопрос, Возвышенный Повелитель флота?” - позвал Шонар, мужчина из фракции Кирела. Он подождал, пока Атвар узнает его, затем сказал: “Должны ли мы быть обязаны оккупировать нефтедобывающие регионы, которые еще не находятся под нашим контролем? Это может оказаться дорогостоящим с точки зрения как мужчин, так и боеприпасов”.


“В этом не будет необходимости”, - заявил Атвар. “В некоторых случаях нам даже не нужно атаковать районы, где нефть добывается из-под земли. Как я отмечал ранее, Большие Уроды сжигают в своих автомобилях не просто нефть, а скорее ее дистилляты. Предприятия, производящие эти дистилляты, большие и заметные. Определите и уничтожьте их, и мы уничтожили способность тосевитов к сопротивлению. Это ясно?”


Судя по возбужденному шипению и писку собравшихся командиров кораблей, так оно и было. Атвар хотел бы, чтобы Раса нашла эту стратегию сразу же, как только началось завоевание. Однако, как бы ему ни хотелось, он не мог никого винить слишком строго: Tosev 3 просто настолько отличался от того, что ожидала увидеть Гонка, что его техническому персоналу потребовалось время, чтобы разобраться, что важно, а что нет. Теперь - он надеялся - у них получилось.


“Через год, - сказал он, - Тосев-3 будет в наших когтях”. Самцы в конференц-зале загоготали. Аплодисменты Расы наполнили Атвара теплым сиянием гордости. Он еще может войти в анналы своего народа как Атвар Завоеватель, покоритель Тосева 3.


Командиры кораблей подхватили скандирование: “Да будет так! Да будет так!” Сначала Атвар воспринял это как выражение уверенного ожидания. Однако через мгновение он понял, что это может иметь и другое значение: если Гонка не победит Больших Уродов в течение следующего года, с какими проблемами она столкнется к концу этого года?


Рассекая воздух высоко над островом Уайт, Джордж Бэгнолл думал, что может видеть вечно. День на этот раз был ослепительно ясным. Когда "Ланкастер" совершал очередной круг патрулирования, Ла-Манш, Франция через него и Англия, в свою очередь, расстилались перед ним, как последовательные примеры мастерства картографа.


“Интересно, как они вообще создавали карты и восстанавливали формы, прежде чем смогли пролететь над ними и увидеть, как они должны были выглядеть”, - сказал он.


Кен Эмбри, сидевший в кресле пилота рядом с ним, хмыкнул. “Интересно, как это выглядит для ящериц. Они поднимаются достаточно высоко, чтобы охватить весь мир одним взглядом”.


“Об этом не подумал”, - сказал бортинженер. “Было бы на что посмотреть, не так ли?” Его внезапно охватил гнев из-за того, что ящеры получили привилегию, в которой отказано человечеству. Под гневом, как он понял, скрывалась чистая и незамысловатая зависть.


“Нам просто придется использовать лучшее из того, что у нас есть”. Эмбри наклонился вперед, опираясь на ремни безопасности, и указал вниз, на серо-голубые воды канала. “Что вы думаете, например, об этом корабле?”


“За кого вы меня принимаете, за чертова наводчица?” Но Бэгнолл тоже наклонился вперед. “Боже мой, это подводная лодка”, - удивленно сказал он. “Подводная лодка на поверхности в канале… одна из наших?”


“Держу пари, что так и есть”, - сказал Эмбри. “Ящерицы или не ящерицы, почему-то я не думаю, что Винни очень хочет, чтобы подводные лодки проскользнули мимо границ родных островов”.


“Не могу винить его за это”. Бэгнолл еще раз взглянул. “В западном направлении”, - заметил он. “Интересно, везет ли он что-нибудь интересное для янки”.


“Есть одна мысль. Ящерицы - это не так уж много, когда дело доходит до морского бизнеса, не так ли? Я полагаю, что им было бы еще труднее уничтожить подводную лодку”. Эмбри и сам еще раз наклонился вперед. “Забавно угадывать, а? В большинстве случаев мы все были бы здесь закутаны в хлопчатобумажный ватин, а не занимались бы этим спортом”.


“Это достаточно верно”. Теперь Бэгнолл повернулся в своем кресле, чтобы снова заглянуть в бомбоотсек, в котором некоторое время не было бомб. “В большинстве случаев у Голдфарба лучшее представление о мире, чем у нас. Радару нет дела до облаков: он смотрит прямо сквозь них”.


“Так оно и есть”, - сказал Эмбри. сказал. “На другой полосе, учитывая выбор работ, я бы предпочел смотреть сквозь плексиглас на сцену, подобную этой - или даже на обычные облака, если уж на то пошло, - чем застрять в недрах самолета, наблюдая, как электроны гоняются сами за собой”.


“Вы не дождетесь от меня никаких аргументов”, - сказал Бэгнолл. “Никаких, несмотря ни на что, но, осмелюсь сказать, Голдфарб во всех отношениях немного странная птица. Представляешь, так долго мечтал об этой барменше Сильвии, наконец заполучил ее, а потом бросил голой несколько дней спустя.”


Пилот по-козлиному рассмеялся. “Возможно, она была не так хороша, как он надеялся”.


“Я сомневаюсь в этом”. Бэгнолл говорил по собственному опыту. “Там никогда не бывает скучно”.


“Я бы так и подумал, судя по ее внешности, но не всегда можно судить по внешности, как бы приятно это ни было пробовать”. Эмбри пожала плечами. “Ну, это не мое дело, ни в прямом, ни в переносном смысле этого слова, и к тому же к лучшему. Говоря о Гольдфарбе, однако...” Он щелкнул переключателем внутренней связи. “Есть какие-нибудь признаки наших маленьких чешуйчатых приятелей, Радармен?”


“Нет, сэр”, - сказал Гольдфарб. “Здесь мертвая тишина”.


“Мертвая тишина”, - повторил Эмбри. “Знаешь, мне очень нравится, как это звучит?”


“Скорее да”, - сказал Бэгнолл. “Еще одна миссия, с которой у нас есть хоть какая-то разумная надежда приземлиться? Бортинженер усмехнулся: “К настоящему времени мы так долго жили в долг, что я иногда тешу себя надеждой, что однажды нам не придется его возвращать”.


“Избавьте себя от этих иллюзий, мой друг. В тот день, когда они отменили ограничение на количество вылетов, на которые может быть приказано летному составу, они подписали нам смертные приговоры, и никакой ошибки. Хитрость заключается в том, чтобы уклоняться от неизбежного как можно дольше ”.


“После того, как вы благополучно доставили нас во Францию, я отказываюсь верить, что что-то невозможно”, - сказал Бэгнолл.


“Я был по крайней мере так же удивлен, что выжил после этого, как и ты, поверь мне: ничто так не удивляет, как немного везения, что?” Эмбри рассмеялся. “Но если Ящерицы решат не шевелиться еще пару часов, я допускаю, что сегодня нам было бы несложно. С точки зрения орков, мы имеем на это право, не так ли?”


Ящерицы действительно вели себя тихо. В назначенный час Эмбри с благодарностью повернул Ланк обратно к Дувру. Обратный спуск и посадка были настолько плавными, что пилот сказал: “Спасибо, что пилотировали BOAC сегодня”, когда громоздкий бомбардировщик подкатился к остановке. Однако ни один коммерческий пассажир никогда не высаживался так быстро, как люди, которые летели с ним.


Когда Бэгнолл выбрался из кабины и спустился на летное поле, один из членов наземного экипажа дерзко ухмыльнулся ему.


“Эй, ты, должно быть, слышал, что они снова включили электричество, ты так быстро выходишь и направляешься в казармы”.


“У них есть?” Бортинженер ускорил свой темп с быстрого до удвоенного. Всевозможные восхитительные видения танцевали в его голове: свет, при котором можно читать или играть в карты, электрический камин, работающая плита, на которой можно заваривать чай или греть воду для нормального бритья, фонограф, который крутится… возможности, казалось, простирались так далеко, как только мог простираться горизонт в Ланкастере.


То, что совершенно вылетело у него из головы, - это прослушивание Би-би-си. Прошло несколько недель с тех пор, как в казармах в последний раз подавали электричество, когда в эфире был Биб: ящеры продолжали облеплять передатчик, пытаясь заглушить человеческую трансляцию. Просто слушая диктора новостей, Бэгнолл снова почувствовал себя частью мира, большего, чем авиабаза и ее окрестности.


На Дэвида Голдфарба это произвело другой эффект. “Клянусь Богом, ” сказал он, склонив голову к радиоприемнику, “ хотел бы я так говорить”.


Имея довольно приличный акцент выпускника государственной школы, Бэгнолл воспринял плавные тона диктора как должное. Однако, когда ему на это указали, он мог видеть, как они пробудили бы зависть в сердце представителя лондонского низшего среднего класса: он не был Генри Хиггинсом, но его слух довольно точно определил Гольдфарба.


Представитель Би-би-си сказал: “Сейчас мы представляем полностью запись, недавно полученную в Лондоне из подпольных источников в Польше. Выступающий - мистер Мойше Русси, до сих пор знакомый многим как апологет ящериц. Последует перевод ”.


Началась запись. Бэгнолл немного владел немецким, но обнаружил, что это не очень помогло; в отличие от предыдущих пропагандистских передач Росси, эта была на идиш. Бортинженер задумался, должен ли он спросить Гольдфарба, о чем говорил Русси. Возможно, нет; еврей-радист был унижен тем, что его двоюродный брат - квислинг. У Гольдфарба явно не было проблем с пониманием русского языка без перевода. Он уставился на радиоприемник так, как будто мог увидеть там своего родственника. Время от времени его правый кулак с глухим стуком опускался на бедро.


В краткий момент молчания, последовавший за окончанием заявления Русси, радист воскликнул: “Ложь! Я знал, что все это ложь!”


Прежде чем Бэгнолл успел спросить, что все это ложь, вернулся ведущий новостей Би-би-си. “Это был мистер Мойше Русси”, - сказал он, его голос был еще более мягким, чем обычно, когда его с трудом можно было расслышать за гортанными выкриками на идише. “А теперь, как и было обещано, перевод. Вот наш сотрудник, мистер Натан Джейкоби ”.


Короткий шелест бумаг, затем новый голос, такой же культурный, как и предыдущий: “Мистер Русси высказался следующим образом: ‘Моя последняя трансляция для "Ящериц" была мошенничеством сверху донизу. Меня заставили говорить, приставив пистолет к моей голове. Даже тогда Ящерам пришлось изменить мои слова, чтобы придать им желаемый смысл. Я категорически осуждаю их попытки поработить человечество и призываю к любому возможному сопротивлению. Некоторые могут задаться вопросом, почему я вообще говорил от их имени. Ответ прост: их нападение на Германию помогло моему народу, которого убивали нацисты. Когда убивают народ, даже рабство кажется предпочтительной альтернативой, и на поработителя можно смотреть с благодарностью. Но Ящеры также оказались убийцами не только евреев, но и всего человечества. Да поможет Бог каждому из нас найти в себе силы и мужество противостоять им”.


После очередного шороха первый корреспондент Би-би-си вернулся в эфир: “Это был мистер Натан Якоби, переводивший на английский опровержение мистером Мойше Русси недавних заявлений, которые он сделал от имени Ящеров. Это не может не смущать инопланетных захватчиков нашего мира, которые видят, как даже их, казалось бы, самые верные соратники отворачиваются от их порочной и агрессивной политики. Премьер-министр, мистер Чайтхилл, выразил свое восхищение мужеством, которое потребовалось от мистера Русси, чтобы сделать этот отказ, и свою надежду, что мистеру Русси удастся избежать мести Ящеров. Что касается других новостей...”


Дэвид Голдфарб глубоко вздохнул. “Никто здесь не имеет ни малейшего представления о том, как прекрасно я себя чувствую от этого”, - объявил он всему бараку.


“О, я думаю, мы могли бы”, - сказал Кен Эмбри. Бэгнолл и сам собирался сказать что-то в этом роде, но решил, что преуменьшение пилота сделало свое дело за них обоих.


Гольдфарб рассмеялся. “Британская манера выражаться раньше сводила моего отца с ума. Он достаточно быстро выучил английский после того, как переехал сюда, но он никогда не понимал, как люди могут уживаться без того, чтобы время от времени не кричать друг на друга, независимо от того, злы они или счастливы ”.


“За кого вы нас принимаете, за шайку чертовых торговок рыбой?” Бэгнолл изо всех сил старался казаться глубоко оскорбленным. Сдержанный акцент выпускника государственной школы ничуть не облегчал ситуацию.


“Я говорил о нем, а не о себе”, - сказал Гольдфарб. “Я могу читать между строк, скажете вы, и я знаю, что вы имеете в виду. Вы отличные парни, каждый из вас, черт возьми.” Он снова рассмеялся. “И я знаю, что это больше, чем должен сказать порядочный англичанин, но кто сказал, что я порядочный? Я хотел бы получить отпуск; прошло слишком много времени с тех пор, как я приходил домой и кричал на своих родственников ”.


Какая странная идея, подумал Бэгнолл. Семейные узы - это все очень хорошо, но экипаж самолета в значительной степени заменил ему родственников в центре его жизни. Только через несколько секунд ему пришло в голову задуматься, было ли у Гольдфарба то, чего ему не хватало.


Через своего переводчика Адольф Гитлер сказал: “Добрый день, герр комиссар иностранных дел. Надеюсь, вы хорошо спали? Заходите, заходите; нам есть о чем поговорить ”.


“Благодарю вас, канцлер”. Вячеслав Молотов последовал за Гитлером в маленькую гостиную, которая была частью резиденции немецкого лидера в Берхтесгадене до того, как она была включена в окружающий ее более величественный Бергхоф.


Молотов полагал, что быть допущенным в святая святых Гитлера было честью. если бы это было так, он бы охотно отказался от этого. Все в комнате кричало ему о мелкобуржуазности: мягкая мебель в старонемецком стиле, каучуковые растения, кактусы - боже мой, здесь даже была медная клетка для канарейки! Сталин рассмеялся бы, когда услышал об этом.


Тут и там на стульях и кушетках были разбросаны вышитые подушки, большинство из которых были украшены свастикой. Украшенные свастикой безделушки теснились на столах. Даже Гитлер выглядел смущенным их обилием. “Я знаю, что их нельзя назвать прекрасными, ” сказал он, махнув рукой в сторону витрины, “ но их делают и присылают мне немецкие женщины, поэтому я не люблю их выбрасывать”.


Мелкобуржуазная сентиментальность тоже, презрительно подумал Молотов. Сталину это тоже показалось бы забавным. Единственным чувством, которое было у Сталина, было здоровое уважение к собственному возвышению и возвышению Советского Союза.


Но извращенная романтическая жилка делала Гитлера более опасным, а не менее, потому что это означало, что он действовал способами, которые невозможно было рационально просчитать. Его вторжение в СССР повергло Сталина в шок на несколько дней, прежде чем он начал укреплять советское сопротивление. По сравнению с германским империализмом британский и французский были совершенно благородными.


Однако теперь весь мир столкнулся с империализмом инопланетян, чьи древние экономические и политические системы были объединены с технологией, более чем современной. Молотов неоднократно обращался к словам Маркса и Энгельса, пытаясь понять, как могла возникнуть такая аномалия, но безуспешно. Что было ясно, так это то, что развитые капиталистические (даже фашистские) и социалистические общества должны были сделать все, что в их силах, чтобы не быть отброшенными катастрофически назад в своем развитии.


Гитлер сказал: “Вы можете поблагодарить генерального секретаря Сталина за то, что он поделился с Германией возможными взрывчатыми материалами, которые были получены объединенной германо-советской боевой группой”.


“Я так и сделаю”. Молотов склонил голову в точном кивке. Кроме того, он долго приучал свое лицо ничего не выражать, поскольку оно не показывало Гитлеру того ужаса, который он испытывал. Итак, этот проклятый немецкий танкист все-таки прорвался! Это было очень плохо. Сталин намеревался предложить образ сотрудничества, а не его суть. Он не был бы доволен.


Гитлер продолжал: “Правительство Советского Союза заслуживает похвалы за то, что оно сочло это взрывчатое вещество слишком ценным, чтобы доставлять его в Германию самолетом, и разрешило доставить его сухопутным путем, в то время как даже вы, герр комиссар иностранных дел, добрались сюда по воздуху”.


Сарказма там было достаточно, чтобы вызвать раздражение, не в последнюю очередь потому, что Молотов ненавидел полеты любого рода, и Сталин приказал ему сесть в ужасный маленький биплан, который доставил его в Германию. Делая вид, что все спокойно, Молотов сказал: “Товарищ Сталин запросил совета военных экспертов, а затем последовал ему. Он, конечно, рад, что ваш груз благополучно дошел до вас по разработанному им плану”. Наглая ложь, но как Гитлер мог обвинить его в этом, тем более что курьер каким-то образом превзошел шансы на поездку?


Но Гитлер нашел выход: “Пожалуйста, передайте также герру Сталину, что ему было бы лучше доставить самолет сюда, так как тогда мы не позволили бы евреям угнать половину самолета”.


“Что это?” Сказал Молотов.


“Захвачен евреями”, - повторил Гитлер, словно обращаясь к отсталому ребенку. Молотов скрывал свое раздражение точно так же, как он скрывал все, что не имело непосредственного отношения к текущему делу. Гитлер яростно жестикулировал; его голос поднялся до сердитого крика. “Когда добрый немецкий майор пересекал Польшу, его остановили под дулом пистолета еврейские бандиты, которые заставили его отказаться от половины драгоценного сокровища, которое он приносил немецкой науке”.


Это было новостью, и тревожной новостью, для Молотова. Он не смог удержаться от ответной колкости: “Если бы вы так не мучили евреев в штатах, захваченных вашими армиями, без сомнения, они не так стремились бы помешать курьеру”.


“Но евреи - паразиты на теле человечества”, - серьезно сказал Гитлер. “У них нет собственной культуры; основы их образа жизни всегда заимствованы у окружающих. У них полностью отсутствует идеалистическое отношение, желание вносить свой вклад в развитие других. Посмотрите, как они, больше, чем кто-либо другой, прижались к задним сторонам ящериц ”.


“Посмотрите, почему у них есть”, - ответил Молотов. Его жена, Полина Жемчужина, была еврейской крови, хотя он не думал, что Гитлер знал об этом. “Любой тонущий схватится за лонжерон, где бы он его ни нашел”. Итак, британцы присоединились к нам в борьбе против вас, подумал он. Вслух он продолжил: “Кроме того, разве бывший главный представитель ящеров среди польских евреев не отрекся от них и не ушел в подполье?”


Гитлер отмахнулся от этого. “Сами инопланетяне в Европе, они находят свое подходящее место, подхалимничая худшим инопланетянам, которые сейчас мучают нас”.


“Что вы имеете в виду?” Резко спросил Молотов. “Передали ли они ящерам взрывчатый металл, который забрали у курьера?" Если это так, я требую, чтобы вы позволили мне немедленно связаться с моим правительством ”. Сталину пришлось бы сразу понять, что Ящеры наверняка знали, что люди работают над дублированием их гораздо более мощного оружия, чтобы он мог наложить еще один слой секретности на свой проект.


“Нет, даже они не были настолько развращены”, - признал Гитлер; казалось, он не хотел идти ни на какие уступки, какими бы незначительными они ни были.


“Ну и что тогда? Они оставили это для себя?” Молотов поинтересовался, что бы сделали польские евреи, если бы сохранили взрывчатый металл. Изготовили бы они бомбу и использовали бы ее против ящеров, или они бы сделали такую же и использовали против Рейха? Этот вопрос тоже вертелся бы в голове Гитлера.


Но немецкий лидер покачал головой. “Они тоже не сохранили это. Они собираются попытаться переправить это контрабандой своим собратьям-евреям в Соединенных Штатах”. Маленькие усики Гитлера-зубная щетка-дрогнули, как будто он только что почувствовал запах чего-то гнилого.


Молотов поинтересовался, сколько из этих евреев бежало бы в Соединенные Штаты, если бы нацисты не вынудили их покинуть Германию и ее союзников. Цари и их погромы делали то же самое в докоммунистической России, и нынешний Советский Союз был беднее из-за их близорукости. Молотов был слишком убежденным атеистом, чтобы принимать какую-либо религию всерьез в том, что касается доктрины, но евреи, как правило, были умными и хорошо образованными, что является ценными чертами характера для любой нации, стремящейся к созиданию и росту.


Усилием воли, подобным ножницам, министр иностранных дел оборвал эти неуместные нити размышлений и вернулся к насущному вопросу. Он сказал: “Мне нужно проинформировать Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза об этом развитии событий”. Это было не так срочно, как если бы ящеры узнали, что задумал Сталин, но это была важная новость. В конце концов, Америка, а не Германия или Британия, была самым могущественным капиталистическим государством и, следовательно, наиболее вероятным будущим противником Советского Союза ... при условии, что такие опасения сохранят свой смысл в мире, где обитают ящеры.


“Будут приняты меры для вашей связи”, - сказал Гитлер. “Телеграф через Скандинавию остается довольно надежным и достаточно защищенным”.


“Этого должно хватить”, - сказал Молотов. Довольно надежный, с которым он мог иметь дело; ничто не могло работать идеально. Но довольно надежный! Нацисты действительно были негодяями, если они терпели безопасность, что было только справедливо. Внутри, где этого не было видно, советский министр иностранных дел улыбнулся. Немцы понятия не имели, насколько тщательно агенты СССР информировали Сталина обо всем, что они делали.


“Гнусные евреи были близки к тому, чтобы помешать нашим блестящим арийским ученым получить то количество взрывчатого металла, с которым им нужно было работать”, - сказал Гитлер. Молотов сделал мысленную заметку об этом; это означало, что американцы также, вероятно, располагали незначительным количеством материала - и это означало, что у Советского Союза его было предостаточно. Тогда Сталин имел право ожидать результатов от своих собственных исследователей.


Но Гитлер не думал об этом; на уме у него была месть. “Ящеры должны быть на первом месте”, - сказал он. “Я признаю это. Они представляют наибольшую опасность для человечества в настоящее время. Но после них мы накажем еврейских предателей, которые, верные своей налуре, объединились с инопланетянами против арийской сущности истинного творческого человечества”.


На последнем предложении его голос поднялся почти до визга. Теперь, внезапно, он стал низким, заговорщицким: “И вы, русские, кое-что должны полякам, а?”


“Что это?” Спросил Молотов, застигнутый врасплох и тянущий время. Даже при том, что ему нужен был переводчик, чтобы следить за словами Гитлера, он мог слышать, как немецкий лидер контролирует свой тон. Это сделало его потрясающим оратором - безусловно, более эффективным, чем Сталин, который был не только педантичен, но и никогда не терял своего грузинского акцента.


“Давай, давай”, - нетерпеливо сказал Гитлер. “Вы, должно быть, слышали, как польские коллаборационисты "Ящеров" рассказывали о так называемой резне своих офицеров в Катыни, пытаясь дискредитировать Советский Союз таким же образом, как евреи рисуют Рейх большой черной кистью”.


“Я не утруждаю себя пропагандистскими передачами ящеров”, - сказал Молотов, что было правдой; у него были подчиненные, которые слушали их за него. Что касается Катыни, по его мнению, полякам не из-за чего было суетиться. После того, как Советы вновь аннексировали восточную половину Польши (которая, в конце концов, принадлежала России более века, прежде чем хаос революции вырвал ее на свободу и позволил Пилсудскому создать там свое фашистское государство), что им было делать с офицерами-реакционерами, которые попали к ним в руки? Выпустить их на свободу и позволить им разжигать восстание? Маловероятно! По советским стандартам, избавление от этих нескольких тысяч ненадежных было всего лишь небольшой чисткой.


Гитлер сказал: “И у вашего правительства, и у моего есть причины быть недовольными теми, кто живет на аномальной территории Польши. Однажды мы поступили мудро, разделив ее между собой. Когда с ящерицами разберутся, мы сможем присоединиться к наказанию жителей этой земли в полной мере, которого они заслуживают ”.


“Под чем вы подразумеваете бомбы из этого взрывчатого металла?” Спросил Молотов. Гитлер кивнул. Молотов сказал: “Я не могу рассматривать это предложение благосклонно. Наши ученые сообщают, что ветер разносит яды от этого оружия по площади, намного большей, чем само место взрыва. И поскольку преобладающие ветры дуют с запада на восток, Советский Союз пострадал бы от этого неблагоприятно, от опустошения, как бы сильно поляки этого ни заслуживали ”.


“Что ж, мы можем обсудить это подробнее в другое время”. Гитлер говорил небрежно, но выглядел недовольным. Ожидал ли он, что Молотов будет сотрудничать в разрушении его собственной страны? Возможно, так оно и было; немцы использовали русских еще меньше, чем поляков. Но российские ученые и инженеры уже много раз показали себя лучше, чем ожидали нацисты.


“Нет, давайте обсудим это сейчас”, - сказал Молотов. Гитлер выглядел еще более несчастным, как и в 1940 году, когда Молотов потребовал подробностей о работе германо-советского договора о ненападении. Неудивительно, что тогда он выглядел несчастным; он уже замышлял нападение нацистов на СССР. Что он замышлял сейчас? Советский министр иностранных дел повторил: “Давайте обсудим это сейчас. Предположим, например, что нам удастся полностью победить Ящериц. Какими тогда будут надлежащие отношения, какими тогда будут надлежащие границы между германским рейхом и Советским Союзом? И я, и генеральный секретарь Сталин с большим интересом ожидаем Вашего ответа на этот вопрос”.


Переводчик пару раз запнулся, переводя это; возможно, он пытался смягчить резкость. Гитлер бросил на Молотова злобный взгляд. Его немецкие подхалимы так с ним не разговаривали (если уж на то пошло, если бы Молотов так разговаривал со Сталиным, он исчез бы в течение нескольких дней, возможно, в течение нескольких минут).


“Если ящеры будут полностью разгромлены, мы тогда пересмотрим наши отношения с Советским Союзом, как и со всеми нациями мира”, - ответил фюрер. “То, как они потерпят поражение, очевидно, будет во многом зависеть от характера этого обзора”.


Молотов начал жаловаться, что Гитлер на самом деле ничего не сказал, но оставил эти слова невысказанными. Нацистский лидер был прав. Кто что сделал, чтобы победить Ящеров, сыграет роль в том, как будет выглядеть мир после того, как они будут побеждены… если они будут побеждены.


Не жалоба, решил Молотов -предупреждение. “Вы должны знать одну вещь”, - сказал он Гитлеру, на лице которого появилось встревоженное выражение, как будто дантист только что объявил, что ему нужно больше работы. Молотов продолжал: “Ваше предыдущее замечание указывало на то, что вы надеялись воспользоваться советским незнанием этих бомб из взрывчатого металла. Такое поведение невыносимо и заставляет меня понять, как и почему евреи Польши предпочли иго ящеров вашему. Сейчас мы нуждаемся друг в друге, но товарищ Сталин никогда больше не будет доверять вам, как он доверял после августа 1939 года”.


“Я никогда не доверял вашей кучке евреев и большевиков”, - кричал Гитлер. “Лучше быть под шипящими ящерицами, чем под красным флагом”. Все его тело дрожало. Молотов собрался с духом, чтобы выдержать разглагольствующую речь, подобную тем, что с шипением вырывались из мировых коротковолновых приемников. Но затем, почти физическим усилием воли, Гитлер заставил себя успокоиться. “Жить бок о бок с красным флагом, однако, еще возможно. Как вы сказали, герр Молотов, мы нуждаемся друг в друге”.


“Да”, сказал Молотов. Он сильно надавил на Гитлера, как приказал Сталин, и немец, похоже, все еще считал сотрудничество - даже если на его собственных условиях, где это возможно, - лучшей авантюрой, чем любая другая.


“В одном, я думаю, мы можем согласиться”, - настаивал Гитлер: “когда все это будет сделано, карта Европы больше не должна быть запятнана тем, что ошибочно называют польской нацией”.


“Возможно, нет. Его существование иногда было неудобным как для Советского Союза, так и для Германии”, - сказал Молотов. “Где бы вы провели границу между немецким и советским контролем?" На линии, которую наши два государства установили в 1939 году?”


Гитлер выглядел огорченным. Что ж, он мог бы, подумал Молотов с ледяной улыбкой. Нацисты захватили оккупированную советским Союзом Польшу в первые дни своего вероломного нападения; их линия фронта тянулась на сотни километров к востоку, когда пришли ящеры. Но если бы они серьезно относились к сотрудничеству с СССР, им пришлось бы заплатить определенную цену.


“Как я уже говорил ранее, точные детали могут быть проработаны в тот же день”, - сказал Гитлер. “А сейчас, позволь мне спросить еще раз, согласны ли мы в принципе: сначала Ящерицы, затем Бестелесные отношения между нами?”


“В принципе, да, ” сказал Молотов, “ но, как и в случае со всеми принципами, детали реализации имеют решающее значение. Я мог бы также мимоходом отметить - говоря о принципах, - что в прошлые времена немецкая пропаганда часто называла народ и Коммунистическую партию СССР недочеловеками. Это создает еще одну трудность в гармоничных отношениях между нашими двумя нациями”.


“Когда мы объявим, что вы и я совещались, мы не будем делать подобных заявлений”, - заверил его Гитлер. “Мы с вами оба знаем, что то, что кто-то продвигает в целях пропаганды, часто не имеет отношения к его реальным убеждениям”.


“Это, безусловно, верно”, - сказал Молотов. Примером, который вспыхнул у него в голове, были все прогерманские материалы, которые его собственное правительство выкачало за год и десять месяцев до 22 июня 1941 года. Имело место и обратное, но у него не было сомнений в том, каковы были искренние чувства нацистов.


Гитлер сказал: “Вы, конечно, пообедаете со мной”.


“Спасибо”, - покорно сказал Молотов. Ужин оказался таким умеренным, как он и ожидал: говяжий бульон, сухая грудка фазана (Гитлер не притронулся к своей порции) и салат. Фюрер вел простую личную жизнь. Однако это не сделало его более удобным в общении”.


“Я не ездил на повозке с сеном с тех пор, как уехал с фермы”, - сказал Сэм Йигер, когда фургон, о котором шла речь, покатил на запад по шоссе США 10 на окраину Детройт-Лейкс, штат Миннесота. “И я не был здесь с тех пор - это было в ’27? ’ 28? что-то в этом роде - когда я был в Северной лиге и мы заскакивали по пути из Фарго в Дулут”.


“Дулусс, я знаю, потому что там мы отделались от ужасной истории с лодкой”, - сказала Ристин, которая съежилась в фургоне рядом с ним, - “но что такое ... Фарго?” В исполнении военнопленного Ящера название звучало как приветствие жителей Бронкса.


“Городок среднего размера, примерно в пятидесяти милях к западу от того места, где мы находимся”, - ответил Йигер.


Барбара Ларссен тоже ехала в фургоне, хотя и сидела как можно дальше от него. Тем не менее, ее голос был небрежным, когда она спросила: “Есть ли в Соединенных Штатах какое-нибудь место, где вы не были, тот или иной раз?”


“Я не часто бывал на Северо-востоке - в Нью-Йорке, Новая Англия. Тамошние города принадлежат либо к Международной лиге, либо к крупным, и я там так и не добрался”. Йигер говорил без горечи, просто констатируя факт.


Барбара кивнула. Йигер осторожно наблюдал за ней. После тех двух безумных минут в ее каюте на Каледонии он не прикоснулся к ней, даже чтобы помочь ей сесть в фургон или выйти из него. Она вообще не разговаривала с ним первые три дня, что они были на корабле, и только односложно на четвертый. Но с тех пор, как они разгрузились в Дулуте и начали медленный путь на запад, она путешествовала в той же части обоза, что и он, и последние пару дней в том же фургоне. Вчера она больше разговаривала с Ульхассом и Ристином, чем с ним, но сегодня все казалось - ну, не совсем в порядке, но, по крайней мере, не так уж плохо.


Он огляделся. Низкие, пологие холмы были белыми от снега; он также покрывал лед, который сковал бесчисленные озера северной Миннесоты. “Летом здесь не так”, - сказал он. “Все гладкое и зеленое, а озера сверкают, как бриллианты, когда солнце попадает на них под правильным углом. В этих краях хорошая рыбалка - судак, щука, окунь. Я слышал, что зимой здесь тоже ловят рыбу, прорубают лунки во льду и забрасывают леску. Сам я не вижу особого спорта в том, чтобы выходить на улицу и мерзнуть, когда в этом нет необходимости ”.


“Так много воды”, - сказал Ульхасс, поворачивая одну глазную башенку влево, а другую вправо. “Это кажется неестественным”.


“Мне это тоже кажется неестественным, ” сказала Барбара. “ Я из Калифорнии, и идея о том, что пресная вода просто валяется повсюду, кажется мне очень странной. Океан - это хорошо, но пресная вода? Забудь об этом ”.


“Океан тоже не является естественным”, - настаивал Ульхасс. “Видели фотографии Тосев-3 - этого мира - из-как вы говорите - внешнего космоса, да? Иногда кажется, что это сплошная вода. Выглядит неправильно ”. Он подчеркнул последнее слово выразительным кашлем.


“Увидеть Землю из космоса”, - мечтательно произнес Йигер. Сколько времени прошло бы, прежде чем людям это удалось? При его жизни? Возможно.


На северном берегу озера Детройт, немного южнее собственно города Детройт Лейкс, стоял туристический лагерь с домиками и скамейками для пикника и парой курортных отелей побольше, которые выглядели очень заброшенными через полгода после окончания сезона, для которого они были построены. “Это место просто гудит в июле”, - сказал Йегер. “Они устроили себе летний карнавал, который никогда не прекратится, с поплавками, плаванием и нырянием, гонками на каноэ, гонками на скоростных катерах, купающимися красавицами ...”


“Да, тебе бы это понравилось”, - пробормотала Барбара.


У Сэма запылали уши, но он храбро продолжил то, что собирался сказать: “...и все пиво, которое мог выпить человек, хотя, когда я проходил здесь, все еще был сухой закон. Я не знаю, привезли ли они его из Канады или сварили сами, но вся команда была в восторге - конечно, тогда мы это так не называли. Хорошо, что дорога обратно в Фарго была прямой и ровной, иначе водитель автобуса, я думаю, убил бы нас всех ”.


Хотя домики предназначались для летнего использования, сейчас некоторые из них были открыты, а рядом стояли фургоны. Барбара указала. “Некоторые из них не из нашего конвоя; они из группы, которая прибыла по шоссе 34”.


“Приятно видеть, что они добрались сюда”, - сказал Йегер. Беженцы из Лаборатории Метрологии не отправились на запад через Миннесоту все вместе, опасаясь, что такой большой обоз обрушит на них самолеты Lizard. В некоторых местах, однако, дороги сошлись вместе. Детройт Лейкс был запланированным пунктом остановки.


Погонщик фургона оторвался от своей упряжки бредущих лошадей и сказал: “Посмотри, сколько дров нарубили для нас местные жители. Это как если бы они знали, что мы приедем, они бы испекли торт ”.


Выйдя из фургона, Йегер обнаружил, что местные испекли пирог. На самом деле, они испекли много тортов - хотя некоторые, как он отметил, были сделаны из картофельной муки, и ни на одном не было глазури. Но такие детали вскоре затерялись в огромном изобилии яиц и индейки, стейков и жареных цыплят, бараньих ножек… он потерял счет тому, что ел, когда набивал себе желудок. “После того, как я так долго жил на консервных банках в Чикаго, я почти забыл, что здесь готовят такие спреды”, - сказал он мужчине из "Детройт Лейкс", который разносил еще одно блюдо с голенями.


“У нас их больше, чем мы знаем, что с ними делать, когда речь заходит о домашнем скоте”, - ответил парень. “Раньше мы отправляли грузы до самого Восточного побережья, пока не появились проклятые ящерицы. Теперь здесь все просто закупорено. Скоро у нас закончится корм, и нам придется по-настоящему начать забой, но пока мы все еще толстые. Рад поделиться с вами, ребята. Это христианский поступок ... даже для этих тварей ”.


С нескрываемым любопытством местный наблюдал, как едят Ристин и Ульхасс. У ящеров были манеры, хотя и не идентичные манерам землян. Их техника поедания голени заключалась в том, чтобы наколоть ее вилкой, поднести к носу, а затем откусить кусочки. Время от времени их раздвоенные языки высовывались, чтобы счистить жир с твердых, неподвижных губ.


Вагоны продолжали прибывать в Детройт каждые пятнадцать-двадцать минут; они были широко рассредоточены, чтобы свести к минимуму ущерб от любых авиаударов, которые на них обрушивались (пока ни один из них не обрушился, за что Йегер был искренне благодарен - попасть под воздушную атаку один раз было в тысячу раз больше). Туземцы приветствовали каждого так, словно это был Блудный сын.


Когда убежища были распределены, Йегер оказался в двухместной каюте, которая была заранее переделана для использования им и его инопланетными подопечными. В каждой из двух комнат была своя дровяная печь и обильный запас топлива - к этому времени Ульхасс и Ристин знали, как поддерживать огонь. Окна со стороны Ящериц были забиты досками, чтобы предотвратить побег (хотя Йегер был готов поспорить, что они не попытались бы убежать от своего обогревателя). Дверь, соединяющая комнаты, открывалась только с его стороны.


Он устроил Ульхасса и Ристин на вечер, затем вернулся на свою половину каюты. Обстановка не была роскошной: стол с керосиновой лампой, вешалка для одежды, ведро для помоев ("лучше это", - подумал он, - "чем идти в уборную посреди ночи - там, вероятно, сразу же похолодает"), раскладушка, заваленная дополнительными одеялами. Значит, это не Билтмор, подумал он. Сойдет.


Он сел на раскладушку. Ему хотелось, чтобы у него было что почитать - Поразительное, по собственному выбору. Он задавался вопросом, что случилось с "Astounding" с тех пор, как появились ящеры; последний номер, который он видел, был тем, который он читал в тот день, когда обстреляли поезд, идущий из Мэдисона. Но научная фантастика уже не была бы прежней теперь, когда реальные живые пучеглазые (или, по крайней мере, хамелеоноглазые) монстры свободно разгуливали по Земле и стремились к завоеваниям.


Он наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках, единственном предмете одежды, который он намеревался снять сегодня вечером. Он так привык спать в форме, чтобы согреться, что делать что-либо еще начинало казаться неестественным.


Он только что схватился за шнурок, когда кто-то поскребся в дверь. “Кто это?” Йигер поинтересовался вслух. Это должно было быть как-то связано с ящерицами, подумал он, но что бы это ни было, разве это не могло подождать до утра? Царапанье повторилось. Очевидно, это не могло. Бормоча что-то себе под нос, он встал и открыл дверь. “О”, - сказал он. Это не имело никакого отношения к Ящерицам. Это была Барбара Ларссен.


“Могу я войти?” - спросила она.


“О”, - снова сказал он, а затем: “Конечно. На самом деле, тебе лучше, иначе весь жар выйдет наружу”.


Сесть было негде, кроме койки, так что она села именно на нее. После того, что произошло на Каледонии и того, как она вела себя с тех пор, Йигер не знал, должен ли он сесть рядом с ней. Повинуясь инстинктам человека, который автоматически отступил на несколько шагов назад, чтобы предотвратить удар за пределами базы в поздних подачах, он решил перестраховаться. Он ходил взад-вперед перед плитой.


Барбара наблюдала за ним несколько секунд, затем сказала: “Все в порядке, Сэм. Я не думаю, что ты собираешься приставать ко мне. В любом случае, это то, о чем я хотела поговорить с тобой”.


Йигер осторожно примостился у изголовья койки, на противоположном конце от Барбары. “О чем тут говорить?” сказал он. “Это была просто одна из тех сумасшедших вещей, которые иногда случаются. если ты хочешь притвориться, что этого никогда не было ...” Он начал заканчивать словами "все в порядке. Но это было не так, не совсем. Он попробовал другую фразу: “Ты можешь”. Это было лучше.


“Нет. Я должен перед тобой извиниться”. Она смотрела не на него; она смотрела на истертые серовато-желтые доски пола. “Я не должен был обращаться с тобой так, как я поступил потом. Прости. Просто после того, как мы ... сделали это, я действительно понял, что Йенс мертв, он должен быть мертв, и все это обрушилось на меня одновременно. Мне жаль ”. Она закрыла лицо руками. Через несколько секунд он понял, что она плачет.


Он соскользнул с койки к ней, нерешительно положил руку ей на плечо. Она напряглась от его прикосновения, но затем наполовину развернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Его руки с трудом удержались, чтобы не обхватить ее. “Все в порядке”, - сказал он, не зная, хорошо это или нет, даже не зная, услышала она его или нет. “Все в порядке”.


Через некоторое время ее рыдания перешли в икоту. Она оттолкнулась от него, затем полезла в сумочку и промокнула себя носовым платком. Она печально покачала головой. “Я, должно быть, ужасно выгляжу”.


Сэм обдумала это. Слезы все еще блестели на ее щеках и до краев наполняли глаза. Она не пользовалась тушью или тенями, чтобы растекаться. Если ее лицо и было опухшим от слез, в свете фонаря этого не было видно. Но даже если бы и было, ну и что? “Барбара, по-моему, ты очень хорошо выглядишь”, - медленно произнес он. “Я так думал долгое время”.


“А ты?” - спросила она. “Ты действительно не подавал виду, пока...”


“Это было не мое дело”, - ответил он и остановился на этом.


“Не до тех пор, пока была хоть какая-то надежда, что Йенс все еще жив, ты имеешь в виду”, - сказала она, уточняя за него. Он кивнул. Ее лицо исказилось, но она заставила себя вернуть ему невозмутимость. “Ты джентльмен, Сэм, ты знаешь?”


“Я? Я ничего об этом не знаю. Все, что я знаю, это...” Он снова остановился. То, что начало слетать с его губ, было: Все, что я знаю, это бейсбол, и я слишком много лет крутил там свои колесики. Это было правдой, но это было не то, что Барбаре нужно было услышать прямо сейчас. Он предпринял еще одну попытку: “Все, что я знаю, это то, что я постараюсь быть хорошим для тебя, если это то, чего ты от меня хочешь”.


“Да, это то, чего я хочу”, - серьезно сказала она. “В такие времена, как эти, никто не может справиться сам. Если мы не помогаем друг другу, не держимся друг за друга, какой от всего прок?”


“У тебя есть я”. Он много лет был в дороге один. Но на самом деле он не был одинок: у него всегда была команда, гонка за вымпелом, надежда (хотя она и угасла) на продвижение вверх - заменители семьи, цели и мечты.


Он покачал головой. Не важно, насколько глубоко бейсбол вонзил свои когти в его душу, сейчас было не время думать об этом. Все еще настороженный, все еще немного неуверенный, он снова обнял Барбару. Она посмотрела в пол и издала такой долгий вздох, что он почти отпустил ее. Но затем она покачала головой; у него была довольно хорошая идея, о чем она говорила себе забыть. Она подняла свое лицо к его.


Позже он спросил: “Ты хочешь, чтобы я задул лампу?”


“Как ты захочешь”, - ответила она. Она, вероятно, меньше стеснялась раздеваться, когда это обжигало, чем он; он напомнил себе, что она привыкла быть с мужчиной. Они вместе забрались под одеяло, не из скромности, а ради тепла.


Еще позже, после того, как они согрелись настолько, что сбросили большую часть одеял на пол, они лежали, обнявшись. Койка была такой узкой, что у них не было выбора. Йигер провел рукой по спине Барбары, изучая ее форму и ощущения. На борту Каледонии не было времени для этого; не было времени ни на что, кроме необузданной, сводящей с ума похоти. Он никогда не знал ничего, что могло бы сравниться с этим, может быть, даже с той ночью, когда он потерял свою вишенку, но это тоже было довольно хорошо. Это казалось каким-то образом более определенным, как будто он мог быть уверен, что это продлится.


Груди Барбары прижались к его груди, когда она приподнялась на локте. Она лежала между ним и лампой, так что ее лицо было в тени. Однако, когда она заговорила, ее слова были не совсем такими, какими он считал романтичными: “Не хочешь посмотреть, сможешь ли ты завтра купить какие-нибудь резиночки, Сэм? Это заведение, кажется, в хорошем состоянии; в аптеке, возможно, еще есть запасы.”


“Э-э, ладно”, - сказал он, застигнутый врасплох. Она действительно привыкла быть с мужчиной, подумал он. Он изо всех сил постарался, чтобы его голос звучал как ни в чем не бывало, когда он продолжил: “Вероятно, хорошая идея”.


“Безусловно, хорошая идея”, - поправила она. “Насчет первого раза у нас все в порядке - я знаю - и я не против рисковать время от времени, но если мы собираемся много заниматься любовью, нам лучше быть осторожными. Я не хочу ожидать, что поеду по пересеченной местности в обозе ”.


“Я не виню тебя”, - сказал он. “Я попытаюсь найти что-нибудь. Э-э-э... что произойдет, если я этого не сделаю?” Он пожалел, что сказал это. Это заставило бы ее думать, что он всего лишь хотел переспать с ней. Он действительно хотел переспать с ней, но он понял, что редко чего добьешься, обращаясь с женщиной как с куском мяса, особенно с такой женщиной, как эта, которая была замужем за физиком и у которой самой было достаточно мозгов.


Ему повезло - она не разозлилась. Теперь ее рука блуждала, или, скорее, двигалась, потому что она знала, куда она направляется. Она сомкнулась на нем. “Если ты этого не сделаешь”, - сказала она, - “нам просто придется придумать, что еще можно сделать”. Она мягко сжала.


Он не мог решить, хочет ли он, чтобы в какой-нибудь аптеке в Детройт-Лейкс были каучуки или нет.


За спиной Матта Дэниелса горел Дом Превенции. Его сердце готово было разорваться по нескольким причинам. Всегда было грустно видеть, как история превращается в дым, а двухэтажное каркасное здание греческого возрождения было гордостью Нейпервилля, штат Иллинойс, с 1834 года. Более того, это было далеко не единственное горящее здание в Нейпервилле. Матт не представлял, как армия сможет удержать город - а за Нейпервиллем было не так уж и много, кроме самого Чикаго.


И, что еще важнее, "Упреждающий дом" был ведущим салуном Нейпервилля. Дэниелс пробыл в городе недолго, но ему удалось высвободить пятую часть хорошего бурбона. В эти дни он носил три нашивки на рукавах; точно так же, как дети смотрели на него, как на бейсболиста, теперь он должен был показать им, как быть солдатами. В эти дни он позаимствовал свои наставления у сержанта Шнайдера, а не у своих старых менеджеров.


Примерно каждые полминуты очередная бутылка ликера в доме вытеснения выпаривалась, как пуля в горящем резервуаре. Оглядываясь назад, Матт увидел маленькие синие спиртовые язычки пламени, мерцающие среди больших ярко-красных огоньков от горящих досок. Он вздохнул и сказал: “Чертовски бесполезно”.


“Еще бы, сержант”, - сказал рядовой рядом с ним, маленький четырехглазый парень по имени Кевин Донлан, который, судя по его виду, вероятно, довольно скоро начнет бриться. Донлан продолжал: “Этому зданию, должно быть, больше ста лет”.


Дэниелс снова вздохнул. “Я не так много думал о здании”.


Свистящий рев в небе, быстро нарастающий, заставил обоих мужчин нырнуть в ближайшую траншею. Снаряд разорвался над уровнем земли, осколки засвистели в воздухе. То же самое происходило и с другими предметами, которые стучали и отскакивали от твердой земли, как градины.


“Теперь ты должен следить за тем, куда ставишь ноги, сынок”, - сказал Дэниелс. “Этот ублюдок только что выплюнул кучу маленьких бомб, или мин, или как ты их там хочешь называть. Впервые увидел их в окрестностях Шаббоны. Наступишь на одну из них - будешь ходить, как Коротконогий Пит из диснеевских мультфильмов, до конца своих дней ”.


Посыпалось еще больше снарядов; от них разлетелось еще больше маленьких катящихся мин. Пара выстрелила с короткими, невпечатляющими щелчками, едва ли громче последовавших за ними криков: “Они продолжают бросать в нас этим, мы вообще не сможем передвигаться, сержант Дэниелс”, - сказал Донлан.


“Такова идея, сынок”, - сухо сказал Матт. “Они давят на нас некоторое время, замораживают нас на месте вот так, затем они привозят танки и отбирают у нас землю. Если бы у них было больше танков, они бы уже давно перестали надирать нам задницы ”.


Донлан - еще не видел действия крупным планом, он присоединился к отряду во время отступления с Авроры. Он сказал: “Как эти твари могут так нападать на нас? Они даже не люди”.


“Одна из вещей, которую тебе лучше сразу понять, малыш, заключается в том, что пуле или снаряду все равно, кто в них стрелял и кто встанет на пути”, - сказал Дэниелс. “Кроме того, у ящериц полно собственных мячей. Я знаю, что радио продолжает называть их ‘кнопочными солдатами’, чтобы звучало так, будто все их гаджеты - это то, что подбадривает нас и поднимает настроение гражданским, но не позволяйте никому говорить вам, что они не умеют сражаться ”.


Артиллерийский обстрел продолжался и продолжался. Матт терпел это, как терпел похожие удары во Франции. В некотором смысле, во Франции было хуже. Каждый из снарядов ящеров был намного смертоноснее тех, что выпустили боши, но немцы выпустили много снарядов, так что иногда казалось, что целые сталелитейные заводы падают с неба на американские траншеи. Мужчины сошли бы с ума от этого - они называли это контузией. Такая бомбардировка, скорее всего, убила бы вас, но, вероятно, не свела бы с ума.


Во время паузы в обстреле Дэниэлс услышал бегущие шаги позади себя. Он развернулся со своим автоматом- возможно, ящеры снова использовали свои летательные аппараты-вертушки, чтобы высадить войска в тылу людей.


Но это была не ящерица: это был седовласый цветной парень в синих джинсах и поношенном пальто, бегущий по Чикаго-авеню с большой плетеной корзиной под мышкой. Пара снарядов разорвалась в опасной близости от него. Он взвизгнул и прыгнул в траншею к Дэниэлсу и Донлану.


Матт посмотрел на него. “Парень, ты сумасшедший ниггер, бегающий по открытому месту, когда вокруг тебя валяется это дерьмо”.


Он не имел в виду ничего особенно плохого в своих словах; в Миссисипи он привык так разговаривать с неграми. Но это был не Миссисипи, и цветной мужчина пристально посмотрел на него, прежде чем ответить: “Я не мальчик и не ниггер, но, наверное, я сумасшедший, если думал, что смогу принести жареную курицу солдатам, не заставляя себя обзываться”.


Матт открыл рот, снова закрыл. Он не знал, что делать. Вряд ли когда-либо негр отвечал ему взаимностью, даже здесь, на Севере. Умные негры знали свое место ... но умный негр не отважился бы на обстрел ради того, чтобы принести ему еду. "Храбрый" тоже было подходящим словом; Дэниелс не хотел быть нигде, кроме как здесь, под прикрытием.


“Я думаю, может, мне лучше заткнуться нахуй”, - заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он начал обращаться напрямую к чернокожему мужчине, но обнаружил, что его прервали - как он его назвал? Мальчик не стал бы этого делать, и дядя тоже вряд ли смог бы улучшить положение. Он не мог заставить себя сказать Мистер. Он попробовал кое-что еще: “Друг, я действительно благодарю тебя”.


“Я тебе не друг”, - сказал негр. Возможно, он и сам добавил бы пару отборных фраз, но у него были пальто и корзинка с цыплятами, чтобы противопоставить их нашивкам Дэниелса и автомату "Томми". И Матт, в некотором роде, извинился. Цветной мужчина вздохнул и покачал головой. “Какой, к черту, от этого толк? Вот, давайте, угощайтесь”.


Цыпленок оказался жирным, запеченный картофель, который подавался к нему, холодным и невкусным, без соли и масла. Дэниелс все равно проглотил все с аппетитом. “Ты должен есть, когда у тебя есть возможность, ” сказал он Кевину Донлану, “ потому что у тебя не будет такой возможности так часто, как тебе хотелось бы”.


“Еще бы, сержант”. Парень вытер рот рукавом. Он избрал свой собственный подход в разговоре с негром: “Это было здорово, полковник. Настоящая палочка-выручалочка”.


“Полковник?” Цветной парень сплюнул в грязь траншеи.


“Ты чертовски хорошо знаешь, что я не полковник. Почему бы тебе просто не называть меня по имени? Я Чарли Сандерс, и ты мог бы узнать это, спросив”.


“Чарли, курица была вкусной”, - торжественно сказал Матт. - “Я обязан”.


“Ха”, - сказал Сандерс. Затем он выбрался из траншеи и бросился прочь к следующей паре окопов, примерно в тридцати ярдах от нас.


“Остерегайся этих маленьких минных штуковин, которыми разбрасывают панцири ящериц”, - крикнул Дэниелс ему вслед. Он повернулся обратно к Донлану. “Надеюсь, у него получится. Тем не менее, он продолжает ходить вокруг да около, и его номер всплывет чертовски быстро ”.


“Да”. Донлан посмотрел в ту сторону, куда убежал Чарли Сандерс. “Для этого нужно мужество. У него даже нет пистолета. Я не думал, что у ниггеров есть такое мужество”.


“Ты под обстрелом, сынок, не имеет значения, есть ли у тебя оружие”, - ответил Матт. Но дело было не в этом, и он это знал. Через некоторое время он продолжил: “Один из моих дедушек, я сейчас не помню, который именно, однажды воевал против цветных войск во время войны в Штатах. Он сказал, что они ничем не отличаются от любых других "проклятых янки". Возможно, он был прав. Что касается меня, то я больше ничего не знаю ”.


“Но ты сержант”, - сказал Донлан точно таким же тоном, каким некоторые игроки Дэниелса восклицали: "Но ты менеджер".


Матт вздохнул. “Просто из-за того, что у меня должны быть ответы на все вопросы, сынок, это не значит, что я могу вытащить их из-под своей жестяной шляпы, когда они тебе понадобятся. Черт возьми, если уж на то пошло, это даже не значит, что они действительно существуют. Когда тебе становится столько лет, сколько мне, ты уже ни в чем не уверен ”.


“Да, сержант”, - сказал Донлан. Судя по тому, как шли дела, подумал Матт, у парня было не так уж много шансов дожить до этого возраста.


“Нет”, - сказал генерал Паттон. “Черт возьми, нет”.


“Но, сэр”, - Йенс Ларссен развел руками и принял оскорбленное выражение лица, - “все, что я хочу сделать, это связаться со своей женой, сообщить ей, что я жив”.


“Нет”, - повторил Паттон. “Нет, повторяю, никаких сообщений о Металлургической лаборатории или любом из ее персонала, за исключением случаев крайней необходимости, из которых личные дела любого рода специально исключены. Таковы мои прямые приказы генерала Маршалла, доктор Ларссен, и я не намерен их нарушать. Это самая элементарная мера предосторожности для любого важного проекта, не говоря уже о проекте такого масштаба. Маршалл почти ничего не рассказал мне о проекте, и я не желаю приобретать дополнительную информацию: у меня нет необходимости знать, и поэтому я не должен - не обязан -знать ”.


“Но Барбара даже не из Лаборатории метрологии”, - запротестовал Йенс.


“На самом деле нет, но вы есть”, - сказал Паттон. “Неужели вы настолько мягкотелы, что готовы предать надежду Соединенных Штатов ящерам ради собственного удобства? Клянусь Богом, сэр, я надеюсь, что это не так”.


“Я не понимаю, как одно сообщение может считаться предательством”, - сказал Ларссен. “Скорее всего, Ящеры даже не заметили бы этого”.


“Возможно”, - признал Паттон. Он встал из-за своего стола и потянулся, что также дало ему преимущество смотреть на Йенса сверху вниз. “Возможно, но маловероятно. Если доктрина ящеров хоть сколько-нибудь похожа на нашу - а я не видел причин сомневаться в этом, - они отслеживают столько наших сигналов, сколько могут, и пытаются сформировать из них информативные шаблоны. Я говорю по опыту, сэр, когда говорю, что никто - никто - не может знать заранее, какой фрагмент мозаики раскроет врагу достаточно, чтобы у него в голове сложилась полная картина ”.


Йенс знал о безопасности; в лаборатории Метрополитена ее принимали в больших дозах. Но он никогда не подчинялся военной дисциплине, поэтому продолжал спорить: “Вы могли бы отправить сообщение без моего имени, просто ‘Ваш муж жив и здоров’ или что-то в этом роде”.


“Нет, ваш запрос отклонен”, - сказал Паттон. Затем, словно прочитав мысли Ларссена, он добавил: “Любая попытка проигнорировать то, что я только что сказал, и склонить офицера связи к тайной отправке такого сообщения приведет к вашему аресту и заключению, если не хуже. Я напоминаю вам, что у меня здесь есть свои собственные военные секреты, и я не позволю вам скомпрометировать их. Я достаточно ясно выражаюсь?”


“Да, сэр, знаете”, - уныло сказал Ларссен. Он был готов попытаться найти сочувствующего радиста, что бы там ни говорил Паттон; он все еще не верил, что такое безобидное сообщение сорвало бы прикрытие лаборатории Метрополитена. Но он не мог оценить, сколько исходящих сообщений может поставить под угрозу наступление, все еще разворачивающееся здесь, в западной Индиане. Это тоже должно было увенчаться успехом, иначе ничего из того, что произошло в Чикаго, не имело бы значения, потому что Чикаго принадлежал бы Ящерам.


“Если это вообще поможет, доктор Ларссен, примите мои соболезнования”, - сказал Паттон.


Возможно, он даже имел в виду это, в какой-то грубой форме, подумал Йенс. Он сказал: “Спасибо, генерал”, - и вышел из кабинета Паттона.


Снаружи земля была испещрена пятнами от тающего снега и пучками желтоватой пожухлой травы. Над головой проносились густые низкие желто-серые тучи, ветер дул с северо-запада и дул с порывами, которые быстро превратили крючковатый нос Йенса в сосульку. У него были все признаки зимней бури, но снега не выпало.


С мрачными, как погода, мыслями Ларссен шагал по Оксфорду, штат Индиана. В его голове промелькнула Потемкинская деревня. С воздуха маленький городок, несомненно, казался таким же тихим, как и любая другая деревушка Среднего Запада, страдающая от нехватки бензина. Но, укрытые домами и гаражами, стогами сена и поленницами дров, они собрали достаточно бронетанковых сил, подумал Йенс, чтобы дать нацистам передышку. Единственная проблема заключалась в том, что они столкнулись с врагами похуже, чем простые немцы.


Ларссен зашел в кафе "Синяя птица". Пара местных жителей и пара солдат в штатском (никому не разрешалось ходить по улицам Оксфорда в штатском - опять охрана, подумал Йенс) сидели за стойкой. За ним повар готовил блины на дровяной сковороде вместо своей теперь бесполезной газовой плиты. Сковородка не вентилировалась; дым заполнил комнату. Он оглянулся через плечо на Ларссена. “Чего ты хочешь, Мак?”


“Я знаю, чего я хочу: как насчет запеченного хвоста омара с топленым маслом, спаржи в голландском соусе и хрустящего зеленого салата?" Итак, что у тебя есть?”


“Удачи с омарами, приятель”, - сказал повар. “У меня здесь есть оладьи, яичный порошок и консервированная свинина с фасолью. Если тебе это не нравится, отправляйся на рыбалку”.


“Я возьму это”, - сказал Йенс. Это было то, что он ел с того самого замечательного ужина с курицей у генерала Паттона. Он уже не был таким тощим, каким был, когда его забрала армия, но он давно поклялся, что никогда больше не посмотрит в глаза печеной фасоли, если война когда-нибудь закончится.


Единственным достоинством, которое он смог найти в еде, было то, что ему не нужно было за это платить. Паттон взял под контроль несколько закусочных в городе и включил их в свой продовольственный отдел. Ларссен предположил, что это справедливо, без поставок, которые они получали от армии, они бы давно закрылись.


Чтобы лучше спрятать своих солдат, Паттон также разместил их среди горожан. Насколько Йенсу было известно, он также ни у кого не спрашивал разрешения, прежде чем сделать это. Если Паттон и беспокоился об этом, то виду не подал. Возможно, он был прав, Отцы-основатели не ожидали вторжения из космоса.


Но если бы вы начали играть с Конституцией и ссылаться на военную необходимость, на чем бы вы остановились? Йенс пожалел, что не был в лучшем положении, чтобы обсудить это с Паттоном. Это могло бы стать интересной философской дискуссией, если бы генерал не разозлился на него за попытку передать сообщение Барбаре. Как бы то ни было, Паттон либо рычал на него, либо игнорировал, ни то, ни другое не представляло собой просвещенный обмен мнениями.


“У кого-нибудь есть сигарета?” - спросил один из солдат в штатском.


Единственным ответом, которого Ларссен ожидал на это, был хриплый смех, и солдат получил его. Затем гражданский, худощавый парень в охотничьей кепке, которому, должно быть, перевалило за семьдесят, оглядел парня с ног до головы и протянул: “Сынок, даже если бы у меня был такой, ты недостаточно хорошенький, чтобы дать мне за него то, что я бы хотел”.


Молодой солдат изменил цвет огня под сковородкой. Повар торжественно нарисовал в воздухе метку от хашиша. Ларссен присвистнул. Старожил издал сухой смешок, чтобы показать, что его не слишком впечатлило собственное остроумие, затем вернулся к своей чашке того, что в Армии называют, за неимением подходящего термина для осуждения, кофе.


Высоко над головой, над облаками, пролетел реактивный самолет Lizard, его вой был тонким и затихал с расстоянием. Дрожь Ларссена не имела ничего общего с погодой. Он задавался вопросом, насколько хорошо сенсоры пришельцев, чем бы они ни были, могли видеть сквозь серую массу, которая закрывала Оксфорд и сельскую местность вокруг него от неба, и насколько хорошо Паттону удалось спрятать здесь тщательно сохраненное снаряжение. Он бы узнал достаточно скоро.


В одном из углов кафе стоял сломанный автомат для игры в пинбол, на котором постоянно красовалось скорбное слово TILT. Поскольку это составляло весь потенциал заведения для развлечений, Йенс вернул свою тарелку и столовые приборы повару и вышел на улицу.


Пока он ел, поднялся ветер. Он был рад своему пальто. Свежий воздух также принес облегчение его носу. Несмотря на то, что Оксфорд был полон солдат и почти не работал водопровод, он превратился в зловонное место. Если бы наращивание здесь продолжалось немного дольше, ящерам не понадобилась бы визуальная разведка, чтобы найти своих врагов-людей: их носы сделали бы эту работу за них.


Что-то ужалило Йенса в щеку. Рефлекторно он поднял руку, но почувствовал лишь крошечное пятно влаги. Затем его ужалили снова, на этот раз в запястье. Он посмотрел вниз, увидел, как толстая белая снежинка тает, превращаясь в ничто. Другие соскальзывали и дико скользили по воздуху, танцующие джиттербаг, сделанные изо льда.


Какое-то мгновение он просто наблюдал. Начало снегопада всегда возвращало его в детство в Миннесоте, к снеговикам, снежным ангелам и снежкам, сбивающим с голов шапочки для чулок. Затем всплыло настоящее и вызвало ностальгию. Этот снег не имел ничего общего с детскими радостями. Этот снег означал нападение.


19


И Мин чувствовал себя значительнее жизни, фактически, как будто он был олицетворением Хо Тея, маленького толстого бога удачи. Кто бы мог подумать, что от появления маленьких чешуйчатых дьяволов можно будет извлечь столько прибыли? Сначала, когда они изнасиловали его вдали от родной деревни, а затем посадили в самолет, который не приземлился, самолет, в котором он ничего не весил, а его бедный желудок еще меньше, он подумал, что это худшая катастрофа, которую когда-либо знал мир. Сейчас, однако… Он елейно улыбнулся. Теперь жизнь была хороша.


Правда, он все еще жил в этом лагере, но он жил здесь как военачальник, почти как один из исчезнувших маньчжурских императоров. Его жилище было хижиной только по названию. Его деревянные стенки были защищены от самых сильных зимних ветров. Медные жаровни давали тепло, мягкие ковры смягчали каждый его шаг, изысканные изделия из нефрита и перегородчатой эмали радовали его глаз везде, где попадал свет. Он ел утку, собаку и другие деликатесы. Когда ему хотелось, он наслаждался женщинами, по сравнению с которыми Лю Хань казалась больной свиньей. Одна из них сейчас ждала его на матрасе. Он забыл ее имя. Какое это имело значение?


И все из порошка, которого жаждали чешуйчатые дьяволы!


Он громко рассмеялся. “В чем дело, мужчина, полный ян?” - крикнула симпатичная девушка из другой комнаты. В ее голосе звучало нетерпение, когда он присоединился к ней.


“Ничего - просто шутка, которую я услышал сегодня утром”, - ответил он. Каким бы полным мужской сущности он ни был, у него все еще было слишком много здравого смысла, чтобы посвящать наемного партнера по сексу в свои мысли. То, что одна пара ушей услышала днем, десятки узнают к восходу солнца, а весь мир - к следующей ночи.


Без ложной скромности (у И Мина было мало скромности, ложной или иной), он знал, что он, безусловно, самый крупный торговец имбирем в лагере, возможно, в Китае, а может быть, и во всем мире. Под его началом (девушка снова пришла ему на ум, но лишь на мгновение) были не только люди, которые выращивали пряность, и другие, которые обрабатывали ее известью, чтобы сделать особенно вкусной для чешуйчатых дьяволов, но и несколько дюжин чешуйчатых дьяволов, которые покупали у него и продавали своим собратьям, либо напрямую, либо через собственные сети вторичных торговцев. Как посыпалась добыча!


“Ты скоро придешь, Тигр Плавучего Мира?” - спросила девушка. она сделала все возможное, чтобы выглядеть привлекательной, но в ней было слишком много деловой женщины - и слишком мало актрисы, - чтобы скрыть резкие нотки в своем голосе. Что тебя удерживает? она имела в виду.


“Да, я буду там через минуту”, - ответил он, но его тон предполагал, что с ней не стоит торопиться. То, что женщина обижалась на него за то, что он заставил ее сделать, подпитывало его собственное возбуждение. Таким образом он получал не только удовольствие, но и контроль.


Что нам делать, когда я наконец приду к ней? он задавался вопросом: всегда приятное созерцание. Что-то, что ей не понравилось бы - она разозлила его. Может быть, он использовал бы ее, как если бы она была мальчиком. Он восхищенно щелкнул пальцами. То самое! Женщины так гордились разрезом между ног; игнорирование его в пользу другого способа никогда не переставало их раздражать. Кроме того, это тоже немного ранило бы ее, заставило бы вспомнить, что нужно относиться к нему как к важной персоне, которой он и был.


Тепло разлилось по нему, покалывая кожу. Он почувствовал, что поднимается. Он сделал один шаг в сторону спальни, затем остановил себя. Предвкушение тоже доставляло удовольствие. Кроме того, пусть она томится.


Через минуту или две она крикнула: “Пожалуйста, поторопись! Меня снедает тоска”. Она тоже сыграла в игру, но в ее руке для маджонга не хватило фишек, чтобы побить его.


Когда, наконец, он решил, что момент настал, он направился в заднюю часть дома. Однако не успел он сделать и трех шагов, как от входной двери донесся скребущийся звук. Он издал долгое, сердитое шипение. Это был чешуйчатый дьявол. Возмездию девушки придется подождать. Независимо от того, насколько тщательно он контролировал дьяволов, которые покупали у него джинджер, оставалась иллюзия, что он был слугой, а они хозяевами.


Он открыл дверь. Холод покусал его пальцы и лицо. Действительно, маленький чешуйчатый дьявол, но не тот, которого он видел раньше - он научился отличать их друг от друга, даже когда, как сейчас, пеленки, которые они носили зимой, скрывали раскраску их тела. Он также стал бегло говорить на их языке. Он низко поклонился и сказал: “Высокочтимый сэр, вы оказываете честь моей скромной хижине. Входите, пожалуйста, и согрейтесь”.


“Я иду”. Маленький чешуйчатый дьявол прошмыгнул мимо Йи Мина. Он закрыл за ним дверь. Он был доволен, что существо ответило ему на своем собственном языке. Если бы он мог вести дела на этом языке, ему не пришлось бы отсылать куртизанку. Ей не только пришлось бы дольше ждать, она была бы впечатлена тем, как он обошелся с маленькими дьяволенками на их условиях.


Дьявол оглядел свою гостиную, его глазные башенки вращались независимо друг от друга. Это больше не нервировало И Мина; он привык к этому. Он изучал чешуйчатого дьявола, яркий цвет внутри его ноздрей, то, как слегка подрагивали его когтистые руки. Про себя он улыбнулся. Он мог не знать дьявола, но он знал знаки. Этому нужен был джинджер, и с каждой секундой нуждался в нем все сильнее.


Он снова поклонился. “Высокочтимый сэр, не могли бы вы назвать мне свое имя, чтобы я мог лучше служить вам?”


Маленький чешуйчатый дьявол зашипел, как будто внезапно вспомнил о присутствии Йи Мина. “Да. Меня зовут Дрефсаб. Ты Большой Уродливый Йи Мин?”


“Да, превосходящий сэр, я Йи Мин”. Оскорбительное прозвище Расы для людей не беспокоило Йи Мина. В конце концов, он думал о ее мужчинах как о маленьких чешуйчатых дьяволах. Он сказал: “Чем я могу быть вам полезен, настоятель сэр Дрефсаб?”


Чешуйчатый дьявол повернул оба глаза в его сторону. “Ты тот Большой Уродец, который продает Расе порошок, известный как имбирь?”


“Да, высочайший сэр, я и есть тот скромный человек. У меня есть честь и привилегия доставить Расе удовольствие, которое доставляет трава”. И Мин подумал о том, чтобы прямо спросить маленького чешуйчатого дьявола, хочет ли он имбиря. Он решил не делать этого; хотя дьяволы были более прямолинейны в таких вопросах, чем китайцы, они иногда находили прямые вопросы грубыми. Он не хотел обидеть нового клиента.


“У вас много этой травы?” Спросил Дрефсаб.


“Да, превосходящий сэр”. И Мин устал повторять это. “Столько, сколько может пожелать любой доблестный мужчина. Если мне будет позволено так выразиться, я думаю, что я доставил больше удовольствия мужчинам с помощью порошкообразного имбиря, чем кто-либо, кроме горстки тосевитов ”. Он использовал менее оскорбительное название "маленькие дьяволы" для своего собственного вида. Теперь он спросил: “Если превосходящий сэр Дрефсаб желает получить образец здешних товаров, я сочту за честь предоставить ему один, не ожидая ничего взамен”. На этот раз, добавил он про себя.


Он думал, что Дрефсаб ухватится за это; вряд ли он когда-либо видел чешуйчатого дьявола, более явно нуждающегося в его наркотике. Но Дрефсабу все еще, казалось, хотелось поговорить. Он сказал: “Ты тот Большой Уродец, чьи махинации настроили мужчин Расы против их собственного вида, чьи порошки распространили порчу по сияющим кораблям из Дома?”


И Мин уставился на него; неважно, насколько хорошо он освоил язык дьяволов, ему понадобилось мгновение, чтобы понять слова Дрефсаба, которые были противоположны тому, что он ожидал услышать. Но ответ фармацевта пришел быстро и гладко: “Превосходящий сэр, я всего лишь пытаюсь дать доблестным мужчинам Расы то, что они ищут”. Ему стало интересно, в какую игру играет Дрефсаб. Если маленький чешуйчатый дьявол вздумает вмешаться в его операцию, его ждет сюрприз. Имбирным порошком И Мин купил адъютантов нескольким высокопоставленным офицерам и паре самих офицеров. Они бы прижали любого чешуйчатого дьявола, который стал бы слишком дерзким с их поставщиком.


Дрефсаб сказал: “Этот имбирь - опухоль, пожирающая жизнеспособность Расы. Я знаю это, потому что он пожирал меня. Иногда опухоль нужно вырезать”.


И Мину снова пришлось напрячься, чтобы разобраться в этом; у него и чешуйчатых дьяволов, с которыми он беседовал, не было возможности поговорить об опухолях. Он все еще пытался понять, что означает это слово, когда Дрефсаб сунул руку под свою защитную одежду и вытащил пистолет. Он выплевывал огонь снова, и снова, и снова. В хижине И Мина выстрелы прозвучали невероятно громко. Когда пули пригвоздили его к ковру, он услышал, как из отчетов девушка в спальне начала кричать.


Сначала Йи Мин почувствовал только удары, не боль. Затем это поразило его. Мир почернел, пронизанный алым пламенем. Он попытался закричать сам, но смог издать только булькающий стон сквозь кровь, залившую его рот.


Смутно - все более смутно - он наблюдал, как Дрефсаб отрезал голову пухлому Будде, который сидел на низком лакированном столике. Вонючий маленький дьяволенок точно знал, куда он спрятал свой имбирь. Дрефсаб попробовал, зашипел от удовольствия и высыпал остаток порошка в прозрачный пакетик, который он также захватил с собой под пальто. Затем он открыл дверь и вышел.


Куртизанка продолжала кричать. И Мин хотел сказать ей, чтобы она заткнулась и закрыла дверь; становилось холодно. Слова не шли. Он попытался подползти к двери сам. Холод достиг его сердца. Алое пламя погасло, оставив только черное.


Харбин падал. Со дня на день Гонка могла начаться в городе. Это была бы важная победа; Харбин закрепил японскую линию. Теэрц был бы рад этому больше, если бы город не рушился у него на голове.


Это было буквально правдой. Во время последнего налета на Харбин бомбы упали так близко от его тюрьмы, что куски штукатурки дождем посыпались с потолка и чуть не вышибли те немногие мозги, которые у него остались после столь долгого пребывания в тосевитском плену.


Снаружи начала бить зенитная установка. Теэрц не слышал никаких самолетов; возможно, Большой Уродец просто нервничал. Давай, трать боеприпасы, подумал Теэрц. Тогда у вас будет меньше поводов для стрельбы, когда мои друзья ворвутся сюда, и тогда, если на то будет воля мертвых Императоров, им не придется страдать от того, через что прошел я.


Он услышал суматоху в коридоре, приказы выкрикивались на громком японском языке слишком быстро, чтобы он мог уследить. Один из охранников подошел к его камере. Теэрц поклонился; с таким Большим Уродом вы не могли бы сильно ошибиться, если бы поклонились, и вы могли бы катастрофически ошибиться, если бы не сделали этого. Тогда лучше поклониться.


Охранник не поклонился в ответ; Теэрц был заключенным и поэтому заслуживал только презрения. За вооруженным человеком шел майор Окамото. Теэрц еще ниже поклонился своему дознавателю и переводчику. Окамото тоже не поприветствовал его поклоном. Отпирая дверь камеры, он заговорил на языке Теэрца: “Ты пойдешь со мной. Мы покидаем этот город сейчас”.


Теэрц снова поклонился. “Это будет сделано, высочайший сэр”. Он понятия не имел, как это будет сделано, или возможно ли это сделать, но интересоваться подобными вещами не входило в его обязанности. Как пленник, как это было до того, как он попал в плен, его долгом было всего лишь повиноваться. Однако, в отличие от его представителей Расы, японец не был обязан ему верностью взамен.


Майор Окамото бросил ему пару черных брюк и мешковатую синюю куртку, в которой могли бы поместиться двое мужчин его размера. Затем Окамото надел на голову коническую соломенную шляпу и завязал ее под челюстями колючим куском шнура. “Хорошо”, - удовлетворенно сказал японец. “Теперь, если твои люди увидят тебя с неба, они подумают, что ты просто еще один тосевит”.


Они бы тоже, мрачно осознал Теэрц. Вооруженная камера, может быть, даже фотография со спутника, могли бы выделить его из кишащей массы Больших Уродцев вокруг него. Однако, завернутый вот так, он был бы всего лишь еще одним рисовым зернышком (едой, которую он возненавидел) среди миллиона.


Он подумал о том, чтобы сбросить одежду, если над головой пролетит один из самолетов Гонки. Скрепя сердце, он решил, что лучше этого не делать. Майор Окамото лишил бы его жизни смысла, если бы попытался это сделать, и японцы смогли бы увести его до того, как его собственные люди, которые не слишком торопились, организовали бы операцию по спасению.


Кроме того, в Харбине было холодно. Шляпа помогала сохранять его голову в тепле, и если бы он сбросил пальто, то мог превратиться в кусок льда, прежде чем японец или Раса смогли бы что-либо с этим поделать. Шляпа и пальто Окамото были сшиты из меха тосевитских существ. Он понял, почему зверям нужна изоляция от их поистине звериного климата, и задался вопросом, почему у самих Больших Уродцев так мало шерсти, что им приходится красть ее у животных.


За пределами здания, в котором был заключен Теэрц, он увидел больше обломков, чем когда-либо прежде. Некоторые кратеры выглядели как удары метеоритов на безвоздушной луне. У Теэрца не было особого шанса рассмотреть их; майор Окарното втолкнул его в двухколесный транспорт с Большим Уродом между оглоблями вместо вьючного животного. Окамото заговорил с грузчиком на языке, который не был японским. Парень схватился за оглобли, хмыкнул и двинулся вперед. Охранник невозмутимо шагал рядом с повозкой.


Тосевиты устремились из Харбина на восток, спасаясь от ожидаемого падения города. Дисциплинированные колонны японских солдат контрастировали с визжащими гражданскими лицами вокруг них. Некоторые из них, самки едва крупнее теэртов, несли на спине узлы с пожитками почти таких же размеров, как они сами. Другие несли ношу, подвешенную к шестам, балансирующим на одном плече. Это поразило Теэрца как сцена из доисторического прошлого Расы, исчезнувшая тысячу веков назад.


Вскоре охранник встал перед искалеченным транспортным средством и начал кричать, чтобы освободить ему путь. Когда это не удалось, он ударил по нему прикладом своей винтовки. Визг и порывы сменились воплями. Теэрц не мог видеть, что жестокость сильно повлияла на то, как быстро они двигались.


В конце концов они добрались до железнодорожной станции, которая была более шумной, но менее хаотичной, чем окружающий город. Раса неоднократно бомбила станцию. Она представляла собой больше обломков, чем зданий, но каким-то образом все еще функционировала. Пулеметные гнезда и путаница проводов с зубцами держали всех, кроме солдат, подальше от поездов.


Когда часовой окликнул его, майор Окамото приподнял шляпу Теэрца и что-то сказал по-японски. Часовой низко поклонился, ответил извиняющимся тоном. Окамото повернулся к Теэрцу. “С этого момента мы идем пешком. Никому, кроме японцев - и вам - не разрешается входить на станцию”.


Теэрц шел, Окамото с одной стороны от него, а охранник с другой. Некоторое время уцелевший участок крыши и стены защищал их от пронизывающего ветра. Затем они снова пробирались сквозь камень и кирпичи, а с серого, унылого неба падал снег.


За станцией на железнодорожной станции войска гуськом садились в поезд. Снова часовой окликнул Окамото при его приближении, снова он использовал Теэрца в качестве талисмана, чтобы пройти. Он обеспечил половину вагона для себя, охранника и своего заключенного. “Вы важнее солдат”, - самодовольно сказал он Теэрцу.


С долгим, заунывным гудком поезд пришел в движение. Теэрц расстреливал поезда тосевитов, когда был еще на свободе. Длинные клубы черного дыма, которые они выпускали, облегчали их обнаружение, и они не могли убежать, кроме как по рельсам, которые они использовали для передвижения. Они были легкой, приятной мишенью. Он надеялся, что никто из его приятелей-мужчин не сочтет того, на ком он ехал, соблазнительной мишенью.


Майор Окамото сказал: “Чем дальше от Харбина мы уходим, тем больше вероятность, что мы будем в безопасности. Я не против отдать свою жизнь за императора, но мне приказано проследить, чтобы вы благополучно добрались до Родных островов.”


Теэрц был готов отдать жизнь за своего императора, the Emperor, но не за парвеню Большого Урода, который претендовал на тот же титул. Будь у него выбор, он предпочел бы не отдавать свою жизнь ни за кого. В последнее время у него было мало вариантов.


Поезд с грохотом покатил на восток. Поездка была невыносимо грубой; Гонка ударила по самим рельсам, а также по поездам, которые катились по ним. Но Большие Уроды, как они доказали по всей планете, были изобретательными существами. Несмотря на бомбы, железная дорога продолжала работать.


Или так думал Теэрц, пока, спустя некоторое время после того, как поезд тронулся из Харбина, он, содрогнувшись, не остановился. Он в смятении зашипел. Он по опыту знал, какой прекрасной, аппетитной мишенью был остановленный поезд. “Что случилось?” он спросил майора Окамото.


“Вероятно, вы, мужчины Расы, снова нарушили трассу”. Голос Окамото звучал скорее смиренно, чем сердито; это было частью войны. “Ты сидишь у окна - скажи мне, что ты видишь”.


Теэрц вгляделся сквозь грязное стекло. “Я вижу целый рой тосевитов, работающих на повороте впереди”. Сколько Больших Уродов трудилось там? Конечно, сотни, скорее всего тысячи. Ни у кого не было ничего более впечатляющего, чем кирка, лопата или ломик. Если бы один из летательных аппаратов Гонки заметил их, бреющий полет оставил бы на снегу большие красные дымящиеся лужи.


Но если ни один самолет не прилетит, Большие Уроды могут совершать удивительные подвиги. До того, как он попал на Тосев-3, Теэрц воспринимал технику как нечто само собой разумеющееся. Он никогда не представлял, что массы существ, вооруженных ручными инструментами, могут не только дублировать свои результаты, но и работать почти так же быстро, как они.


Он сказал: “Простите за невежественный вопрос, высокочтимый сэр, но как вы уберегаете их от смерти от холода или от травм на этой тяжелой, опасной работе?”


“Это всего лишь китайские крестьяне”, - сказал майор Окамото с леденящим безразличием. “По мере того, как мы их используем, мы захватываем еще столько, сколько нам нужно, чтобы сделать то, что должно быть сделано”.


По какой-то причине Теэрц ожидал, что Большие Уроды будут относиться к себе подобным лучше, чем к нему. Но для японцев здешние тосевиты не принадлежали к своему виду, какими бы похожими они ни казались представителям мужской расы. Причины для различия на уровне ниже, чем у вида в целом, были утеряны на Теэртах. Какими бы они ни были, они позволяют японцам обращаться со своими рабочими как с частями машин, на месте которых они использовались, и так же мало заботятся об их судьбе. Это было кое-что еще, чего Теэрц не представлял себе до того, как пришел на Tosev 3. Этот мир был образованием во всех видах вопросов, где он предпочел бы дальнейшее невежество.


Огромные стаи рабочих (Теэрц думал не столько о людях, сколько о маленьких социальных существах-ульях, которые время от времени доставляли неприятности дома) отступили от железнодорожного полотна через удивительно короткое время. Поезд медленно катился вперед.


Трое или четверо рабочих лежали в снегу, слишком измотанные, чтобы перейти к следующему участку разбитой колеи. Японские охранники - мужчины, одетые гораздо теплее, чем их подчиненные, - подошли и пнули измученных крестьян. Одному удалось, пошатываясь, подняться на ноги и присоединиться к своим товарищам. Охранники взяли ломы и методично проламывали головы остальным.


Теэрц хотел бы, чтобы он этого не видел. Он уже знал, что японцы без угрызений совести сотворят с ним ужасные вещи, если он откажется сотрудничать или даже не сможет быть им полезен. И все же теперь он обнаружил, что подтверждение знаний у него на глазах было в десять раз хуже, чем просто знание.


Поезд набрал скорость после того, как миновал отремонтированный поворот. “Разве это не прекрасный способ путешествовать?” Сказал Окамото. “Как быстро мы движемся!”


Теэрц пересек межзвездную пропасть со скоростью вдвое меньшей скорости света - по общему признанию, в холодном сне. Он летел в воздухе над главным массивом суши Тосев-3 со скоростью, намного превышающей звуковую. Какое же впечатление тогда должен был произвести на него этот пыхтящий поезд? Единственным средством передвижения, рядом с которым он казался быстрым, был тот, в котором бедный изнемогающий тосевит доставил его на станцию.


Но этот последний вид транспорта был тем, что Раса ожидала найти по всему Тосеву 3. Возможно, поезд, каким бы ветхим он ни казался Теэрцу, был достаточно новым, чтобы удивить Больших Уродцев. Он знал, что лучше не перечить майору Окамото, в любом случае. “Да, очень быстро”, - сказал он со всем энтузиазмом, на который был способен.


Через грязное окно Теэрц наблюдал, как другие тосевиты - китайские крестьяне, как он предположил, - изо всех сил пытаются построить новые оборонительные рубежи для японцев. У них были трудные времена; отвратительная местная погода сделала землю твердой, как камень.


Он понятия не имел, как его тошнило от поезда, от его бесконечной тряски, от сиденья, которое не подходило под его зад, потому что в нем не было места для обрубка хвоста, от бесконечной болтовни японских солдат в задней части вагона, от запаха, который исходил от них и становился все гуще по мере продолжения путешествия. Он даже начал скучать по своей камере, чего он и представить себе не мог.


Путешествие, казалось, тянулось бесконечно, бессмысленно. Сколько времени могло потребоваться, чтобы пересечь одну маленькую часть поверхности планеты? Учитывая топливо и техническое обслуживание своего смертоносца, Теэрц мог бы обогнуть весь жалкий мир несколько раз за то время, которое ему понадобилось, чтобы проползти по этой крошечной его части.


В конце концов ему надоело - и он проявил неосторожность - настолько, чтобы сказать это майору Окамото. Большой Уродец мгновение смотрел на него, затем спросил: “А с какой скоростью ты мог бы лететь, если бы кто-то продолжал сбрасывать бомбы перед твоим самолетом?”


Проехав полтора дня на восток, поезд повернул на юг. Это озадачило Теэрца, который сказал своему смотрителю: “Я думал, что Япония находится в этом направлении, за морем”.


“Имеет, ” ответил Окамото, “ но ближайший к нам порт Владивосток принадлежит Советскому Союзу, а не Японии”.


Теэрц не был ни дипломатом, ни мужчиной с особым воображением. Он никогда не думал о сложностях, которые могут возникнуть из-за раздела планеты между многими империями. Теперь, будучи вынужденным остаться в поезде из-за одного из этих осложнений, он мысленно осыпал презрением Больших Уродцев, хотя и понимал, что Раса выиграла от их разобщенности.


Даже когда поезд остановился недалеко от моря, он не остановился, а прогрохотал по земле, которую майор Окамото назвал Избранной. “Вакаримасен”, сказал Теэрц, работая над своим злодейским японским: “Я не понимаю. Здесь океан. Почему бы нам не остановиться и не сесть на корабль?”


“Не все так просто”, - ответил Окамото. “Нам нужен порт, место, где корабли могли бы безопасно причаливать к берегу, не подвергаясь штормам”. Он перегнулся через Теэрца, указал в окно на волны, разбивающиеся о берег. Озера Хоума были окружены сушей, а не наоборот; они редко становились бурными.


Кораблекрушение было еще одной концепцией, которая не приходила Теэрцу в голову, пока он не увидел, как этот жестокий негодяй океана с мускулистой самоотверженностью разбрасывает свои воды. Это было захватывающее зрелище - определенно более интересное, чем горы, которые окружали другую сторону трассы, - по крайней мере, до тех пор, пока Теэрцу не пришла в голову действительно ужасная мысль: “Нам нужно пересечь этот океан, чтобы добраться до Японии, не так ли?”


“Да, конечно”, - беспечно ответил его похититель. “Это тебя беспокоит? Очень плохо”.


Здесь, в Чозене, дальше от боевых действий, повреждения железнодорожной сети были меньше. Поезд ехал быстрее. Наконец он достиг порта, места под названием Фусан. Там заканчивалась суша, уходящая в море. Теэрц понял, что Окамото имел в виду под портом: корабли выстроились в ряд рядом с деревянными тротуарами, которые уходили в воду на шестах. Большие уроды и товары перемещались туда-сюда.


Теэрц понял, что, каким бы примитивным и прокуренным ни был этот порт, здесь делалось много. Он привык к воздушным и космическим перевозкам и установленным ими ограничениям по весу; один из этих больших, уродливых кораблей мог перевозить огромное количество солдат, машин и мешков с пресным, скучным рисом. И у тосевитов было много, очень много кораблей.


Раньше, на планетах Империи, транспортировка по воде была второстепенной задачей; товары перевозились по автомобильным и железным дорогам. Все миссии по перехвату, которые Теэрц выполнял на Тосев-3, были направлены против автомобильных и железных дорог. Он ни разу не атаковал судоходство. Но из того, что он увидел в Фусане, офицеры, которые указали ему цели, упустили пари.


“Отчаливаем”, - сказал Окамото. Теэрц послушно сошел с поезда, сопровождаемый японским офицером и невозмутимым охранником. После столь долгого пребывания в тряском железнодорожном вагоне земля, казалось, закачалась у него под ногами.


По приказу своего похитителя он поднялся по сходням на один из кораблей; когти на его пальцах щелкнули по голому холодному металлу. Пол (у Больших Уродцев для этого было специальное слово, но он не мог вспомнить, что это было за слово) сдвинулся у него под ногами. Он в тревоге подпрыгнул в воздух. “Землетрясение!” - крикнул он на своем родном языке.


Майор Окамото не знал этого слова. Когда Теэрц объяснил это, японец издал длинную череду тявканья, которые Большие Уроды использовали для смеха. Окамото заговорил с охранником на его родном языке. Охранник, который едва ли произнес три слова за всю дорогу от Харбина до Чосена, тоже громко рассмеялся. Теэрц уставился на одного из них каждым глазом. Он не понял шутки.


Позже, когда вне поля зрения суши корабль действительно начал крениться, он понял, почему Большие Уроды сочли его испуг при этом первом легком движении забавным. Однако он был слишком занят желанием своей смерти, чтобы развлекаться самому.


Гребная лодка перевезла полковника Лесли Гроувза через реку Чарльз к военно-морской верфи Соединенных Штатов. Чарльзтаунский мост, перекинутый через реку и соединявший ярд с остальной частью Бостона на южном берегу, представлял собой не что иное, как руины. Инженеры ремонтировали его пару раз, но Ящеры продолжали его разрушать.


Перевозчик затормозил под тем, что раньше было северными опорами моста. “Эй, ты, друг”, - сказал он с сильным акцентом Новой Англии, указывая на шаткую деревянную лестницу, которая вела на Мейн-стрит.


Гроувз выбрался из лодки. Ступеньки заскрипели под его весом, хотя он, как и большинство людей, был намного легче, чем был бы, если бы Ящерицы держались подальше. Парень в лодке налегал на весла, направляясь на юг через реку для следующего рейса на пароме.


Когда Гроувз повернул направо на Челси-стрит, он задумался о том, насколько естественным показался его уху бостонский акцент, хотя он почти ничего о нем не слышал со времен учебы в Массачусетском технологическом институте более двадцати лет назад. Тогда страна тоже была в состоянии войны, но с врагом, благополучно переброшенным через океан, а не засевшим на территории самих Соединенных Штатов.


Рядовые военно-морского флота с винтовками патрулировали длинную высокую стену, отделявшую военно-морскую верфь от города за ней. Гровс задумался, насколько полезной была эта ограда. Если бы вы стояли на Брид-Хилл (где, несмотря на учебники истории, американцы и британцы сражались в битве при Банкер-Хилл), вы могли бы смотреть прямо во двор. Полковник, однако, давно привык к безопасности ради безопасности. Приблизившись, он похлопал по блестящему орлу на плечах своей шинели. Охранники военно-морского флота отдали честь и посторонились, пропуская его внутрь.


Верфь не была переполнена военными кораблями, как это было до прихода Ящеров. Корабли - те, что уцелели, - были рассредоточены вдоль побережья, чтобы не делать какую-либо одну цель слишком привлекательной для бомбардировки с воздуха.


На военно-морской верфи все еще стоял американский корабль Constitution. Как всегда, вид “Олд Айронсайдз” вызвал у Гровса трепет. В дни учебы в Массачусетском технологическом институте он несколько раз осматривал корабль и чуть не ударился головой о бревна в нижней части палубы: любой моряк ростом намного выше пяти футов свалил бы с ног, прибежав на свое боевое место; Взглянув на высокие мачты, устремленные в небо, Гровс подумал, что ящеры сделали весь Флот таким же устаревшим, как и крепкий старый фрегат. Это была невеселая мысль.


Его собственная цель лежала на пару пирсов дальше Конституции. Пришвартованная там лодка была не длиннее изящного парусника и намного уродливее: плиты из покрытого ржавчиной железа не могли соперничать с элегантными бортами старых Айронсайдов. Единственные изгибы, которые милее, чем у парусника, подумал Гровс, - это женские.


Часовой, расхаживавший по пирсу, был одет в военно-морскую форму, но не совсем ту, с которой был знаком Гроувз. На флаге, развевавшемся на боевой рубке подводной лодки, были не звезды и полосы, а, скорее, Юнион Джек. Гроувз поинтересовался, использовали ли какие-либо суда королевского флота Бостонскую военно-морскую верфь с тех пор, как революция отобрала Массачусетс у Георга III.


“Привет, Морская нимфа!” крикнул он, подходя к часовому. Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть, что у мужчины в руках винтовка "Ли-Энфилд", а не "Спрингфилды" его американских коллег.


“Эй, вы, ” ответил часовой; его гласные произносили Лондон, а не Бэк-Бей. Представьтесь, сэр, если будете так любезны”.


“Я полковник Лесли Гроувз, армия Соединенных Штатов. Вот мои документы, удостоверяющие личность”. Он подождал, пока англичанин изучит их, тщательно сравнивая его фотографию с лицом. Когда часовой кивнул, показывая, что он удовлетворен, Гровс продолжил: “Мне приказано встретиться здесь с вашим командиром Стэнсфилдом, чтобы забрать посылку, которую он привез в Соединенные Штаты”.


“Ждите здесь, сэр”. Часовой пересек трап, ведущий на палубу "Синимфы", поднялся по трапу в боевую рубку и исчез внизу. Он вышел снова пару минут спустя. “У вас есть разрешение подняться на борт, сэр. Теперь смотрите под ноги”.


Совет не пропал даром; Гровс не стал притворяться моряком. Осторожно спускаясь в подводную лодку, он был рад, что немного похудел. При сложившихся обстоятельствах проход казался пугающе тесным.


Длинная стальная труба, в которой он оказался, никак не облегчила это чувство. Это было все равно, что заглядывать в тускло освещенный термос. Даже при открытом люке воздух был спертым и сырым; пахло металлом, потом, горячим машинным маслом и, на заднем плане, полными головами.


Вперед вышел офицер с тремя золотыми нашивками на рукавах кителя. “Полковник Гроувз? Я Роджер Стэнсфилд, командующий Морской стихией. Могу я ознакомиться с вашими добросовестными данными, пожалуйста?” Он изучил документы Гроувза с той же тщательностью, с какой их вручил часовой. Возвращая их, он сказал: “Я надеюсь, вы простите меня, но было совершенно ясно дано понять, что безопасность имеет первостепенное значение в этом вопросе”.


“Не беспокойтесь об этом, коммандер”, - легко сказал Гроувз. “То же самое было внушено и мне, уверяю вас”.


“Я даже не знаю точно, что именно я переправил вам, янки”, - сказал Стэнсфилд. “Все, что я знаю, это то, что мне было приказано относиться к этому материалу с предельным уважением, и я повиновался в меру своих возможностей”.


“Хорошо”. Гроувз все еще задавался вопросом, как его самого втянули в этот проект по атомной взрывчатке. Может быть, из-за разговора, который у него был с физиком Ларссеном? это было его имя? — связал его с ураном в сознании генерала Маршалла. Или, может быть, он слишком часто жаловался на то, что ведет войну, сидя за письменным столом. Он больше не сидел за письменным столом, и одному Богу известно, как долго этого не будет.


Стэнсфилд сказал: “Передав этот -материал - вам, полковник Гроувз, могу ли я каким-либо образом оказать дальнейшую помощь?”


“Вы бы чертовски упростили мне жизнь, коммандер, если бы могли отправиться на своем Seanymph в Денвер вместо Бостона”, - сухо ответил Гроувз.


“Это порт, в который мне было приказано привести мою лодку”, - озадаченно сказал англичанин. “Если бы вы хотели, чтобы материалы были доставлены в другое место, ваши ребята наверху должны были сообщить об этом Адмиралтейству; я уверен, мы бы сделали все возможное, чтобы оказать вам услугу”.


Гроувз покачал головой. “Боюсь, я вас разыгрываю”. У офицера королевского флота нет причин быть знакомым с американским городом, который, мягко говоря, не был портом. “Колорадо - штат, не имеющий выхода к морю”.


“О, вполне”. К облегчению Гроувза, Стэнсфилд не разозлился. Его ухмылка обнажила острые зубы, которые хорошо сочетались с его резкими, лисьими чертами лица и волосами, которые были где-то между песочным и рыжим. “Они действительно говорят, что новый класс подводных лодок должен был быть способен почти на все, но это могло бы бросить ему вызов, даже если бы появление Ящеров не затормозило его разработку”.


“Очень жаль”, - искренне сказал Гроувз. “Теперь мне придется перевозить товар самому”.


“Возможно, мы сможем немного упростить ситуацию”, - сказал Стэнсфилд. Один из рейтинговых игроков Seanymph принес холщовый рюкзак, который он с размаху преподнес Гроувзу. Стэнсфилд продолжил: “Такое расположение должно значительно облегчить транспортировку седельной сумки, находящейся внутри, которая, простите за вульгарность, чертовски тяжелая. Я бы не удивился, узнав, что она была начинена свинцом, хотя меня старательно рекомендовали не выяснять ”.


“Возможно, это и к лучшему”. Гроувз знал, что седельная сумка набита свинцом. Он не знал, насколько хорошо свинец защитит его от радиоактивного материала внутри; это была одна из вещей, которые ему предстояло выяснить на собственном горьком опыте. Если эта миссия отняла годы его жизни, но помогла победить ящеров, правительство пришло к выводу, что это достойная цена, которую нужно заплатить. Прослужив этому правительству всю свою сознательную жизнь, Гроувз принял оценку со всем хладнокровием, на какое был способен.


Он пожал плечами с рюкзаком. Его плечи и спина действительно ощущали тяжесть. Если бы ему пришлось таскать его некоторое время, он мог бы даже стать кем-то близким к стройности. Он не был никем иным, кроме как дородным - или беспокоился об этом - со времен учебы в Вест-Пойнте.


“Я предполагаю, что у вас есть планы относительно того, как добраться, э-э, до Денвера со своей ношей там”, - сказал Стэнсфилд. “Я приношу извинения за мою ограниченную способность помочь вам в этом отношении, но мы всего лишь подводная лодка, а не подземное судно”. Он снова ухмыльнулся; казалось, ему понравилась идея доплыть до Колорадо.


“Боюсь, не могу говорить об этом”, - сказал Гроувз. “По правде говоря, я даже не должен был говорить вам, куда я направляюсь”.


Коммандер Стэнсфилд понимающе кивнул. Гровс подумал, что он проявил бы еще большее сочувствие, если бы знал, насколько схематичными были планы американца. Ему было приказано не лететь в сторону Денвера; слишком велика была вероятность того, что самолет разобьют. Ходило не так много поездов и еще меньше машин. Оставались кобыла Шенка, лошадь и удача - а как инженер, Гроувз не придавал большого значения везению.


Ситуацию еще больше усложняла мертвая хватка ящеров на Среднем Западе. Здесь, на побережье, они были просто налетчиками. Но чем дальше вглубь страны вы продвигались, тем больше они, казалось, успокаивались, чтобы остаться.


Гровс задавался вопросом, почему инопланетяне не уделяют больше внимания океану и лежащей рядом с ним суше. Они нападают на наземный и воздушный транспорт по всему миру, но у кораблей все еще были неплохие шансы прорваться. Возможно, это что-то говорило о планете, с которой они прилетели. Гроувз покачал головой. У него были более насущные причины для беспокойства.


Не последним из них было сражение, разразившееся примерно на полпути отсюда до Денвера. Если бы это пошло не так, не только Чикаго наверняка пал бы, но и Соединенным Штатам было бы трудно оказать ящерам нечто большее, чем партизанское сопротивление, где-либо за пределами Восточного побережья. Если уж на то пошло, то добраться до Денвера могло и не иметь значения, если битва пойдет не так, хотя Гроувз знал, что будет продолжать идти, пока его не убьют или ему не прикажут свернуть в сторону.


Должно быть, вид у него был мрачный, потому что коммандер Стэнсфилд сказал: “Полковник, я слышал, что ваш военно-морской флот запрещает алкоголь на борту своих судов. К счастью, Королевский военно-морской флот не придерживается такого утомительного обычая. Не хотите ли немного рома, чтобы подкрепиться перед предстоящим путешествием?”


“Коммандер, клянусь Богом, я был бы рад”, - сказал Гроувз. “Спасибо”.


“С удовольствием - я подумал, что это могло бы принести вам какую-то пользу. Подождите здесь, пожалуйста; я сейчас вернусь”.


Стэнсфилд поспешил вниз по стальной трубе корпуса к задней части подводной лодки - корме, как предположил Гровс, так это называлось на соответствующем флотском жаргоне. Он наблюдал, как британский офицер наклонился в маленькую камеру сбоку от главной трубы. Его каюта, понял Гроувз. Стэнсфилду не нужно было сильно наклоняться; каюта должна была быть крошечной. Койки были уложены в три ряда глубиной, с промежутками всего в несколько дюймов. Учитывая все обстоятельства, Морская нить была кошмаром клаустрофоба, воплощенным в грохочущую жизнь.


Приземистый кувшин из коричневого стекла в руке коммандера Стэнсфилда ободряюще булькнул. “Ямайский, вкуснее которого нет”, - сказал он, выбивая пробку. Гроувз почти мог ощутить густой, тяжелый аромат, исходивший от него. Стэнсфилд налил две порции "здоровых малышей" и протянул один стакан Гроувзу.


“Спасибо”. Гроувз взял его с подобающим почтением. Он высоко поднял его - и чуть не ободрал костяшки пальцев о трубу, которая проходила вдоль низкого потолка. “Его Величество король!” - сказал он серьезно.


“Его Величество король”, - эхом повторил Стэнсфилд. “Не думал, что вы, янки, догадались сделать это”.


“Я где-то это читал”. Гроувз залпом выпил ром. Напиток был таким мягким, что его горло едва осознало, что он его проглотил, но напиток взорвался в желудке, как минометный снаряд, разбрасывая тепло во все стороны. Он посмотрел на пустой стакан с неподдельным уважением. “Это, коммандер, самый настоящий товар”.


“Так оно и есть”. Стэнсфилд сделал более спокойный глоток. Он снова протянул бутылку. “Еще одну?”


Гроувз покачал головой. “Одно из них лекарственное. Два, и я бы хотел пойти спать. Тем не менее, я ценю ваше предложение”.


“У вас есть четкое представление о том, что для вас лучше. Я восхищаюсь этим”. Стэнсфилд повернулся лицом к западу. Движение было вполне обдуманным; Гровс представил - как ему и полагалось представлять - офицера королевского флота, выглядывающего из-за корпуса субмарины и пересекающего две тысячи миль опасной местности к земле обетованной Денвер, высоко в Скалистых горах. Через мгновение Стэнсфилд добавил: “Должен сказать, я вам не завидую, полковник”.


Гроувз пожал плечами. С тяжелым брезентовым рюкзаком за плечами он чувствовал себя Атласом, пытающимся поддержать весь мир. “Работа должна быть выполнена, и я собираюсь это сделать”.


Ривка Русси чиркнула спичкой о подошву своей туфли. Она вспыхнула. Она использовала ее, чтобы зажечь сначала одну субботнюю свечу, затем другую. Склонив над ними голову, она пробормотала субботнее благословение.


Облако сернистого дыма от спичечной головки наполнило маленькую подземную комнату и заставило Мойше Русси закашляться. Толстые белые свечи были знаком того, что он и его семья пережили еще неделю, и ящеры их не нашли. Они также помогли осветить бункер, где укрывались русские.


Ривка сняла церемониальную матерчатую крышку с плетеной буханки халы. “Я хочу немного этого хлеба, мама!” Реувен воскликнул.


“Позволь мне сначала нарезать его, пожалуйста”, - сказала Ривка своему сыну. “Смотри: у нас даже есть немного меда, чтобы намазать его”.


Все удобства дома. Ирония этой фразы эхом отозвалась в голове Мойше. Вместо своей квартиры они укрылись в этой потайной комнате, погребенной под другим многоквартирным домом в Варшаве. По иронии судьбы, бункер был построен, чтобы укрыть евреев не от ящеров, а от нацистов, но здесь он использовал его, чтобы спастись от существ, которые спасли его от немцев.


И все же в этих словах не было полной иронии. Подавляющему большинству евреев Варшавы при ящерах жилось гораздо лучше, чем когда городом правили приспешники Гитлера. Хала из пшеничной муки, сдобренная яйцами и посыпанная маком, была бы невообразима в голодающем варшавском гетто - Русси слишком хорошо помнил кусок жирной кислой свинины, за который он подарил серебряный подсвечник в ночь, когда Ящеры спустились на Землю.


“Когда я смогу снова выйти и поиграть?” Спросил Реувен. Он перевел взгляд с Ривки на Мойше и обратно, надеясь, что кто-нибудь из них даст ему ответ, который он хотел.


Они тоже посмотрели друг на друга. Мойше почувствовал, что обмякает. “Я точно не знаю”, - сказал он своему сыну; он не мог заставить себя солгать мальчику. “Я надеюсь, что это произойдет скоро, но более вероятно, что этот день не наступит еще довольно долго”.


“Очень жаль”, - сказал Рувим.


“Ты не думаешь, что мы могли бы...?” Ривка замолчала, попробовала снова: “Я имею в виду, кто мог предать маленького мальчика ящерицам?”


Обычно Мойше позволял жене вести домашнее хозяйство, не в последнюю очередь потому, что у нее это получалось лучше, чем у него. Но сейчас он сказал “Нет” так резко, что Ривка удивленно уставилась на него. Он продолжил: “Мы не смеем позволить ему подняться на поверхность. Помните, сколько евреев были готовы предать своих братьев нацистам за корку хлеба, независимо от того, что нацисты делали с нами? У людей есть причины любить Ящеров, по крайней мере, по сравнению с немцами. Он не был бы в безопасности там, где кто-нибудь мог его увидеть ”.


“Хорошо”, - сказала Ривка. “Если ты думаешь, что он будет в опасности там, наверху, то он останется здесь”. Рувим разочарованно взвыл, но она проигнорировала его.


“Любой, кто имеет хоть какое-то отношение ко мне, в опасности”, - с горечью ответил Мойше. “Как ты думаешь, почему нам никогда не удается поговорить с бойцами, которые доставляют нам припасы?” Дверь в бункер была скрыта раздвижной панелью из гипсокартона; с закрытой панелью вход с другой стороны выглядел как глухая стена.


Русси задавался вопросом, знали ли вообще анонимные мужчины, которые содержали его семью едой и свечами, кому они помогали. Он легко мог представить, как Мордехай Анелевичз приказывает им снести свои коробки и оставить их в подвале, не сказав им, для кого эти вещи. Почему бы и нет? То, чего не знали люди, они не могли рассказать Ящерицам.


Он скорчил кислую мину: он учился мыслить как солдат. Все, что он хотел делать, это исцелять людей, а затем, после того как Ящерицы пришли, как знамение с небес, освободить людей. И что в результате? Здесь он прятался и думал как убийца, а не как целитель.


Вскоре после ужина Реувен зевнул и отправился спать без своей обычной суеты. В темном, закрытом бункере ночь и день больше не имели особого значения для маленького мальчика. Если бы бойцы не снабдили это место часами, Мойше тоже не имел бы представления о том, который час. Однажды он забыл бы завести их и сам соскользнул бы во вневременье.


Субботние свечи все еще горели. При их свете Мойше помог Ривке вымыть посуду после ужина (хотя в бункере не было электричества, в нем была водопроводная вода). Она. улыбнулась ему. “Время, которое ты прожил один, кое-чему тебя научило. У тебя это получается намного лучше, чем раньше”.


“То, что ты должен делать, ты научишься делать”, - философски ответил он. “Подай мне это полотенце, будь добр”.


Он только что поставил последнее блюдо на место, когда услышал шум в подвале рядом со скрытым бункером: мужчины передвигались в тяжелых ботинках. Они с Ривкой замерли. Ее лицо было испуганным; он был уверен, что и его тоже. Был ли раскрыт их секрет? Ящеры не стали бы кричать “Juden heraus!” но он не хотел быть пойманным ими больше, чем нацистами.


Он пожалел, что у него нет оружия. Он еще не был совсем солдатом, иначе у него хватило бы ума попросить его, прежде чем он заперся здесь. Слишком поздно беспокоиться об этом сейчас.


Шаги приближались. Русси напряг слух, пытаясь уловить шорохи и щелчки, которые могли бы означать, что Ящерицы идут рядом с людьми. Ему показалось, что да. Страх поднялся в нем, как удушающее облако.


Люди - и инопланетяне? — остановились по другую сторону гипсокартонного барьера. Взгляд Мойше метнулся к подсвечникам, в которых горели субботние огни. Они были из керамики, а не из серебра, как та, которую он отдал за еду. Но они были тяжелыми и такой длины, что могли бы служить дубинками. Я не сдамся без боя, пообещал он себе.


Кто-то постучал по барьеру. Русси схватился за подсвечник, затем спохватился: два удара - пауза, затем еще один - сигнал, которым люди Анелевича пользовались, когда приносили ему припасы. Но они сделали это всего пару дней назад, и в бункере все еще оставалось много народу. Похоже, у них был своего рода график, и даже при том, что сигнал был правильным, время было не то.


Ривка тоже это знала. “Что нам делать?” - беззвучно произнесла она одними губами.


“Я не знаю”, - одними губами ответил Мойше. Что он действительно знал, хотя и не хотел обескураживать жену, говоря об этом, так это то, что если Ящерицы были где-то там, они собирались схватить его. Но шаги стихли. Действительно ли он все-таки слышал переливы?


Ривка повысила голос до шепота. “Они ушли?”


“Я не знаю”, - снова сказал Русси. Через мгновение он добавил: “Давайте выясним”. Если Ящеры знали, что он здесь, им не нужно было ждать, пока он выйдет.


Он взял подсвечник, зажег свечу внутри (в подвале было так же темно, как в бункере без света), отодвинул засов на двери, сделал полшага вперед, чтобы отодвинуть панель из гипсокартона. Перед ним не было коробки с едой ... но на цементном полу лежал конверт. Он подобрал его, вернул на место панель сокрытия и вернулся в свое укрытие.


“Что это?” Спросила Ривка, когда он вернулся внутрь.


“Какая-то записка или письмо”, - ответил он, поднимая конверт. Он разорвал конверт, вытащил лежавший внутри сложенный лист бумаги и поднес его поближе к подсвечнику, чтобы видеть, что там написано. Единственным великим проклятием этой подпольной жизни было отсутствие солнечного света или электрического освещения, при котором можно было читать.


Свечи хватило, однако, на что-то короткое. Он развернул бумагу. На ней был аккуратно напечатанный абзац на польском. Он прочитал слова вслух для Ривки: “Просто чтобы ты знала, твое последнее сообщение было получено в другом месте и широко распространено. Реакция во многом такая, как мы и надеялись. Симпатии к нам за пределами этого района возросли, и у некоторых сторон были бы красные лица при других обстоятельствах. Они все еще хотели бы поздравить вас с вашим остроумием. Предлагаю вам позволить им продолжать расточать свои похвалы на расстоянии ”.


“Это все?” Спросила Ривка, когда он закончил. “Никакой подписи или еще чего-нибудь?”


“Нет”, - ответил он. “Тем не менее, я могу сделать довольно хорошее предположение о том, кто его отправил, и я полагаю, что вы тоже можете”.


“Анелевич”, - сказала она.


“Это то, что я думаю”, - согласился Мойше. В записке были все признаки еврейского боевого лидера. Неудивительно, что она была на польском: до войны он был полностью светским человеком. То, что текст был напечатан на машинке, затрудняло отслеживание, если он попадал не в те руки. Как и его эллиптическая формулировка: тому, кто не знал, для кого она предназначена, было бы трудно понять, что это должно означать. Анелевичс был осторожен во всем, что только мог придумать. Мойше был уверен, что он не узнает, как записка попала в бункер.


Ривка сказала: “Итак, запись попала за границу. Слава Богу за это. Я бы не хотела, чтобы тебя знали как марионетку the Lizards”.


“Нет, слава Богу, что нет”. Мойше начал смеяться. “Хотел бы я увидеть Золраага с покрасневшим лицом”. После того, что с ним сделал губернатор ящериц, он хотел, чтобы Золрааг был одновременно смущен и взбешен. Судя по тому, что говорилось в записке, его желание исполнялось.


Одной из вещей, которыми был снабжен бункер, была бутылка сливовицы. До сих пор Мойше игнорировал ее. Он снял бокал с верхней полки, где тот стоял, выдернул пробку и налил две порции. Передав один бокал Ривке, он поднял другой сам.


“Замешательство для ящериц!” - сказал он.


Они оба пригубили сливовицу. Огонь пробежал по горлу Мойше. Ривка несколько раз кашлянула. Затем она подняла свой бокал. Она тихо предложила свой собственный тост: “Свобода для нашего народа и даже, однажды, для нас”.


“Да”. Мойше доел сливовицу. Одна из субботних свечей погасла, наполнив бункер запахом горячего сала - и сократив свет внутри почти вдвое. Налетели новые тени.


“Другой скоро погаснет”, - сказала Ривка, наблюдая, как пламя тоже приближается к свече.


“Я знаю”, - мрачно ответил Мойше. Наверху, где Реувен не мог их опрокинуть, горели две маленькие масляные лампы. За исключением того, что они были сделаны из олова, они, вероятно, не сильно отличались от тех, которые использовали Маккавеи, когда отбирали Иерусалимский храм у Антиоха и его греков. Крошечное количество света, которое они давали, все равно заставило Мойше подумать, что они примитивны.


Он все равно аккуратно наполнил их снова. Просыпаться в абсолютной темноте в переполненной маленькой подземной комнате было кошмаром, который он пережил только однажды. Ужасные поиски коробки спичек на ощупь заставили его поклясться никогда больше не проходить через это. До сих пор он выполнял свою клятву.


Реувен, Ривка и он все делили одну переполненную кровать. Он осторожно откатил сына к дальней стене. Реувен что-то бормотал и метался, но не проснулся. Мойше забрался в постель рядом с ним, поднял одеяло, чтобы Ривка тоже могла скользнуть в него.


Его рука коснулась ее бедра, когда он опускал на них одеяла. Она повернулась к нему. Лампы давали ровно столько света, чтобы он мог разглядеть вопросительный взгляд на ее лице. Прикосновение было скорее случайностью, чем лаской, но он все равно привлек ее к себе. Вопросительный взгляд сменился улыбкой.


Позже они лежали, прижавшись друг к другу, как ложки, ее теплый зад прижимался к низу его живота. Это был нежный способ заниматься любовью, и вряд ли он потревожил бы их сына. Мойше погладил Ривку по волосам. Она тихо рассмеялась. “Что смешного?” спросил он. Он слышал, как сонливость приглушает его голос.


Она снова рассмеялась. “Мы не делали -этого - так часто, когда только поженились”.


“Ну, может быть, и нет”, - сказал он. “Я только поступил в медицинскую школу и был все время занят, а потом родился ребенок ...”


А теперь, подумал он, что еще остается делать? Слишком темно, чтобы много читать, мы оба много спим - если бы мы не получали удовольствия друг от друга, мы были бы сердиты, как пара медведей, запертых здесь внизу.


Он не думал, что, сказав, что ему нравится тело Ривки, потому что больше нечего было делать, он расположит ее к себе. Вместо этого он сказал с наигранной суровостью: “Я слышал, что большинство женщин кветч, потому что их мужья не уделяют им достаточно внимания. Вы жалуетесь, потому что я плачу вам слишком много?”


“Я не думала, что жалуюсь”. Она отодвинулась от края кровати и прижалась к нему. Крепко прижавшись к ее упругой плоти, он почувствовал, что снова начинает подниматься. Она тоже. Не говоря ни слова, она подняла ногу достаточно, чтобы позволить ему скользнуть обратно в нее. У нее перехватило дыхание, когда он это сделал.


Некуда спешить, подумал он. Мы никуда не денемся. Он неторопливо попытался извлечь максимум пользы из того, где они находились.


Дверь в камеру Бобби Фиоре с шипением открылась. Это было не обычное время для еды, насколько он мог судить без часов. Он с надеждой огляделся. Возможно, Ящерицы притащили сюда Лю Хань.


Но нет. Это были всего лишь ящеры: обычные вооруженные охранники и еще один, у последнего более сложная раскраска тела, чем у остальных. Он понял, что это признак статуса среди них, точно так же, как мужчина в модном костюме, скорее всего, будет большим шишкой, чем человек в комбинезоне и соломенной шляпе.


Ящерица с дорогой раскраской сказала что-то на своем родном языке, слишком быстро, чтобы Фиоре успел расслышать. Он сказал то же самое, я не понимаю, что это фраза, которую он счел достойной запоминания. Ящерица сказала: “Пойдем”, по-английски.


“Будет сделано, высочайший сэр”, - ответил Фиоре, произнеся еще пару шаблонных фраз. Он поднялся на ноги и подошел к Ящерице - правда, не слишком близко, потому что он узнал, что это беспокоит охранников. Он не хотел, чтобы кто-то с оружием беспокоился о нем.


Охранники окружили его, все они были слишком далеко, чтобы он мог попытаться схватить одно из этих ружей. Этим утром он не был настроен на самоубийство - при условии, что это было утро; только Бог и Ящерицы знали наверняка, - поэтому он не пытался.


Когда Ящерицы отвели его в камеру Лю Хань, они повернули направо к двери. На этот раз они повернули налево. Он не знал, проявлять любопытство или опасение, и в конце концов остановился на понемногу на каждом из них: отправиться в какое-нибудь необычное место могло быть опасно, но это давало ему шанс увидеть что-то новое. После столь долгого пребывания взаперти, когда, по сути, не на что было смотреть, это многое значило.


Проблема была в том, что то, что что-то было новым, не обязательно делало это захватывающим. Коридоры оставались коридорами, их потолки находились неприятно близко к его голове. Некоторые были из голого металла, другие выкрашены в ровный грязно-белый цвет. Ящерицы, которые проходили мимо него в тех коридорах, обратили на него не больше внимания, чем он обратил бы на собаку, идущую по улице. Ему хотелось накричать на них, просто чтобы заставить их подпрыгнуть. Но это тоже заставило бы охранников нервничать и, возможно, заработало бы ему пулю в ребра, поэтому он этого не сделал.


Заглядывать в открытые дверные проемы было интереснее. Он пытался выяснить, чем занимались ящерицы в тех комнатах, которые не были клетками. Большую часть времени он не мог. Многие инопланетяне просто сидели перед чем-то, похожим на маленькие киноэкраны. Фиоре не мог видеть изображения на них, только то, что они были цветными: яркие квадраты выделялись среди серебристо-белого.


Затем появилось кое-что новое: странно изогнутая лестница. Но, спускаясь по ней, Фиоре обнаружил, что, хотя его глаза видели изгиб, ноги его не чувствовали, и когда он добрался до подножия, он казался легче, чем наверху. Он переместил свой вес вперед-назад. Нет, ему это не почудилось.


Боже, если бы я был таким же легким на ногах, я бы много лет назад попал в высшую лигу, подумал он. Затем покачал головой. Может быть, и нет. Его бита тоже всегда была довольно легкой.


Ящеры восприняли странную лестницу и изменение веса совершенно как должное. Они тащили его по коридорам на этом уровне, которые, казалось, ничем не отличались от тех, что были наверху. Наконец они отвели его в одну из комнат с киноэкранами.


Ящерица, которая приказала ему выйти из его собственной камеры, заговорила с тем, кто ждал там. У того была еще более изысканная раскраска, чем у инопланетянина, который пришел с охраной. Фиоре не мог уследить за тем, что говорили Ящерицы, когда они переговаривались взад и вперед, но он несколько раз слышал свое собственное имя. Ящерицы уничтожили его хуже, чем это сделал Лю Хань.


Инопланетянин, который был в комнате. удивила его, заговорив на приличном английском: “Вы тосевитский самец Бобби Фиоре, тот, кто сочетался браком с самкой Лю Хань по эксклюзивному” - слово прозвучало как одно долгое шипение - “соглашению?”


“Да, превосходящий сэр”, - ответил Фиоре, также по-английски. Он воспользовался небольшим шансом, спросив: “Кто вы, превосходящий сэр?”


Ящерица не рассердилась. “Я Тессрек, старший психолог”. Там снова шипение. Тессрек продолжил: “Я стремлюсь узнать больше об этом ... соглашении”.


“Что ты хочешь знать?” Фиоре задавался вопросом, выяснили ли Ящеры, что Лю Хань уже беременна. Ему или ей довольно скоро придется все объяснить, если они будут продолжать молчать по этому поводу.


Они знали больше, чем он думал. Тессрек повернул ручку на столе, за которым он сидел. Ни с того ни с сего Фиоре услышал, как он говорит: “Черт возьми, кто бы мог подумать, что мой первый ребенок будет наполовину китайцем?” Тессрек снова повернул ручку, затем спросил: “Это означает, что самка Лю Хань отложит яйца - нет, будет размножаться; вы, Большие Уроды, не откладываете яйца - самка Лю Хань будет размножаться?”


“Э-э, да”, - сказал Фиоре.


“Это результат ваших спариваний?” Тессрек покрутил другую ручку. Маленький экран позади него, который раньше был пустым синим квадратом, начал показывать картинку.


Мальчишник, подумал Фиоре; в свое время он видел несколько таких фильмов. Этот был достаточно хорошего для Technicolor окраса, а не зернистого черно-белого, типичного для породы. Цвет был тем, на что он обратил внимание первым; только через мгновение он понял, что фильм был о нем и Лю Хань.


Он сделал шаг вперед. Ему хотелось сжимать шею Тессрека до тех пор, пока странные глаза Ящерицы не выскочат у него из головы. Выражение убийства на его лице, должно быть, бросилось в глаза даже охранникам, потому что двое из них предостерегающе зашипели и направили оружие ему в живот. Неохотно, каждый мускул кричал продолжать, он сдержал себя.


Тессрек, казалось, понятия не имел, что потрясло его клетку. Психолог беспечно продолжал: “Это спаривание - вы бы сказали, это потомство - вы и самка Лю Хань будете заботиться о нем?”


“Думаю, да”, - пробормотал Бобби. За Ящерицей продолжалась грязная картинка, лицо Лю Хань расслабилось от экстаза, его собственные намерения были выше ее. В глубине души он задавался вопросом, как Ящерицам удается показывать фильм в освещенной комнате без видимого проектора. Он заставил себя вернуться к этому вопросу. “Да, это то, что мы сделаем, если ты” - вещи - “позволишь нам”.


“Это будет то, что вы, Большие Уроды, называете семьей?” Тессрек произнес это слово с особой осторожностью, чтобы убедиться, что Фиоре его понял.


“Да”, - ответил он, “семья”. Он попытался отвести взгляд от экрана, к Ящерице, но его глаза продолжали скользить назад. Часть его смущенного гнева выплеснулась в слова: “В чем дело, разве у вас, ящериц, нет своих семей? Вы должны прилететь на Землю, чтобы совать свои морды в наши?”


“Нет, у нас их нет”, - сказал Тессрек, - “не в вашем смысле этого слова. У нас самки откладывают яйца, выращивают детенышей, самцы занимаются другими вещами”.


Фиоре уставился на него, разинув рот. Больше, чем его окружение, больше, чем бесстыдство, с которым Ящерицы снимали его занятия любовью, простое признание показало, насколько чужими были захватчики. Однажды люди могли бы построить космические корабли (Сэм Йигер все время читал о ракетах на Марс; Бобби задавался вопросом, жив ли еще его сосед по комнате). Множество мужчин были бесстыдны, начиная с Подглядывающего тома. Но они не знали, что такое семья…


Не обращая внимания на созданную им суматоху, Тессрек продолжил: “Расе нужно узнать, как вы, Большие Уроды, живете, чтобы мы управляли вами лучше, проще. Нужно понять, чтобы-как ты говоришь? — контролировать, что это за слово я хочу?”


“Да, это все, все в порядке”, - тупо сказал Фиоре. В его голове снова и снова проносилась морская свинка. У него и раньше была такая мысль, но никогда не была такой сильной. Ящерицам было все равно, что он знал, что они экспериментируют с ним; что он мог с этим поделать? Для них он был просто животным в клетке. Ему было интересно, что думают морские свинки об ученых, которые над ними работали. Если в этом не было ничего хорошего, он не мог их винить.


“Когда появится детеныш?” Спросил Тессрек.


“Я точно не знаю”, - ответил Фиоре. “Прошло девять месяцев, но я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как она заболела. Как я должен тебе сказать? Ты даже не выключаешь свет в моей комнате ”.


“Девять месяцев?” Тессрек повозился с чем-то на своем столе. Непристойный фильм исчез с экрана позади него, сменившись закорючками ящерицы. Они изменились по мере того, как он стал больше возиться. Он повернул одну из своих глазных башенок обратно к ним. “Это будет полтора года гонки? Я говорю вам, что один год Гонки - это полгода Тосева, более или менее ”.


Бобби Фиоре не жонглировал дробями в уме со времен средней школы. Проблемы, которые у него возникли с ними тогда, помогли убедить его, что ему было бы лучше зарабатывать на жизнь игрой в мяч. Ему потребовалась некоторая болезненная умственная работа, прежде чем он, наконец, кивнул. “Да, я думаю, что это так, высочайший сэр”.


“Странный”. Еще одно слово, которое Тессрек превратил в шипение. “Вам, Большим уродам, требуется так много времени, чтобы произвести на свет своих детенышей. Почему это?”


“Откуда, черт возьми, мне знать?” Ответил Фиоре; и снова у него возникло ощущение, что он сдает тест, к которому не готовился. “Просто мы такие. Я не лгу, господин начальник. Ты можешь проверить это у кого угодно ”.


“Проверить? Это означает подтвердить? Да, я делаю это”. Психолог-ящерица произнесла на языке ящериц в нечто, похожее на маленький микрофон. На экране появились разные закорючки. Фиоре подумал, не записывает ли это каким-то образом то, что сказал Тессрек. Адское устройство, если оно может это делать, подумал он. Ящерица продолжала: “Я не думаю, что ты лжешь. В чем ваше преимущество в этом вопросе? Но мне интересно, почему вы, тосевиты, такие, не похожие на расы и другие виды Империи.”


“Тебе следует поговорить с ученым, или доктором, или еще с кем-нибудь”. Фиоре почесал в затылке. “Ты говоришь, что вы, ящерицы, откладываете яйца?”


“Конечно”. По его тону Тессрек подразумевал, что это было единственное, что могло сделать здравомыслящее существо.


Бобби вспомнил цыплят, которые кудахтали в маленьком курятнике за домом его родителей в Питтсбурге. Без этих цыплят и их яиц он и его братья и сестры голодали бы гораздо больше, чем сейчас, но не поэтому они пришли сейчас на ум. Он сказал: “Яйцо не может стать больше, как только ты его отложишь. Когда цыпленок внутри - или, я думаю, детеныш Ящерицы тоже - становится слишком большим, чтобы яичная скорлупа могла его больше удерживать, ему приходится выходить. Но у ребенка внутри женщины больше места для роста ”.


Тессрек устремил на него оба глаза. Он узнал, что Ящерица делает это только тогда, когда тебе удается полностью привлечь ее внимание (он также узнал, что ее полное внимание не всегда было тем, чего ты хотел). Психолог сказал: “Возможно, это стоит еще изучить”. В его устах это прозвучало как похвала.


Он наклонился поближе к микрофону, вернулся к своему языку. Снова на экране появились свежие надписи Ящерицы. Это действительно был записывающий, понял Фиоре. Он задавался вопросом, что еще это могло сделать - помимо показа фильмов, которые никогда не должны были быть сняты.


Тессрек сказал: “Вы, Большие Уроды, принадлежите к виду тосевитских существ, у которых самка кормит детеныша жидкостью, которая выходит из ее тела?” Это был не совсем вопрос, хотя в конце он издал вопросительный звук: он уже знал ответ.


Бобби Фиоре пришлось мысленно отступить назад и сообразить, о чем говорила Ящерица. Через секунду загорелась лампочка. “С молоком, вы имеете в виду, превосходный сэр?" Да, мы кормим детей молоком ”. Он сам был ребенком из бутылочки, его не кормили грудью, но он не усложнял проблему. Кроме того, что содержалось в бутылочке?


“Молоко. Да ”. Теперь Тессрек говорил так, как если бы Бобби признал, что люди ковыряют в носу и кормят младенцев козявками, или как привередливая женщина из клуба, которой по какой-то причине пришлось говорить о сифилисе. Он сделал паузу, взял себя в руки. “Только женщины делают это, я прав? Не мужчины?”


“Нет, не самцы, превосходный сэр”. Представив младенца, уткнувшегося в его плоскую волосатую грудь, Фиоре почувствовал брезгливость, а также ему захотелось рассмеяться. И это дошло до него, как раз когда он начал снова привыкать к ящерам, насколько они были чужими. Они понятия не имели о том, что значит быть людьми. Несмотря на то, что Лю Хань и ему приходилось использовать некоторые слова ящериц, чтобы разговаривать друг с другом, они использовали их в человеческом контексте, который они оба понимали просто потому, что они были людьми, и, вероятно, использовали их так, как Ящерицы сочли бы бессмысленными.


Это заставило его задуматься, насколько Тессрек, несмотря на свой беглый английский, действительно понимал идеи, которые он высказывал. Передача информации взад и вперед была очень хороша; знание языка психологом-ящером было достаточно хорошим для этого. Но как только он получит информацию, насколько сильно он ее неправильно истолкует только потому, что она отличается от всего, к чему он привык?


Тессрек сказал: “Если вы, самцы, не даете -молока - детенышам, какой смысл оставаться с ними и с самками?”


“Мужчины помогают женщинам заботиться о детях, ” ответил Фиоре, “ и они тоже могут кормить детей, когда те начинают есть настоящую пищу. Кроме того, они обычно зарабатывают деньги, чтобы содержать семьи”.


“Поймите, что вы, Большие Уроды, делаете; не поймите, почему”, - сказал Тессрек. “Почему самцы хотят оставаться с самками? Почему у вас есть семьи, а не самцы с самками наугад, как у расы и других известных нам видов?”


Абстрактно, Бобби думал, что самцы с самками наугад звучат забавно. Ему нравилось с женщинами, с которыми Ящерицы поставили его в пару, прежде чем он оказался с Лю Хань. Но ему тоже нравилось быть с ней, в другом и, возможно, более глубоком смысле.


“Отвечай мне”, - резко сказал Тессрек.


“Прошу прощения, превосходящий сэр. Я пытался придумать, что сказать. Я предполагаю, что часть ответа заключается в том, что мужчины влюбляются в женщин, и наоборот тоже”.


“Любовь”. Тессрек произнес это слово почти с таким же отвращением, с каким произнес молоко. “Вы, Большие Уроды, громко произносите это слово. Ты никогда не придавал этому слову значения. Ты, Бобби Фиоре, скажи мне, что означает это слово ”любовь".


“Э-э”, - сказал Фиоре. Это было непросто для поэта, философа или даже Коула Портера, не говоря уже о игроке второй базы низшей лиги. Как он мог бы сделать в матче "Тарелка" с Бобом Феллером, он сделал свой лучший снимок: “Любовь - это когда ты заботишься о ком-то, хочешь заботиться о нем и хочешь, чтобы он был счастлив все время”.


“Ты говоришь что". Я хочу почему”, - сказал психолог-ящерица с недовольным шипением. “Это потому, что вы, Большие Уроды, все время спариваетесь, используете спаривание как социальную связь, формируете семьи из-за этой брачной связи?”


Фиоре был кем угодно, только не интроспективным человеком. Он также никогда не тратил много времени на размышления о природе семьи: семьи - это то, в чем ты вырос, а позже то, что ты начал для себя. Мало того, все разговоры о сексе, даже с Ящерицей, смущали его.


“Я думаю, возможно, ты прав”, - пробормотал он. Когда он подумал об этом, то то, что сказал Тессрек, действительно имело некоторый смысл.


“Я прав”, - сказал ему Тессрек и добавил выразительный кашель. “Ты помогаешь мне показать отвратительные привычки вас, Большие Уроды, виноваты в том, что вы такие странные, поэтому - как бы это сказать? — такие аномальные. Да, аномальные. Я доказываю это, да, я это делаю ”. Он обратился на своем родном языке к охранникам, которые начали уводить Фиоре обратно в камеру.


По ходу дела он размышлял о том, что, хотя Ящеры были в полном неведении о человечестве, в чем-то они и люди не так уж сильно отличались: как и многие люди, которых он знал, Тессрек использовал свои слова, чтобы поддержать идею, которая уже была у Ящера. Если бы он сказал прямо противоположное, Тессрек нашел бы какой-нибудь способ использовать и это.


20


Мышцы шеи Йенса Ларссена напряглись под непривычным весом жестяной шляпы на его голове. Он разворачивал список справа от висевшего на ремне "Спрингфилда", который ему выдали. Как и большинству фермерских ребят, ему доводилось немного пострелять из 22-го калибра, но армейская винтовка обладала массой и весом, непохожими ни на что, что он когда-либо знал.


Технически, он все еще не был солдатом. Генерал Паттон не произвел на него впечатления при поступлении в армию - “Ваша гражданская работа важнее всего, что вы можете для меня сделать”, - грохотал он, - но настоял, чтобы он был вооружен: “У нас нет времени нянчиться с мирными жителями”. Йенс понял несоответствие, когда услышал о нем, но ему не удалось убедить генерал-майора.


Он посмотрел на свои часы. Зеленовато светящиеся стрелки показывали, что было около четырех утра, ночь была темной, облачной и полной метели, но она была какой угодно, только не мирной. С каждым мгновением все больше двигателей добавляли свой рев и вонь выхлопных газов в воздух. Секундная стрелка бегала по циферблату. За минуту до четырех… полминуты…


Его часы были синхронизированы довольно хорошо, но не идеально. В - по его подсчетам - 3:59:34, казалось, что все пушки в мире дали залп. Низкие облака на несколько секунд засветились желтым от всех дульных вспышек, собранных вместе. Трехдюймовые гаубицы и 90-мм зенитные пушки вступили в бой, когда полевые орудия ревели снова и снова, так быстро, как только их экипажи могли поддерживать подачу снарядов.


Как ему и было сказано, Йенс кричал так громко, как только мог, чтобы выровнять давление на уши. Шум потонул в ошеломляющей какофонии выстрелов.


Пару минут спустя начался контрбатарейный огонь "ящеров". К тому времени танки и люди из отряда Паттона уже были в движении. Американский артиллерийский обстрел ослаб так же внезапно, как и начался. “Вперед, на следующую огневую позицию!” - закричал офицер рядом с Ларссеном. “Ящерицы быстро набросятся на тебя, если ты останешься на одном месте слишком долго”.


Некоторые гаубицы были на собственном моторизованном шасси. Полугусеничные машины буксировали большую часть остальных артиллерийских орудий. Некоторые были либо запряжены лошадьми, либо их тянули команды солдат. Если наступление пойдет так, как планировал Паттон (надеялся, поправил себя Йенс), они скоро отстанут. В данный момент на счету был каждый снаряд.


“Ну же, вы, болваны, приводите свои задницы в порядок!” - крикнул сержант с приятной интонацией сержантов на протяжении всей истории.


“Ты думаешь, что напуган, просто подожди, ты увидишь чертовых ящериц, когда мы налетим на них”. Таково было Евангелие по Паттону. Было ли это евангельской истиной, еще предстоит доказать. Вместе с окружавшими его людьми Йенс зашагал на запад.


Самолеты ревели низко над головой, бережно сберегаемые для этого трудного дня, и теперь, чтобы быть израсходованными, победить или умереть, Ларссен махал самолетам, когда они проносились мимо; он не думал, что многие пилоты вернутся. Если атака позиций Ящеров в снежной темноте не была самоубийственной миссией, он не знал, что было.


Конечно, он понял несколькими секундами позже, что именно это он и делал, даже если он не был в истребителе. Сбоку солдат с все еще надтреснутым голосом воскликнул: “Разве это не захватывающе!”


“Теперь, когда вы упомянули об этом, нет”, - сказал Ларссен.


Начальник артиллерии Свалла крикнул в свой полевой телефон: “Что вы имеете в виду, говоря, что не можете прислать мне больше боеприпасов прямо сейчас? Большие уроды движутся, говорю вам! Мы не сталкивались с подобным крупномасштабным сражением с тех пор, как приземлились на этот жалкий шар из грязного льда ”.


Голос, раздавшийся из динамика, был холоден: “Я также получаю сообщения о тяжелых боях на северо-западном фланге нашего наступления на крупный город у озера. Офицеры снабжения все еще оценивают приоритеты”.


Если бы у Сваллы были волосы, как у Большого Урода, он бы вырвал из головы огромные клоки. Снабжение, похоже, все еще считало, что они вернулись Домой, где задержка в полдня никогда не имела значения, а задержка в полгода тоже не всегда стоила того, чтобы волноваться. Тосевиты, к несчастью, действовали иначе.


“Послушайте,” - заорал он, “у нас мало кассетных бомб, на наших "лендкрузерах" не хватает как осколочно-фугасных, так и противотанковых снарядов, у нас недостаточно противотанковых ракет для пехоты… Клянусь Императором, хоть это и не моя провинция, я слышал, у нас даже патронов к стрелковому оружию не хватает!”


“Ваше подразделение не единственное в этом затруднительном положении”, - ответил раздражающе бесстрастный голос на другом конце линии. “Будут приложены все усилия для пополнения запасов в меру наших возможностей как можно быстрее. Поставки могут быть неполными; дефицит действительно существует, а расходы слишком высоки в течение слишком долгого времени. Уверяю вас, мы сделаем все, что в наших силах в данных обстоятельствах ”.


“Ты не понимаешь!” Свалла больше не кричал - он вопил. У него была причина: тосевитские снаряды начали прощупывать его позицию. “Ты слышишь эти разрывы? Ты слышишь их? Будь ты проклят загробной жизнью без императора, это не наше оружие! У вонючих Больших уродов есть боеприпасы. Это не так хорошо, как у нас, но если они стреляют, а мы нет, какая разница?”


“Уверяю вас, начальник артиллерии, пополнение поступит к вам так быстро, как это практически возможно”, - ответил мужчина-Снабженец, в которого не стреляли (пока нет, с горечью подумала Свалла). “Я также заверяю вас, что ваше подразделение не единственное, срочно запрашивающее боеприпасы. Мы прилагаем все усилия, чтобы сбалансировать потребности ...”


Снаряды тосевитов приближались, осколки меди и стали со звоном отскакивали от стволов и ветвей деревьев. Сваллах сказал: “Послушай, если ты быстро не достанешь мне несколько снарядов, моя просьба не будет иметь значения, потому что меня здесь скоро захватят. Для тебя это достаточно ясно? Клянусь Императором, это, вероятно, сделало бы тебя счастливым, потому что тогда у тебя было бы на одну вещь меньше поводов для беспокойства ”.


“Ваше отношение неконструктивно, начальник артиллерии”, - обиженным тоном сказал мужчина, находящийся в безопасности в тылу.


“Спроси меня, волнует ли это меня”, - парировала Свалла. “Просто чтобы ты знал, я собираюсь приказать отступать, пока меня не порубили на куски. Это мои единственные два варианта, поскольку ты не можешь достать мне патроны. Я...”


Тосевитский снаряд приземлился на расстоянии роста мужчины от него. Между ними от взрыва и осколков осталось не больше красной тряпки, разбросанной по снегу. По капризу войны полевой телефон не был поврежден. Он пронзительно кричал: “Начальник артиллерии? Вы здесь, начальник артиллерии? Ответьте, пожалуйста. Начальник артиллерии ...?”


Первые пару дней это было легче, чем Ларссен мог себе представить. Паттону действительно удалось застать ящеров врасплох и поразить их там, где их защита была слабой. Как ликовали солдаты, когда они пересекли границу Индианы с Иллинойсом! Вместо того, чтобы бежать или отчаянно держаться, как оглушенный боксер в клинче, они наступали. Это сделало из них новых людей - подняло их члены, как выразился один сержант.


Внезапно это стало уже нелегко. В открытом поле перед мрачным маленьким городком Сисна-Парк стоял танк с ящерицами. Он вызывающе торчал на открытом месте, откуда открывался вид на многие мили. Перед ним, горящие или уже догоревшие, лежали остовы по меньшей мере полудюжины "Ли" и "Шерманов". Некоторые были убиты на расстоянии около трех миль. У них и в мыслях не было прикоснуться к танку "Ящер" на таком расстоянии, не говоря уже о том, чтобы убить его.


У экипажа танка были осколочно-фугасные снаряды, а также бронебойные. Ларссен подвергался обстрелам еще в Чикаго. Он предпочел раздать их. Однако он ничего не мог с этим поделать, разве что броситься ничком, когда большая пушка заговорила снова.


“Этот сын шлюхи собирается задержать всю бригаду в одиночку”, - сказал кто-то с болезненным ужасом в голосе. Возможно’ сейчас у солдат приподняты члены, но как долго они будут оставаться такими, если атака провалится?


Парень, который выглядел слишком молодо, чтобы носить майорские золотые дубовые листья, начал отмечать людей на пальцах. “Ты, ты, ты, ты и ты, отправляйся на правый фланг и заставь этого ублюдка заметить тебя. Я тоже иду. Посмотрим, что мы сможем с ним сделать”.


Йенс был вторым из этих вас. Он открыл рот, чтобы возразить: предполагалось, что он ценный физик, а не собачья морда. Но у него не хватило духу закончить вопль, не тогда, когда остальная часть вечеринки направлялась к выходу, не тогда, когда все смотрели на них - и на него. Ноги онемели от страха, он, пошатываясь, последовал за остальными.


Снаружи танк казался почти голым. Если у него и была какая-то поддержка пехоты, то ящеры на земле не открывали огонь. Ларссен наблюдал за отдаленной башней. Оно становилось все менее отдаленным, что означало, что оно становилось все более и более способным убить его. Если все повернется таким образом, я знаю, что сбегу, подумал он. Но он продолжал бежать вперед.


Один из солдат распластался на земле, открыв огонь из автоматической винтовки Браунинга. У него было примерно столько же шансов повредить танк из нее, сколько у комара проделать дырки в слоне. “Давай, продолжай двигаться!” - заорал парень, который был майором. Йенс продолжал двигаться. Чем дальше он отходил от храброго маньяка со ШТАНГОЙ, тем больше ему это нравилось.


В паре сотен ярдов дальше другой парень, также вооруженный прутом, укрылся в кустах, которых не было бы, если бы за полем ухаживали с прошлого лета. Он тоже начал стрелять короткими очередями по танку "Ящер". Теперь Ларссен был достаточно близко, чтобы увидеть пару искр, когда пули отскочили от его башни. Опять же, он не мог видеть, что от них было что-то хорошее.


“Остальные, рассредоточьтесь, найдите какое сможете укрытие и начинайте стрелять”, - сказал майор. “Мы отвлекающий маневр. Мы должны заставить этого стрелка обратить на нас внимание”.


Действительно отвлекающий маневр, подумал Йенс. Стрелок-ящер должен был бы отлично повеселиться, разжевывая людей, которые не могли причинить ему никакого вреда в ответ.


Но прямо впереди был еще один высокий участок заснеженных мертвых сорняков. Он спрыгнул за ними. Даже через несколько слоев одежды снег холодил его живот. Он навел прицел на танк, нажал на спусковой крючок Спрингфилда.


Ничего не произошло. Нахмурившись, он проверил винтовку. Он оставил винтовку на предохранителе. “Ты идиот!” он зарычал про себя, выключая ее. Он снова прицелился и выстрелил. Удар пришелся ему в плечо, намного сильнее, чем он помнил с тех пор, как баловался с пистолетом 22 калибра.


Его физическая часть взяла верх: Вы посылаете более тяжелую пулю с большей скоростью - конечно, она ударит сильнее. Второй закон Ньютона, помните - старый добрый F = ma? Он настроил прицел на дальнюю дистанцию; его первый выстрел, когда он был установлен на четыреста ярдов, не мог быть близким. Он снова нажал на спусковой крючок. На этот раз он был лучше подготовлен к отдаче. Он все еще не мог сказать, попал он в цель или нет.


Как ему было приказано, он рванул прочь. Остальная часть отряда тоже производила много шума. Если кому-то действительно везло с патронами, он мог испортить прицел или перископ. Помимо этого, отвлекающий маневр майора не заключался ни в чем большем, чем стояние на открытом месте с надписью "СТРЕЛЯЙ В МЕНЯ", чего можно было бы добиться.


Однако через некоторое время Ящеру, командующему танком, должно быть, надоело просто сидеть в скафандре-мишени. Башня повернулась в сторону одного из посетителей бара. Увидев американские танковые башни в действии, Ларссен был потрясен тем, как быстро двигалась эта.


Огонь бил из башни, а не из основного вооружения - почему спецназ летит кувалдой? — но из спаренного с ней пулемета. Снег и грязь взметнулись вокруг солдата с автоматической винтовкой. Это была короткая очередь - наводчика отшвырнуло для пущего эффекта. После нескольких секунд молчания бармен передвинул оружие на сошки, послал в ответ.несколько вызывающих выстрелов. Я здесь! казалось, он говорил. Ня-а-а, ня-а-а!


Танковый стрелок выпустил ответную очередь, на этот раз более длинную. После того, как он остановился, снова воцарилась тишина. Парень с автоматической винтовкой Браунинг на этот раз не ответил. Ранен или мертв, мрачно подумал Ларссен. Башня танка повернулась к другому бармену.


У него было лучшее место для ответного огня, и он продержался немного дольше, чем первый стрелок. Перестрелка между ним и наводчиком танка продолжалась несколькими перестрелками. Но парню со ШТАНГОЙ было приказано не отвлекать танк, и он был достаточно храбр, чтобы точно выполнять эти приказы. Это означало, что он должен был продолжать подставлять себя под огонь, и в любом случае, грязь и кусты, за которыми он лежал, не шли ни в какое сравнение с дюймами брони, которые укрывали Ящера в башне танка.


Когда второй такт смолк, башня танка повернулась еще на несколько градусов. Ларссен наблюдал за этим со страшным восхищением - теперь это действовало на него. Он лежал на том, что раньше было вспаханной бороздой. Когда пулемет снова начал стрекотать, он распластался, как змея, надеясь - молясь, - что твердая земля обеспечит хоть какую-то защиту. В конце концов, второй бармен прожил недолго.


Пули прошили землю вокруг него. Замерзающая грязь забрызгала его пальто и заднюю часть шеи. Он не мог заставить себя встать и отстреливаться; не перед лицом пулемета за броней. Делало ли это его трусом? Он не знал или ему было все равно.


Раздался выстрел из баллона. Он поднял голову из грязи. Если бы каким-то чудом турель переместилась дальше, чтобы начать охоту на кого-то другого, подумал он, он мог бы начать стрелять снова, а затем метнуться в новое укрытие. Но нет. Пушка - и, следовательно, пулемет тоже - все еще была направлена на него.


Он увидел движение на дальней стороне танка Ящеров: еще больше человеческих солдат, мужчин, которые подобрались поближе к монстру, пока он и его товарищи занимали его внимание. Он задавался вопросом, запрыгнут ли они на борт и бросят ли взрывчатку в башню через купол. Танки Ящеров погибли таким образом, но гораздо больше солдат погибло, пытаясь их уничтожить.


Один из американцев поднял что-то к плечу. Это было не ружье: оно было длиннее и толще. Из его задней части вырвалось пламя. Продолжая вести непрерывный огонь, какой-то реактивный снаряд пролетел через пару сотен ярдов, которые отделяли солдат от танка "Ящер". Пуля попала в моторный отсек сзади, как раз там, где броня была самой тонкой.


Из подбитой машины вырвалось еще больше огня, немного синего, немного оранжевого. В башне открылись люки; оттуда выпрыгнули три Ящера. Теперь, вопя как дикарь, Йенс стрелял со свирепым ликованием. Внезапно роли поменялись, мучители были почти беспомощны перед теми, кого они растерзали. Упала одна ящерица, затем другая.


Затем танк вспыхнул, когда огонь добрался до основного хранилища топлива. Пламя охватило весь корпус; из башни вырвалось кольцо дыма. Хлопки и гул означали, что боеприпасы начали расходоваться. Последний Ящер, который выбрался из люка, упал под градом пуль.


Малыш-майор вскочил на ноги, размахивая руками как сумасшедший. На востоке отдаленный рев двигателей обозначил новое движение танков и самоходных орудий, которые остановил танк "Ящер". Затем майор побежал назад, чтобы посмотреть, как дела у двух барменов. Йенс побежал с ним.


Один из них был ужасно мертв, верхняя часть его черепа была срезана осколком ящерицы, и серо-красные мозги были разбрызганы по снегу. У другого была рана в животе. Он был без сознания, но дышал. Майор откинул одежду, посыпал кровоточащую рану сульфаниламидным порошком, наложил походную повязку и махнул рукой, подзывая медика.


Он повернулся к Ларссену: “Знаешь что? Я думаю, мы действительно собираемся это сделать!”


“Может быть”. Йенс знал, что его голос был не таким, каким должен был быть; он не ожесточился против людей, выглядящих как отборные блюда из мясной лавки. Стараясь не думать об этом, он спросил: “Что они использовали, чтобы уничтожить танк?” Словно в подтверждение его слов, внутри пылающего остова взорвалось еще больше снарядов.


“Ракета? Разве это не здорово?” Когда майор ухмыльнулся, он выглядел ни на день старше семнадцати. “Причудливое название - 2,36-дюймовая ракетница, но все команды, которых я знаю, называют ее в честь того сумасшедшего инструмента, на котором Боб Бернс играет по радио”.


“Базука?” Ларссен тоже ухмыльнулся. “Мне это нравится”.


“Я тоже”. Усмешка майора немного померкла. “Я просто хотел бы, чтобы у нас их было чертовски много больше. В прошлом году они были совершенно новыми, и, конечно, у нас было чертовски много времени на их изготовление с тех пор, как появились проклятые ящеры. Но мы используем то, что у нас есть ”. Внезапно он превратился из информатора обратно в офицера. “Теперь нам нужно двигаться. Разрази тебя гром, вот так!”


“Разве они не должны идти вперед, сэр?” Йенс указал на "Ли" и "Шерман", которые только что прогрохотали мимо остова танка "Ящерица".


“Мы им тоже нужны”, - ответил майор. “Они пробивают брешь, мы проходим через нее и поддерживаем их. Если бы у ящеров было немного пехоты на земле для поддержки этой машины, мы не смогли бы преследовать ее так, как мы это сделали. Их машины великолепны, и вы не можете сказать, что они не храбры, но их тактическая доктрина отвратительна ”.


Полковник Гроувз, вспомнил Ларссен, сказал то же самое. В то. время это, казалось, не имело значения; машины пришельцев уничтожали все, что было перед ними. Но, похоже, в конце концов, с ними можно было бы успешно бороться.


Майор уже снова двигался на запад. Йенс тяжело трусил за ним, обходя танк "Костер ящеров" стороной.


Командующий штурмовыми силами Релхост сказал: “Нет, я не могу послать вам больше ”лэндкрузеров" туда, в ваш сектор".


По радио раздался страдальческий голос Зингибера, командующего северным флангом. “Но они мне нужны! Большие уроды обрушивают на меня столько своего мусора, что они отталкивают меня назад. И это тоже больше не мусор: сегодня я потерял три "лендкрузера" из-за этих вонючих ракет, которые они начали использовать. Наши экипажи не обучены рассматривать пехоту как тактическую угрозу, и мы не можем сейчас вывести их на тренировки ”.


“Вряд ли”. Relhost не хотел знать, серьезно ли говорил Zingiber или нет. Возможно, так оно и было; некоторые мужчины все еще не приспособились к войне в темпе, требуемой на Тосеве 3. Релхост продолжил: “Я повторяю, у меня больше нет "лэндкрузеров" для отправки. Мы также потеряли семерых на южном фланге, и ракетная угроза заставляет нас более осторожно размещать их и там ”.


“Но они мне нужны”, - повторил Зингибер, как будто его потребность могла вызвать "лэндкрузеры" из воздуха. “Я еще раз говорю, превосходящий сэр, что при нынешнем положении дел мы теряем позиции. Две большие уродливые атаки могут даже успешно объединиться”.


“Да, я знаю. Я также смотрю на экран карты”. Релхосту не понравилось то, что он там увидел, либо если Большим Уродам удастся объединить свои удары, они лишат поддержки его основную штурмовую группу, которая наконец-то ворвалась в пригороды Чикаго. Это тоже стоило дорого; в руинах своих городов тосевиты сражались, как ссвапи на Работеве 2, защищая свои норы.


Зингибер сказал: “Если вы не можете прислать наземные крейсера, пришлите вертолеты, чтобы помочь мне вывезти еще немного бронетехники тосевитов”.


Релхост решил, что, если Зингибер сделает еще один такой идиотский запрос, он уволит его. Он сердито зашипел, прежде чем нажать кнопку ПЕРЕДАЧИ. “У нас в запасе меньше вертолетов, чем "лендкрузеров". Несчастные тосевиты научились чему-то новому”. У них это получается быстрее, чем у нас. Эта мысль обеспокоила его. Он заставил себя продолжить: “Они выдвинули свою зенитную артиллерию так далеко вперед, как только могли, буксируя ее на легкой броне, а иногда даже на машинах с мягкой обшивкой. Вертолеты защищены от пуль винтовочного калибра. Защита от этих снарядов сделала бы их слишком тяжелыми для полетов ”.


“Тогда пусть они отправят нам ”лэндкрузеры" из других мест на этой вонючей планете", - сказал Зингибер.


“Логистика!” Релхост съежился. “Лэндкрузеры такие большие и тяжелые, что даже на нашем самом большом транспортном самолете поместятся только два. И мы доставили несколько таких самолетов на Тосев-3, не ожидая такой большой потребности. Кроме того, перевозчики не вооружены и уязвимы перед всплеском воздушной активности тосевитов в последнее время. Требуется всего лишь одна из этих мерзких маленьких машин, проскальзывающих сквозь экран истребителя, чтобы уничтожить и тягач, и ”лендкрузер" одновременно ".


“Но если мы откуда-нибудь не получим подкрепления, мы проиграем эту битву”, - сказал Зингибер. “Пусть они погрузят "лэндкрузеры" на звездолет, если должны, лишь бы мы их получили”.


“Посадить звездолет посреди зоны боевых действий, уязвимый для артиллерии, и одному Императору известно, какой хитроумный саботаж могут придумать Большие Уроды? Вы, должно быть, шутите”. Релхост принял горькое решение. “Я отзову несколько "лэндкрузеров" из состава основных штурмовых сил ... возможно, больше, чем несколько. Они смогут вернуться, как только исправят ситуацию”.


Я надеюсь, подумал он. "Лэндкрузеры" не работали без топлива, и тосевиты делали все возможное, чтобы помешать линиям снабжения. Никто не любил логистику, но армии, которые игнорировали логистику, умирали.


Конечно, у тосевитов были свои проблемы с топливом. Они запасли вредное вещество, которое их машины сжигали для этой кампании, но установки, которые его производили, были уязвимы для нападения. Релхост снова посмотрел на карту. Он надеялся, что Раса скоро нападет на них.


Пара здоровенных уродов в длинных черных пальто и широкополых черных шляпах толкала тележку с боеприпасами к самолету-убийце. Гефрон не обратил на них внимания; в эти дни тосевиты выполняли много черной работы, чтобы позволить мужчинам Расы продолжить дело завоевания Тосев-3.


Гефрон дал Ролвару и Ксаролу, своим коллегам-пилотам по полету, последние инструкции: “Помните, это важно. Нам действительно нужно оштукатурить этот Плоешти; Большие Уроды Германии черпают из него большую часть своего топлива ”.


“Это будет сделано”, - хором произнесли двое других мужчин.


Гефрон продолжил: “Мне было приказано рассказать вам так много. Что касается меня, то я хотел бы посвятить эту миссию духу моего предшественника на посту главы этого подразделения, руководителя полета Теертса. Мы поможем сделать невозможным для Больших Уродов убийство или поимку - мы все еще не знаем его точной судьбы - еще каких-либо храбрых самцов, подобных Теертсу. Благодаря нам завоевание Тосев-3 приблизится к своему завершению ”.


“Это будет сделано”, - снова хором повторили пилоты.


Мордехай Анелевич шел по улице Новолипье между закрытыми оружейными заводами, слушая Натана Бродского. Еврейский боевой лидер уже давно привык совершать прогулки по Варшаве, чтобы послушать то, что он не хотел, чтобы Ящеры могли подслушать. Это была одна из таких вещей: Бродский, который работал чернорабочим в аэропорту, выучил много языка ящеров.


“В этом нет сомнений”, - говорил Бродский. Подол его пальто хлопал вокруг лодыжек, когда он шел рядом с Анелевичем. “Их пункт назначения - Плоешти; они говорили о том, чтобы выбить всю нефть у нацистов. Ну, я знаю, что это важно, поэтому я сказал боссу Ящеров, что заболел, и пришел прямо к тебе ”.


“Ну-ну”, - ответил Анелевичс. “Вы не ошибаетесь; это важно. Теперь я должен выяснить, что с этим делать”. Он остановился. “Давайте отправимся обратно в мою штаб-квартиру”.


Бродский послушно повернулся. Теперь Анелевич шел, опустив голову, засунув руки в карманы от холода. Он действительно очень напряженно думал. Сотрудничество с немцами в любом виде все еще оставляло у него во рту наихудший из неприятных привкусов. Он продолжал сомневаться в том, чтобы пропустить этого проклятого танкового майора хотя бы с половиной его седельной сумки взрывчатого металла.


И теперь снова. Если ящеры разрушат Плоешти, нацистская военная машина может остановиться; немцы, не имея собственной нефти, отчаянно нуждались в том, что они получали из Румынии. Нацисты все еще упорно сражались с ящерами; и даже время от времени причиняли им вред: никто не мог отрицать, что из них получились способные солдаты и умные инженеры.


Предположим, в конце концов немцы победили. Остались бы они довольны в пределах своих собственных границ? Анелевичц фыркнул. Чертовски маловероятно! Но предположим, что немцы - предположим, человечество - проиграли. Будут ли Ящеры когда-нибудь использовать людей в качестве кого-либо, кроме рубильников по дереву и ящиков с водой? Это тоже было чертовски маловероятно.


Еврейский боевой лидер завернул за последний угол перед офисным зданием, которое занимали его люди. Среди многих других перед ним выделялся его велосипед. Увидев его там, он принял решение. Он хлопнул Бродского по спине. “Спасибо, что дал мне знать, Натан. Я позабочусь об этом”.


“Что ты будешь делать?” Спросил Бродский.


Анелевичу не ответили; в отличие от Бродского, он пришел к пониманию необходимости строгой охраны. Чего не знал другой еврей, он не мог сказать. Анелевич вскочил на велосипед и быстро поехал к дому за пределами гетто. Он постучал в дверь. Ее открыла полька. “Могу я воспользоваться вашим телефоном?” он сказал. “Прошу прощения; боюсь, это довольно срочно”.


Ее глаза расширились: немногие люди, участвующие в планах действий на случай непредвиденных обстоятельств, когда-либо ожидают их появления. Но через мгновение она кивнула. “Да, конечно. Входите. Это в гостиной ”.


Анелевичу было известно, где находится телефон; его люди установили его. Он включил его, подождал, пока оператор ответит. Когда она это сделала, он сказал: “Соедините меня с оператором Три-Два-Семь, пожалуйста”.


“Одну минуту”. Он услышал щелчки на коммутаторе, затем: “Три-Два-Семь слушает”.


“Да. Это Ицхак Бауэр. Мне нужно позвонить моему дяде Майклу в Сату Маре, пожалуйста. Это срочно”.


Оператор был одним из его людей. Фальшивое имя было тем, к которому она должна была быть начеку. И она была начеку. Ни секунды не колеблясь, она сказала: “Я попытаюсь соединить вас. Это может занять некоторое время ”.


“Как можно быстрее, пожалуйста”. Вытянувшись во весь рост с того места, где он стоял, Анелевичу едва удалось дотянуться до стула. Он схватил его и опустился на него. До начала войны с польской междугородной телефонной связью было плохо. Сейчас стало еще хуже. Он прижимал трубку к уху. В основном он слышал тишину. Время от времени на пределе слышимости раздавалось все больше щелчков коммутатора или голосов операторов.


Время ползло незаметно. Польская женщина принесла ему чашку кофе, или, скорее, пригоревшую кашу, которая заменяла его. Он давно привык к эрзацу, и, кроме того, он был теплым. Но если бы звонок не поступил довольно скоро, ему не нужно было бы беспокоиться о том, чтобы позвонить: ящеры разбомбили бы Плоешти и отправились обратно.


Сколько времени потребуется, чтобы закончить оснащение их самолетов? он задумался. Это была самая большая переменная; перелет отсюда немного севернее Бухареста не займет много времени, особенно при тех скоростях, которые использовали самолеты ящеров.


Еще щелчки, еще отдаленный говор, а затем оператор Три-Два-Семь произнес почти так же отчетливо, как если бы она сидела у него на коленях: “Я закончил с Сэйт Мар, сэр”. Он услышал голос другого оператора, более отдаленный, говоривший по-немецки со странным акцентом, а не на польском или идиш:. “Продолжайте, Варшава. С кем вы хотите поговорить?”


“Мой дядя Майкл - то есть Михаэль Шпигель”, - сказал Анелевичс. “Скажи ему, что это его племянник Ицхак”. Подполковник Михаэль Шпигель, как ему дали понять, командовал нацистским гарнизоном в Сате-Маре, самом северном румынском городе, все еще находящемся в руках немцев.


“Я соединю вас. Пожалуйста, подождите”, - сказал далекий оператор.


Анелевичу послышалось еще больше щелчков, а затем, наконец, зазвонил телефон. Кто-то поднял трубку; он услышал, как бодрый мужской голос произнес: “Bitte?” Оператор объяснил, за кого он себя выдает. Последовала долгая пауза, а затем: “Ицхак? Это ты? Я не ожидал тебя услышать”.


Я тоже не ожидал, что позвоню, ты, нацистский ублюдок, подумал Анелевичз; чистый немецкий Шпигеля заставил его сжать зубы в силу условного рефлекса. Но он заставил себя сказать: “Да, это я, дядя Майкл. Я подумал, тебе следует знать, что нашим друзьям понадобится немного кулинарного жира от твоей семьи - столько, сколько ты сможешь выделить”.


Он почувствовал, насколько грубым был импровизированный код. "Шпигель", к счастью, быстро сообразил. Едва сбившись с ритма, немец сказал: “Мы должны подготовить это для них. Ты знаешь, когда они придут?”


“Я бы не удивился, если бы они уже ушли”, - ответил Анелевичз. “Мне жаль, но я только что узнал, что они хотели получить это сами”.


“Такова жизнь. Мы сделаем, что сможем. Хей - До свидания”. Линия оборвалась.


Он начал говорить "Хайль Гитлер", - подумал Анелевичс. Чертовски хорошо, что он спохватился на случай, если Ящерицы подслушивают.


Как только он положил трубку, полька просунула голову в гостиную. “Все в порядке?” - с тревогой спросила она.


“Я ... надеюсь на это”, - ответил он, но почувствовал, что должен добавить: “Если у вас есть родственники, у которых вы можете остановиться, это может быть хорошей идеей”.


Ее бледно-голубые глаза расширились. Она кивнула. “Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь передал весточку моему мужу”, - сказала она. “А теперь тебе лучше уйти”.


Анелевич ушел в спешке. Он чувствовал себя неловко из-за того, что подвергал опасности семью, не участвовавшую в боевых действиях, и еще хуже из-за того, что подвергал их опасности в интересах нацистов. Надеюсь, я поступил правильно, подумал он, забираясь на свой велосипед. Интересно, буду ли я когда-нибудь уверен.


На головном дисплее появились всплески, которые отражались в глазах Гефрона изнутри ветрового стекла машины-убийцы. “Какие-то Большие Уроды на земле, должно быть, заметили нас”, - сказал руководитель полета. “Они высылают самолеты, чтобы попытаться удержать нас подальше от Плоешти”. Его рот открылся от изумления абсурдностью этой идеи.


Два других пилота, участвовавших в полете, подтвердили, что их электроника тоже видела самолет тосевитов. Ксарол заметил: “Они высылают много самолетов”.


“Это топливо важно для них”, - ответил Гефрон. “Они знают, что должны попытаться защитить его. Чего они не знают, так это того, что они не могут. Мы должны им показать”.


Он изучил векторы скорости самолетов, на которых летали Большие Уроды. Пара из них были новыми реактивными самолетами, которые "дойче" начали поднимать в воздух. Они были достаточно быстры, чтобы доставить неприятности, если бы были оснащены радаром. Как бы то ни было, он знал, что они были там, пока они все еще искали его.


“Я возьму реактивные двигатели”, - сказал он другим мужчинам. “Вы двое управляете теми, у которых вращающиеся крылья. Сбейте нескольких и продолжайте; у нас нет времени, чтобы тратить его на игры с ними ”.


Он выбирал цели для своих ракет, передавал их компьютеру.


Когда тон из динамика, прикрепленного к его слуховой диафрагме, сообщил ему, что компьютер получил их, он коснулся кнопки запуска. Истребитель слегка дернулся, когда ракеты на концах крыльев отскочили в сторону.


Один из реактивных самолетов так и не понял, что в него попало. Он наблюдал с помощью электроники, как ракета сбила его в воздухе. Другой пилот-тосевит, должно быть, заметил ракету, предназначавшуюся ему. Он попытался уйти от удара, но его самолет был недостаточно быстр для этого. Он тоже упал.


"крылья" Gefron выпустили залпом все свои ракеты, как по законцовке крыла, так и по пилону, по самолету Deutsch, который пробил зияющую брешь в их строю, через которую пролетел истребитель. Ролвар и Ксарол возбужденно закричали; они не видели такого сильного сопротивления с тех пор, как началась война.


Гефрон тоже был доволен, но и немного обеспокоен. Большие Уродливые пилоты не убегали; они пытались перегруппироваться вслед за истребителем. Вернувшись на базу, только у него остались бы ракеты, чтобы стрелять по ним.


Это не должно иметь значения, сказал себе Гефрон. Если мы не сможем обойти их с нашей скоростью, высотой, радаром и пушкой, мы не заслуживаем завоевания этой планеты. Но это была еще одна причина для беспокойства.


Он изучил дисплей радара. “Приближаюсь к цели”, - сказал он. “Помните, немцы установили фиктивную цель к северу от реальной установки. Если ты взорвешь его по ошибке, я обещаю, что ты больше никогда в жизни не засунешь свои обрубки хвоста в истребитель ”.


Настоящий Плоешти лежал в небольшой долине. Гефрон зафиксировал его на своем радаре. Он вглядывался в лобовое стекло, готовый нарисовать назначенные очистительные заводы своим лазером, чтобы направить бомбы внутрь. Но вместо башен нефтеперерабатывающих заводов и нефтяных скважин, больших приземистых цилиндров, в которых хранились очищенные углеводороды, все, что он увидел, было расползающимся, густеющим облаком серо-черного дыма. Он зашипел. Немецкие футболисты играли нечестно.


Его подручные заметили проблему одновременно с ним. “Что мы теперь должны делать?” Спросил Ролиар. “Как мы можем освещать цели сквозь весь этот хлам?”


Гефрон хотел прервать миссию и улететь обратно на базу. Но, поскольку он был руководителем полета, во всем, что пошло бы не так, обвинили бы его. “Мы все равно будем бомбить”, - заявил он. “Что бы в дыму мы ни наткнулись, это так или иначе повредит Германии”.


“Правда”, - объявил Ксарол. Полет продолжался. Гефрон включил лазерную систему наведения в надежде, что она проникнет сквозь дым или найдет несколько прозрачных участков, через которые можно будет точно определить цели для бомб, которые его истребитель нес под крыльями. Не повезло - вместо ровного тона, который он хотел услышать, все, что он получил, было жалобное бормотание системы, которая не могла подключиться.


Немецкие зенитные орудия, которые выстроились вдоль горных хребтов по обе стороны от нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих заводов, открыли огонь из всего, что у них было. Небо заволокло еще больше дыма, теперь большими черными клубами вокруг и в основном позади самолета killercraft: большие Уроды с пушками недостаточно опережали самолеты Гонки.


Несмотря на это, демонстрация огневой мощи была впечатляющей. Разрывы тосевитских снарядов, казалось, раздавались достаточно близко друг от друга, чтобы Гефрон мог выйти из своего самолета и пройти по ним. Раз или два он услышал резкий скрежет, как будто гравий отскакивал от листового металла. Однако это был не гравий, а осколки гильзы, пробившие дыры в его фюзеляже и крыле. Он с тревогой осмотрел приборную панель в поисках лампочек повреждения. Ни одна не загорелась.


Немцы защищали Плоешти всеми известными им способами. Над клубящимся дымом плавали воздушные шары, привязанные к прочным тросам, которые могли разрушить самолет, врезавшийся в них. Больше зенитных орудий, несколько пушек, подобных тем, что стоят на возвышенности по обе стороны, другие - просто пулеметы, которые извергают светящиеся трассирующие пули, выпущенные из дыма. У них не было радарного контроля, и поэтому они не могли видеть, во что надеялись попасть, но они добавили больше металла в и без того переполненное небо.


“Есть ли у кого-нибудь лазерная наводка?” С надеждой спросил Гефрон. Оба крылатых отрицали это. Гефрон вздохнул. Результаты будут не такими, на какие надеялось его начальство. “Продолжайте чисто визуальную бомбардировку”.


“Это будет сделано, Командир звена”, - хором ответили Ксарол и Ролвар.


Затем они оказались над клубящимся дымом. Гефрон занес клешню над кнопкой сброса бомбы. Истребитель потерял и вес, и сопротивление, когда снаряды упали. Внезапно показалось, что это гораздо лучший исполнитель.


“Мы действительно причинили им вред, клянусь духами ушедших императоров!” Торжествующе сказал Ксарол.


Командир крыльев был прав. Внезапно новые клубы черного жирного дыма поднялись сквозь завесу, которую "Дойче" натянул над Плоешти. Сквозь новый дым и старый Гефрон увидел угрюмые оранжевые огненные шары, расцветающие подобно множеству огромных, ужасных цветов.


“Большим Уродам потребуется много времени, чтобы починить это”, - радостно согласился руководитель полета. Он передал по радио отчет об успехе на базу, с которой вылетел, затем вернулся на внутриполетную частоту: “Теперь мы возвращаемся домой”.


“Как будто у нас был настоящий дом на этом холодном комочке грязи”, - сказал Ролвар.


“Часть этого - более южные широты - может быть довольно приятной”, - ответил Гефрон. “И даже в этом районе не так уж плохо местным летом. Нынешние условия, конечно, это нечто иное - уверяю вас, я нахожу замерзшую воду такой же отвратительной, как и любой другой мужчина в здравом уме ”.


Он вывел свой истребитель на траекторию, обратную той, по которой летел в Плоешти. Когда он это сделал, его радар засек Большой уродливый самолет, через который пролетел его самолет по пути к нефтеперерабатывающему комплексу. Они не последовали сразу за истребителем; вместо этого они задержались на вероятном обратном маршруте и использовали время, пока он и его соратники совершали бомбометание, чтобы набрать высоту.


Гефрон был бы просто рад проскользнуть мимо незамеченным, но один из Больших Уродов заметил его и его товарищей. Может, у них и не было радаров, но у них были рации. То, что увидел один из них, остальные узнали за считанные мгновения. Их самолеты развернулись в сторону вылета для атаки.


Расстояние сократилось пугающе быстро. Большие Уроды летали на неадекватных самолетах, но они летали на них с щегольством и отвагой, устремляясь прямо на Гефрона и его подкрыльников. Руководитель полета выпустил предпоследнюю ракету, а затем, мгновение спустя, свою последнюю. Два тосевитских самолета превратились в руины. Остальные продолжали приближаться.


На головном дисплее Гефрон увидел, как разбился еще один вражеский самолет, и еще один: Ролвар и Ксарол использовали свои пушки с хорошим эффектом. Но Большие Уроды тоже стреляли; через ветровое стекло, мимо головного дисплея, руководитель полета наблюдал за бледными вспышками из их орудий. Он развернул нос своего истребителя к ближайшему Большому Уродцу и дал короткую очередь. Из двигателя противника повалил дым; самолет начал падать.


Затем бегство было через орду тосевитов. Гефрон испустил долгий вздох облегчения: большие Уроды не могли надеяться на преследование. Он включил рацию: “Все в порядке, крылатые?”


“Все в порядке, Командир звена”, - ответил Ролвар. Но Ксарол сказал: “Не все в порядке, превосходящий сэр. Я получил несколько попаданий, когда мы перепутали его с Большими Уродами. У меня пропала подача электроэнергии на некоторые из моих поверхностей управления, и я теряю гидравлическое давление в резервной системе. Я не уверен, что смогу завершить возвращение на базу ”.


“Я проверю визуально”. Гефрон набрал высоту и сбросил скорость, позволив Ксаролу вырваться вперед: то, что он увидел, заставило его зашипеть от ужаса: часть хвостовой части истребителя его wingmale была отстрелена, а два ряда пугающе больших отверстий прошили правое крыло и фюзеляж. “Ты не просто получил несколько попаданий; ты сам получил травму. Сможешь ли ты заставить его летать дальше?”


“На данный момент, превосходящий сэр, но контролировать высоту становится все труднее”.


“Делайте все, что в ваших силах. Если вы сможете приземлиться на одной из наших взлетно-посадочных полос, у Гонки будет возможность отремонтировать ваш самолет, а не списывать его со счетов”.


“Я понимаю, превосходящий сэр”.


Гонка потеряла на Tosev 3 гораздо больше оборудования, чем допускали даже самые пессимистичные прогнозы. Поддержание того, что осталось, в рабочем состоянии, было приоритетом, который с каждым днем становился все выше.


Но удача была не на стороне Ксарола. Ему удалось удержать свой истребитель в воздухе, пока полет не достиг территории, контролируемой Расой. Гефрон только что сообщил по радио на ближайшую посадочную полосу о затруднительном положении своего товарища по крыльям, когда Ксарол объявил: “Я сожалею, превосходящий сэр, что у меня нет выбора, кроме как покинуть самолет”. Мгновение спустя сине-белый огненный шар отметил точку столкновения машины.


Когда Гефрон приземлился обратно в Варшаве, он узнал, что его напарник благополучно катапультировался и был спасен. Это обрадовало его - но в следующий раз, когда Ксаролу понадобится лететь, какой самолет он выберет?


По Нейпервиллю гремел огонь из стрелкового оружия. Матт Дэниэлс скорчился в траншее перед руинами Дома упреждающих действий. Время от времени, когда стрельба ослабевала, он поднимал свой автомат над передним краем траншеи, давал короткую очередь в направлении ящериц, а затем опускал его обратно.


“Сегодня как-то тихо, не так ли, сержант?” - Сказал Кевин Донлан, когда на один из таких взрывов пришельцы ответили шквалом огня, чьи передовые посты находились всего в нескольких сотнях ярдов к востоку.


Матт прижался лицом к земляной стене траншеи, когда пули просвистели прямо над головой. “Ты называешь это здесь тишиной?” сказал он, думая, что охладит пыл парня сарказмом.


Но Донлан не успокоился бы. “Да, сержант. Я имею в виду, это так, не так ли. Просто ружейный огонь прямо сейчас - просто ружейный огонь весь день напролет, в значительной степени. Позвольте мне сказать вам, что я ни капельки не скучаю по артиллерии ”.


“Я тоже. Винтовки - это достаточно плохо, но это другое, вот что тебя убивает”. Дэниелс сделал паузу, прокручивая в голове события дня. “Знаешь, ты прав, а я даже не заметил. Они сегодня мало что сделали со своими большими пушками, не так ли?”


“Я так не думал. Как ты думаешь, что это значит?”


“Дамфино”. Матт пожалел, что у него нет сигареты, или чего-нибудь пожевать, или даже трубки. “Впрочем, я тоже не жалею, что не участвую в этом конце; не пойми меня неправильно. Но почему им это не нравится ... сынок, я не могу начать рассказывать тебе”.


Чем больше он думал об этом, тем больше это его беспокоило. У ящеров не было численного превосходства; их сила всегда заключалась в их орудиях: их танках и самоходных установках; если они ослабевали с этими…


“Возможно, наше наступление действительно ставит им палки в колеса, заставляя их отступить”, - сказал Донлан.


“Может быть”. Дэниелса это не убедило. Он отступал перед захватчиками с тех пор, как его обстреляли. из его поезда. Мысль о том, что другие войска могут двинуться против них, раздражала; казалось, это говорило о том, что ничего из того, что он сделал, ничего из того, что сделал сержант Шнайзер - самый прекрасный солдат на свете - не было достаточно хорошим. Ему не нравилось верить в это.


Позади него, в направлении Чикаго, американский артиллерийский обстрел позиций "Лизард" был открыт. Это был странный, небрежный обстрел, снова включался, снова выключался, ничего похожего на бесконечный дождь снарядов, которым сопровождались бои во Франции. Если держать ружье в одном и том же месте более двух или трех выстрелов, ящеры вычислят, где оно находится, и выстрелят. Матт не знал, как они это делают, но он знал, что они это сделали. Он видел слишком много мертвых артиллеристов и разрушенных орудий, чтобы у него оставались какие-либо сомнения.


Он ждал, когда начнется контрбатарейный огонь. Учитывая циничное чувство самосохранения, которое у солдат быстро развивается, он предпочел бы, чтобы ящеры обстреливали позиции в милях позади него, чем подбрасывали свои подарки в его траншею.


Американские снаряды продолжали падать на ящеров. Когда прошло полчаса без ответа, Дэниелс сказал: “Знаешь, парень, возможно, ты просто прав. Чертовски приятно давать им это вместо того, чтобы брать, как ты думаешь?”


“Черт возьми, да, сержант”, - радостно сказал Донлан.


Бегущий тяжело спустился в траншею, где укрывались двое мужчин. Он сказал: “Проверьте свои часы, сержант, солдат. Мы продвигаемся к их позициям через ” - он взглянул на свои часы - “девятнадцать минут”. Он побежал по траншее к следующей группе людей. “У тебя есть часы?” - Спросил Донлан.


“Да”, - рассеянно ответил Матт. Наступление на ящериц! Он не слышал подобных приказов с тех пор, как покинул Шаббону, на другом конце штата. Это была катастрофа. На этот раз, однако… “Может быть, мы действительно причиняем им там боль. Черт возьми, я надеюсь, что это так”.


Личным автомобилем генерала Паттона был большой, неуклюжий командно-разведывательный автомобиль "Додж", один из тех, которые назывались "джипами", пока квадратные маленькие автомобили Willys не отобрали у них это название. Этот был изменен на пулеметную установку .50 калибра, которая позволяла Паттону вести огонь, а также командовать.


Йенсу Ларссену, который жевал крекеры на заднем сиденье и старался оставаться незаметным, пистолет показался излишеством. Его мнения никто не спрашивал. Насколько он мог видеть, в армии никто никогда не спрашивал ничьего мнения. Ты либо отдавал приказы, либо выходил и делал то, что тебе говорили.


Паттон повернулся к нему и сказал: “Я действительно сожалею, что вас отправили на передовую, доктор Ларссен. Вы представляете слишком большую ценность для своей страны, чтобы вами так бесцеремонно рисковали”.


“Все в порядке”, - сказал Ларссен. “Я пережил это”. Каким-тообразом добавил он про себя. “В любом случае, где мы сейчас находимся?”


“Видишь вон тот холм, на котором возвышается высокое здание?” Спросил Паттон, указывая через лобовое стекло джипа "Додж". На равнинной равнинной местности центрального Иллинойса любой подъем, каким бы незначительным он ни был, выделялся. Паттон продолжал: “Здание является штаб-квартирой страхования фермерских хозяйств штата, а город, - он сделал паузу для драматического эффекта, - город, доктор Ларссен, - это Блумингтон”.


“Цель”. Ларссен надеялся, что генерал Паттон не обидится на удивление в его голосе. Ящеры казались почти непобедимыми с тех пор, как прибыли на Землю. Он не смел поверить, что Паттон сможет не только добиться прорыва, но и использовать его, однажды достигнув.


“Цель”, - гордо согласился Паттон. Словно отвечая на мысль, которую Йенс не высказал, он добавил: “Как только мы пробили их корку, они оказались полыми за ней. Без сомнения, мы были сбиты с толку и напуганы, атакуя такого грозного врага. Но они сами проявили замешательство и испуг, сэр, не в последнюю очередь потому, что на них напали ”.


Громоздкая консоль радио, установленная в пространстве за задним сиденьем джипа "Додж", издала пронзительный звук. Паттон схватился за наушники и микрофон. Он слушал минуту или около того, затем тихо выдохнул одно слово: “Выдающийся”. Он убрал рацию, снова переключил свое внимание на Ларссена: “Наши разведчики, сэр, встретили передовые отряды армии генерала Брэдли к северу от Блумингтона. Теперь у нас есть силы, которые атаковали Чикаго, заключенные в наше стальное кольцо ”.


“Это ... замечательно”, - сказал Ларссен. “Но останутся ли они в ловушке?”


“Законный вопрос”, - сказал Паттон. “Скоро мы узнаем: в отчетах указывалось, что бронетехника, которую они использовали, чтобы возглавить свое продвижение в Чикаго, теперь изменила направление”.


“Это надвигается на нас?” Йенс почувствовал что-то вроде опустошающего мочевой пузырь страха, который он испытал, когда отводил танк с ящерицами, чтобы парень с базукой мог подкрасться и убить его. Он вспомнил скопище американских танков, уничтоженных монстром, и разбитые боевые машины, усеявшие заснеженные равнины Индианы и Иллинойса. Если многие из этих танков направлялись в этом направлении, как Вторая бронетехника должна была их остановить?


Паттон сказал: “Я понимаю ваше беспокойство, доктор Ларссен, но агрессивные бои при сохранении стратегической обороны должны позволить нам нанести им тяжелые потери. А пехотные команды, стреляющие противотанковыми ракетами из засады, столкнутся с проблемой, с которой они ранее не сталкивались ”.


“Я очень надеюсь на это”, - сказал Ларссен. Он продолжил: “Если они едут из Чикаго, сэр, когда я смогу отправиться в город, чтобы выяснить, что стало с Металлургической лабораторией?” И что еще более важно, что стало с Барбарой, подумал он. Но он понял, что с большей вероятностью добьется от Паттона того, чего хотел, исключив личные проблемы из уравнения.


“Как только мы уничтожим танковые силы ящеров, конечно”, - величественно сказал Паттон. “Мы сделаем с ними то, что Роммель не раз делал с британцами в пустыне: заставим их атаковать на линиях огня, которые мы уже предварительно зарегистрировали. Не только это, наши силы дальше на восток перешли в наступление и преследуют их от Чикаго. Это должна быть бойня ”.


От кого? Йенс задумался. Танки Lizard не были медленными, неповоротливыми, ненадежными машинами, которые использовала Англия. Будет ли какой-либо защиты достаточно, чтобы удержать их, когда они захотят куда-то пойти?


Словно для того, чтобы подчеркнуть его озабоченность, в полумиле впереди вертолет пронесся низко над землей, как механизированная акула. Выпущенная ракета уничтожила американский полугусеничный автомобиль и всех людей, которые на нем находились. Паттон выругался и начал колотить из своего крупнокалиберного пулемета. Шум был оглушительный, как будто он стоял рядом с отбойным молотком. Трассирующие пули показывали, что он добивался попаданий, но крутая машина игнорировала их.


Затем, без предупреждения, в него, должно быть, попало что-то тяжелее пули .50 калибра. Машина неуклюже накренилась в воздухе; Паттон чуть не отстрелил ухо своему водителю, когда тот пытался держать ее на мушке. Вертолет умчался прочь, обратно на запад, где ящеры все еще удерживали сельскую местность.


Возможно, тогда его нашел другой снаряд. Возможно, сказался совокупный урон от всех пуль, выпущенных Паттоном и всеми остальными американцами в радиусе поражения. Или, может быть, пилот "Ящерицы", спасаясь бегством под шквальным огнем, просто допустил ошибку. Несущий винт вертолета задел дерево. Машина сделала крутящее сальто прямо в землю.


Паттон орал как сумасшедший. То же самое сделали Йенс и водитель джипа. Паттон хлопнул физика по спине. “Вы видите, доктор Ларссен? Ты видишь?” - крикнул он. “Они не неуязвимы, даже немного”.


“Значит, это не так”, - признал Йенс. Танки "Ящерицы", однако, несли больше огневой мощи и брони, чем их вертолеты. Может, они и не были неуязвимы, но, похоже, были близки к этому, пока эта сумасшедшая штука с базукой не уложила одного из них. Даже тогда ракета не вывела его из строя лобовым попаданием, но попала в менее защищенный двигательный отсек.


“Да, сэр, Ларссен, пройдет совсем немного времени, прежде чем вы сможете отправиться в Чикаго завоевателем”, - прогремел Паттон. “Если ты собираешься делать, клянусь Богом, делай это со вкусом!”


Йенса совершенно не заботил стиль. Он бы с радостью отправился в Чикаго голым и в черном, если бы это был единственный способ попасть туда. И если Паттон будет настаивать на том, чтобы задержать его подольше, он, черт возьми, возьмет отпуск во Франции и отправится в город сам. Почему бы и нет? он подумал. Не похоже, что я на самом деле солдат.


Атвар увеличил изображение на карте обстановки. Передвижения Расы отображались красными стрелками, движения Больших Уродцев - более размытыми белыми стрелками, которые отражали неопределенность разведки. Командующий флотом недовольно зашипел. “Я не знаю, сможем ли мы вывести туда наши силы или нет”.


Кирел тоже взглянул на карту обстановки. “Это тот карман, в котором тосевиты на карте малого континента поймали в ловушку наши штурмовые подразделения, Возвышенный Повелитель Флота?”


“Да”, - сказал Атвар. “Здесь они преподали нам урок: никогда не следует так беспокоиться о точке атаки, чтобы пренебрегать флангами”.


“Действительно”. Кирел оставил один глаз на карте, другой обратил к Атвару. “Простите меня, Возвышенный Командующий Флотом, но я не ожидал, что вы будете так, э-э, оптимистичны по поводу наших несчастий в, э-э, не-империи под названием Соединенные Штаты”.


“Вы ошибаетесь во мне, командир корабля”, - резко сказал Атвар, и Кирел опустил глаза в знак извинения. Атвар продолжил: “Мне ни при каких обстоятельствах не нравится видеть, как нашим храбрым самцам угрожают Большие Уроды. Более того, у меня есть надежда, что мы все еще сможем вытащить многих из них. Если бы отвратительная погода утихла, наша авиация смогла бы пробить коридор для отступления, по которому мы могли бы осуществить наше отступление. В противном случае эту работу придется выполнять ”лэндкрузерам".


“Потери "Лэндкрузеров" в этой операции были необычайно тяжелыми”, - сказал Кирел.


“Я знаю”. Это причинило Атвару боль; без этих "лэндкрузеров" его наземным силам было бы еще труднее проводить необходимые операции. Он сказал: “Большие уроды снова придумали что-то новое”.


“Так и есть”. Отвращение, с которым Кирел произнес свои слова, прозвучало так, как будто он проклинал тосевитов за их изобретательность. У Расы было достаточно причин для этого; если бы Большие Уроды были менее дьявольски изобретательны, весь Тосев-3 давно был бы включен в состав Империи.


Атвар сказал: “Как и в случае с большинством их инноваций, нам потребуется определенное количество времени для разработки соответствующих контрмер”. Они должны быть на месте примерно в то время, когда Большие Уроды изобретут свое следующее новое оружие, подумал он. И, конечно, они не сработают против этого. Вслух он продолжил: “Тем не менее, учитывая, насколько этот мир отличается от того, что предсказывало наше исследование, мы должны считать себя счастливчиками, что нам не чаще зажимают обрубки хвоста в дверях”.


“Как скажете, Возвышенный Повелитель флота”. Но Кирел звучал совсем не убежденно.


У Атвара отвисла челюсть. “На случай, если вам интересно, командир корабля, я не пробовал имбирь; я не страдаю от безумной уверенности в себе, которую вызывает наркотик. У меня есть причины быть сангвиником, как вы это назвали. Наблюдайте.”


Он ткнул в панель управления когтем. Карта обстановки исчезла с экрана, сменившись изображениями с оружейных камер корабля-убийцы. На экране бомбы по дуге падали вниз, превращаясь в дрейфующий дым. Мгновения спустя огненные шары и еще больше дыма грибами взметнулись в небо. Угол наклона ленты резко дернулся, когда истребитель увернулся от отчаянных попыток тосевитов сбить его.


“Это, командир корабля, - заявил Атвар, - тосевитский нефтеперерабатывающий завод, охваченный пламенем. Так случилось, что именно он поставляет нефть в Дойчланд, но за последние дни мы нанесли несколько ударов. Если мы продолжим в том же духе, неприятности, от которых мы пострадали в этом городе Чикаго, вскоре должны сойти на нет, поскольку у Больших Уродцев заканчивается топливо ”.


“Насколько масштабны эти разрушения по сравнению с общим объемом производства на объекте?” Спросил Кирел.


Атвар прокрутил запись. Ему нравилось наблюдать, как загораются запасы нефти противника. “Разве изображения не говорят сами за себя? Дым окутал это, э-э, местечко Плоешти с момента нашей атаки, а это значит, что Большим Уродам еще предстоит потушить пожар, который мы устроили ”.


“Но вокруг объекта и раньше был дым”, - настаивал Кирел. “Разве это не часть постоянных усилий тосевитов по маскировке?”


“Инфракрасное изображение указывает на обратное”, - сказал Атвар. “Некоторые из этих горячих точек остались на месте с тех пор, как их подожгли наши бомбы”.


“Это хорошая новость”, - признал Кирел.


“Это лучшая из возможных новостей, и ситуация на других нефтеперерабатывающих заводах аналогична”, - сказал владелец флота. “Они пошли на уничтожение даже легче, чем я ожидал, когда начал эту серию ударов по ним. Война за Тосев 3, возможно, до этого момента висела на волоске, но теперь мы решительно склоняем чашу весов в нашу пользу ”.


“Пусть будет так”. Всегда осторожный, Кирел не принимал ничего нового, пока это не было доказано подавляющим большинством. “Будущее здешней Расы зависит от того, будет ли это так. В конце концов, корабли колонии позади нас.”


“Так и есть”. Атвар прокрутил запись. горящий нефтеперерабатывающий завод еще раз. “Мы будем готовы к ним, клянусь Императором”. Он опустил глаза в пол в знак почтения к своему повелителю. Кирел сделал то же самое.


Джордж Паттон поднял пулемет джипа в воздух и нажал на спусковые крючки. Когда пистолет взревел, он попытался перекричать его. Через несколько секунд он прекратил стрелять и повернулся к Йенсу Ларссену. Он избил физика кулаками. “Мы сделали это, клянусь Богом!” - заорал он. “Мы задержали сукиных детей”.


“У нас действительно получилось, не так ли?” Ларссен знал, что его голос звучал скорее изумленно, чем обрадованно, но он ничего не мог с собой поделать - так он себя чувствовал.


Паттон не разозлился; ничто, подумал Йенс, не могло разозлить Паттона этим утром. Он сказал: “Это величайшая победа в войне против ящеров”. (Кроме того, для всех практических целей это была первая и единственная победа в войне против инопланетных захватчиков, но Йенс не хотел подрывать энтузиазм Паттона, указывая на это.) “Теперь, когда мы знаем, что это можно сделать и как это сделать, мы будем побеждать их снова и снова”.


Если бы уверенность имела хоть какое-то значение, Паттон сделал бы то же самое. Он выглядел так, как будто только что сошел с плаката с призывом в армию. На его подбородке, как обычно, не было щетины, форма была чистой, ботинки блестели. От него пахло мылом "Айвори" и лосьоном после бритья.


Как ему это удалось во время напряженной кампании, было выше понимания Ларсена, чье собственное лицо походило на проволочную щетку, чье заляпанное пальто (он искренне надеялся) помогло ему замаскироваться, и чьи ботинки имели порванные шнурки и вообще никакой отделки. Паттон настаивал, что у принаряженных солдат боевой дух выше. Вид принаряженного Паттона рядом с ним только напомнил Йенсу, каким неряшливым был он сам.


Но победа подняла моральный дух сильнее и выше, чем когда-либо могла простая чистоплотность. Ларссен сказал: “Чертовски жаль, что кто-то из Ящериц вырвался”.


“Это действительно так”, - сказал Паттон. “Я утешаю себя, помня, что совершенство - это атрибут, принадлежащий только Богу. Это утешение дается легче, потому что мы перекрыли прорыв после того, как танки прорвались. Нескольким пехотинцам удалось последовать за ними.” Он указал на сгоревший танк "Ящер" неподалеку. “И большая часть их брони закончила так же”.


Ларссен вспомнил убитых Ли и шерманов в передней части танка Ящеров - он помогал выслеживать. “Многие из наших тоже так закончили, сэр. Вы знаете, каково было соотношение?”


“Примерно дюжина к одному”, - легко ответил Паттон. У Йенса в смятении отвисла челюсть; он не думал, что счет мясника настолько велик. Паттон поднял руку. “Прежде чем вы начнете возражать, доктор Ларссен, позвольте мне напомнить вам: это, безусловно, лучшее соотношение, которого мы когда-либо достигали в бою с ящерами. Если мы сможем сохранить его, окончательный триумф будет за нами ”.


“Но...” Экипаж танка "Лизард" состоял из трех человек. На "Шермане" было пять человек, на "Ли" - шесть; соотношение потерь должно было быть даже хуже, чем у транспортных средств.


“Я знаю, я знаю”. Паттон пресек его возражения до того, как они могли начаться. “Мы все еще производим танки; насколько нам известно, ящеры не могут возместить свои потери. То же самое относится и к экипажам: наш пул пополняется сам собой, в то время как их - нет ”.


Двое мужчин с нашивками сержантов-техников забрались на танк "мертвый ящер". Один заглянул в башню через открытый купол. Он позвал своего напарника, который вскарабкался, чтобы взглянуть самому.


Паттон лучезарно улыбнулся им. “И, видите ли, с каждой их машиной, которую мы исследуем, мы узнаем больше о том, как их победить. Говорю вам, доктор Ларссен, мы склоняем чашу весов в нашу пользу ”.


“Я надеюсь, что ты прав”. Йенс решил ковать железо, пока горячо: “Поскольку мы выиграли эту битву, сэр, могу я наконец получить разрешение съездить в Чикаго и посмотреть, что стало с Металлургической лабораторией?”


Генерал нахмурился; он был похож на игрока в покер, решающего, разыгрывать руку или бросить ее. Наконец он сказал: “Я не думаю, что могу по справедливости возражать, доктор Ларссен, и, без сомнения, ваша страна нуждается в ваших услугах в связи с этим проектом”. Он не сказал бы, чем занималась лаборатория Метрологии, даже если бы слушал только его водитель. Безопасность, подумал Йенс. Паттон продолжил: “Я также хочу поблагодарить вас за добродушие, с которым вы перенесли свое пребывание у нас”.


Ларссен вежливо кивнул, хотя в этом не было ничего добродушного, по крайней мере с его стороны. Ему просто пришлось уступить превосходящей силе. Последующее нытье по этому поводу только еще больше загнало бы его в немилость.


“Я предоставлю вам эскорт, который доставит вас в город”, - сказал Паттон. “Несогласные с ящерами все еще наводняют территорию, через которую вам придется пройти”.


“Сэр, если вам все равно, я бы действительно хотел отказаться от этой чести”, - сказал Ларссен. “Разве путешествие с эскортом не сделало бы меня скорее более вероятной мишенью, чем более безопасным? Я бы лучше взял велосипед и поехал один ”.


“Вы являетесь национальным ресурсом, доктор Ларссен, что в какой-то мере возлагает на меня постоянную ответственность за ваше благополучие”. Паттон пожевал нижнюю губу. “Хотя, может быть, ты и прав; кто может сказать? Вы также откажетесь от помощи в виде, э-э, поиска велосипеда и письма с пропуском от меня?”


“Нет, сэр”, - сразу ответил Йенс. “Я был бы очень благодарен за обе эти вещи”.


“Хорошо”. Паттон улыбнулся своей ледяной улыбкой. Затем он помахал рукой, привлекая внимание нескольких солдат неподалеку. Они подбежали, чтобы узнать, чего он хочет. Когда он объяснил, они ухмыльнулись и разбежались во все стороны, чтобы выполнить его приказ. Пока он ждал их возвращения, он достал листок канцелярской бумаги с тиснением в виде двух золотых звездочек (Йенс удивился, что у него все еще есть запас такой штуки) и авторучку. Прикрывая бумагу от снега свободной рукой, он быстро что-то написал, затем передал лист Ларссену. “Этого будет достаточно?”


Брови Йенса поползли вверх. Это было нечто большее, чем пропуск: оно не только приказало военным накормить его, но и почти наделило его властью связывать и освобождать. Ларссен не захотел бы быть солдатом, который проигнорировал бы это сообщение и сообщил бы об этом Паттону. Он сложил его и сунул в карман брюк. “Спасибо, сэр. Это очень щедро ”.


“Я доставил тебе немало хлопот с тех пор, как ты появился на моем пороге. Я не извиняюсь за это; военная необходимость взяла верх над твоими потребностями. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы загладить свою вину”.


В течение получаса солдаты предложили Йенсу на выбор четыре или пять мотоциклов. Никто ничего не сказал о том, чтобы вернуть выданный ему Спрингфилд, поэтому он оставил его себе. Он вскочил на крепкого Швинна и покатил на северо-восток.


“Чикаго”, - пробормотал он себе под нос, катясь дальше. Но усмешка, которую он носил, радуясь тому, что наконец-то освободился от армии, вскоре сползла с его губ. За территорию между Блумингтоном и Чикаго дважды велись бои: сначала, когда "Ящерицы" продвигались к озеру Мичиган, а затем, когда они попытались прорваться обратно через кольцо, которое окружили Паттон и Брэдли. Ларссен на собственном опыте убедился, насколько уродливыми могут быть последствия войны.


Единственное, что он знал о Понтиаке, штат Иллинойс, это то, что фраза “в Понтиаке” означала, что кто-то находится в государственной тюрьме на южной окраине города. Теперь тюрьма представляла собой разбомбленные руины. Обломки американского истребителя лежали сразу за воротами тюрьмы, единственным неповрежденным фрагментом было вертикальное оперение. Это также, вероятно, был единственный крест, который когда-либо получал пилот, который был внутри.


Остальная часть города была не в лучшем состоянии. На закопченных стенах окружного суда виднелись шрамы от пулеметных пуль. Ларссен чуть не наехал на смятую бронзовую табличку, валявшуюся на улице. Он остановился, чтобы прочитать ее. Он обнаружил, что она была установлена на пирамиде из ледниковых камней в качестве памятника индейскому вождю, который дал Понтиаку его название. Он посмотрел на лужайку перед зданием суда. Никакой пирамиды не устояло, только разбросанные камни. Он поехал из города так быстро, как только мог.


Время от времени он слышал выстрелы. Издалека это звучало абсурдно жизнерадостно, как фейерверки на четвертое июля. Однако теперь, когда он сам получил удар, у него волосы на затылке встали дыбом. Эти негромкие хлопки означали, что кто-то пытался убить кого-то другого.


На следующий день он приехал в Гарднер, маленький городок, окруженный кучами шлака. Гарднер не мог быть милым до того, как война прошлась по нему, приходя и уходя; теперь он был намного менее милым. Но звездно-полосатый флаг развевался на вершине одной из стопок. Когда Ларссен увидел солдат, передвигающихся там, он решил проверить письмо Паттона.


Это сработало как по волшебству. Мужчины накормили его большой миской тушеного мяса "маллиган", которое они ели, дали ему глоток того, что, как он предположил, было весьма неофициальным виски, чтобы запить его, и засыпали вопросами о генерале, подпись которого он расцвел.


Командир отделения, потрепанный на вид коренастый сержант, чьи редеющие седые волосы говорили о том, что он, несомненно, ветеран Первой мировой войны, подытожил мнение солдат о Паттоне, заявив: “Там дерьмовый пожар, приятель, конечно, приятно кого-нибудь повидать. идем вперед, а не назад. Мы слишком часто отступали ”. Его протяжный говор был густым и насыщенным, как кофе, обильно сдобренный цикорием; кажется, его звали Матт.


“Это дорого нам обошлось”, - тихо сказал Ларссен.


“Возвращение в Чикаго тоже нельзя было назвать дешевым занятием”, - сказал сержант, на что Йенсу оставалось только кивнуть.


Он попал в Джолиет незадолго до наступления темноты. У Джолиета тоже была тюрьма с толстыми стенами из известняка с выступами. Это были просто развалины; их превратили в крепость, чтобы попытаться остановить ящеров - искореженный ствол полевой пушки все еще торчал из окна, - а затем разбомбили и отправили в небытие. Йенсу стало интересно, что стало с пленными.


Как это часто случалось с ним во время его скитаний по истерзанной войной Америке, он нашел разрушенный, пустой дом, в котором можно было переночевать. Только после того, как он уже развернул свой спальный мешок, он заметил кости, разбросанные по полу. Пробитый череп не оставлял сомнений в том, что это были люди. До появления ящериц он бы не остался там ни на минуту. Теперь он просто пожал плечами. В последнее время он видел кое-что похуже костей. Снова подумав о заключенных, он убедился, что в его Спрингфилде есть патрон в патроннике и предохранитель снят, когда он положил его рядом со спальным мешком.


Никто не убивал его ночью. Когда он проснулся, он поставил пистолет на предохранитель, но патронник оставил заряженным. Чикаго лежал прямо перед ним.


Ему потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, чем он ожидал. Самые тяжелые, самые продолжительные бои были в пригороде, прямо на окраине города. Он никогда не видел подобного опустошения, и ему не приходилось пробиваться сквозь него. Длинные участки были непроходимы на велосипеде; ему приходилось тащить за собой двухколесное транспортное средство, что также замедляло ходьбу.


Мусорщики рылись в руинах. Некоторые, одетые в армейскую форму, были заняты осмотром выведенных из строя автомобилей Lizard и самолетов, чтобы посмотреть, чему они могли бы у них научиться, или же собирали с поля боя как можно больше американского снаряжения. Остальные были вообще без формы и явно стремились заполучить все, что попадется им под руку. Йенс снова снял Спрингфилд с предохранителя.


Как только он действительно добрался до Чикаго, ситуация улучшилась. На дороги все еще сыпался щебень, но в целом можно было сказать, где находятся дороги. На некоторых зданиях были нарисованы таблички: "КОГДА ПОПАДАЮТ СНАРЯДЫ, ЭТА СТОРОНА УЛИЦЫ БЕЗОПАСНЕЕ". Попало много снарядов.


На улицах, помимо обломков, были и люди. За исключением солдат, Йенс уже давно не видел так много людей. Там, где шли бои, гражданские в основном были либо мертвы, либо бежали. В Чикаго тоже многие были мертвы или бежали, но у города было три миллиона для начала, и немало их тоже осталось.


Они были тощими, оборванными и грязными; у многих из них были затравленные глаза. Они не были похожи на американцев, которых Ларссен привык видеть. Они выглядели как люди, которых можно увидеть в кинохронике, люди, прошедшие войну. Он никогда не ожидал столкнуться с таким в Соединенных Штатах, но вот это было, как удар в зубы.


Девушка прислонилась к фонарному столбу на углу улицы. Ее платье было слишком коротким для холодной погоды. Она вильнула бедрами, глядя на Йенса, когда он проезжал мимо. Неважно, как долго он соблюдал целибат, он продолжал ездить верхом - ее лицо было таким же жестким и беспощадным, как у любого ветерана боевых действий.


“Дешевый ублюдок!” - крикнула она ему вслед. “Паршивая фея! Надеюсь, это сгниет!” Ему было интересно, как она обращается с мужчинами, которые на самом деле покупают у нее. Он надеялся, что лучше, чем это.


Если возможно, негры в районе Бронзевилль выглядели еще более несчастными, чем белые в остальной части города. Йенс чувствовал на себе взгляды, пока крутил педали, но никто, казалось, не был склонен делать больше, чем смотреть на человека, который был одет в армейскую шинель и держал в руках армейскую винтовку.


Многоквартирный дом, где он жил с Барбарой, находился на окраине Бронзвилля. Он завернул за последний угол, нажал на ручной тормоз, чтобы затормозить… Перед грудой кирпичей, черепицы и битого стекла, которая больше не была зданием. Через некоторое время после того, как он ушел, в нее попало прямое попадание. Пара цветных детей рылась в развалинах. Один из них торжествующе воскликнул, увидев доску длиной в фут. Он засунул ее в джутовый мешок.


“Вы знаете, что случилось с миссис Ларссен, белой леди, которая раньше жила здесь?” Йенс окликнул мальчиков. Страх поднялся в нем, как удушающее облако; он не был уверен, что хочет ответа.


Но оба ребенка только покачали головами. “Никогда не слышали о ней, мистух”, - сказал один из них. Они вернулись к поискам топлива.


Ларссен поехал на восток, в кампус Чикагского университета. Если он не сможет найти Барбару, команда Met Lab была следующим лучшим выбором - они могли даже знать, что с ней случилось.


Несмотря на отсутствие студентов, университет не казался таким сильно потрепанным, как город вокруг него, возможно, потому, что его здания были разбросаны более широко. Йенс проехал по Пятьдесят восьмой улице, а затем по лужайкам в центре кампуса. Они были намного приятнее до того, как их испещрили воронки от бомб и снарядов.


Справа от Свифт-холла были сгоревшие руины; Бог не пощадил университетскую школу богословия. Но Экхарт-холл все еще стоял и, если бы не разбитые окна, выглядел почти нетронутым. Несмотря на то, что он был измотан, Хоуп заставила Йенса чуть ли не бегом погнать мотоцикл ко входу.


Он начал оставлять это снаружи, затем передумал и принес это внутрь - нет смысла давать бутерам искушение, в котором они не нуждались. “Где все?” он позвал в коридор. Ответило только эхо. Время увольнения истекло, сказал он себе, но надежда все равно затеплилась.


Он подошел к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Независимо от того, когда секретари и им подобные расходились по домам, ученые Met Lab были заняты почти круглосуточно. Но залы наверху были пусты и безмолвны, офисы и лаборатории не только пустовали, но и методично зачищались. Где бы ни находилась Металлургическая лаборатория, она больше не располагалась в Чикагском университете.


Он спускался по лестнице гораздо медленнее, чем поднимался. Кто-то стоял у его велосипеда. Он начал снимать с плеча винтовку, затем узнал этого человека. “Энди!” - воскликнул он.


Седовласый хранитель обернулся в удивлении. “Иисус и Мария, это вы, доктор Ларссен”, - сказал он, в его голосе все еще чувствовался привкус старого Дерьма, хотя он родился в Чикаго. “Я говорю тебе правду, я никогда не думал, что увижу тебя снова”.


“Я никогда не думал, что получу здесь столько зубьев”, - ответил Йенс. “Куда, черт возьми, подевалась лаборатория метрологии?”


Вместо прямого ответа Рейли порылся в кармане рубашки и вытащил мятый и заляпанный конверт. “Ваша жена дала мне это, чтобы я передал вам, если вы когда-нибудь вернетесь. Как я уже сказал, у меня были сомнения, что ты согласишься, но я всегда цеплялся за это, просто на всякий случай...


“Энди, ты чудо”. Йенс разорвал конверт. У него вырвалось тихое восклицание восторга, когда он узнал почерк Барбары. Записка была грязной и расплывчатой - вероятно, от пота уборщика, - но суть все равно была ясна. Ларссен покачал головой в усталом смятении. Он зашел так далеко, через столько прошел.


“Денвер?” сказал он вслух. “Как, черт возьми, я должен добраться до Денвера?” Как и война, его путешествие было долгим.